Кати Хиеккапелто

Колибри

Kati Hiekkapelto

Kolibri

First published in 2013 by Otava Publishing Company Ltd. with the Finnish title Kolibri

Печатается с разрешения издательства Otava Publishing Company Ltd. и агентства Otava Group Agency, Helsinki

© Kati Hiekkapelto

© Богданов Е., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

В ту ночь Песочный человек обернулся гестаповцем. Отправляясь на свой обход, он – вжик-вжик – снял с себя синий костюм с шапочкой и бросил их в стирку, а потом обрядился в длинное кожаное пальто и блестящие лаковые сапоги, швырнул меня на заднее сиденье автомобиля и увез. Попробуйте угадать, для чего у него на ремне имелась пряжка? Всю дорогу я боялась уснуть, хотя ехали мы долго.

В детстве я видела истерзанных и забитых камнями людей, наверное, от этого я должна ощущать душевную травму, но нет, зато я знаю, как будет выглядеть мое мертвое тело, а еще я слышала о сброшенных с балкона девушках – этих Ангелах Ринкебю и Клиши-Су-Буа, оказывается, они не умели летать. А еще я знавала одну девушку, так она просто исчезла, wallahi![1] Все знали, что ее просто отправили туда, на бывшую родину, в жены одному жиртресту-извращенцу с золотыми зубами и пальцами-сосисками, типа «надо спасти честь семьи» и все такое. Все вздохнули с облегчением и каждый приклеил себе на рыло такую сучью улыбочку, типа «все просто зашибись, как круто». Каждый, кроме той девчонки. Короче, извращенец получил игрушку, в которую можно совать свою вонючую колбасятину.

Песочный человек отвез меня к тетушке и дядюшке в другой город и оставил на диване. Так я и лежала там без сил и прислушивалась к каждому скрипу, боясь, что они вот-вот придут и убьют меня. Слышно было, как тетушка включает воду на кухне, как чего-то шепчет в телефон, как они шушукаются с дядюшкой, как они шелестят там чем-то. Какими уж они мне тетями и дядями приходятся – фиг знает, в смысле если как в этой стране, а не по-нашему. Насколько я в курсе, мамины братья-сестры живут в Швеции, а папашкин единственный брат давным-давно окочурился. Эти были тетушкой и дядюшкой, как у нас считается. Давние друзья. Какие-то родственники по отцу. Они никогда не спали и вроде как не ели, хотя мне и приносили какие-то бутерброды. Такое чувство, что они всю дорогу находились в состоянии полной готовности. Какого приказа они ждали? Сбросьте девку с балкона, ой, пардон, несчастный случай. Или: значит так, самолет улетает через два часа, мы уже купили билет!

От дивана несло Курдистаном. Ну не возьму я в толк, как только они умудряются притащить с собой этот запах, чтобы воняло все: диваны, ковры, шкафы с одеждой и жрачкой, кровати с простынями, телик, мыло, волосы и кожа? В чем они его проносят? В банке, что ли, тащат? И как он годами сохраняется у них на расстоянии тысяч километров? Неужели, как в песне поется, Курдистан – это воздух, которым я дышу?

Дядюшка с тетушкой пасли каждое мое движение и не разрешали даже закрыть дверь в туалет, когда я шла пописать. Как будто я могу провалиться в канализацию или вылететь в вентиляционную трубу! Сбежать я просто не могла. Конечно, я считала шаги и время, сколько потребуется, чтобы выбежать в прихожую, добежать до двери, рвануть ее и броситься в коридор, на улицу, зовя на помощь. Но они дежурили на кухне, а та разевала свою пасть прямо в прихожую, перекрывая путь для бегства длиной в вечность. Они по-любому схватили бы меня еще до того, как я коснулась бы входной двери. Да и куда там: дверь на замке, а ключ у дядюшки, а там еще цепочка и вторая дверь. Мне говорили, что в Финляндии я в безопасности, но тут я боялась больше, чем когда была маленькой и ходила по лужам крови на улицах. Но тогда отец с матерью хотя бы редко, но смеялись.

Я просто не могла лежать там и ждать, когда этот изменивший облик Песочный человек войдет и скажет: «Все», и тогда они сделают со мной что-то ужасное. Я должна была действовать. Я достала свой телефон – как они вообще не врубились, что его нужно забрать? Так лохануться! Наверное, волновались.

Потом я набрала номер. Любой первоклашка выучивает его уже в первый школьный день. Безопасность превыше всего – такова Финляндия. Когда я была мелкой, мне становилось страшно от одной мысли, что нужно будет позвонить в случае пожара или если маму хватит удар и я не смогу сказать, что стряслось. Что моих слов не поймут. Тот номер не только не укрепил моего ощущения безопасности, наоборот, он разрушил то, что было. По ночам мне стали сниться кошмары, я планировала, что побегу к соседям, как я сделала бы дома, но и это стало казаться маловероятным, когда через две недели я поняла, что не знаю никого из наших соседей, кроме одной тети с первого этажа, потому что она в меня харкается.

Сегодня я знаю все нужные слова, знаю целый новый язык, знаю его лучше, чем свой старый, могу позвонить даже на коммутатор государственного лесного управления, и за шумом своих сосновых лесов они не услышат в моей речи ни малейшего намека на Курдистан.

А еще я знаю, что здесь в принципе можно доверять полиции, если ты, конечно, не попадаешь под Дублинскую процедуру или диктаторы из миграционной службы не сочтут тебя непотребщиной, которую нужно отослать обратно. Я не такая, у меня гражданство. Не, ну прикольно: я финка, самая что ни на есть официально зарегистрированная! В это лото я выиграла если не семь из сорока девяти, то шесть с половиной точно. Вариантов, кроме как поверить в чудо, у меня не было. Я позвонила в службу спасения.

Август

1

Растущий по краям дорожки ивняк постепенно переходил в безмолвный лес, тени от его ветвей медленно растворялись в надвигающихся сумерках. По опилкам ухали светлые кроссовки: ноги ковали землю, натренированные мышцы работали, а сердце задавало правильный ритм. Пульсометр ни к чему, она не собирается даже покупать его, – если твое тело полностью под контролем, ты знаешь, чего от него можно требовать.

После первого километра первоначальная тяжесть начала уходить, ногам стало легче, дыхание выровнялось и в беге появились та легкость, тот расслабленный темп, которые могут довести до самого края вселенной.

Приятно дышится влажным воздухом, освеженным дождем и насыщенным кислородом. Легкие работают как кузнечные меха – сегодня им не до усталости. Тело покрывается потом. Она подумала, что если сейчас остановится и разденется догола, то будет блестеть, как этот мокрый лес. Ступни горят. Пора снять перчатки – это только поначалу рукам холодновато. Налобная повязка впитывает стекающие на лицо капли пота, густые волосы намокли у корней. В опилках глухо звучат ровные шаги, мир сжимается вокруг их монотонного ритма, выталкивая из головы ненужные мысли. Остался только шаг, шаг, шаг и ничего больше в этом полном зла мире.

А затем дыхание участилось, усталость начала подниматься от коленей. Пришлось сбавить темп, чтобы получилось добежать до дома. Осталось совсем немного: вон виднеется поваленное дерево, за ним последний рывок – и все. Падая, дерево повалило несколько березок, и теперь его корневище торчало, как голова тролля. Она опять подумала, что за ним можно хорошо спрятаться.

На другой дорожке тишину нарушал лишь шелест тренировочного костюма еще одного бегуна. Лес стоял в молчании, шум моря терялся где-то в его глубине. Только она подумала, неужели птицы уже улетели или, быть может, уснули, как рядом каркнула ворона. Неожиданный звук заставил ее вздрогнуть, перевернул сердце в груди, и сразу же откуда-то сбоку послышался треск, словно гнулись и тут же распрямлялись ветки – в лесу кто-то был. Нет, не кто-то, а что-то: птица, еж, насекомое, в конце концов. Но боже упаси от такого насекомого, пускай это будет лисица или барсук, в лесу ведь всегда полно всякой живности, не стоит пугаться. Так она повторяла, пытаясь успокоиться, но без особого успеха. Она побежала быстрее, даже слишком быстро. Вся чехарда ее жизни заполнила ее голову сплошной какофонией, и сегодня она опять пошла на пробежку, чтобы хоть как-то развеяться.

Она делала это все лето как бесноватая. «Скорей бы начался учебный год, и уехать отсюда, от всей прошлой жизни, начать с чистого листа, перевернуть страницу, открыть новую главу». Эти фразы она повторяла себе с тех пор, как узнала о своем зачислении в университет, но ее не отпускало ощущение, что окончательно освободиться не выйдет.

Когда она была на втором этаже, внизу захлопнулась дверь в подъезд. Последний рывок – взлететь на полной скорости на пятый этаж, и, хотя икры пылали адским огнем, она знала, что справится с этим без труда. Сегодняшняя тренировка была одной из самых простых в ее программе: менее часа легкого бега в комфортном темпе – сплошная радость и удовольствие. В прихожей она скинула пропотевшую одежду, вошла в душевую, открыла кран, и горячая вода забарабанила по ее пульсирующей красной коже, смывая горькую клюкву пота и пену шампуня в протянувшиеся во все стороны под городом канализационные трубы, откуда они попадут на очистные сооружения и ими займется рабочая смена, состоящая сплошь из крепких мужчин. Эта мысль показалась ей забавной. Она вышла из душа, завернулась в белый банный халат, закрутила на голове тюрбан из полотенца, открыла банку пива, вышла на балкон и закурила: скучный бетон и темные окна – этаж за этажом – сплошная темнота. Дежавю, как же так вышло? Она вслух засмеялась над этим районом, пытающимся ее обмануть, впрочем, как обычно. Сейчас он прикидывается спящим, но она хорошо знает, что это чепуха. Все, что он прячет за своими бетонными стенами, знакомо ей до боли. К счастью, после пробежки оно не сильно ее волновало, да и завтрашний день – странно, правда?! – не пугал своим приближением. Эндорфины превратили ее нервы в американские горки, и спать она отправилась в отличном настроении. «Jó éjszakát»[2], – сказала она себе шепотом и уснула.

Запыхавшись, бегунья сбавила темп и медленно бежала по стихшему, темнеющему лесу. На темно-зеленой листве блестел дождь, не добравшийся до земли. Позади вдруг раздался сильный хруст – лось или лисица, кто его знает?!

Она боязливо осмотрелась по сторонам. «Слишком тихо, неестественно тихо», – подумала она и мысленно прокляла свою скорость. Бежать больше не было сил, и, хотя ей было уже по-настоящему страшно и очень хотелось домой к маме, пришлось перейти на шаг. Да уж, так жир не сожжешь, останется молочная кислота, и завтра все будет болеть. А ведь постройнеть нужно, обязательно нужно. «Все должно измениться», – твердила она себе, пытаясь перебороть страх и отвлечься от мыслей о пугающем лесе, где кто-то явно наблюдал за ней из-за деревьев.

«Что за глупости! – прошептала она. – Я схожу с ума, и поделом. Нужно просто все забыть, перестать грешить, зализать раны, твою мать, что за клише, придумала бы хоть что-нибудь оригинальное». Ее голос заглушил раздавшийся в лесу хруст.

Оставшиеся полкилометра она прошла, тяжело дыша. Казалось, сил нет даже на это и дойти не получится. Когда между деревьями уже замаячил желтый кузов автомобиля, когда она заулыбалась своим детским страхам, она увидела перед собой темный силуэт – кто-то присел на дорожке. Вдруг силуэт выпрямился и направился прямо к ней.

2

Уже четвертый день самая настоящая грозовая туча неутомимо поливает город. Холодно и серо. Пешеходы, спешащие под зонтиками в утренней толчее, пытаются увернуться от поднимаемых проезжими машинами брызг. Самые сообразительные – в резиновых сапогах. Хочешь не хочешь, но лето, кажется, ушло безвозвратно, хотя кожа никак не желает забыть жару и прикосновения морской воды. Начался учебный год, отпуска у трудящихся закончились и общество вернулось к своему привычному ритму: работа-дом-работа-дом, больше никакого бездельничанья на скамеечке в сквере и сдувания одуванчиковых парашютиков[3].

Без четверти восемь Анна открыла входную дверь ведомственного здания в самом центре города своей юности и вошла в его постоянно бодрствующий вестибюль. Она посмотрела на часы и констатировала, что ее новый начальник запаздывает. Затем достала из сумочки пудреницу, придала челке бодрый вид и мазнула на губы немного блеска. Попыталась глубоко дышать. Ладони вспотели. Захотелось в туалет.

За решетчатыми плафонами дрожали неоновые огни. Поспать Анне все-таки не удалось. Она проснулась рано и сразу же начала нервничать, но усталости не было – адреналин расправил по-утреннему путаные мысли.

За неделю до этого прошлое стало настоящим: на арендованном микроавтобусе с помощью двух коллег она перевезла свои пожитки и кое-какую мебель за несколько сот километров, окончательно распрощавшись со своим студенчеством и случайными заработками. Большая часть ее нынешнего имущества была еще с той поры, когда она десять лет назад отправилась учиться в другой город.

Анна снимала квартиру в Койвухарью – в том же районе, где прошла ее юность и где по-прежнему жил Акос. Репутация у района была еще та, но цены на квартиры – вполне умеренные. Фамилия Анны, выложенная пластиковыми буковками на почтовом ящике, не вызвала у остальных жителей дома никакого удивления. По сути, даже полученное ею высшее образование не слишком отличалось от среднего по району, потому что, удивительным образом, в Койвухарью проживали многие из осевших в стране иностранных учителей, врачей, инженеров и физиков. Единственным статистически существенным отличием являлось то обстоятельство, что у Анны была работа и что она занимала соответствующую полученному образованию должность. А все местные физики были бы счастливы, если бы им разрешили помогать уборщице.

Вообще, в Койвухарью оказывались не по своей воле, не такой уж это был привлекательный район. Благостные буржуа из центра имели четкое представление о том, какой репутацией он пользуется, но не представляли себе, как он выглядит. Что уж говорить о пестроте труднопроизносимых фамилий на табличках в подъездах – она бы их точно напугала.

Анна никогда не стремилась въехать в квартиру с высокими потолками и зашкаливающей стоимостью аренды. Ей было комфортнее по ту сторону парадных фасадов, в тени отдаленных закоулков.

Возможно, поэтому она и пошла работать в полицию.

Старший комиссар полиции Пертти Вирккунен опоздал почти на десять минут. Это был невысокий, бодрый усач за пятьдесят в отличной физической форме. Он принял Анну, приятно улыбаясь, и пожал ей руку так, что у нее затрещал локтевой сустав.

– Для нас большая честь работать с тобой, – сказал Вирккунен. – Здорово, что в нашу команду вливается полицейский иностранного происхождения. Собственно, государственные мужи уже десятилетиями об этом вещают, только вот в действительности как-то не приходилось встречать никого, даже младшего констебля. То бишь иммигранта. Хотя в остальном мы с вами хорошо знакомы. Я имею в виду…

Сказав это, Вирккунен смутился. Анна собралась ответить ему поядреннее, чтобы совсем его пристыдить, но на языке ничего готового не вертелось, и она решила оставить все как есть.

– Первые пару дней можешь особенно не утруждаться. Познакомься с конторой, с людьми. Спешки никакой, можешь спокойно приступать к делам, – сказал Вирккунен, ведя Анну от отдела к отделу. – Это же твоя первая должность, и ты вообще впервые в криминальной полиции? Тогда тебе нужно запастись временем и терпением, чтобы познакомиться с нашей моделью работы. Каждое утро у нас совещание в восемь. Делаем обзор ситуации и распределяем задания. Совещание аналитической группы – раз в неделю. Собственно, наш секретарь выдаст тебе общий календарь и твой личный график.

Анна шла за Вирккуненом, кивала головой, пытаясь запомнить расположение коридоров и отделений, составить хоть какое-то представление о плане здания. Однажды летом, по окончании лицея, она уже успела поработать в этом здании на нижнем этаже, на подхвате в отделе выдачи лицензий. Помогала в обработке сотен заявлений на получение паспорта, заполненных людьми, едва ли не накануне отъезда в отпуск заметившими, что их проездные документы недействительны; помогала в формировании папок, разбирала шкафы, варила кофе, а под конец даже получила возможность познакомиться со всеми нюансами работы паспортной службы. В остальном это здание было ей незнакомо. Оно казалось запутанным, как любой дом, с которым только начинаешь знакомиться.

Вирккунен провел Анну в свой кабинет на четвертом этаже, где работал убойный отдел. Помещение казалось большим и светлым. Оно располагалось в середине коридора прямо напротив комнаты отдыха. Все папки и документы стоят по ранжиру на полках, компьютер на столе выключен. На окне висит кашпо с тремя пышно разросшимися ампельными цветками, на полу – юкка размером с небольшое дерево. На стене – фото блондинки и трех светловолосых детей, улыбающихся с экзотического берега смотрящему. За ними море и солнце – все, как полагается в счастливом отпуске счастливой семьи.

На металлическом столике уже привезли кофе в термосе и чашки, в корзинке под полотенцем спрятались обязательные утренние булочки. Анна задалась вопросом, хватило бы ей сил от всего этого отказаться. В кабинете хватало места еще и на второй стол, для совещаний. За ним сидели трое полицейских в штатском.

– Доброе утро всем, – поздоровался Вирккунен. – Хочу представить вам нашего нового старшего констебля: Анна Фекете, прошу любить и жаловать.

Двое из сидевших встали и подошли к ней пожать руку.

– Утро доброе! – поздоровалась с Анной женщина-офицер. – Что же, добро пожаловать в нашу команду, приятно видеть здесь еще одну женщину. Эти парни меня иногда жутко раздражают. Я Сари, точнее, Сари Йокикокко-Пеннанен – жуткое имечко у меня, правда?

Высокая светловолосая женщина ростом с Анну всем своим обликом излучала доброжелательность. У нее были тонкие, но теплые руки и крепкое рукопожатие.

– Всем здрасьте! Приятно познакомиться, я немного волнуюсь, надеюсь, что мы сработаемся.

– Не парься! Нам уже доложили, что ты чертовски хороший полицейский, так что нам очень приятно, что ты будешь работать здесь. Кстати, у тебя отличный финский и даже не слышно акцента, – сказала Сари.

– Спасибо. Вообще-то я давно живу в Финляндии.

– Да? Сколько?

– Двадцать лет.

– Значит, переехала совсем ребенком?!

– Мне было девять, мы перебрались сюда весной. А летом мне исполнилось десять.

– Ух ты! Пожалуй, тебе стоит как-нибудь все об этом рассказать. Позволь представить тебе нашего Рауно Форсмана.

Молодой мужчина забавного вида, примерно тридцати лет, протянул Анне руку и поздоровался. В его голубых глазах мелькнуло любопытство.

– Доброе утро, добро пожаловать к нам на огонек.

– Доброе! Рада знакомству, – ответила Анна, чувствуя, как в животе у нее перестают трепыхаться бабочки и отпускает сковывавшее ее напряжение. Эти люди пришлись ей по душе, особенно Сари.

Третий сидевший за столом не поднялся. Только Вирккунен начал поворачиваться к нему с раздраженным выражением лица, как тот открыл рот.

– День добрый, – бросил он куда-то в сторону Анны и тут же повернулся к Вирккунену. – Прошлой ночью в экстренную службу поступил звонок. Кто-то из этих понаехавших, извините, новых финнов или как их нынче полагается называть, позвонил в панике и сообщил, что его убивают. Так что не пора ли нам за работу?

Вирккунен кашлянул.

– Эско Ниеми, – сказал он Анне, – твой напарник.

Изнутри обвисших, разрисованных куперозом щек напарника послышалось невнятное фырканье. Анна подумала, что у него, наверное, насморк, и поздоровалась. Эско встал и протянул ей руку. Ладонь была большой и шершавой – легко было вообразить, как такой рукой сминают преступников и четким движением швыряют за решетку, – но оказалась вдруг неприятно вялой. Анна терпеть не могла таких рукопожатий. Они не внушали доверия. Еще Эско не желал смотреть в глаза. Тут Вирккунен предложил выпить кофе, и народ потянулся к столику, от которого поднимался соблазнительный аромат. Витавшая в воздухе напряженность спала, и Анну окружила приятная болтовня. Свежая, еще теплая плюшка пришлась ей по вкусу.

Когда они выпили кофе и съели булки, Вирккунен попросил Эско доложить о событиях прошлой ночи.

– Девушка назвала свой домашний адрес – это в районе Раяпуро. Патруль выехал туда под утро, но ее не оказалось дома. На месте были ее отец, мать, двое младших сестер, все, кроме звонившей. Семейство, – кстати, это курды, – подняло такой ахлям-сахлям, что разбудило весь дом, – продолжил Эско. – Отец девушки сказал, что она гостит у родственников в Вантаа. Здесь написано, что с полицией общался он. Так, их четырнадцатилетний сын… Да как же их имена упомнишь, – пробормотал Эско и начал рыться в бумагах на столе, ища имя. – Вот, Мехван. Так вот, этот четырнадцатилетний Мехван был за переводчика.

– Почему не взяли настоящего переводчика? – спросила Анна. – Детей нельзя брать на перевод, тут ведь серьезное дело.

– Разумеется, мы его пригласили, только вот наш дежурный переводчик был занят в больнице, а до другого мы в этой суматохе не дозвонились. Да и платить двум переводчикам – за сверхурочную работу – крайне неблагоразумное расходование бюджетных средств. Патруль получил приказ разобраться в ситуации, насколько возможно. Так они и поступили. Когда цейтнот, важна каждая секунда. Парни сделали все в точности, как им было приказано.

– Как в Боснии, – прошептала Анна.

– Что? – спросил Эско.

Он наконец-то посмотрел на нее воспаленными красными глазами. Анна постаралась не отвести взгляда. Ее уже тошнило от этого мужика, хотя они были знакомы всего несколько минут.

– Ничего. Я ничего не сказала.

И опустила глаза.

Лицо Эско выразило удовлетворение. Он налил себе кофе.

– Так или иначе, в квартире все выглядело вполне прилично, – продолжил Рауно примирительным тоном. – Никто из членов семьи не знал, во что дочь вляпалась и почему. Коллеги из Вантаа выехали на место. Девушку, – так, ее зовут, секундочку… Бихар, – обнаружили в полном здравии там, где, по словам родителей, она и находилась. Либо она видела кошмарный сон, либо позвонила спросонья – разницы нет. Говорят, она лунатик. Разговаривает во сне, а потом ничего не помнит.

– Очень подозрительно, – сказала Анна.

– Согласна, – сказала Сари.

– Чего подозрительного, если девушка признается, что позвонила по ошибке? – сказал Эско.

– Кто по ошибке звонит в экстренную службу? – спросила Сари.

– Да вашу мать, туда звонят даже тогда, когда теряют ключи от дома или когда у любимой пуделицы вдруг начинается течка, – вспылил Эско.

– Это другое. Речь идет о звонке по ошибке, – сказала Сари.

– А сколько лет этой Бихар? – спросила Анна.

– Семнадцать, – ответил Рауно.

– Семнадцатилетняя девушка-курдка звонит в экстренную службу и сообщает, что ее хотят убить. Мне это кажется реальным кошмаром, – сказала Анна.

– Надо выяснить, как ее одну отпустили в Вантаа, – добавила Сари.

Эско промолчал.

– Предлагаю прослушать запись звонка, – сказал Вирккунен. – Ну-ка, Эско, включи.

Сначала слышался треск, затем деловитый голос дежурного, потом тишина и шепот девушки:

– Они убьют меня. Помогите. Мой отец убьет меня.

Дежурный просит повторить.

Девушка молчит.

Дежурный справляется насчет ее местонахождения. Девушка называет свой домашний адрес и отключает телефон.

– Она напугана, – сказала Анна.

– Безусловно, – согласилась Сари. – Боится до смерти, что кто-то услышит.

– Почему тогда она не сказала, где находится? – спросил Рауно.

– Может, не знала? – предположила Сари.

– Может, она хотела навести полицию на настоящее осиное гнездо, – сказал Рауно.

– Вероятно, она не знала, по какому адресу находится, а домашний адрес был единственным, который она могла назвать точно, плюс она торопилась и явно боялась, – сказала Анна.

– Может, она просто хотела навлечь неприятности на голову своего папашки, – пробурчал Эско.

– Мать расспросили? – спросила Анна.

– Попытались. В отчете зафиксировано, что на все вопросы отвечал только отец. И Мехван, – сказал Рауно.

– Разумеется.

– Какие у нас планы в связи со всем этим?

– Начинайте заниматься этим делом. Учтите, что модное нынче определение «насилие на почве чести» незнакомо финляндскому законодательству, но тут может речь идти о противозаконных угрозах или даже лишении свободы. Сегодня у нас понедельник, девушка находится в Вантаа. Разве в этом возрасте не ходят в школу? – спросил Вирккунен.

Сидевший на стуле Эско громко зевнул и со скучающим видом ушел в телефон.

– Если не ошибаюсь, закон об обязательном образовании распространяется на всех лиц до семнадцати лет, – произнес он.

– Ты, Эско, за сегодня разберешься со всеми формальностями касательно вызовов на допрос, – приказал Вирккунен.

– Хм… – промычал Эско и равнодушно вытер крошки со рта.

– Бихар, ее отца, мать, брата и младшую сестру – всю семью сюда, и чем раньше, тем лучше. Предоставь им переводчика, даже двух, если потребуется. Рауно и Сари, узнайте все насчет их родственников в Вантаа, обратитесь за помощью к коллегам. Анна, а ты могла бы выяснить, какого рода меры принимались в подобных ситуациях ранее.

– О’кей, – ответила Анна.

– У меня плохое предчувствие, почему-то кошки на душе скребут, – сказала Сари.

Тут в дверь постучали. В кабинет заглянула женщина и кивнула в знак приветствия.

– В деревне Салойнен на беговой дорожке обнаружено тело, – сообщила она.

Повисло молчание, всех словно пригвоздило к месту. Сари и Рауно смотрели друг на друга в полном потрясении. Кофейная чашка Эско зависла где-то между его ртом и столом. Тишину прервал голос Вирккунена:

– Вот тебе и спокойное начало трудовой жизни, Анна, – сказал он.

3

Анна Фекете принюхивалась. Дождь усиливал запахи медленно гниющей подстилки из листвы и мокрых опилок на беговой дорожке. Мхи и лишайники только приступали к своему пиру длиной в осень, поэтому в воздухе еще царила свежесть. Ветер шуршал в малорослом ивняке, выворачивая листья, подставляя их упругие спины под моросящий дождь.

До Салойнена от города было километров двадцать по оживленной трассе на юг. Не доезжая до центра, Анна свернула на грунтовку, ведущую к берегу, провихляла несколько километров через перелесок и мимо запущенных полей и оказалась на небольшой заросшей парковке, по краю которой уютно расположилось целое семейство маслят. Перед ними стояли сине-белый полицейский «Сааб», «Фиат Уно» и еще одна машина, без опознавательных знаков, на которой прибыл Эско. Рядом переминались патрульные полицейские в желтых, как «Фиат», жилетах.

Глядя из-за оградительной ленты на начинающуюся за ней беговую дорожку, Анна поймала себя на мысли, что у нее сегодня должна быть интервальная тренировка. Дорожка терялась в лесу, желтая лента тоже. Полицейские сообщили, что примерно в двухстах метрах отсюда лежит труп, но его не видно из-за плотно растущих деревьев.

Тело обнаружила около девяти часов утра проживающая поблизости Ауне Тойвола. Вдова. Возраст – восемьдесят шесть лет. Она обычно встает в семь, варит полный кофейник, половину выпивает до своей ежеутренней прогулки, половину – после. Этим утром она, как обычно, пошла по дорожке вдоль берега. При Ауне был телефон, приобретенный заботливыми родственниками, с него-то она и вызвала полицию.

Эско Ниеми уехал с участка один, что донельзя раздосадовало Анну; ей не слишком хотелось быть с ним вдвоем даже недолгое время, но тем не менее. Пришлось ехать на своей. Выйдя из машины, Анна со всеми поздоровалась и пошла к патрульной, где уже сидели Эско и Ауне. Другие полицейские переговаривались, ожидая разрешения отправиться по домам. Анна сразу же отметила взгляд одного из них – того, кто был помоложе и посимпатичней. Как только Анна появилась на месте, он сразу же начал щупать ее глазами, а наклонившись к старушке, она почувствовала, что он уставился на ее задницу.

На морщинистом лице Ауне читалась досада. Анна не успела представиться.

– Я уже обо всем рассказала этим приятным молодым людям, – сухо сказала Ауне. – И вообще, я хочу домой. Кофе стынет. И голова идет кругом. Медсестра должна вот-вот наведаться, а меня нет – испугается еще.

Женщина выглядела уставшей, все-таки для пожилого человека режим – прежде всего.

Сидевший на переднем сиденье Эско улыбнулся.

– Мы с Ауне уже все обсудили. Все здесь, – произнес он, постучав по своей тетрадке в синей клеенчатой обложке.

«Это вряд ли, – подумала Анна, – ты приехал всего на десять минут раньше меня».

– Позвольте, я задам вам несколько вопросов, – сказала Анна, глядя на Эско, – а потом вы сможете отправиться домой. Это не займет много времени.

Ауне рассерженно поджала губы, но ничего не ответила. Эско перестал улыбаться.

– Вы здесь живете?

– Меньше километра отсюда на улице Селькямаантие, в пятьдесят пятом доме. Та же грунтовка, по которой вы приехали, – сказала она кисло, махнув сухонькой рукой в сторону дороги.

– Вы видели движение на дороге? Кто-то, может, ехал сюда или обратно?

– Ничего я не видела. У меня домик стоит немного в стороне. И я не шпионка, чтобы вы знали, так что ничего не видела, ничего не знаю.

– Может, слышали что-то?

– Что?! – спросила Ауне, повысив голос – почти до рези в ушах – и приставив ладонь к уху.

– Слышали ли что-то необычное сегодня утром? Вчера вечером? Ночью? Звуки двигателя? Выстрелы?

Тут Анна заметила, что Ауне поправляет тонкими пальцами улитку слухового аппарата.

– Нет, ничего не слышала. Вечером я смотрела телевизор. Я его почти на полную громкость включаю.

– Скажите, вам раньше приходилось встречать обнаруженного вами человека?

– Здесь по утрам никогда никого нет. Вечерами иногда бывают люди, но об этом я ничего не знаю. Я тут по вечерам не бываю. Можно, я пойду? Вдруг медсестра испугается, позвонит моему сыну.

– Еще два вопроса. Здесь поблизости еще кто-нибудь живет?

– Только Юки Рааппана. Знаете, ваш коллега об этом уже спрашивал.

– А что насчет машины: вы ее видели здесь раньше?

– Не могу сказать. Машины здесь часто проезжают. Уж конечно, здесь бываю не только я – дорожка освещается, – как иначе-то? – ответила Ауне.

– Спасибо. Можете идти домой, но на днях мы придем побеседовать с вами повторно. Если вам не по себе или вы хотите поговорить с кем-нибудь о случившемся, то в церковной общине есть подготовленный персонал. Вот их контактные данные.

– Мне бы домой. Попью кофе, и все образуется, – пробормотала старушка. – Все это ерунда по сравнению с тем, чего я по молодости насмотрелась – в войну, на Карельском перешейке. Вот там все было по-настоящему: здоровенные мужики лежали на носилках, кричали и стонали: у кого ноги оторваны, у кого голова вся в осколках от гранаты – и боль тебе, и слезы.

– Советую об этом тоже поговорить, может, станет легче, – вежливо сказала Анна и попросила полицейских проводить женщину домой. – Да, и позвони заодно в церковную общину, – сказала она, подмигнув, тому, который был помоложе и посимпатичней. Тот выглядел ошеломленным.

«Может быть, все-таки стоило остаться в отделе патрулирования», – подумала Анна, глядя, как Эско Ниеми выбирается из машины.

Возраст – старше средних лет. Внешний вид вызывает брезгливую жалость. Поредевшие волосы давно не мыты и торчат в разные стороны. Мятая рубашка кое-как заправлена в невыглаженные брюки, ее пуговицы вызывающей ухмылкой разошлись на волосатом брюхе. Видавший виды пиджак… Нет, внешний вид Эско Ниеми был полностью лишен достоинства и шарма, которые обычно приписывают стареющим мужчинам. Это женщины скукоживаются сразу после сорока, а мужчинам возраст только на пользу: такое Анне приходилось слышать неоднократно, но она никак не могла понять, отчего люди, в основном женщины, свято верят в такой вот ментальный понос.

Выкарабкавшись, Эско какое-то время выпрямлял затекшую спину, а потом зашелся в диком кашле. Затем закурил.

«Как с таким можно работать?» – подумала Анна, чувствуя неуверенность.

Прикрыв сигарету от дождя ладонью, Эско отхаркнул себе под ноги густую зеленую слизь.

«Bassza meg[4], вот свинья».

– Пойду-ка я проведу следственный осмотр, – заявил Эско.

– Отлично, пойдем вместе, – сказала Анна.

– Нет, ты останешься в машине. Будешь ждать криминалистов, направишь их к месту происшествия, когда появятся. Ты сумеешь объясниться с ними по-фински?

– Эско, я, конечно…

– Когда это мы решили звать друг друга по имени? И вообще, это приказ. Погляди-ка на досуге, на кого записана машина. И не суйся, куда не следует.

Сказав это, Эско бросил Анне ключ зажигания, уронил бычок в свой плевок и затушил его каблуком. Анну чуть не вырвало.

– Патрульные обыскали мертвяка на предмет ID-карты – то есть удостоверения личности. Не нашли, зато были обнаружены ключи. Ты уж постарайся здесь не натопать, – сказал он Анне, словно ребенку, приподнял желтую ленту, кряхтя, пролез под ней и медленно направился через ивняк к беговой дорожке. Анна осталась стоять на месте. Она смотрела на спину удаляющегося Эско и знала, что уже всеми фибрами ненавидит этого хмыря. Она сжала кулаки и подавила крик. Острая боковина ключа зажигания выдавила на ее ладони глубокую красную линию.

Анна перевела взгляд на одиноко стоящий «Фиат». «Ты сейчас же успокоишься и сделаешь все, как полагается», – приказала она себе. Брошенный и уже остывший автомобиль выглядел как предвестье того ужаса, который ожидал чуть дальше, в лесу. Анна надела резиновые перчатки и осторожно попробовала открыть дверь «Фиата». Холодный металл вселил в нее уверенность. Это Анна умеет, это ей знакомо. Когда она работала в патрульной службе, ей иногда приходилось проводить осмотр автомобилей, обнаруженных где-нибудь на обочине с еще теплым двигателем и сморщенной в лепешку мордой. Сколько же раз ей приходилось допрашивать сбежавших с места происшествия пьяных водителей и наркоманов, описывать краденое имущество, найденное в багажнике. В ее прошлой жизни автомобили были самыми частыми объектами расследований.

На этот раз Анна не будет производить никаких действий, вместо нее прибудут криминалисты и прочешут каждый миллиметр автомобиля, и, если там что-нибудь есть, то они это точно выявят. Анна должна найти что-то совершенно иное.

Дверь закрыта. Анна нажала на брелоке сигнализации кнопку со стертым изображением открытого висячего замка. Из «Фиата» послышался сухой щелчок. Она открыла переднюю пассажирскую дверь. Первое впечатление – внутри полный порядок. Темно-серые чехлы сидений без единого пятнышка, на полу ни песка, ни мусора. В этой машине детей не возили. И пьянчуг тоже. Анна сдержала желание сесть в «Фиат», послушать, что он хочет ей рассказать; открыла перчаточницу и достала свидетельство о регистрации.

Владелец машины – Юхани Раутио. Адрес: улица Ваахтераполку, 17, Салойнен.

Человек, живущий поблизости. Совсем рядом. От волнения у Анны сжало грудь.

Нехотя она вернулась к своей машине. Так хотелось пойти посмотреть, что там произошло на дорожке.

Анна очнулась от стука в окошко – вернулся Эско. Опять сосет сигарету. Помахал, чтобы Анна вышла из машины. Холодно. В намокшей от дождя одежде было еще холоднее.

– Криминалисты скоро прибудут. Я еще судмедэксперта пригласил. Теперь можешь пойти посмотреть.

– Что?

– Иди, посмотри, что там да как, только без глупостей.

Анне вдруг захотелось отказаться, дерзко ответить, что она ни за что туда не пойдет, повести себя как ребенок, которым Эско ее считает. Но если она не согласится, то этот мужик точно ничего не потеряет, зато ее дерзость пойдет ей же во вред. Она должна собственными глазами увидеть жертву, чтобы принять участие в расследовании. Ее бесило довольное выражение лица Эско, но Анна сдержалась, решив, что вести эту игру по его правилам она не будет.

Желтая оградительная лента трепыхалась на ветру, словно обозначая маршрут для бегунов.

Анна пошла по тропинке. Ладони вспотели. Сердце стучало. Первые сто метров дорожки плавно заворачивали в лес, далее начиналась прямая, в конце которой виднелось нечто похожее на лежащего в странной позе человека. «Ты не добежала до финиша», – промелькнуло в ее мозгу. И в это мгновение Анна вдруг ощутила, как силы покидают ее, как закружилась голова, как стало зябко от дождя и ветра.

Она натянула перчатки и приступила к осмотру трупа. Женщина, белая, рост – 165 см, вес – чуть более 70 кг. Убита выстрелом в упор из ружья. Смерть наступила мгновенно. Голова и шея разворочены. Труп пролежал некоторое время. Тело мокрое, остыло за ночь. Налицо признаки трупного окоченения. Как будто натуралистическая инсталляция: беговая дорожка, окоченевшее и совершенно неповрежденное тело, только голова превращена в омерзительную полужидкую массу. Анну выворачивало от вида той размочаленной части трупа, где еще вчера было лицо.

Тренировочные штаны цвета лайм, темные от дождя, ноги под ними целы, но смотреть на них неприятно – смерть придала им нелепое положение. Руки ухоженные, как у любой отправившейся на пробежку юной особы. Чуть обгрызенные ногти покрыты лаком сливового цвета.

Верхняя часть тела выглядит совсем иначе. Граница размыта. Беговой костюм забрызган темным, красные ошметки налипли на мокрую ткань. В области груди и плеч ткань была уже не зеленой, ее расцветили пятна ржавого и красного оттенков. К счастью, дождь и тут размыл самые сильные контрасты. Наконец, голова. Собственно, ее больше не было – сплошные брызги на опилках. Присмотревшись, можно было увидеть в кровавом месиве клочья мозгов. Месиво. Это неприятное слово напомнило ей о детском питании и геркулесовой каше, но оно очень подходило. Мозги просто вывалились из черепа, превратившись именно в месиво.

Нет сомнений, что это молодая женщина, максимум тридцати лет, но, скорее всего, гораздо моложе, если судить по гладкой тыльной стороне ладони, нежной припухлости подушечек пальцев и какому-то странному ощущению, которое сложно выразить словами. Тело источало молодость и страсть к жизни, и даже смерть не смогла их уничтожить. Анна рассматривала неопрятные края ногтей и спрашивала про себя: «Что тебя беспокоило? Или ты такая юная, что еще не позабыла дурных детских привычек? Сколько вообще тебе лет?

Тренировочный костюм выглядит вполне себе модным, но явно из супермаркета. Возможно, ты только что начала тренироваться. По кроссовкам можно сделать вывод, что девушка занималась именно бегом: не самые дорогие, но специальные беговые, брендовые, с системой амортизации. Любитель воскресных прогулок таких покупать не будет. Значит, ты из не совсем начинающих, уже подсела на спорт. Какая вообще разница, прогулка или пробежка, начинающий или марафонец. Вот ты лежишь здесь и больше никогда не сделаешь ни одного шага».

Чувствуя, что ее начинает поглощать депрессия, Анна осторожно потрогала открывшуюся, словно маленькая сцена, кожу убитой между задравшейся штаниной и резинкой теннисного носка. Загорелая, гладкая и холодная – никакого намека на колкую щетину, даже если погладить. «Ты побрила ноги перед пробежкой? Зачем? Я вот делаю это только после возвращения с пробежки, уже под душем». Анна записала это наблюдение в блокнот.

Она знала, что патрульные уже осмотрели карманы жертвы, то же самое сделал Эско и сделают криминалисты. Анне тоже захотелось узнать, что убитая носила с собой. Она аккуратно открыла застежки: ключи от дверей, мокрые носовые платки, подвеска на тонком кожаном ремешке – эдакая бляха с выгравированной странной фигуркой, одетой в украшения из перьев, – мобильник с парой палочек зарядки аккумулятора.

Анна обернулась – никто не приближается – и быстро просмотрела звонки и сообщения. Последний исходящий: 21.08, в 11:15, абонент – «мама». Последний входящий: 21.08, 18:27, абонент – «номер неизвестен». Принятые сообщения – пусто. Отправленные сообщения – пусто. У Анны похолодело в груди: «Кто позвонил тебе вчера вечером? Почему удалены все сообщения?»

Она принялась рассматривать землю вокруг тела. Брызги разлетелись довольно далеко: возле тела рисунок был четкий, а дальше все превращалось в полуразмытую дождем ржаво-коричневую кашу на опилках. Да уж, криминалистам придется поработать. Получится ли обнаружить хоть какие-нибудь следы убийцы? Слюну? Волос? Нитку? Невооруженным глазом в опилках не видно никаких специфических следов. Анна посмотрела на небо, слизала с губ капли воды. «Ты смываешь все улики, смываешь все следы, – прошептала она дождю, затем ее взгляд прошелся по стоящему незыблемой стеной лесу. – В своей бессловесности ты видишь все, но молчишь обо всем».

– Какой идиот пойдет убивать из дробовика?! – сказала Анна, вернувшись на парковку. Она решила продолжать общаться с Эско, разговаривать с ним, вести себя как ни в чем не бывало.

Глядя мимо Анны в сторону леса, Эско крепко затянулся сигаретным дымом, и его щеки ушли внутрь.

– Дробовик стреляет так, что уши закладывает, – продолжила Анна, изображая дружелюбие.

– Какое сегодня число? – спросил Эско.

Анна вздрогнула: он ведь со мной разговаривает.

– Двадцать второе, – ответила она.

– А какого месяца? – спросил Эско.

– У тебя Альцгеймер?

– Ты просто скажи, какой сейчас месяц, и не выеживайся.

– Август, ясное дело.

– Так-так.

– Так-так? Так и что?

– Твою же мать! – воскликнул Эско, выкидывая окурок. Анна отметила, что это был уже как минимум пятый.

– Двадцатого, то есть позавчера, начался сезон охоты на уток. А знает ли наша девушка, по совместительству старший констебль, из чего стреляют по уткам?

Анна помолчала секунду и произнесла:

– Девушка знает.

– А теперь подумай, где находится эта богом забытая беговая дорожка.

– И то правда, – сказала Анна, переводя взгляд на запад. Слабый ветерок не доносил шума, но близость моря можно было определить по запаху соли, то здесь, то там растущему кривенькому вереску и такому густому ивняку, что пробраться сквозь него казалось совершенно невозможным.

– Так что лично я бы задумался о дробовике, если бы мне потребовалось убить кого-нибудь неподалеку от берега, вечером, да еще и в начале охотничьего сезона. Здесь никто ничего не заподозрит, хоть из пушек пали.

Едва Эско закончил фразу, как в стороне моря прозвучало три выстрела подряд.

– Мимо. Если с первых двух не попадаешь, то с третьего точно не попасть. Вся эта полуавтоматика – блажь, и только, – сказал он.

– Ты тоже охотник? – спросила Анна. – У нас, то есть там, откуда я родом, это довольно элитная забава.

Эско промолчал, только злобно осклабился в направлении желтой машины на парковке с мозаикой осыпавшегося с деревьев сора на ветровом стекле.

– Прошлой ночью дождь был куда сильнее, – уверенно произнес он.

– Вчера лило весь день. Вечером поднялся ветер.

– Что за идиот отправится в такую погоду на пробежку? – спросил он и закурил.

– Уж точно не ты, – сказала Анна, но тихо, чтобы Эско не услышал.

4

Они ехали обратно друг за другом – Эско впереди. За окном проносился пейзаж позднего лета с переливами начинающейся северной осени. Когда судмедэксперты и криминалисты прибыли на место, дождевая туча вдруг решила показать, что за ней прячется голубое небо, треснула, расползлась на ленты и унеслась прочь на радость криминалистам, приступившим к осмотру места преступления.

Выглянуло солнце, природа начала сушить свои листочки: в них не было и намека на желтизну, но ощущение приближающейся смерти уже возникло. Еще несколько недель, и лето окончательно отступит. О бабьем лете Анна уже давно перестала мечтать – ждать его в этих широтах оказалось совершенно бессмысленно. Совсем скоро леса и проплешины коттеджных районов погрузятся в объятия темноты, город будет пытаться побороть ее при помощи люминофора и неона – все застынет в ожидании спасительного снега, несущего свет. Правда, нынче снег выпадает поздно, и грань между осенью и зимой все сложнее различить в серой кашице.

«Не думай об этом, – мысленно отругала себя Анна, выравнивая машину, слишком сместившуюся к правому краю обочины. Едущий по встречной полосе грузовик прогудел ей в ответ. – Светит солнце. Еще лето. Сосредоточься на дороге и не печалься о будущем».

Патологоанатом зафиксировала вероятное время наступления смерти – около десяти часов вечера накануне – и тоже подивилась позднему выходу на пробежку, да еще и в такую мерзкую погоду. Анна никак не прокомментировала, потому что для нее в этом часе не было ничего удивительного. Она сама бегала по вечерам. И плохая погода – не повод, чтобы не выйти на пробежку. Криминалисты обещали предоставить отчет в кратчайшие сроки, судмедэксперт назначил вскрытие на завтрашний день и пригласил туда Эско и Анну. Такая процедура была в диковинку, и Анну заранее трясло – выглядеть непрофессионально не хотелось, но одна мысль о морге вызывала у нее тошноту. Точнее, не о морге, а о том, что эту девушку с беговой дорожки завтра разрежут на куски, как тушу на бойне, словно ее позору нет конца, что чиновники и общество продолжат терзать ее, начав с той точки, на которой остановился убийца.

Они припарковались во дворе полицейского управления, хлопнули дверьми, вошли внутрь и поднялись на четвертый этаж – Анна по лестнице, Эско на лифте, – затем молча заперлись у себя в кабинетах, словно напарника не существовало, словно недавней трагедии не случилось.

Анна подумала: «Как это смешно. Нам нужно все обсудить. Проанализировать ситуацию. Спланировать дальнейшие действия. Послать кого-нибудь обойти дома в округе. Найти Юхани Раутио. Выяснить что-то по звонкам и ее последним действиям перед выходом на пробежку. Где и с кем она была вчера? Кто она вообще такая? Что Ауне Тойвола сообщила патрульным и Эско? А что там по курдской девочке? Кто работает и как распределены задачи? Нам с Эско нужно как минимум познакомиться поближе. Пообедать вместе. Так работать нельзя. А вдруг у меня не получится?»

Она пошла в столовую для сотрудников и съела удручающего вида обед: салат из тертой красной капусты и апельсином и переваренные спагетти с жидкой подливой из фарша – печальные яства середины зимы, но никак не сезона сбора урожая. Горькое слабоалкогольное пиво и подсохшие булочки. Анна подумала, что со времен, когда она окончила школу, еда стала хуже, видать, теперь решили экономить и на желудках. «Найду в городе забегаловку получше».

Когда Анна относила на стойку для грязной посуды поднос, в столовую вошла оживленно беседующая компания: Эско, Сари, Рауно и старший комиссар Вирккунен. Кровь прилила к ее лицу.

– Как же так, Анна, ты, оказывается, уже здесь и поесть успела? – с досадой воскликнула Сари.

– Нам нужно обсудить случившееся, – сказала Анна, обращаясь к Эско.

– Да только что обсуждали, чего же не пришла? Все идет своим чередом, все под контролем. Займись лучше своими обязанностями, – ответил Эско, кладя на поднос приборы.

– Интересно, откуда мне знать, каковы мои обязанности, если мне никто об этом не сообщил? – ответила Анна, пытаясь сдерживаться.

– Анна, мы ждали тебя на летучку, – сказал Вирккунен.

– Я не обладаю телепатическими способностями и, если не ошибаюсь, ничего подобного себе в резюме не приписывала.

Вирккунен удивленно посмотрел на Эско.

– Эско сказал, что довел до тебя информацию о том, что мы собираемся в моем кабинете сразу по прибытии в управление.

– Ничего он до меня не доводил.

– А я говорю, что довел на обратном пути из Салойнена, – сказал Эско.

– Мы не обменялись ни словом. Кстати, у меня есть мобильник, почему никто не позвонил?

Повисла тяжелая тишина. Вирккунен чувствовал себя не в своей тарелке. Рауно и Сари вежливо отошли в сторону. Эско изучал названия блюд, написанные мелом на грифельной доске, с самодовольно-равнодушным выражением на одутловатом лице. «Выглядит как алкаш», – подумала Анна.

– Полагаю, произошло недоразумение, – сказал Вирккунен. – Мне очень жалко, что все так началось.

– Мне тоже, – ответила Анна.

Ей так и хотелось расплакаться.

– Я возьму спагетти. Единственное, что здесь с мясом, – сказал Эско.

После обеда столбик термометра уверенно перевалил за отметку в двадцать градусов. От тротуаров, улиц и крыш поднимались испарения – погода сделала полный разворот и со свистом рванула в сторону лета. В последние годы такие неожиданные сдвиги делались все привычнее.

Анна открыла окно. С потоком воздуха в комнату хлынула бензиновая гарь. Она закрыла глаза, подставила лицо солнцу и прислушалась к доносящемуся снизу автомобильному шуму.

Контора находилась в самом оживленном районе центра, неподалеку от автобусного и железнодорожного вокзалов, в окружении ресторанов, магазинов, офисов и жилых зданий. Это было уродливое и высокое здание конца шестидесятых годов.

Анна попыталась услышать в какофонии что-нибудь знакомое, что могло бы пробудить забытое, напомнить о чем-то из детства, из юности, из прошлой жизни в этом городе, но звуки были такие, как в любом другом городе, и прошлого они не всколыхнули.

Открыв глаза, Анна подумала, что ее первый рабочий день еще не кончился, а на нее повесили дело, связанное с насилием на почве чести, убийство, совершенное с особой жестокостью, и говнюка-напарника. Нехорошо все это, но, как говорится, кто сказал, что будет легко? Она подумала об Акосе. Надо бы встретиться. Анна прижалась к окну, жмурясь от яркого солнца. Бесит все это. И очень хочется пойти покурить.

«Сколько же зла случилось прошлой ночью?! Моя задача – выяснить, кто и почему его содеял. Найти виновного и собрать доказательства. Мне за это платят зарплату, и какая разница, первый день я на службе или пятисотый, – работа есть работа, и я умею ее делать, во всяком случае, мне приходилось патрулировать улицы. Сказать что-то о нынешней еще сложно, но вряд ли есть большая разница. Сломить меня еще никаким гадам не удавалось».

Она нехотя позволила своей никотиновой страсти выпорхнуть в бензиновую гарь улицы. Нет, не стоит опять на это дело подсаживаться, максимум – одна в день и никогда – в рабочее время. Она вздохнула и закрыла окно. Городской шум остался по ту сторону стекла. В наступившей тишине слышалось только тиканье настенных часов.

Анна отвернулась от окна.

За нею стояла большая мрачная фигура.

– Úr Isten![5] – вскрикнула она. Испуг ядом разошелся по крови.

– Дозвонились до Юхани Раутио. Давай-ка, собирай свою помаду с тампонами, да поехали в ту деревню, где утром были, – сказал Эско.

– Что за дебильная шутка? Никогда больше так не подкрадывайся…

Но Эско уже исчез в коридоре.

– Давай уже быстрее! – прокричал он от лифта.

5

Юхани Раутио заканчивал деловой обед из нескольких блюд, во время которого была заключена перспективная торговая сделка, когда у него зазвонил телефон. Юхани мысленно чертыхнулся насчет своей рассеянности. Еще десять лет назад ответить на звонок в любом месте и в любое время считалось признаком успешного бизнесмена, но сегодня это говорило только о твоей неотесанности. А Юхани деревенщиной себя не считал. На переговорах с клиентами он стремился создать ощущение полной сосредоточенности, убедить их в том, что он существует только для них. Ведь даже ребенку не нравится, когда его отец или мать разговаривает по телефону, смотрит телевизор или читает газету, когда он пытается донести до них что-нибудь важное. Так что нужно демонстрировать исключительное внимание.

Юхани собирался сбросить звонок и смущенно попросить прощения у своего клиента, но, послушавшись внутреннего голоса, все же ответил. Впоследствии он счел эту ситуацию роковым доказательством существования отцовского инстинкта.

Звонили из полиции, просили прийти домой как можно скорее; его супругу Ирмели уже оповестили.

На этот раз Эско взял Анну с собой – наверное, Вирккунен смотрел из окна. По дороге они молчали. Анна подумала с горечью, что, наверное, к такому стилю работы со временем можно привыкнуть: либо мрачно молчать, либо, если уж общаться, то выкобениваться.

Ее первое впечатление о новой работе начало осыпаться, словно сухая кожа больного псориазом. Не совершила ли она самую большую ошибку в ее жизни?

Красный кирпичный дом Юхани и Ирмели Раутио находился в самом центре Салойнена, в старом коттеджном районе с большими участками и домами им под стать – один другого ухоженнее. Высокие деревья, густые живые изгороди и пышная растительность делали район симпатичным. Почти в каждом дворе виднелись ягодные кусты и грядки, конец лета сулил небывалый урожай. Анна подумала о виде с ее балкона, попыталась вспомнить, есть ли у соседей хоть какие-нибудь лютики. Нет. В свое время мама засаживала горшки цветами. Анна помнила ежевесеннюю суету на балконе: мамины руки по локоть в земле, тоненькие цветочные побеги в длинных ящиках, холодный бетонный пол балкона, скрученные коврики в сторонке, ожидающие окончания посадочных работ. И гордость в маминых глазах, когда она осматривала свой балкон. Ну да, красиво, особенно под конец лета, когда цветочное море прямо-таки переливалось через перила. Переехав в свою квартиру, Анна не посадила ни одного цветочка. Сейчас она заметила, что думает об этом с удивлением.

Юхани приехал домой одновременно с Анной и Эско. Они поздоровались за руку во дворе, представились друг другу и зашли. В доме прибрано, ощущение полного спокойствия. Анна подумала, что здесь ничто не кричит о богатстве, но его видно по сдержанному, со вкусом оформленному интерьеру – либо пригласили профессионального дизайнера, либо госпожа Раутио наделена редкостным талантом. Юхани проводил их в стильную гостиную, где каждый элемент был на своем месте.

– Желтый «Фиат Пунто» принадлежит вам? – Эско перешел сразу к делу.

– Да, – взволнованно ответил Юхани.

– Регистрационный номер AKR-643?

– Да-да.

– Знаете ли вы, где может находиться ваш автомобиль в данный момент?

– Что произошло? Его угнали?

– Ответьте на вопрос, а там посмотрим, касается ли вас это, – сказал Эско ровным голосом.

– Скажите, Рийкка попала в аварию? С ней все в порядке? Ответьте же, она в порядке? – закричал Юхани.

Анна и Эско переглянулись. В этот момент щелкнул замок входной двери, и, снимая на ходу велосипедный шлем, вошла раскрасневшаяся госпожа Раутио.

– Юхани, что происходит? Почему нас вызвали домой?

От волнения голос женщины казался напряженным.

– Давайте вы оба присядете, – произнес Эско участливо, но твердо.

«А он умеет вести себя по-деловому», – подумала Анна.

– Значит, так: этот самый автомобиль обнаружен рядом с беговой дорожкой неподалеку отсюда. У нас в связи с этим имеется несколько вопросов.

– Этой машиной пользуется наша дочь Рийкка. С прошлого года, ей исполнилось восемнадцать. Покупали ее для моей жены, это наша вторая машина. Но она ей не особенно пригодилась.

– Я предпочитаю передвигаться на велосипеде, – сказала Ирмели. – Не нужно специально ходить на фитнесс. Но где же Рийкка? Я, пожалуй, сейчас ей позвоню, – продолжила она, вставая с дивана.

– Значит, вашей дочери девятнадцать?

– Да.

– Она вчера заезжала домой?

– Нет, мы не видели ее уже несколько дней. Ирмели, не помнишь, когда она была здесь?

– На той неделе, заходила постирать белье, кажется, в среду. У Йере – это ее друг – стиральной машины нет. У них при доме есть прачечная, но Рийкка не очень любит ею пользоваться. – Ирмели неловко рассмеялась.

– Когда вы в последний раз созванивались?

– Она позвонила мне вчера днем. Просто так, поболтать о том о сем. Спросила только, можно ли ей взять с собой в Ювяскюля один наш старинный комод. Поступила учиться на психолога. Ей уже скоро переезжать.

– Ваша дочь делает пробежки? – спросила Анна и почувствовала, как напряглись ее плечи.

Ирмели и Юхани замолчали на секунду. Еще не произнесенное вслух вдруг вошло в их мысли.

– Да, – ответила Ирмели. – Рийкка начала бегать в июне, я купила ей кроссовки. Довольно дорогие, кстати, для студенческого бюджета. Она… Как бы сказать, ей кажется, что она полновата, тут нет ничего болезненного, в смысле анорексии или чего другого. Совершенно нормальное желание молодой женщины заботиться о своем теле, хорошо выглядеть.

Говоря это, Ирмели нервно заплетала бахрому брошенной на диван шали в косички, глядя то на Анну, то на Эско полными страха глазами. На ее лбу появилась морщина.

– Какой марки были купленные вами кроссовки? – спросила Анна.

Когда женщина назвала марку, Эско отвернулся к окну и сжал руку в кулак, да так сильно, что побелели костяшки. Анна попыталась проглотить ком в горле.

– А одежда для бега? В чем она бегает?

– Кажется, в разном. Одни штаны, помнится, адидасовские, синие в полоску, и ярко-зеленая куртка – совсем новая. К чему все эти вопросы? Говорите уже, что случилось! – взмолилась Ирмели, не в силах скрыть волнения.

Анна быстро взглянула на Эско. «Об этом, наверное, следовало договориться заранее, – подумала она. – Кто и что расскажет. Неужели теперь мне нужно рассказать все самое страшное? Что делать?»

И тогда Эско кашлянул.

– Поблизости от автомобиля, на беговой дорожке, обнаружено тело молодой женщины, – сипло произнес он.

6

Рауно Форсман ехал обратно в Салойнен в окружении родившегося заново летнего пейзажа. Его всегда умиляло то, как быстро город превращался в деревню, сколь тонка грань между этими двумя мирами. В детстве его родителей разница была куда разительней, и чтобы преодолеть ее, требовалась основательная подготовка. Тогда горожане считали себя людьми высшего сорта, а на селе им даже завидовали. С другой стороны, их считали туповатыми, потому что они не знали, что такое настоящий труд, и не умели ходить по лесу. Когда Рауно был маленьким, эта разница практически размылась, хотя кое-какие следы еще оставались. Нынче же всех сравнял интернет, и жить за городом стало модно, теперь это называется дауншифтингом. Народ работает в городе, имеет домик в деревне, ежедневно ездит на службу – это окончательно стерло грань между городскими и деревенскими. Со временем традиционные поля застроились клонированными таунхаусами, некоторым эстетствующим счастливчикам повезло больше: они сумели обзавестись настоящей идиллией в виде старой бревенчатой усадьбы.

Рауно объехал дома поблизости от места происшествия. Их было всего четыре: два располагались на улице Селькямяентие, в обоих жили одинокие старики – Ауне Тойвола, ее сегодня решили оставить в покое, и Юки Рааппана. Другие два – новехонькие коттеджи – были чуть дальше от беговой дорожки, к юго-востоку, в Ирьяланперя, где муниципалитет нарезал крохотные участки в надежде заполучить дауншифтеров, чтобы собирать больше налогов. Оказалось, что попасть сюда по той же дороге, что и к домам Ауне и Юки, не получается. Пришлось выехать обратно на трассу, проехать полкилометра на юг и свернуть с кольца в центре Салойнена направо. Отсюда можно было пройти по старой заросшей дороге к освещенной беговой дороже. Стрелок вполне мог этим воспользоваться.

Рауно решил начать с Юки. Маленький домик, старый и неухоженный, но под видавшей виды краской стен и старой битумной черепицей романтик с золотыми руками мог разглядеть милую его сердцу бабушкину избушку. Во дворе росли кусты смородины, согнувшиеся под ягодами. На другом краю участка, сразу за сауной и забором, начинался лес. Рауно постучал в кривенькую входную дверь, покрытую отвисшими ошметками краски. Не прошло и мгновения, как ее открыл резвый старикашка в клетчатой рубахе и коричневых штанах на подтяжках, уставившийся на него. Изнутри пахнуло картофельным погребом.

– Добрый день, – поздоровался Юки и пожал руку Рауно; ладонь у него была шершавая, как наждачная бумага. – Приятно, когда в гости приходит настоящий полицейский. Ко мне мало кто заходит, так что сварю-ка я кофейку.

На всякий случай Рауно решил не отказываться, хотя кухня явно требовала санобработки. На плите из-за нагара с трудом различались конфорки, да и кофейник не блистал чистотой. Повсюду валялась грязная посуда и застарелые объедки. Юки сполоснул две чашки холодной водой. Рауно сел за стол и решил выдержать это испытание, как подобает мужчине.

Найдя собеседника, Юки постоянно отвлекался от темы и явно задерживал Рауно, но визит к нему оказался не напрасным. Несмотря на возраст, дед обладал хорошим слухом и трезвым умом. Ничего особенного он не заметил. Как и из дома Ауне, дороги из его окон видно не было, зато много чего было слышно. В десять с четвертью он отправился закрыть трубу в печке сауны и услышал, как в сторону деревни проехал автомобиль. Рауно подумал, что это явно была не погибшая бегунья. Еще Юки слышал выстрелы до и после урчания двигателя, но они не привлекли его внимания, потому что в это время года кругом стреляют целыми днями, и будь он моложе, то вчера вечером и сам стоял бы на берегу, отстреливая гусей себе на жаркое. Но дробовика уже нет – подарил братнему внуку, как только тому исполнилось пятнадцать и он получил охотничий билет. Давно это было.

Рауно провел у Юки более часа. Три чашки наигорчайшего кофе до сих пор стояли у него в горле, а в рубашке застрял затхлый запах жилища. Он ехал на следующий объект, который в итоге не дал ему ничего, кроме ощущения неизбывной депрессии. В Ирьяланперя жили две перебравшиеся из города семьи с детьми, похожие друг на друга, как сделанные под копирку. Стройка не закончена, дворы – сплошные песочницы, заваленные игрушками и заставленные штабелями досок. Куча спиногрызов-дошколят и погрязшие в долгах родители, валящиеся в кровать от усталости, как только удается уложить детей спать.

«Как и я, – подумал Рауно, – как мы все».

Ни здесь, ни там ничего не слышали, ничего не видели, и в обоих домах по этому поводу было высказано искреннее сожаление. «Конечно, вполне возможно, что кто-то прошел или даже проехал на автомобиле к тропинке, ведущей к беговой дорожке или на берег, а мы этого не заметили. Укладывание детей спать – настолько многотрудное занятие, что родители не обращают никакого внимания на происходящее за окном. С другой стороны, вполне вероятно, что мы заметили бы, если бы снаружи показались огни фар или послышался шум мотора – такое здесь большая редкость, на такое обращаешь внимание. Но если бы кто шастал на улице после того, как мы улеглись спать, то едва ли мы бы проснулись. Все возможно, сложно сказать, может да, а может и нет, мама скоро придет, погоди, папа разговаривает с дядей. В любом случае мы еще подумаем насчет вчерашнего вечера и сообщим, если чего надумаем, хотя это навряд ли». Рауно оставил в обоих домах свои визитки и, уходя, заметил, как дети незамедлительно адаптировали ее под свои игры.

«Можно было зайти в один дом», – думал Рауно, возвращаясь в город. Только утомился от всего этого шума-гама, мелких под ногами, да еще эти бегающие за ними родители – как к себе домой пришел. Может, и он выглядит таким же усталым, но потом в его голове промелькнуло, что это новое дело можно будет использовать как предлог, чтобы как-нибудь вечерком свалить из дому и просто выпить где-нибудь пивка. Вернуться домой, когда дети уже уснут. И жена.

Мысль показалась ему привлекательной.

Сари Йокикокко-Пеннанен пришлось остаться в участке. После обнаружения трупа девушки Вирккунен повесил на нее расследование давешнего случая с девочкой-иммигранткой. «Тут пахнет сверхурочной работой», – подумала она, чертыхнулась и с неохотой позвонила няне; та с еще большей неохотой согласилась остаться с ее детьми еще на час, но ни минутой дольше. Муж Сари был в командировке, а ее мать отдыхала в пансионате для пенсионеров в Эстонии. Обязательно надо успеть домой вовремя. Двое маленьких детей мешали ей с головой уйти в работу, чему Сари, собственно говоря, несказанно радовалась.

Она привычно заполнила извещения о вызове на допрос, распечатала их и подписала, вложила в конверты и оставила в ящике для исходящей почты. Семья Челкин получит извещения уже завтра. Сари посмотрела на часы. Прошло полчаса. Она отправила в полицейский участок города Вантаа просьбу в ближайшее время выйти на связь: ей хотелось лично побеседовать с патрульными, которые были в квартире дядюшки и тетушки Бихар и видели всю ситуацию своими глазами. Кроме того, стоило переговорить лично с теми полицейскими, которые ходили на вызов в квартиру, где находилась девушка. Скорее всего, Эско уже все это сделал, но всегда лучше иметь свое собственное представление о ходе вещей. Сари всегда с трудом удавалось представить себе общую картину только на основании прочтенных отчетов, что, кстати, несколько мешало ее карьере. «Моя слабость, – подумала она. – Моя маленькая слабость, но кто из нас идеален?» Она опять посмотрела на часы. Скоро будет пора уходить. Няня, какой бы находкой она ни была, занервничает, а этого хотелось бы избежать. Отказываться от находок резона нет.

Сари решила поработать дома, как только уложит детей спать; возможно, получится найти прецеденты дел о насилии на почве чести. Это понятие вроде как смутно знакомо по случайным новостям из Швеции, но не более того. Она выключила компьютер и быстро разложила бумаги по двум стопкам – необработанные и для архива. Обе подождут до утра.

«Бедная Анна, – подумала она, закрывая за собой дверь участка и направляясь к автостоянке. – Не самое приятное начало карьеры следователя». Потом она позвонила домой:

– Задержусь еще на десять минут. Давай я в пятницу отпущу тебя на полтора часа раньше?

7

Каково это – явиться на опознание тела собственной дочери?

Этот вопрос подступил неожиданно, когда Анна натягивала в прихожей тренировочный костюм. Поздно. Тело кажется уставшим и неловким. Мысли крутятся в голове, словно маленькие дети в машине после долгой дороги. Опять та самая ситуация: это подступает в моменты слабости, впивается ржавыми крючьями и вытаскивает на поверхность все болезненные воспоминания, которые как будто уже забыты и похоронены навсегда, но которые навечно застряли в закоулках памяти и пребывают с тобой с утра до вечера, из года в год, переезжая из одной квартиры в другую, и никак не хотят отпускать.

Анна потерла глаза, преграждая путь слезам: среди красных точек на сетчатке она увидела ребенка, изнасилованного и искалеченного двуглавым орлом. Это могла быть она, мог быть кто угодно.

Со временем приступы делались все реже. «Панический синдром», – сказала школьная медработница, когда Анна училась в лицее, и посоветовала обратиться к врачу и попринимать какие-нибудь препараты, но Анна не могла вынести и мысли о пилюлях, которые повлияли бы на ее сознание. Вместо этого она начала тренироваться для ежегодного марафона. Сейчас она даже не могла вспомнить, когда в последний раз у нее был такой приступ. Наверное, когда она разорвала отношения, длившиеся целый год, – самые долгие и самые серьезные. Он был полицейским, приятным и вполне себе разумным, одно слово – хороший человек, но у него была одна проблема: он хотел жениться и завести детей. И хотя именно Анна была стороной, пожелавшей разойтись, это ударило ее неожиданно больно. Она даже на какое-то время утратила над собой контроль. Но это тоже была давняя история.

Лежа на полу прихожей, Анна смотрела на горящую лампочку светильника, чтобы та ослепила ее и прогнала орла. Так она провела минут десять, пока не успокоилась. «Не помогает, не помогает, не помогает», – твердила она про себя. Ведь кто-то был готов убить своего ребенка, как этот Пейдар Челкин, и в этом было нечто куда более ужасное, чем просто смерть, нечто чернее черного. На секунду Анна попыталась представить себе, что могло произойти с курдской девочкой, потом с трудом поднялась, села (сил никаких не было), надела кроссовки, выбежала из подъезда на улицу и потрусила в сторону беговой дорожки. Как всегда, как недавно Рийкка. «Маленькая победа», – подумала она.

Криминалисты и судмедэксперт закончили работать на месте происшествия, и тело девушки отвезли в отделение судебно-медицинской экспертизы. Там уже ожидали Юхани и Ирмели Раутио. Родители тут же опознали свою дочь. Анна увидела, как это их подкосило, поломало на всю жизнь. Юхани Раутио разрыдался, и Анна уже не смогла сдерживать слез. Ирмели замолчала и погрузилась в апатию: бесстрастно смотрела на свою дочь, лежащую без головы на столе морга, гладила ее руку – без слов, без слез. Анна обняла Ирмели и хотела сказать ей что-нибудь утешительное, но не сумела. Так мать и стояла – холодная и бесчувственная, как камень, в ее объятиях, и все это казалась таким знакомым, что Анне стало плохо.

Анна направилась привычным маршрутом по дворам многоэтажек в сторону небольшого леска, окружавшего жилой район, где шла дорожка, по которой она бегала, пока ее одногодки с пивком в руках продирались от одной проблемы к другой – уходили от старых к новым. Как же мама радовалась и гордилась тем, что Анна, несмотря на бурление подросткового возраста и социальные проблемы, не втянулась в наркотики, а целенаправленно и всерьез занялась спортом! Но сама Анна уже тогда знала, что была не лучше других.

Уходить от прошлого можно по-разному.

Анна нырнула в темные объятия деревьев. Лес был сумрачный, но ее глаза быстро привыкли к нему. Впереди извивалась светлая опилочная дорожка.

И тут ей стало страшно. Она вдруг представила, как кто-то наблюдает за ней из-за деревьев, следит за ней в оптический прицел охотничьего ружья. Из кустарника послышался хруст. Казалось, лес напрягся до невозможности, словно готовясь к выстрелу. Потом – звук приближающихся сзади шагов. Анна сбавила скорость, напряглась в ожидании нападения, обернулась через плечо: темная фигура была уже совсем рядом – невысокая, крепко сложенная женщина в черном тренировочном костюме. Она поздоровалась с Анной кивком головы, улыбнулась и пронеслась мимо.

«Bolond!»[6] – ругнула себя Анна. Ну что за идиотская мания преследования! Сейчас не время давать волю воображению! Ты бегала здесь и раньше, бегала в ноябрьской темноте, бегала подростком, не обладая никакими навыками самообороны и ничего не боясь. Бормоча это себе под нос, Анна ускорилась до предела своих возможностей, пробежала пять минут с максимальной скоростью, затем сбавила темп и – еще четверть часа. С такими интервалами она бегала час, превозмогая усталость и убивая в себе страх.

Она думала: «Может, Рийкка пыталась сделать то же самое? А что, если и она боялась, почувствовала что-то за мгновение до своей гибели?»

Дома, приняв душ, она включила трек AGF «Lonely Warriors» и погрузилась в завораживающий и необъяснимый мир звуков, рожденный сочетанием компьютера и человеческого голоса. Анна лежала, вытянувшись на диване, с мокрой головой, завернувшись в полотенце, словно одинокий солдат вечером в блиндаже, все товарищи которого погибли. Она чувствовала, что одна на этом фронте, одна во всей Вселенной.

Анна вспоминала свою службу в армии. Она стала для нее своего рода пробуждением, обнаружением пути, открытием двери и закрытием ее, потому что именно в армии она поняла, что остается в Финляндии. Это было не осознанным решением, но неизбежностью.

Она смутно припоминала, как выглядел Арон, когда в последний раз уходил из дома, одетый в камуфляжную форму.

Одинокий воин.

Лучше забыть все это.

Она выключила проигрыватель и попыталась подумать о событиях прошедшего дня. Напрасно. Событий было слишком много. Такого первого рабочего дня не пожелаешь даже самому злостному врагу.

И вдруг ее осенило.

«Иди-ка ты на хер, – так следовало сказать сразу, по-дружески и без запар, честно и по-свойски. И вслед за этим: – Старший комиссар Вирккунен многовато читает на ночь горячечных шовинистических блогов». Потом нужно было небрежно усмехнуться, чтобы показать, что она, возможно, пошутила, высказалась легкомысленно, не всерьез. Хотя это было бы не так.

Вот как нужно было поступить.

Но ведь утром она так волновалась, что это ей и в голову бы не пришло. Конечно, не пришло бы. К тому же, разве она решилась бы? Своему шефу, да еще и в первый рабочий день?! Вряд ли.

Анна не знала, что ее бесит больше – то, что крепкое словцо всегда приходит в голову задним числом, или то, что она в любом случае оставила бы его при себе. Покрутившись на диване и не высушив головы, она забылась тяжелым сном.

8

Лето все-таки решило задержаться. Анна проснулась на диване от солнечных лучей, дотянувшихся сквозь щель между шторами до ее закрытых век. От промозглой погоды предыдущих дней не было и следа. На часах – полшестого утра. Полотенце, которым она укрывалась ночью, упало на пол, но Анне не было зябко – грело солнце. Она потянулась. Рассекавшая комнату полоса высвечивала плясавшие в воздухе пылинки. Анна хотела чувствовать желание броситься навстречу новому, сорваться с дивана и взяться за работу, но вместо этого она беспокоилась.

В историях с Рийккой и Бихар чувствовалась некая неопределенность. Они вскрывали старые раны, давным-давно покрывшиеся твердыми рубцами. Анне подумалось, что работа следователя может оказаться для нее слишком трудной: практика далека от теории, ведение следствия – совсем не то же самое, что подбирать пьянчуг на улице. И что только она себе надумала? Что пойдет дальше по жизни, переехав в этот город и в этот треклятый район? В утреннем свете это показалось ей шагом назад, и мысль об Эско ничуть не облегчила ее состояния.

Кроме того, Анна до сих пор не связалась с Акосом.

Вздохнув, она пошла в ванную и попыталась расчесать колтуны: ее толстые густые волосы – предмет зависти финок – превращались в истинное проклятие, если только их не расчесать и позволить им высохнуть на подушке.

За утренним кофе Эско не поздоровался с Анной, хотя все остальные радостно пожелали ей доброго утра. Он угрюмо пил свой чернейший кофе и бормотал что-то Рауно, заставляя того натянуто усмехаться. Выглядел он опять неряшливо, Анне послышался запах перегара, когда Эско закашлялся.

«Да ты просто жалкий пьяница», – воодушевилась Анна и почувствовала, как внутри зажглась крохотная искорка надежды. Обиженные на жизнь горькие пьяницы не казались ей страшными, просто – отталкивающими.

Они обсудили вчерашние события. Сделали несколько предположений насчет того, кем мог быть стрелявший. Рауно предположил, что это помешавшийся охотник. Мысль казалась ужасной, но вероятной. Вирккунен приказал Анне присутствовать на вскрытии. Эско попытался возразить, потому что это вроде как было его дело, но Вирккунен обосновал свое решение таким тоном, что ни у кого не осталось сомнений, кто тут начальник. Он хотел дать Анне побольше возможностей ознакомиться со спецификой работы следователя по особо тяжким, ведь иначе профессионалом не стать, а для Эско найдутся дела поважнее. Анна хотела отказаться, сказать, что толстяк вполне может пойти вместо нее, что она еще успеет познакомиться с процедурой вскрытия, что у нее и без того выше крыши, чему учиться и дивиться на новом месте, но не смогла и рта раскрыть. Это все влияние Вирккунена. Эско не скрывал разочарования, но сидел молча.

– …В день смерти девушка имела половой контакт, – сказала патологоанатом Линнеа Марккула. Возраст – около сорока. Вокруг нее витает любимый аромат Анны – мускус.

Сразу же после утренней летучки Анне пришлось поспешить в отделение судмедэкспертизы, находившееся в нескольких километрах от центра в подвале университетской клиники. Линнеа уже приступила к работе в своем сверкающем синим светом и пахнущем смертью кабинете с кафельными стенами, где на стальном столе лежала мертвая Рийкка Раутио.

Анна взяла с собой фотоаппарат. Она надела белый халат и закрыла рот бумажной повязкой. Трудно дышать.

– Это объясняет ноги, – сказала Анна. Ей хотелось опустить повязку и глубоко вдохнуть.

– Что? – спросила Линнеа.

– Ноги. Волосы на ногах. Я заметила, что у нее очень гладкая кожа на ногах, как будто она только что их побрила. Это бросилось в глаза, потому что я лично всегда брею ноги после пробежки, когда моюсь в душе. Щетина начинает пробиваться через полдня, в смысле у меня. Конечно, у финок – волосы другие. Не такие неуемные.

Линнеа улыбнулась и потрогала голени Рийкки.

– До сих пор ничего не чувствуется. Вопреки распространенному заблуждению, волосы после смерти не растут. Впечатление их роста объясняется сжатием кожи. Так что, по идее, сейчас щетина уже должна ощущаться. Предположу, что в день смерти она сделала эпиляцию. Возможно, воском.

– Встреча с мужчиной до пробежки, – сказала Анна и продолжила мысленно: «Или во время пробежки».

– Откуда-то эти сперматозоиды в нее заплыли. Вряд ли она сначала ходила в клинику на ЭКО, правда, мы можем поинтересоваться, – усмехнулась Линнеа.

– А вдруг это изнасилование?

– Нет никаких признаков. Ты сама видела, что ни один из предметов одежды не был сорван, брюки и все остальное было в полном порядке.

– Может, на нее надели брюки уже потом?

– В теории такое возможно, но я бы заметила. На лежащее на земле тело их не наденешь так же, как на себя. Например, нижнее белье сминается определенным образом. Да и вагина без признаков насилия.

– А остальное?

– Никаких признаков, если не считать разорванной в клочья головы.

– Этого уже достаточно.

– Точно.

Женщины молча смотрели на лежащую перед ними на столе молодую девушку. Анна фотографировала. На груди и животе появились трупные пятна.

– А это что такое? – спросила Анна, указывая на плохо различимые следы внизу левого бока над бедром.

– Старые синяки. Уже почти прошли, но сначала были довольно крупными. Я бы сказала, что им чуть меньше двух недель. Их расположение свидетельствует о падении. Когда человек падает набок, например, поскользнувшись или с велосипеда, травмируется именно эта часть бедра.

– Тогда следы должны быть и на ладонях. Разве при падении первый удар приходится не на руки?

– Как правило, да. Но она могла быть в перчатках. Или не успела выставить руки – такое часто случается, но тогда и предплечье должно иметь повреждения, а здесь ничего не видно.

Анна попыталась мысленно вернуться на две недели назад, но ничего, кроме бесконечного солнечного света и рекордной жары, вспомнить не смогла. Ясно одно: две недели назад в перчатках никто не ходил, даже ночью. Она навела зум на пятна, трижды нажала на спуск, проверила результат и сфотографировала руки.

– Готово? А теперь заглянем внутрь, – сказала Линнеа и начала вскрывать тело привычными движенями, казавшимися такими уверенными и простыми, как будто перед нею лежало не тело человека, который еще совсем недавно был живым. Достигнув внутренних органов и желудка, Линнеа начала рассказывать о том, как ужасаются люди, узнав о ее профессии, что в баре она обычно представляется просто врачом или, что еще надежнее, медсестрой: – Назовешься патологоанатомом или судмедэкспертом, и самые уверенные в себе ухажеры исчезнут, как будто их и не было, а если представишься врачом, то половина посетителей заведения сразу вообразит, что у тебя вечерний прием прямо за кружкой пива. Медсестра – тоже неплохо, многим мужчинам эта профессия кажется достаточно унизительной и поэтому привлекательной. Проблема лишь в том, что я не интересуюсь мужчинами, которые интересуются такими женщинами. Но пять лет быть матерью-одиночкой – это чересчур. Хочется мужа, – рассмеялась Линнеа, взвешивая печень. – Ну, или хотя бы мужика.

«Вряд ли с этим могут быть сложности, – подумала Анна, наблюдая за работой приятной во всех отношениях блондинки: красивая, образованная, не деревенщина и, вероятнее всего, с неплохим достатком, – проблем возникать не должно».

– Никаких отклонений, – сказала Линнеа. – Здоровая молодая женщина, не рожавшая. Съела за два часа до смерти небольшую порцию чего-то. Судя по цвету, запила апельсиновым соком. Попозже я исследую содержимое желудка. Внутренние органы в порядке, кишечник в порядке, нет признаков употребления наркотиков или алкоголя. Разумеется, сделаем анализ крови, но осмелюсь предположить, что и он ничего не покажет. Легкие чистые, эта девочка даже не курила – такая вот правильная. Тут, правда, сперма, нужно провести анализ ДНК, вдруг это поможет выявить нашего мистера Икс.

Линнеа продолжила тихим голосом:

– Ее голова полностью разнесена дробью. Смерть наступила мгновенно. Направление выстрела – спереди, стрелявший находился так близко, что можно говорить о выстреле в упор. Жутко дерзко, правда?

– Согласна. Что насчет времени смерти? – спросила Анна.

– Девушку обнаружили утром около девяти часов. Я приехала на место около полудня. По моей предварительной оценке, смерть наступила накануне около десяти часов вечера, и вскрытие данный факт подтверждает. Итак, двадцать два часа, возможно, плюс-минус час, потому что ночь была холодной и шел дождь. Вообще-то странное время для пробежки, как думаешь?

– Ну да, – ответила Анна, – поздновато.

– Составишь мне в субботу компанию в баре? – спросила Линнеа, когда они снимали халаты и защитные повязки в раздевалке морга.

Анна чуть не вздрогнула. Сделала глубокий вдох.

– Я не могу, ко мне придет брат, – придумала она на ходу и почувствовала, как покраснела.

– Дети проведут выходные с отцом, так что я не собираюсь валяться дома на диване. А знаешь, бери брата с собой. Он такой же симпатичный, как ты? У него кто-нибудь есть? Сколько ему лет?

Анна покраснела еще сильнее.

– Тридцать девять. Никого нет, кажется. И он не говорит по-фински.

– Это не беда, я владею языком тела на отлично, – ответила Линнеа, хрипло рассмеявшись.

Анна тоже попыталась рассмеяться, хотя ей хотелось сломя голову бежать на улицу, выбраться из этого подвала на солнце. Акос и доктор-патологоанатом… Одна мысль казалась катастрофой.

Анна пообедала в тайском ресторане и мысленно поклялась, что больше никогда не будет травиться в столовой полицейского управления. Наслаждаясь гармонией вкусов кокосового молока и лимонной травы во рту, она закрылась в кабинете, скинула отснятые фотографии на компьютер и переписала записи набело. Далее – подготовиться к допросу родителей Рийкки. Утром Вирккунен приказал сделать это вместе с Эско, но Анна не собиралась напоминать об этом напарнику. Она записала несколько ключевых вопросов, которые ни в коем случае нельзя было забыть, и решила, что нужно дать всему идти своим ходом. На такой ранней стадии сложно заранее определиться с конкретикой, самое главное – составить общее представление о жизни Рийкки, о круге ее друзей; это позволит двинуть расследование вперед или вширь, как поле боя вокруг одинокого солдата. «Да, помощь потребуется, – подумала она. – Серьезная заварушка».

Анне не пришлось ни напоминать, ни ехать в Салойнен одной: Эско возник на пороге ровно в четырнадцать ноль-ноль и в свойственной ему недружелюбной манере сообщил, что им пора. Всю дорогу они сидели молчком, словно набрав в рот воды.

Сдавшие за одну ночь родители Рийкки сидели с потерянным, измученным видом в гостиной. С сочувствием в покрасневших глазах Эско поставил на столик перед страдающей парой привезенный с собой термос и упаковку печенья.

– Привез вам кофе, – сказал Эско. В ответ чета Раутио благодарно кивнула.

«Умеет ведь, – подумала Анна. – Может, я сделала поспешные выводы?»

– Будьте добры, расскажите о молодом человеке, с которым общалась ваша дочь. Долго ли они встречались? – начала допрос Анна и тут же одернула себя: не больше одного вопроса за раз.

– Этого юношу зовут Йере. Йере Коски. Учится на математическом. Встречались они года три, – ответил Юхани. Его голос звучал тихо, казалось, ему трудно говорить, потому что каждое слово приносит нестерпимую боль.

– Где они познакомились?

– На вечеринке у лицеистов. Там, наверное, все и началось. Знали-то они друг друга и раньше. Йере старше Рийкки на два года, но он тоже из местных.

– Какого вы были мнения об их отношениях? – спросила Анна.

Юхани немного смутился. Ирмели смотрела на свои ноги, словно удивляясь, откуда они здесь взялись.

– Ну как могут родители относиться к отношениям своей единственной дочки. Поначалу, естественно, мы не особенно радовались, особенно зная… – Юхани кашлянул, – зная, чем он занимался. Но…

– Но какая разница, – Ирмели перебила мужа и сердито на него посмотрела. Анне стало дурно от тона ее голоса. – Нельзя, невозможно препятствовать юной любви.

– Конечно, Йере вполне себе хороший парень, все-таки в университете учится. Рийкка казалась счастливой, так что мы приняли все как есть и радовались за нее, – сказал Юхани.

– А что такого плохого в этом Йере? – поинтересовался Эско.

– Собственно, ничего такого особенного, – Юхани вдруг смутился. – Его папаша Вейкко Коски в свое время подрабатывал разнорабочим, попивал. Сидит на пенсии по инвалидности, но ни для кого не секрет, что все дело в водке. Жена работает уборщицей в школе. Приятная женщина.

«Так вот где собака зарыта, – думала Анна. – Господа не хотели для своей дочки прачкиного сына».

– У Рийкки были отношения до Йере? – спросил Эско.

– Они так долго были вместе, – сказала Ирмели. – Она не успела завести себе других.

– Какой он, этот Йере. Расскажите все в подробностях, – сказал Эско.

– Совершенно обыкновенный юноша, ни пьяница, как его отец, ну или еще не пьяница. Любит свежий воздух, вечно где-нибудь в походе или на рыбалке, – сказал Юхани.

– Может, он и охотится? – спросил Эско.

В комнате воцарилась тишина. На лице Юхани появилось беспокойство, у Ирмели задергался угол рта: она с ужасом посмотрела на своего мужа.

– Вы же не…

– Разумеется, нет. Вы сказали, что Йере любит свежий воздух. Вопрос: охотится он или нет? – жестко повторил свой вопрос Эско.

– Охотится.

– Расскажите об этом поподробнее.

Юхани помедлил с ответом.

– Можно сказать, что он заядлый охотник. Ходит на зайцев, на тетеревов. Даже в Лапландию куропаток стрелять и Рийкку брал с собой. Любит лосиную охоту.

– Значит, у него имеется оружие, – констатировал Эско.

– Да, точнее, я бы предположил, что это так, ведь без него как-то…

– Нам нужны контактные данные этого Йере. У вас есть его телефон?

– Конечно. Мы уже вчера пытались до него дозвониться после того, как… как Рийкка… Но он не ответил.

Анна и Эско переглянулись. Эско кивнул и записал адрес и номер Йере себе в телефон.

– Ты продолжай, – сказал он Анне, – а я поеду вязать этого парня.

«Ты смотри, – подумала Анна. – Такое ощущение, что мы работаем вместе».

После его ухода в комнате воцарилось недоверие, и продолжать оказалось сложно. Юхани и Ирмели казались одновременно озабоченными и подавленными.

– Ни за что бы не подумали… – начала Ирмели.

– Думаю, вы понимаете, что нужно все проверить, – быстро ответила Анна. – Перевернуть все камни, исключить варианты, пока не останется всего один. Расскажите-ка мне еще немного о Рийкке, ну и о Йере. Какие у них были отношения?

«Так, опять три вещи сразу, – начала себя отчитывать Анна. – Никуда не годится».

Они были явно не в себе и не хотели говорить: Ирмели охватила дрожь, Юхани едва сдерживал слезы. Анна налила им кофе и решила подождать. Вскоре Юхани удалось собраться и он произнес сдавленным от страдания голосом:

– Йере вполне себе нормальный молодой человек. Старательно учится, любит природу, как я уже сказал. Подружившись с ним, Рийкка тоже начала ходить в походы и на рыбалку, даже подумывала получить охотничий билет – так хотела ходить с ним на охоту. Откровенно говоря, мы немного удивлялись, сами никогда ничего подобного не делали, хотя дичь едим часто.

– Мы за ягодами ходим в магазин, – сказала Ирмели и натянуто улыбнулась.

– Рийкка летом получила аттестат. Круглая отличница, – сказал Юхани.

– Умница, – сказала Анна.

Юхани вытер слезу.

– Много ли у нее было друзей? – спросила Анна.

– Много, еще с садика одна и та же девичья компания. Самая близкая подруга – Вирве Сарлин. Они всю школу отходили вместе, в одном классе, как говорится, не разлей вода.

Анна записала имя.

– Долго ли ваша дочь жила с Йере? – спросила она.

– Они съехались сразу после экзаменов.

– Что вы думали на этот счет?

– Никакого смысла в этом не было, учитывая, что она подала документы в университет в Ювяскюля и поступила. На наш взгляд, два переезда в один год – это чересчур, мягко говоря. Но она же была совершеннолетней, нас больше не слушала.

– Они ссорились?

– Скорее – нет, – ответила Ирмели и вопросительно посмотрела на мужа. Тот покачал головой:

– Мне кажется, они вели себя ровно.

– А в последнее время? Заметили ли вы что-нибудь особенное?

– В Рийкке или в их отношениях?

– И в ней, и в них. И о Йере тоже подумайте.

Они опять переглянулись, словно ища ответа друг у друга в глазах.

Они выглядели неуверенными.

– Ну, мы не знаем, – начала Ирмели. – Летом Рийкка заглядывала довольно редко, в основном постирать белье. Сейчас я думаю, что, возможно, она казалась молчаливее обычного.

Юхани кивнул.

– Другое дело, что в этом особенного, – продолжила она. – Сложно сказать. Рийкка с детства была спокойной. Мне кажется, они с Йере ни разу к нам не приходили. Или как, Юхани, не помнишь?

Тот на секунду задумался.

– Вдвоем я их видел на Иванов день, а еще на день рождения моей бабушки 15 июня.

– И вы не удивились?

– Чему?

– Тому, что вместе они к вам не заходили.

– Нет, конечно! Я только сейчас об этом подумала: Йере к нам почти никогда не заходил, и мне всегда казалось, что он всякий раз под любым предлогом норовил ускользнуть. Стеснялся, что ли. Конечно, это было немного неприятно. Юхани хотел взять его себе в пару играть в гольф, но его это все не интересовало. Поэтому трудно сказать, странно это было или нет. Трудно. Но что-то необычное мы бы заметили, правда, Юхани?

– Соглашусь. Да, все у них было хорошо. Но кто знает, как все повернулось бы, если бы Рийкка уехала в Ювяскюля. Я думаю, что тогда эти отношения сошли бы на нет.

У него дрогнул голос.

Ирмели поднялась и ушла в спальню. Вернувшись, она протянула Анне фотографию, с которой улыбалась круглощекая девушка в белой студенческой фуражке и розами в руках. Она смотрела прямо в камеру. Темно-каштановые волосы, стального цвета глаза слегка подведены, выражение лица решительное и немного замкнутое, губы красивые, полные. Милое лицо, какие обычно бывают у юных девушек, а сейчас оно уничтожено. У Анны перехватило горло.

– Переезд планировали через неделю. Транспорт заказан, все готово, – тихо произнесла Ирмели.

«Она держится, но когда ее прорвет, пиши пропало», – подумала Анна и вдруг жутко затосковала по своей матери.

Когда Анна вернулась в город, Сари позвала ее с собой в спортзал. До окончания смены оставалось всего два часа, и она охотно приняла приглашение. Одной из немногочисленных привилегий полицейской службы является возможность использовать именно столько рабочего времени в неделю на занятия спортом. Сегодня Анна решила отдохнуть от бега, но в зал сходить, тем более что иногда полезно потягать железо. Анне хотелось поближе познакомиться с Сари, та производила впечатление полной противоположности Эско: веселая, не запарная, спортивная и терпимая.

В раздевалке Анна тайком поглядывала на атлетичную фигуру Сари: высокая, мускулистая, при этом не перекачанная – словом, выглядит прекрасно. Ни за что не скажешь, что этот живот выносил, а эти груди выкормили двоих детей, ведь обычно после беременностей у женщин обвисают все места, а Сари – белая и упругая, словно богиня викингов.

– Сколько лет твоим детишкам? – спросила Анна.

Начать знакомство с разговора о детях – беспроигрышный ход, ведь люди любят поговорить о своих отпрысках, во всяком случае, пока те еще послушные милашки и беспрекословно воплощают в жизнь мечты своих родителей.

У Сари засверкали глаза.

– Три с половиной и два.

– Такие крохотули еще. Они ведь у тебя не приемные?! А то и не скажешь, что два года назад ты еще ходила беременная.

Сари рассмеялась, явно польщенная.

– Я оба раза вообще не растолстела, хотя жрала как лошадь. Наверное, у меня уникальный обмен веществ, к тому же я всегда много занималась спортом. Во время беременности минимум три раза в неделю ходила на пилатес.

– Ух ты! Девочки или мальчики?

– И то и то: Сири и Топиас.

– И как ты справляешься? В смысле дети еще маленькие и такая работа.

– Да отлично справляюсь. Стыдно говорить, но у нас няня – без этого никак. Хотя случается, что мелкие не дают ночью поспать, но я не заморачиваюсь насчет того, хватит мне сил или нет. Я сплю всякий раз, когда есть возможность. Засыпаю в любой момент и в любом месте.

– Уже завидую. Мне бы так. А чем занимается твой муж?

– Теэму – инженер-конструктор, вечно в разъездах. К счастью, меня не ставят дежурить в ночь, и в выходные я почти всегда дома. Об этом мы договорились с Вирккуненом.

– Отпуск по уходу не брала?

– С младшим я почти год сидела в отпуске. Но сама понимаешь, работать надо, потому что кредит на жилье и все такое. Мы два года назад дом построили, да и я, честно говоря, не могла больше сидеть в четырех стенах. Одиноко, скукотища, а я не из тех, кто готов бесконечно возиться с детьми. Работа – хорошая возможность проветрить голову. Дети меньше раздражают. Хотя такого говорить нельзя.

– К счастью, сейчас уже можно. Где вы построили дом?

– На старом участке свекра в районе Савела. Тебе надо как-нибудь к нам зайти. А ты где живешь?

– В Койвухарью.

– Твою же мать!

Анна рассмеялась. Ей понравилась прямота Сари.

Они вошли в зал: суровые оштукатуренные стены, запах тестостерона, мало тренажеров, много штанг, железа и турников. «Мир мужчин», – подумала Анна, сходила за десятикилограммовыми блинами, повесила их на гриф и начала с жима лежа. Сари пошла на велосипед.

Три подхода по двенадцать раз. Грудные мышцы застонали, руки задрожали, стало трудно дышать. Кто-то помог Анне с последним жимом. Знакомый на вид мужчина в футболке без рукавов. Стальные ручищи.

– Привет, я Сами, – поздоровался он. – Виделись вчера на парковке.

– А, да, виделись, – ответила Анна, поднялась со скамьи и пошла к стойке с гантелями, Сами – за ней.

– Может, встретимся как-нибудь вечерком, скажем, в пятницу? Можно сходить куда-нибуть, – без обиняков предложил Сами. Он подошел так близко, что они почти соприкоснулись. Анне стало неприятно. Она вообще не хотела ни с кем встречаться, а свиданий с полицейским уж точно не жаждала.

– Ну, не знаю, – ответила она. – Я только-только переехала, полная неразбериха. Времени особо нет.

– Мне показалось, что ты можешь быть не против, – сказал Сами.

«Menj a picsába![7] – подумала Анна. – Ну что за народ: стоит подмигнуть, тут же напридумывают себе всякого».

– Да я ничего такого не имела в виду, я так, – смущенно попыталась она объяснить.

– А эта твоя подружка? Тоже симпатичная девица, даже посимпатичней тебя будет, – обиженно произнес Сами и уставился на Сари.

– Мы обе заняты, – крикнула ему Сари с велотренажера.

– Не похоже, – сказал Сами сквозь зубы.

– Слышь ты, поди-ка лучше подрочи в раздевалке, – ответила Сари.

Двое полицейских в другом конце зала наблюдали за перепалкой, посмеиваясь. Анне стало смешно. Сари была великолепна. Надо же, какая решительная! Сами лишь демонстративно грохнул штангой и вышел из зала.

– Вот что за мудак, – буркнула Сари. – Другая сторона работы в преимущественно мужской области – со всех сторон на тебя пялятся и в мыслях засаживают поглубже. Но слушай, теперь твой черед обо всем рассказывать. У тебя есть семья? Откуда ты родом? Я все хочу знать, по мне – суперздорово, что к нам на работу пришла иностранка, хотя ты и не очень-то тянешь на иностранку.

Анне не слишком хотелось распространяться о себе, но она знала, что есть ряд вопросов, на которые приходится отвечать раз за разом, снова и снова. Самым распространенным из них был вопрос о том, почему она приехала в Финляндию, и он раздражал Анну больше всего. Хотя его чаще всего задавали из чистого любопытства, Анне всякий раз слышался в нем подтекст: «Достаточно ли приемлемая, с точки зрения нас, финнов, была у тебя причина приехать сюда, или же ты перебралась просто за лучшей жизнью?»

Вопрос рождал в Анне странное чувство вины, заставлял ее чувствовать себя непрошеной гостьей, хотя Анна и не видела ничего предосудительного в том, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Что тут такого, это естественное стремление каждого! Почему иметь его дозволено только тем, у кого все необходимое уже есть?

– Вот ты где, – появившийся в дверях зала Эско прервал ход ее мыслей как раз в тот момент, когда Анна набрала в легкие воздуха, чтобы начать с другим снарядом. Хотя разбирательство по делу Бихар было поручено Сари, он явно обращался к Анне. Она попыталась сдержаться: не стоит лишний раз переживать из-за говнюков.

– Йере исчез, – сообщил Эско.

– Что? – в один голос воскликнули Анна и Сари.

– Йере исчез, как сквозь землю провалился. Телефон выключен, родители, друзья, хозяин квартиры – никто не знает, где пацан.

– О-ох, – выдохнула Сари.

– И не говори. Похоже, дело ясное.

– Похоже на то, – сказала Анна.

– Парень застрелил Рийкку, возможно, из ревности. Не первый случай в этой стране. Потом испугался и скрылся.

– Надо объявить его в розыск, – сказала Сари.

– Уже. Разрешение на обыск получено. Я собираюсь пойти на квартиру вон с ней, – произнес Эско, кивая в сторону Анны.

– Прямо сейчас? – спросила Анна раздосадованно. Запахло сверхурочной работой.

– Приходи в гараж через четверть часа.

– Ясно, – сказала Анна и поспешила в душ.

– Анна, погоди. Бихар и ее семья в пятницу явятся на допрос. Давай, завтра посмотрим, что я выяснила. Надо кое-что обсудить, – сказала Сари.

– Предлагаю обед и совещание в полдень.

– Годится. Увидимся.

9

Квартира Йере располагалась в затхлой многоэтажке семидесятых годов в так называемом расширенном центре, на улице Торикату, если пойти на запад с улицы Марианкату. Когда-то здесь стоял красивый, хорошо проветриваемый бревенчатый дом, и плесени в нем не было. Анне доводилось видеть фотографии города начала XX века. С тех пор он сильно изменился: кварталы деревянной застройки один за другим снесли с пути бетонных коробок, мостовые закатали в асфальт – и все это во имя прогресса. В самом центре еще сохранилось несколько домов в стиле модерн, источающих буржуазную элегантность, сегодня они превратились в желанный объект современных богачей, зарывающих в ремонт и расширение новоприобретенных квадратов сотни тысяч евро.

Дверь в подъезд, где жил Йере, пряталась между массивными входами в бар и секонд-хенд. Главный по дому встретил Анну и Эско внизу с ключами, поднялся с ними на грохочущем лифте, открыл дверь в квартиру и хотел было зайти, но Эско преградил ему дорогу.

– Эй, а это уже наша епархия, – сказал он, и мужчина разочарованно шагнул назад.

На коврике в передней лежала груда рекламных брошюр, счет и пара бесплатных газет – нижняя – от 21 августа. На двери Анны, над щелью для писем и газет, было написано: «Не для рекламы». Она не выносила того, что прихожая за несколько дней оказывалась заваленной макулатурой, но в полицейском расследовании даже мусор мог стать полезным вещественным доказательством.

Квартира с высокими потолками и двумя просторными комнатами, скупая меблировка, внутри темно из-за задернутых штор. Типичная холостяцкая берлога.

Они обошли квартиру, проведя первый осмотр. На первый взгляд все было вполне обычным: ботинки в ряд на полу в прихожей, куртки на своих местах, в спальне рядом с кроватью валяются футболка и пара носков, но кровать заправлена. Под диваном в гостиной нет клубков пыли. На маленьком столике стопка журналов и пустая чашка с засохшим кофейным кружком на дне. В ванной чисто. В сливе душа застрял клок волос, но под ободком унитаза нет желтого налета и в раковине не видно пятен от зубной пасты. Кухня кажется только что прибранной. Мусор вынесен, посуда вымыта, на столе нет крошек. Металлическая поверхность мойки сверкнула чистотой, когда Анна включила свет. В холодильнике только то, что может долго храниться. Такое ощущение, что Йере не хотел оставлять после себя ничего, что могло бы начать издавать запах или заплесневеть.

«Бесит, когда приходишь домой и первым делом приходится браться за уборку», – услышала Анна в голове голос матери. Не поэтому ли она оставляла все вверх дном, уходя из дому? Собирается ли Йере вернуться? Может, он никуда и не сбегал? Анна прямо-таки жаждала столкнуться с чем-то больным и извращенным в ту же минуту, как они с Эско войдут в квартиру Йере – с чем-то, что тотчас же докажет его вину, но если что-то такое и существовало, то оно скрывалось где-то глубоко.

– Отсюда уходили без спешки, – сказала Анна.

– Хм, – буркнул Эско.

– Мусор вынесен, и все такое, – продолжила Анна.

– С мусором могли вынести то, что следовало уничтожить, – сказал Эско подчеркнуто медленно. – Ты точно понимаешь все, что я говорю?

Анна попыталась не раздражаться.

– Да. А что же Рийкка? Разве она не должна была здесь жить? А тут нет никаких следов присутствия другого человека, тем более женщины.

– Может, и они уничтожены. Вместе с Рийккой.

Эско отчетливо произнес каждое слово, с издевкой глядя на Анну.

– Ничего не поделаешь, придется начинать, – сказала Анна, сдерживаясь, и достала из кармана перчатки. – Если здесь есть что-то, что можно найти, мы это найдем.

Эско снова хмыкнул.

Они начали с гостиной. Она представляла собой продолговатую комнату с окнами на проезжую часть. Скромная мебель – бэушная, но в хорошем состоянии. Под окном – письменный стол из белого меламина, выглядит так, словно Йере забрал его из своей детской в родительском доме – на среднем ящике наклейка с черепашкой ниндзя. Старый коричневый кожаный диван – потертый, но приятный. На низкой книжной полке – телевизор и DVD-проигрыватель, несколько книг, никаких безделушек. Математика, физика, детективы Чендлера, Нессера и Ларссон. Парень как минимум разбирается в детективах. «Поваренная книга охотника», «Пособие по охоте на лося», «Азбука походника», «Вязание рыболовных мушек». Действительно, не засиживается дома. Стопка дисков с кинофильмами и музыкой – второсортные американские. Обычные для этого возраста вещи. На столе довольно новый ноутбук и дорогой калькулятор. Ящики забиты эссе с пометкой «проверено» и тетрадями в клетку, заполненными сложными формулами. Никаких дневников, писем, ничего личного. Только паспорт.

– Уж точно не за границу смылся, – сказала Анна. – Паспорт на месте.

– Подумай чуток. В Швецию можно сбежать и без паспорта.

«И то правда. Или в Норвегию», – подумала Анна, но ничего не ответила.

– Нужно у Вирккунена запросить ордер на конфискацию имущества и отнести компьютер нашим хакерам – пускай пороются, – сказал Эско. – В этих машинах сегодня все самые интимные вещи современных людей. Не знают никаких границ, выкладывая свою частную жизнь в Сеть. У тебя тоже, небось, в «Фейсбуке» несколько сот черножопых дружков, – коротко рассмеялся Эско своей шутке.

Анна мысленно сосчитала до пяти, а потом ответила:

– Меня нет в «Фейсбуке».

– Да ты что! Значит, у нас есть что-то общее. Кто бы мог подумать.

Эско уставился на нее с неприятным выражением красноватого лица. Анна отвернулась.

– Если Йере сообщил в инернете, куда направился, то, вероятно, кто-нибудь из его дружков знает, где он сейчас, – сказала она.

– Надо же, правильно подмечено. А, видать, соображалка работает иногда.

– У меня такое ощущение, что Йере уехал не в спешке и не с бухты-барахты. Отсюда явно уходили запланированно, – продолжила Анна, не обращая внимания на тон Эско.

– Слышь, этот Йере тот еще тип. Хладнокровный. Именно поэтому женщины меньше годятся для работы в полиции, чем мужчины: вы такие эмоциональные. А вы, южанки, наверное, еще больше, чем финки.

«Иди ты на хер!» – мысленно произнесла Анна и решила, что промолчит.

Если бы речь шла об игре в поиск клада, то у двери в спальню раздавалось бы: «Горячо! Горячо!» Анна раздвинула темно-синие шторы, и резкий свет осветил просторную комнату с белыми стенами. Из окна виднелся двор и стена дома напротив. Во дворе умещалось несколько парковочных прямоугольников и деревянные качели с двумя сиденьями друг напротив друга. Рядом торчали жалкие кустики.

Посреди комнаты стояла двуспальная кровать. «Покрывало тоже темно-синее, край явно обработан вручную. Мама? Или Рийкка? И почему это я автоматически предполагаю, что это оно пошито женщиной, – подумала она рассерженно. – Точно так же это мог сделать и сам Йере».

Эско издал свист. Он успел открыть двустворчатую дверь в гардеробную. Там не было ничего такого, что намекало бы на пребывание здесь Рийкки, но стоял закрытый по всем правилам оружейный шкаф. Анна почувствовала, как у нее участился пульс.

– Ну вот, давай-ка посмотрим, какие скелеты прячет в шкафу наш образцовый студент. Попытайся пару секунд не разевать роток, чтобы я мог сосредоточиться, – грубо сказал Эско и встал на четвереньки перед шкафом.

Прижав ухо к дверце, он начал медленно вращать диск кодового замка. Не прошло и минуты, как дверь с щелчком открылась. «Ух ты, прямо как в кино», – подумала Анна, но вслух не сказала.

В шкафу стояли карабин фирмы «Марлин» сорок пятого калибра, старое одноствольное ружье, «Байкал» 16/70 и несколько коробок с патронами.

– Одного ружья нет, – сказал Эско.

Анна не выдержала.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую дрожь, как будто этот шкаф хочет мне что-то рассказать, – ответил Эско, засунул внутрь голову, закрыл глаза и начал вслушиваться.

Анна ждала.

– Тут должно находиться помповое ружье «Ремингтон» двенадцатого калибра, – сказал он, отодвигаясь от шкафа. – А его, как ты можешь заметить, нет.

Анна ошарашенно уставилась на Эско.

– На самом деле я проверил все выданные разрешения на оружие еще до того, как мы отправились сюда. Нашел по компьютеру, это так просто. Кроме того, если барышня присмотрится внимательнее, то увидит две упаковки стальных патронов 12/70, а такие к этой берданке ни за что не подойдут. И тем более не к карабину. Старший констебль криминальной полиции должна понимать.

Анне стало стыдно. Она была зла на себя. Как она не сообразила? Проверить разрешения – это такая естественная процедура.

– Вот и будет что тебе в жопу засунуть, если ты решишь совершить каминг-аут, – сказала она.

– Крошка, да ты горяча сегодня, – ответил Эско и пошло подмигнул. На лице у него не было ни намека на улыбку.

– Пошел ты!

– Сообщи-ка в главный штаб: парнишка вооружен, – приказал Эско. – Я пока перекурю да разнюхаю, что там во дворе. Хотя нюх у меня стал ни к черту – все из-за табачища.

Анна осталась в квартире одна. Волны досады накатывали, в подмышках и на лбу выступил пот. «Я полная дура, – думала она. – Теперь этот алконавт насядет и будет посмеиваться над чернозадой следовательшей, не соображающей самых простых вещей». Она позвонила Вирккунену и доложила о том, что было обнаружено, точнее, о том, что отсутствовало. Не упомянула, кто проверил выданные Йере разрешения и, главное, кто не проверил. Вирккунен похвалил их с Эско за хорошую работу и добавил в объявление о розыске слова «вооружен» и «потенциально опасен».

Анна еще раз прошлась по комнатам, пытаясь уловить в их тишине хоть что-то, что могло бы дать наводку на место нахождения Йере и его ружья. Если бы эти стены согласились поделиться с ней своими секретами, то недавняя оплошность была бы исправлена. «И зачем у них есть уши, если им не дано рта?» – подумала Анна.

Вечером Анна наконец позвонила Акосу. До этого она ходила вокруг лежащего на столе телефона, пытаясь придумать себе другое занятие, много раз брала его в руку и клала обратно. Выходила на перекур. Что сказать? Как начать разговор? А потом все же собрала волю в кулак и позвонила.

Брат ответил сразу. На заднем фоне ухала музыка, раздавались шум и смех. Акос был в баре.

– Анна, hogy vagy? Baj van?[8] – Послышались треск и грохот, затем все стихло – Акос куда-то переместился, может, вышел на улицу или в туалет.

Анна глубоко вздохнула, сосчитала до трех.

– Jól vagyok, köszöïöm. És te?[9] – спросила она.

– Hát én is jól vagyok[10].

Секундное молчание. Анна собралась с духом и сказала брату:

– Я переехала неделю назад… Мы теперь с тобой почти соседи.

– А kurva életbe[11]. Почему не сообщила? – почти прокричал в трубку брат.

– Знаешь, просто не успела. Вчера вышла на работу, да и вообще – такая суматоха тут: с квартирой разобраться и все такое. Я подумала, может, заглянешь ко мне в воскресенье.

– В воскресенье? Можно, почему бы и нет. В субботу в клубе будут панки играть, The Depraved, хочу послушать, а вот в воскресенье я совершенно свободен. Во сколько подойти?

– Valamikor délután[12].

– О’кей.

– От мамы что-нибудь слышно?

– Ничего особенного.

– Я с ней общалась на той неделе, она хочет с тобой поговорить. Могли бы связаться по скайпу.

– Посмотрим.

– Она скучает по тебе.

– A faszom[13], Анна, ты могла бы сообщить, что переезжаешь сюда, – сменил тему Акос.

– Как у тебя дела?

– Не особенно-то ты поддерживала связь все это время.

Анна ничего не ответила, но ощутила острый укол чувства вины. Все это было правдой. Целых десять лет она практически не общалась с братом. Они редко созванивались, а встречались и того реже. Анна не хотела. У нее не было на это сил. Но ей так и хотелось сказать: «Да и ты не особенно».

– Слушай, мне пора. Зоран с Акимом ждут. Передать им от тебя привет? Зорану будет приятно.

– Валяй. Заходи в воскресенье.

– О’кей. Szia[14].

– Szia.

Анна положила трубку.

Зоран. Черт подери, этого еще не хватало.

Анна вспомнила тот последний раз, когда виделась с братом. Это было несколько лет назад, зимой, в самом конце на редкость холодного февраля. Акос позвонил ей, сказал, что если она не приедет, то он помрет. Против всех своих принципов Анна отправилась к нему, выгребла из квартиры банки, отмыла пол от блевотины и принесла трясущемуся брату успокоительного и немного еды. На обратном пути она себя ненавидела и тогда подумала, что, к счастью, живет далеко.

А теперь она здесь. И расстояние между ними меньше километра.

10

В свое время в работе полицейского Анну привлекали динамичность и разнообразие, и в этом смысле ей не пришлось разочаровываться в профессиональном выборе. Однако она никак не могла привыкнуть к масштабу бумажной работы – сплошное сидение за рабочим столом, – являвшейся неотъемлемой ее частью. Уж если в патрульной службе все смены заканчивались писаниной, то здесь ее было куда больше! Третье утро в должности следователя убойного отдела началось с включения компьютера и ощущения того, что за ним она проведет целый день. Удивительно, но большая часть следствия ведется в четырех стенах за монитором, потому что полицейская внутренняя сеть обеспечивает доступ к самым разным данным и документам. Как же далек весь этот драйв телесериалов про полицейских, бег с пистолетом в руке по улицам от спокойной обстановки офисных помещений!

Анна подумала о том, сколько времени может пройти, пока не появятся первые результаты. Она надеялась, что Йере быстро отыщется.

Ровно в полдень в дверь постучала Сари и позвала Анну обедать. Они решили отправиться в город, в недавно открывшийся винный бар. Место оказалось приятным: в интерьере преобладали темное дерево и бархатная обивка – интимная атмосфера полумрака сохранялась даже посреди рабочего дня.

– Сюда можно заглянуть как-нибудь вечерком, – сказала Сари. – Винная карта выглядит превосходно. А может, выпьем по бокалу, вот прямо сейчас? День отличный, – весело прыснула она.

– Можно, почему бы и нет. Пожалуй, вот это австралийское шардоне вполне себе ничего. Подойдет, – сказала Анна.

– Ух ты. Я же не всерьез.

– Что?

– Да я не собиралась заказывать вино. В рабочее время немного стремно. Это была шутка.

– Ах вот как, ладно, извини. Никогда мне не свыкнуться с этими финскими алкогольными привычками. Наверное, я все же так и не стала финкой. Никогда не понимала, что плохого в паре стаканчиков во время рабочего дня – утром, днем, вечером – да когда угодно!

– Ты не накатываешь, что ли?

– Бывает, когда хочется. Что-то финское во мне все же есть. Но я говорю сейчас о том, что бокальчик-другой – это как синоним беспробудной пьянки. То, как тут люди говорят об алкоголе, как он воспринимается – это такое странное, двуличное. Там, у нас, осуждается только состояние явного опьянения.

– Забавно, что ты говоришь «у нас», хотя с десяти лет живешь здесь.

– Я езжу домой пару раз в год, все отпуска провожу только там. Наверное, поэтому. Хотя чаще мне кажется, что я нахожусь где-то между – ни там, ни здесь.

Анна почувствовала, как к лицу прилила кровь. Вырвалось ведь.

– У тебя есть мужчина? – спросила Сари, поддразнивая. Анне показалось, что та не обратила никакого внимания на ее такое интимное признание.

– Нет.

– Не нашла подходящего или что?

– Не знаю. Нет, наверное.

– А там, на другой родине?

– И там нет.

Анне стало стыдно. Нахлынули воспоминания позапрошлого лета: удушающая жара, тени на берегу Тисы, почти тридцатиградусная вода, казавшаяся прохладной. Она провела дома чуть больше месяца, наслаждаясь отдыхом, как никогда раньше. Этим летом ей удалось провести дома всего неделю, и время пролетело незаметно, пока она шаталась из деревни в деревню и совершала все положенные визиты. Лишь один вечер ей удалось провести со своей подругой детства Рекой – они пили холодное пиво и смотрели, как красное солнце опускается за далекие холмы. Тут Анна поймала себя на мысли, что не знает, когда у нее следующий отпуск.

– Ты, кажется, подвисла где-то посередине, – ласково сказала Сари, но ее взгляд проник в самую глубь темных глаз Анны. – И мы закажем вино прямо сейчас, черт подери, я с тобой полностью согласна: финны как пришибленные по части алкоголя.

Они заказали по бокалу шардоне, грибной суп и жареного лосося. Также предлагались четыре салата на выбор. «Отлично, – радовалась Анна, – больше никаких столовок полицейского управления и уж тем более – боже упаси! – трансжиров, наспех поглощаемых патрульными в сосисочных и на заправочных станциях». Наконец-то в ее жизни начался этап, когда можно есть здоровую еду.

– По семье Челкин мне пока не удалось выяснить ничего особенного. Ничего важного, во всяком случае. Никто из них нигде не стоит на учете, кроме как в миграционной службе, но это вполне нормально. Из заболеваний в медицинской карточке только простуды. Значит, если Бихар когда-либо и подвергалась насилию, то лечили ее точно не в поликлинике, – сказала Сари.

– А школа?

– Девушка учится в лицее в центре города. Элитная школа, надо сказать. Сестренки ее пока еще в начальной школе, в Раяпуро.

– Так, лицей – это хороший знак. Обычно девочки из консервативных семей учатся на медсестер или чему-нибудь подобному, если им вообще разрешают получать образование.

– Куратор сообщила, что Бихар у себя – лучшая из лучших. Она якобы не замечала в ее поведении ничего особенного, разве что та ведет себя настороженно, ее не назвать экстравертом или суперобщительной. Куратор посчитала, что эта особенность обусловлена культурным бэкграундом.

– Все может статься. Во многих культурах девочек стремятся воспитывать такими правильными тихонями, закрытыми в себе. Круг друзей?

– Куратор сказала, что у девушки в школе есть друзья, хотя и немного.

– Бойфренд?

– Не ясно, но у Бихар имеются пропуски. Кроме того, год назад она ездила в Турцию.

– Надолго?

– На пару недель.

– Мда, сложно что-либо сказать. Наверное, у них тоже есть право ездить к родственникам.

– А что, если она чувствовала, что ей нужно отсюда бежать?

– Но…

– А вдруг ее возили на смотрины?

– Это нужно у ее родителей спросить, хотя они не расскажут. Давно семья живет в Финляндии?

– Десять лет. Бихар училась в первом классе, когда они переехали. Турецкие курды, перебрались как беженцы. Сейчас у всех финское гражданство.

– А родители?

– Отец – Пейдар Челкин, сорок четыре года, электрик по профессии, не работал ни дня за десять лет.

– Ясное дело, – усмехнулась Анна.

– Мать – Зера, ей всего тридцать четыре. Ты только подумай, она родила Бихар в семнадцать лет. Без профессии. Младшая дочь Адан родилась вскоре после того, как семья переехала в Финляндию. А сын Мехван учится в восьмом классе.

– Скажи, ты наводила справки по школе Раяпуро?

– Нет, а надо?

– Найди кого-нибудь из старых учителей Бихар. Классные руководители на удивление много знают о семьях своих учеников.

Телефон в сумке Анны издал сигнал. Пришло сообщение от Рауно: «Эско просил передать, что подруга Рийкки – Вирве Сарлин – явится завтра на допрос».

– Вот что с ним, а? – спросила Анна.

– Такой вот он иногда немного жлоб.

– Немного? По-моему, очень даже много. И всегда такой.

– Не обращай внимания.

– Он что же, сам не может послать мне сообщение?

– Брось, правда, не стоит обращать внимания, – сказала Сари.

– Значит ли это, что если я хочу послать ему сообщение, то должна послать его через Рауно? Но ведь Рауно не может быть посредником между нами!

– Может. Поначалу, во всяком случае. Ничего, Эско успокоится.

– Он ненавидит меня.

– Не ненавидит. Просто Эско – это закосневший в своих догмах консерватор. Нужно дать ему немного времени переварить тот факт, что его напарником вдруг стала молодая женщина, да еще и не уроженка Финляндии. Он дальше Швеции никогда в жизни не ездил. Поверь, когда познакомишься с Эско поближе, увидишь, что он нормальный мужик.

– Не сомневаюсь.

– Точно тебе говорю. И хотя Вирккунен балует Эско, он все же старается держать его в узде. Если что-нибудь случится, жалуйся шефу.

– Что значит «балует»?!

– Не знаю. Какая-то давняя история. У нас у всех с Эско случаются стычки, но вот он такой, какой есть, не стоит принимать это слишком близко к сердцу.

Анна пожала плечами, допила вино.

– Значит, завтра у нас Вирве Сарлин. Родители Рийкки сказали, что она была самой близкой подругой их дочери, – сказала Анна.

– Вот и отлично, кто знает, что еще выяснится.

– Будем надеяться. Во всяком случае, это позволит пролить немного света на загадочную личность по имени Рийкка Раутио.

– А в пятницу семейка Челкин.

– Как тут не уработаешься!

– Хорошее у тебя начало на криминальном поприще: из огня, да в полымя. Я первые три года занималась исключительно кражами велосипедов.

– Можно позавидовать, – сказала Анна.

* * *

Хорошо помню день, когда мы приехали в Финляндию: отец, мать, Мехван и я. Адан тогда уже сидела у мамы в животе, но заметно не было, и я не знала. Помню, как они волновались, как мама больно сжимала мою руку, когда они говорили в аэропорту, что мы беженцы. Откуда мне было знать такие слова, но родители знали. Курдов давно кидает по миру, так что они знают. А многие не знают. Они думают, что их возьмут на работу сразу из зала выдачи багажа – достаточно там оказаться. Ан нет, обломитесь!

Я сгорала со стыда, мне-то хотелось чувствовать себя там как все, то есть лениво тянуть чемодан, покупать кружки с муми-троллями, прихватки с маками и шоколад, а еще поглядывать, когда объявят рейс. Короче, ехать в отпуск. И я представила, как это – ехать в отпуск.

Нас отвели в какую-то похожую на офис комнату и сказали ждать. Мы ждали так долго, что я чуть не описалась. Наконец туда пришли две светловолосые женщины в полицейской форме и темнокожий мужчина в штатском. Отца и мать словно пригвоздило к месту, когда они их увидели. Меня с детства учили, что надо бояться полиции, но эти хоть и были большие, устрашающе не выглядели. Они улыбались и смотрели прямо в глаза – сразу понятно, что мы уже не дома.

Мужчина разговаривал на нашем языке. Мне показалось забавным: уехать так далеко от дома, оказаться в дубаке, а тут – хоп – и тебя встречает кто-то из своих. Впрочем, я с детства знала, что все, кто только может, стараются уехать.

Мужчина переводил полицейским, что говорил отец, а отцу – что говорили полицейские. Отец рассказал о нашем кошмарном бегстве, о том, как мы шли пешком через горы, рассказывал тем же самым плавным голосом, каким он иногда вечерами, когда мы еще жили дома, вспоминал для нас с Мехваном древние легенды. Переведенные на финский, слова отца казались странными, как будто мужчина рассказывал не нашу историю, а какую-то совсем другую. А еще странно, что, хотя прошло совсем немного времени, я уже начала обо всем забывать. И вдруг наша история превратилась в сказку на чужом языке: сначала «жили-были», в конце «кто слушал – молодец», а между ними листы плохой бумаги и дешевая печать.

В конце концов мне пришлось попроситься в туалет. Самым стремным в этом было то, что сначала надо было сказать об этом переводчику, а тот передал дальше легавым. Мне словно сто раз нужно было повторить, что хочется выйти, писать, ссать, мочиться, а вдруг они подумали бы, что мне – фу! – хочется какать. Да неважно, о любого рода давлении внизу живота сообщать окружающим не положено. Мама посмотрела на меня нехорошим взглядом.

Одна из полицейских отвела меня в туалет. Она ободряюще улыбалась и вообще казалась очень милой со своей толстой светлой косой, но улыбнуться в ответ я не решилась, хотя мне стало очень приятно. А потом я долго писала. Моча громко журчала в унитазе, а мне постепенно становилось стыдно, потому что эта женщина ждала меня за дверью и все слышала. Я так волновалась, что забыла помыть руки, а женщина начала махать руками и что-то вещать. Потом я поняла, что она показывает на раковины и краны, на мыло и бумажные полотенца, и тогда я окончательно смутилась и покраснела. Вдруг она подумала, что у нас не принято умываться? Что обгаженными пальцами мы намазываем на физиономию ароматическую жижу.

Полицейские начали куда-то звонить. Переводчик сказал, что нам нужно подождать, ох-ох, будто мы не ждали уже десять часов, а потом нас переведут в лагерь и дадут комнату и каждому свою кровать. И нас на самом деле туда отвезли на темно-зеленом автобусике. Так здорово было сидеть и глазеть из окна. К тому моменту успел наступить вечер, пошел дождь, уличные огни клево отражались в капельках на стекле.

Я изображала, будто еду на такси в дорогущий отель.

Только рядом плакала мама, а отец сердился на нее из-за этого.

11

Вирве Сарлин оказалась небольшого роста, с сильно бледной кожей и длинными обесцвеченными волосами. От нее пахло сладковатыми ароматическими палочками. Она пришла в красных вельветовых брюках с широкими штанинами и в темно-зеленой тунике, на шее болтались цепочки и деревянные бусы, а на запястье – браслет с бубенчиками. Если она не накручивала прядку на палец, то грызла ногти или бесконечно теребила какое-нибудь из своих украшений. Под ненакрашенными глазами Вирве залегли темные круги, нос казался красноватым. Девушка выглядела уставшей.

– Здравствуй, Вирве, меня зовут Анна Фекете, я старший констебль убойного отдела.

Вирве явно нервничала.

– Если я правильно понимаю, ты лучшая подруга Рийкки?

Ноздри и подбородок Вирве задрожали, из ее горла послышался хрип – Вирве пыталась не расплакаться.

– Она была моей лучшей подругой с первого класса, – сказала Вирве по-детски нежным голоском.

Анна протянула ей носовой платок. Она ощущала себя терапевтом – вроде того, к которому ее саму в старших классах неоднократно отправляли по направлению школьного куратора и комиссии по воспитанию учащихся. Там тоже всегда наготове имелся пакетик с бумажными салфетками, правда, Анна ни разу им не воспользовалась, потому что она не раскисала, да и ничего особенного не рассказывала терапевту. После третьего сеанса она заявила куратору, что больше не пойдет туда, что пробежки имеют для нее куда более терапевтический эффект. Куратор сказала, что обеспокоена ее судьбой. В ответ Анна только рассмеялась ей в лицо.

– Поплачь, – сказала Анна. – Тебе должно быть тяжело.

– Да, ужасно. Я даже нормально спать не могу с тех пор, как мне позвонила мама Рийкки и рассказала о случившемся. Я так и вижу: Рийкка собирается на пробежку, надевает эти мерзкие спортивки – и это повторяется все снова и снова, как будто в голове у меня заело пластинку.

«Любопытный поворот, – подумала Анна. – А что, если они были вместе, когда Рийкка собиралась на свою последнюю пробежку?» Она взяла себя в руки, достала из ящика брошюру кризисного центра, протянула ее Вирве. Та бегло полистала книжку, поблагодарила и убрала ее в свою кожаную кошелку с лапшой по краю.

– Имеет смысл обратиться к ним за помощью, все же за государственный счет и бесплатно. Если позволишь, я должна задать несколько вопросов. Годится?

Вирве высморкалась в бумажный носовой платок и кивнула.

– Итак, начнем. Была ли Рийкка с тобой в тот день, когда погибла?

– Была-была, не весь день, но почти. Она живет… то есть жила вместе со мной.

– Что?

– Она жила вместе со мной с тех пор, как они разбежались с Йере.

– Что же, Рийкка и Йере разошлись?

– Да, как раз на Иванов день, и Рийкка сразу переехала ко мне.

– Насколько я понимаю, родители Рийкки об этом не знали.

– Естественно, нет. Рийкка хотела им рассказать после переезда в Ювяскюля. Она боялась, что родичи начнут капать ей на мозг, мол, перебирайся к нам, они и без того были в шоке, что они с Йере съехались. Да она вообще ничего им не хотела рассказывать, пока не хотела.

– Почему Рийкка и Йере разошлись?

– Рийкка решила, что надо двигаться по жизни дальше. Обрести свободу и все такое. Она же была совсем юной, когда у них все завертелось. Редко, когда такие отношения длятся вечность.

– Они ссорились?

– Под конец отношений по весне, и бы сказала, что крепко ссорились.

– Ты знаешь причину?

– Она считала, что Йере самодурствует, и ее это раздражало.

– Значит, Рийкка была инициатором разрыва?

– Да.

– Как Йере к этому отнесся?

– Наверное, он хотел быть вместе и дальше. Вы же не предполагаете, что Йере сделал это?

– Наша задача – расследовать, а не предполагать.

– Нет, Йере уж точно на такое не способен.

– Он проявлял признаки насильственного поведения по отношению к Рийкке и вообще?

– Нет, он же не его отец. Да мне кажется, Рийкка немного преувеличивала всю их историю. Вот как будто в ней самой все было в порядке! В отношениях всегда есть две половинки.

Анна кивнула, дав понять, что согласна с Вирве. У нее в голове крутился пункт из пособия по тактике ведения допроса: покажи жестами, выражением лица и голосом, что ты слушаешь допрашиваемого и живо интересуешься его показаниями. Подыграй ему, когда это необходимо и целесообразно для того, чтобы обрести его доверие.

– Получается, что отец Йере скор на расправу?

– Он алкаш конченый. Говорят, что он, когда выпьет, дубасит свою жену. Да я и помню, как Лийса часто ходила с фингалом под глазом. Она работает уборщицей в нашей школе.

– Давай-ка ты теперь попытаешься припомнить весь тот день, прямо с утра, когда погибла Рийкка. Это было воскресенье. И расскажи все очень подробно, как только можешь, – попросила Анна.

Вирве опять высморкалась и, сделав глоток воды, начала накручивать на палец очередную прядку волос. Ее взгляд беспокойно бегал по стенам, иногда останавливаясь на Анне. Казалось, что девушке сложно сосредоточиться, что она немного не в себе. Затем Вирве закрыла глаза и два раза глубоко вдохнула и выдохнула.

– В общем, мы проснулись где-то около десяти. Рийкка спала в гостиной. Позавтракали, делать было особо нечего. На улицу идти не хотелось, погода была так себе. Я большую часть времени провела у себя в комнате. Я снимаю двушку в центре, там спальня и гостиная, крохотная кухонька. Читала, слушала музыку. Рийкка, наверное, занималась тем же самым. Потом днем она пошла в душ и начала краситься. Сказала, что пойдет в город. Она вернулась около пяти и сказала, что пойдет на пробежку, а оттуда домой на ночь.

– Тебе это не показалось удивительным?

– Что именно? Что она пошла на пробежку?

– И это тоже, и то, что она днем пошла в город.

– В общем, не особенно. Подумала разве что, как она в дождь-то побежит, я лично ни за что – предпочитаю йогу. Потом, я не удивилась, она была такой все лето. Конечно, я была в курсе, что у нее новые отношения, но больше всего меня добивало, что она ничего мне об этом не рассказывала.

– У Рийкки появился новый мужчина?

– Она молчала как рыба, но я все видела.

– Как?

– Она прямо летала, вдруг стала такой таинственной: куда-то уходила, а до этого долго красилась. А еще начала бегать, мол, похудеть надо. Ночами пропадала где-то.

– Когда это началось?

– Точно не скажу. Может, на Иванов день – где-то в конце июня, начале июля. В любом случае почти сразу, как они с Йере разошлись. Я даже думаю, что она с тем мужиком познакомилась еще до их разрыва.

– А ты интересовалась?

– Попробуй угадать, сколько раз! Но она отвечала, что у нее никого нет, она вообще не соглашалась обсуждать со мной эти вопросы. Странно, я ведь, точнее, мы всегда делились таким друг с другом. Всегда.

– Как по-твоему, почему Рийкка не рассказывала?

Вирве опять на секунду замолчала, посасывая скрученную в рульку прядь волос.

– Я подумала, что это не мужчина.

Анне показалось, что у нее в голове промелькнула какая-то мысль, но Вирве тут же продолжила, так что зацепиться ей не удалось, и мысль исчезла.

– Но я все равно не понимаю, зачем ей было бы стесняться такого, особенно со мной. Знала же она, что для меня вопрос половой принадлежности партнера вообще не важен – любовь важней всего. С другой стороны, Рийкка гетеросексуальна до мозга костей, в этом мы с ней сильно разнимся, точнее, разнились. Жутко говорить в прошедшем времени.

Вирве расплакалась. Она уронила голову на руки и начала хныкать. Анна протянула новый платок и начала ждать, пока та успокоится, а потом продолжила:

– Вернемся к событиям того дня до того, как Рийкка отправилась на пробежку. Итак, она вернулась из города около пяти. Попытайся точно вспомнить, о чем она говорила, что делала и какой показалась.

– Да-да. Во всяком случае, она отказалась есть. Я приготовила омлет – очень вкусный – и когда позвала ее к столу, то она отказалась, сказав, что поела в городе.

– Не спросила, где?

– Нет. Я вообще не решилась что-либо спрашивать. Она легла на диван и сказала, что устала.

Весь ход допроса Анна фиксировала на компьютере, а еще заносила пометки в свою записную книжку, и сейчас она записала: «Где Рийкка обедала 21.8.?»

– Что дальше?

– Я поела одна, вымыла посуду и пошла к себе посмотреть телик. А раз вы спросили, какой она мне показалась, то показалась она мне совершенно убитой. Тупо лежала на диване, потом я услышала, как она пошла в душ, я вышла из своей комнаты и увидела, как она натягивает на себя зеленый тренировочный костюм и… Блин, я должна была помешать ей!

Последние слова Вирве утонули во всхлипываниях.

– Что ты делала после ухода Рийкки?

Вирве обернулась к Анне, в ее заплаканных глазах стоял испуг.

– Осталась дома, провела весь вечер одна.

– Может ли кто-нибудь подтвердить это?

– К чему? Наверное, нет, я же была одна, – разволновалась Вирве.

– Не стоит нервничать. Это стандартный вопрос. В тот день кто-нибудь звонил Рийкке? Может, она получала сообщения? Может, она сама звонила?

– Не припомню, не слышала. Я все время провела в своей комнате. Как же так, я должна была надавить на нее, чтобы она рассказала мне, что у нее там за тема, тогда, возможно, ничего такого не случилось бы, – сказала Вирве сквозь слезы.

– Сделаем небольшой перерыв. Могу принести чего-нибудь, хочешь кофе?

– Спасибо, можно чаю? Кто это сделал? Зачем?

– Именно это мы и пытаемся выяснить.

– Это точно был не Йере.

– В смысле?

– Он не убийца.

– Ты знаешь, где Йере?

– Нет, – испуганно ответила Вирве.

– Йере словно испарился в воздухе.

Девушка молча теребила браслет.

Анна сходила за кофе для себя и чаем для Вирве. Они молчали. «В ней есть нечто странное, причем даже не в продуманном до мелочей имидже – нормальный вид городской молодежи, она явно встревожена, хотя и это нормально – все нервничают, общаясь с полицией, даже если совесть спокойна». Тем не менее Анне казалось, что Вирве что-то скрывает. «Как и все мы», – подумала Анна.

В одном Эско прав точно: здесь стоит засунуть эмоции куда подальше, они могут завести не туда. А много обсуждаемая интуиция, вероятней всего, либо чистая случайность, либо обретенный с годами опыт.

Анна допила кофе и ощутила изжогу. «Наверное, заварили с утра, и вкус-то у него стоялый. Этого еще не хватало», – подумала она, ставя кружку на стол.

– Расскажи немного о Йере, – попросила она. – Что он за человек?

Чай явно пошел Вирве на пользу, она начала успокаиваться. Раздражающее бренчание украшений прекратилось, ее взгляд больше не блуждал туда-сюда, сконцентрировавшись на кружке, спрятанной у нее в ладонях, как в гнездышке. Дуя на поверхность, девушка словно взвешивала свои слова, а когда она открыла рот, то показалось, что заговорила с чаем.

– Йере – нормальный парень. Мы все трое из одного и того же городка, только он на два года старше нас с Рийккой. В школе и в лицее все, кроме меня, были в него втрескавшись по уши. Он симпатичный, спортивный, но, по-моему, чертовски заносчивый. В смысле раньше был, сейчас уже не такой. Любит походы, думаю, что он себе на уме, раз даже на математический поступил. Мне все время казалось, что он пытается скрыть свою невзрачную наследственность эдакой спортивностью. То есть если бы он вставил себе булавку в щеку, то это было бы куда понятнее. Но девчонкам нравилось. Для Рийкки он стал вроде воплощения подростковой мечты, ей всегда нравились мускулистые парни с кубиками, хотя сама она, мягко говоря, немножко пухловата. Рийкка была слегка поверхностной, внешний вид для нее значил многое, но при всем этом она в сто тысяч раз куда более проникновенная, чем ее родичи. Они те еще мещане, вы видели их?

– Вы близки с Йере?

– В смысле? Нет, – ответила Вирве почти сердито. – Ну, мы много общались, конечно, через Рийкку, – продолжила она, пытаясь придать голосу более дружелюбное звучание, – но ничего глубокого.

– Ты уверена, что не знаешь, где сейчас Йере?

– Да откуда я могу знать?! Я его не настолько хорошо знаю.

– Кстати, а ты есть в «Фейсбуке»?

– Да.

– А Рийкка с Йере?

– Они тоже, правда, Йере не очень активный пользователь.

– Если позволишь, я бы посмотрела в твоем профиле, вдруг кто из них оставил какую-нибудь запись, которая могла бы нам помочь.

– Конечно, только я не уверена, что там можно найти чего-нибудь. Имею в виду, что Йере давно ничего не постил, а Рийкка… – тут голос Вирве дрогнул, и она замолчала.

Анна открыла сайт «Фейсбука», и Вирве вошла на свою страницу. На аватарке она стояла освещенная ярким солнцем в тени огромной пальмы.

– Красивое фото, где сделано?

– В Мексике, – ответила Вирве. – Ездила туда дикарем прошлой весной сразу же после экзаменов.

– Ух ты, – произнесла Анна и принялась читать записи на стене.

«О чем вы думаете?» – спросил «Фейсбук». «Вот если бы ты мне рассказал», – подумала Анна, прочитывая короткие обрывки текстов, при помощи которых все 286 друзей Вирве сообщали друг другу о своих делах. В списке друзей Анна щелкнула по имени Рийкки. Перед ней открылся ее профиль: аватарка сделана веб-камерой или телефоном, судя по углу съемки и нечеткости изображения. На нее с экрана смотрели все те же пухлые щечки, что и на выпускной фотографии, и те же серо-синие глаза, которые должны были увидеть еще много десятков лет. Шиза какая-то: жизнь продолжается здесь, в виртуальном мире, хотя комменты Рийкки закончились двадцать первого числа. После этого ее стена заполнилась записями «покойся с миром» от потрясенных друзей. Анна подумала, что надо бы не забыть напомнить Юхани и Ирмели, чтобы удалили эту страницу.

В течение лета Рийкка постила примерно раз в неделю, удосуживаясь сообщать друзьям о своей жизни лишь в духе «съела мороженое», «пошла поплавать», и только однажды написала, что ходила на пробежку. Датировано серединой июля. Анна быстро пролистала список друзей – сто три человека. Девушкам явно было чем заняться, кроме как сидеть перед компьютером. Потом Анна щелкнула по Йере: 754 друга, никакой жизни на стене – Вирве не врала. Йере не сливал ничего о себе в Сеть и даже не участвовал в обсуждениях с другими. Удивительно, как это Йере удалось собрать такое количество друзей. Анна спросила об этом у Вирве.

– Почем мне знать, – ответила та, – случаются такие персонажи, которым по приколу, когда в «Фейсбуке» куча друзей.

Анна покинула страницу и поблагодарила Вирве. Ничего определенного, надо еще изучить личные сообщения Рийкки и ее переписку по имейлу.

– Хорошо, давай проговорим все сначала для четкости протокола. Не устала? – спросила она у Вирве.

Та опустила чашку, выпрямила спину и сказала:

– Могу еще.

Они еще раз прошлись по всем обстоятельствам – никаких изменений в показаниях. Затем Вирве перечитала протокол, проверила правильность показаний и подписала, гремя браслетом. Под конец Анна попросила Вирве подготовиться к тому, что очень скоро ее вызовут повторно: предположение о вероятной новой интрижке, а также наблюдения в день гибели Рийкки настолько существенны с точки зрения следствия, что к ним придется еще вернуться. Вирве сказала, что охотно окажет помощь следствию. «Пожалуй, это первая вопиющая ложь», – подумала Анна.

После ухода девушки Анна должна была сразу пойти к Эско Ниеми и доложить ему о том, что дело обрастает новыми важными деталями: разрыв Рийкки и Йере и тайная связь девушки. Собственно, Анна даже дошла до кабинета коллеги, даже подняла руку, чтобы постучаться, но потом изменила свое решение. Не смогла. Не решилась.

Неприязнь Эско ощущалась через дверь, и если бы она хотя бы прикоснулась к двери, то опалила бы себе костяшки пальцев. Она не знала, как разрешить дилемму, с какого боку ей вообще подойти к Эско. И если она не разрешит ее, то как сможет работать в этом отделе, на этом участке, в этом городе?!

Вместо того чтобы постучаться к Эско, Анна надумала пойти к Сари. Там уже был Рауно. Они обсудили только что полученную информацию и ее влияние на ход расследования. Нужно попытаться выяснить, кто этот новый мужчина Рийкки. Или женщина. Усилить поиски Йере. По-прежнему никакой информации о его местоположении. Ничего по ружью.

Под конец Анна рассказала о своих опасениях насчет Эско, о том, как обидело ее посланное Рауно сообщение, как она боится, что дело затянется, а то и вовсе встанет из-за всего этого. В ответ Рауно озвучил ту же мысль, что и Сари раньше, мол, Эско изменится, дай только срок, наберись терпения.

Бесит.

На улице Анна всосала в себя сигарету и решила, что на сегодня работать хватит. По дороге домой она купила в магазине готовую пиццу. Кассирша приветливо поздоровалась и сказала «до свидания». Стало полегче.

В пустой кухне писк микроволновки настроил Анну на грустную волну: пожалуй, надо прикупить чего-нибудь, хоть шкафы заполнить, хоть коврик какой на стену, чтобы звук приглушался. Шторы могли бы помочь. Проглотив пиццу, она почувствовала такую дурноту, что решила не идти на пробежку. А ведь сегодня по графику длинная дистанция. Анна планировала бегать часа полтора минимум: из Койвухарью через Савела в Коскела и оттуда по велосипедной дорожке вдоль берега моря обратно. Можно и завтра. Вместо бега она включила телевизор и открыла пиво – несколько баночек оказались прихваченными вместе с пиццей. Канал за каналом она искала что-нибудь подходящее, но впустую. Как такое возможно, ведь каналов десятки?! Она выключила ящик и вышла на балкон покурить. «Может, нахрен этот телевизор, – думала она, выпуская колечки дыма в сторону окна дома напротив. Легкий ветерок сносил их в сторону. – Отдать телик, да хоть Акосу». Собственно, Анна даже не понимала, к чему купила телевизор два года назад. Ведь по нему никогда ничего путного не показывали. От этого дебильного шоу-биза стало так же худо, как и от только что съеденной пиццы. А ведь она собиралась перейти на здоровую пищу. Анна затушила сигарету в пепельнице. Скоро повалится через край, нет, всему этому нужно поставить точку. Больше никаких полуфабрикатов и курева, никакого пива и тотальной овощезации перед зомбоящиком!

Она открыла ноут и набрала в поисковом окне – «насилие на почве чести». Тысячи статей. Случаи встречаются повсеместно в Европе. Исследования. Информация. Проекты. И несмотря на все это, прояснить тему не получается: судебных прецедентов почти нет, во всяком случае, в Финляндии, да и само понятие туманное. Законодательство продолжало тащиться на паровозе в то время, когда действительность неслась на высокоскоростном поезде.

Анна читала, пока глаза сами собой не начали закрываться. Выключив компьютер, она забралась в постель и отдалась усталости, но в темной комнате сон еще долго не приходил к ней.

Сари аккуратно подмывалась. На ее половых губах образовалась болячка и неприятно щипала. «Всю сперму и воду – туда в унитаз – все семя туда, к счастью, у меня гормональная спираль», – думала она, сотрясаясь от радости и тепла. Муж вернулся домой из недельной командировки очень удачно, когда детям полагалось пойти спать. Он почитал им на ночь сказку, а после, недолго думая, сграбастал ее, отнес в спальню, и дорожной усталости как не бывало. «Хоть какая-то радость от разъездов. А секс все такой же бурный уже сколько лет подряд – награда за недели одиночества, что оставляет меня одну, собственно, не такая уж и плохая награда», – думала Сари. Она вытерлась и забралась обратно в теплые объятия мужа. Можно и продолжить, но она знала, что лучше немного подождать.

– Как прошла неделя? – спросил муж, нежно гладя ее по спине.

– Ужасно. Два дела навалились одновременно – убийство и насилие на почве чести. Последнее, возможно, ложная тревога, но первое – случай серьезный. А еще Эско решил побыть говнюком, кажется, пьет каждый вечер, ведет себя грубо по отношению к нашей новенькой – начала в понедельник. Ее зовут Анна Фекете.

– Какая она, эта Анна?

– Приятная. Умная. Немного тихая.

– У вас там вторую оторву вряд ли выдержат.

– Слышь, иди в задницу, – сказала Сари и ударила мужа подушкой. – Вчера ходили с ней в зал. Она идеально говорит по-фински, на самом деле просто на отлично, даже не слышно, что она не из Финляндии. Напрасно я боялась. Кстати, я ее хочу как-нибудь пригласить к нам.

– Вот как. Ну что же, отлично. Откуда она?

– Кажется, из Сербии. Я пока еще не особенно расспрашивала. Кто-то сказал, что она сербка, на следующей неделе разузнаю подробнее. Мы договорились, что будем ходить в зал вместе каждую неделю.

– Мило.

Рука мужа гладила по животу, грубые пальцы слегка царапали кожу.

– А как у тебя прошло? – спросила Сари. – Ах, как приятно!

– Китай – это какой-то кошмар. Грязная страна, хаотичная. Во всяком случае, так в Пекине. Главное, что по сделке мы все согласовали. У тебя отличная кожа.

– Тебе нужно будет снова поехать?

– Только после Рождества. К счастью.

– А что, если мы с детьми поедем тоже? Я могла бы взять отпуск. Интересно поглазеть на их культуру.

– А почему бы и нет, только я не смогу с вами проводить много времени.

– Не беда. Так получится ли?

– Сделаем!

Запищал телефон Сари, но ей было не до него.

– Я люблю тебя, как же я скучал!

– Я тоже, – пробормотала Сари уже в рот своему мужу. Дети той ночью не проснулись ни разу, хотя их родители не особенно себя сдерживали.

12

Бихар Челкин нервничала. Она сидела в коридоре, ожидая приглашения на допрос. Анна наблюдала за ней через жалюзи комнаты отдыха. Одетая в темный хиджаб и длинный тренч, девушка мусолила жвачку и поглядывала на часы, секундная стрелка которых ровным шагом меряла белое табло. «Надеюсь, у нее под верхней одеждой только купальный костюм, иначе она задохнется, – подумала Анна, – ведь с вечера понедельника стоит солнечная и теплая погода, а сегодня термометр показывает почти жару!»

Семью Челкин вызвали в полном составе в участок, обеспечив работой весь отдел: на Рауно и Эско повесили Пейдара и Мехвана, на Сари – Зеру и Адан, а в Вантаа в то же время коллеги допросят дядю и тетю Бихар. Неожиданно для себя Анна почувствовала странное чувство удовольствия от того, что Эско и старший Челкин окажутся за одним столом во второй допросной. Собственно, Эско не возьмет роль хорошего следователя и не превратит допрос в милую беседу, и Анна была уверена, что Пейдар Челкин отправится домой, обосравшимся и полностью морально раздавленным, нет, даже не домой, а прямохонько в тюрягу, ожидать приговора, закованный в наручники. «Какая я кровожадная, – подумала Анна, – как это приятно!»

Они получили убежище, прождав более двух лет в центре приема беженцев. Рассмотрение дела затянулось, но они не исключение: если ты решил сюда приехать, надо ждать.

Берег моря. Остров Мунккисаари и кричащие чайки.

Теннис с Акосом.

Лицо мамы, вылепленное из беспокойства.

Воспоминания начали мелькать на сетчатке глаза, выходя шлаками из тайников памяти. «Надо перекурить. Объем шлака в организме должен быть стабилен», – усмехнулась она про себя.

Она всосала сигарету так быстро, что закружилась голова. «Ну вот, теперь и это началось – смолить на работе, – с досадой подумала она. – Пускай будет первый и последний раз, на этом и остановимся, а вчерашнее уже не в счет, потому что было и прошло». Анна раздавила окурок о край и бросила его в коричневую пропасть вонючей пепельницы. «Не будем брать это за правило», – решила она.

«Мы хотя бы быстро получили вид на жительство», – думала она, поднимаясь по лестнице в убойный отдел. После перекура это давалось тяжелее обычного.

Им не пришлось мучительно ждать месяц за месяцем, не пришлось бояться того, что опять придется бежать. Но тогда действовал чрезвычайный закон, и они наделялись привилегированным правом. А еще они были уже совсем, как бы сказать, европейцами: Акос с ирокезом и с записями финских панк-рок-групп на кассетах, потому что вместе с одним типом, проходившим альтернативную службу в центре приема беженцев, он создал свою группу. Интеграция Акоса тогда казалась таким естественным процессом.

Мама ненавидела его новых друзей.

На допросы в качестве переводчика в участок пригласили молодую курдскую женщину.

Бихар заявила, что обойдется без переводчика. Когда переезжаешь в страну в первом классе, то неизбежно усваиваешь ее язык лучше, а свой родной обречен на медленное умирание. Об этом Анна знала все, но сейчас ей не хотелось размышлять. Родители девушки почти не говорили по-фински, и переводчица предназначалась в первую очередь им. Анне пришлось навести справки в трех разных службах, что она не приходится родственницей семейству Челкин: здесь и без того придется потрудиться, чтобы докопаться до правды, а если еще и переводчик окажется нелояльным, то результат будет нулевой.

С чувством внутреннего удовлетворения Анна заказала переводчицу за час до начала допросов. Комментарий Эско насчет разбазаривания бюджетных средств она хорошо запомнила, но она также прекрасно знала, что почасовая оплата за разовые заказы является единственным доходом семьи переводчицы.

Анна положила в рот мятную карамельку, зашла в кабинет и пригласила Бихар войти.

– Этот допрос записывается, – сказала она, щелкнув видеокамерой, – допросы несовершеннолетних всегда записываются. Кроме того, ты должна знать, что как участница дела ты обязана говорить правду. Ты понимаешь?

Девушка кивнула на камеру.

– Ты позвонила в ночь с воскресенья на понедельник по телефону службы спасения, так ли? – начала Анна.

– Наверное, – ответила Бихар с вызовом в голосе и перевела взгляд с камеры на Анну.

– Почему ты позвонила?

Замешанная на вызове самоуверенность дрогнула. В какое-то мимолетное мгновение Анна заметила, что за темными глазами девушки прячется загнанное животное. Бихар закрыла глаза, глубоко вздохнула и открыла глаза снова. Страх был спрятан.

– Э-э-э… ну… мне что-то приснилось. Наверное, кошмар, вот я спросонья и позвонила. Я и сама толком не сообразила. Проснулась только, когда копы пришли к тете и начали расспрашивать. Только тогда я поняла, что случилось, что я нечаянно сделала.

– Что это был за сон?

Та едва заметно вздрогнула. Видимо, не ожидала вопроса, рассчитывая на то, что эти бравые полицейские уж точно не будут интересоваться ее снами, а попытаются сосредоточиться на вещах из реального мира.

– Да не помню я уже, – быстро ответила Бихар, – не помнила уже, проснувшись.

– И когда ты проснулась?

– Когда пришла полиция.

– И когда это было?

– Не знаю, что-то около четырех или пяти, после так и не смогла заснуть, уже почти утро было.

– Во сне ты видела своего отца?

– Не помню.

– Твой отец угрожал убить тебя?

– Во сне или по-настоящему?

– Без разницы. Угрожал?

– В жизни он никогда такого не делал. А про сон я не помню. Может, он и угрожал во сне, если я такого наговорила по телефону.

– Почему ты была в Вантаа?

– На выходные к родственникам приехала. Разве это запрещено?

– Что за родственники?

– Дядя и тетя.

– Как ты добираешься до школы?

– Что? Какое это имеет отношение?

– Просто ответь.

– Иду на остановку, сажусь в автобус и еду.

– С кем?

– Одна.

– А Мехван?

– Он в другой школе. Я уже в лицее, он еще в средних классах.

– Раньше, когда ты еще училась в средней школе, тебе приходилось идти в школу со своим братом?

Черные глаза Бихар не смотрели ни на Анну, ни в камеру. Взгляд блуждал по стенам.

– Нет.

– У меня другая информация. Мои коллеги опросили Рийтту Колехмайнен – твою бывшую учительницу, она показала, что в средних классах твой брат ходил за тобой как пристегнутый, не выпуская ни на секунду из виду. И у тебя было много пропусков.

– По согласованию с родителями, – ответила Бихар.

– Да, речь не идет о прогулах.

– Ясное дело, мы шли с Мехваном вместе, учились же в одной школе. Ничего странного.

– Это не мешало?

– Нет.

– Не казалось, что свободу как-то ограничивают?

– Нет, конечно.

– Год назад вы ездили в Турцию.

– Ну да.

– Зачем?

– Просто так.

– Ездили праздновать твою помолвку?

– Нет, конечно, – девушка делано рассмеялась.

– Предположим. А чем ты занимаешься после школы?

– Смотрю телик, делаю уроки, хожу к друзьям – как все.

– Кто твои друзья – курды или финны?

– В школе – финны, в моем классе нет иммигрантов, да и в школе нет. Дома я дружу с курдами, в соседнем доме живет еще пара девочек-сомалиек.

– У тебя есть бойфренд?

– Нет, – ответила Бихар.

– А был?

Бихар молча смотрела на стол. Ее длинные ресницы отбрасывали тень на щеки. Выпила воды.

– Нет, – ответила она, посмотрев на Анну с уверенностью.

«Ты лжешь», – подумала Анна.

– Пойми, я друг, – Анна вдруг поменяла тактику. – Тебе нечего бояться, просто расскажи, как все есть, и я устрою тебя в безопасное место. Отправлю прямо отсюда, и тебе не нужно будет никогда возвращаться назад, и не придется никого бояться.

Бихар вздрогнула.

– Не верю, вряд ли это поможет, – сказала она потом.

– В смысле?

– В смысле что у меня все в норме, – ответила она с безразличным видом. Затем выдула пузырь из жвачки – тот лопнул и пристал к губам.

– Ты позвонила в службу спасения. Ты боялась за свою жизнь. Я прослушала ту запись, и там ты не спросонья, а со страха. И ты боишься по-прежнему. И откровенно врешь мне, потому что боишься. Эй, девушка! Ты же не хочешь жить с этим страхом всю оставшуюся жизнь? Ты позволишь им управлять тобой?

Бихар заерзала на стуле.

– Никак не возьму в толк, чего я должна бояться? – начала она.

– Например, твоего отца или дядю. Или брата. Матери. Еще кого-нибудь. Они ведь угрожают убить тебя? Что ты им сделала? Сходила на домашнюю вечеринку одноклассницы и попробовала немного сидра? Тебе понравился мальчик-финн? Эй, слышь, Бихар, пораскинь мозгами!

Девушка сжала губы и посмотрела в сторону двери. Ее лицо пошло красными пятнами. Она вытерла глаза рукавом тренча, пытаясь сдержать плач.

«Попало куда нужно, – подумала Анна. – Telitalálat»[15].

Бихар молчала и только попеременно смотрела то на Анну, то в камеру.

– Они меня не убьют, – тихим голосом произнесла она.

– Нет, конечно, если ты будешь тихо-мирно сидеть дома до тех пор, пока не пойдешь замуж за мужчину, которого тебе присмотрит твой славный папашка. Может, будущий муж уже существует? Ты уже помолвлена? Ты счастлива? Ты любишь этого мужчину?

Бихар ничего не ответила, только одна слеза прорвалась наружу и скатилась по левой щеке.

– Кого ты защищаешь? Здесь ведь речь идет исключительно о твоей личной жизни, так что ты вообще не должна ни на секунду задумываться о том, что скажут папа или мама, узнав, что ты не та хорошенькая девица, как они того хотят. Они ведь не особенно интересуются твоими чувствами или как? Уж ты знаешь, что ими движет стыд, а тебе они лгут, все дело в чести. Очнись, милая! Их беспокоит честь семьи и рода, честь мужчин, в конце концов!

От охватившего ее возбуждения голос Анны стал тверже – слишком уж больной вопрос, да вообще все вопросы слишком больные. «Я чересчур эмоциональна для такой работы. Теперь нужно успокоиться, иначе девочка напугается». Анна поднялась и сказала, что сходит за водой.

– Итак, Бихар, – продолжила она, вернувшись. – Расскажи-ка теперь все с самого начала. Ничего не бойся. Ты живешь в Финляндии уже достаточно давно и знаешь, что мы на твоей стороне, знаешь ведь?

– Да-да.

– Что твои родственники с тобой делают?

– Ничего.

– Они пасут тебя? Бьют? Угрожают? Обещают убить?

– Нет, нет и нет! – закричала Бихар. – Прекратите это, они мне ничего не делают. У меня все в полном порядке.

– Когда тебе исполнится восемнадцать?

– Через три месяца.

– Знаешь ли ты, что потом они уже ничего не смогут с тобой сделать? Что ты сможешь сама решать, где жить, с кем быть и чем заниматься? И будешь отвечать за свои деяния только перед нами, слугами закона, но не перед родственниками.

Бихар фыркнула и посмотрела на Анну. В ее глазах читалось презрение.

– Конечно, я знаю.

– Они тебя отпустят из дома?

– Прекратите уже. Это была ложная тревога. И вообще, вся эта история – одно сплошное недоразумение. Я видела сон. У меня все перемешалось в голове. Я и в детстве лунатила и разговаривала во сне.

– Ты уверена, что хочешь сказать именно это? – спросила Анна.

– Полностью. Мои родители никогда не сделают мне ничего плохого.

– Отчего-то я тебе не верю.

– Наверное, потому, что вы из полиции. Вас обучили видеть во всем признаки криминала.

– Знаешь, ограничение свободы другого человека является преступлением. Угрожать убийством – это тоже преступление.

– Но со мной ничего подобного не случилось.

– Зачем ты тогда звонила в службу спасения?

– Я уже сказала.

– Ты говоришь неправду.

– Хорошо, признаю. Это была месть.

– Поясни.

– Я рассердилась, что они не отпустили меня на вечеринку с классом. Вот и решила отомстить.

– Это правда?

– Правда.

– Почему сразу не сказала?

– Не решилась. Я подумала, что это преступление или что-нибудь в таком роде, если начинаешь звонить в службу спасения по пустякам.

– Ну, это наказуемое деяние.

– Я сглупила. Не подумала. Была в бешенстве. Извините.

– А почему они не разрешили тебе пойти на праздник?

– Родичи сказали, что там распивают алкоголь. И это правда, тут против не попрешь.

– Через три месяца ты сможешь пойти. И даже выпивать, если захочешь.

– Так мой отец и сказал.

– Не сомневаюсь, – сказала Анна. – Спрошу в последний раз: тебе угрожают, Бихар?

– Нет. Поверьте же, наконец.

Анна вздохнула и прекратила допрос. Бихар убрала упавшие на лоб волосы под платок и туже завязала узел. Потом она глотнула воды из стакана и посмотрела в сторону видеокамеры. Анна встала и начала собирать бумаги. Девушка продолжала сидеть. Она рылась в кармане тренча, словно разыскивая что-то. Вдруг она поднялась со стула и уставилась в камеру. Затем она протянула руку Анне, попрощалась, а другой рукой приоткрыла борт тренча. Из-под него мелькнула яркая футболка, напомнившая подростковые рок-футболки Акоса.

– Спасибо и до свидания, – сказала Бихар, смотря на Анну молящим взглядом, как смотрят щенки, просящие угощения. Затем она бросилась к двери и выбежала из кабинета.

13

– У нас тоже не густо, ничего не удалось выудить. Все впустую. Талдычат только, мол, все это какая-то ошибка, никогда никому ничего плохого не делали, – сказал Рауно, пристраивая бокалы с пивом на стол перед Анной.

Они сидели на террасе в центре парка Алексинпуйсто. За день полицейское управление превратилось в ад для страдающего клаустрофобией. Допросы затянулись до вечера, но была пятница, а на улице лето выдавало последние аккорды. Столбик термометра перевалил за двадцать градусов. Слушая прогноз погоды, Анна почувствовала себя дурно – на следующую неделю обещали дожди и похолодание.

– Это наша последняя возможность, – мрачно сказала она Рауно до этого в комнате отдыха. В участке стихло. Хорошая погода, и народ разбежался праздновать выходные.

Видимо, Рауно опять не торопился домой.

– Что? Ну что вы, милочка, я дам вам еще одну возможность. Без паники!

Анна рассмеялась.

– Я имею в виду возможность посидеть на террасе в одной футболке, пить пиво под солнцем. Загорать и радоваться жизни. Пошли.

И они пошли в город.

Рауно большим глотком выпил половину пива и вытер усы от пены рукавом. Анна не торопилась, наслаждаясь солнцем и прохладным прикосновением пива к языку и горлу.

– В довершение всего девушка придумала, что случившееся было местью, что отец якобы не отпускал ее на тусовку.

– Ее родители сказали то же самое.

– Они договорились. Все это вранье. Сначала она утверждала, что увидела страшный сон и позвонила спросонья.

– Именно это утверждали поначалу ее родители, дескать, дочка у них всегда плохо спала, разговаривает во сне и лунатит. А потом они развели болтологию, что у них есть право запрещать своим детям ходить туда, где молодежь бухает, и что этого требует закон.

– В этом они правы.

– Тебе надо было видеть Эско! Этот старый расист кипятком ссал перед тем папашей, а потом сказал мне, что если бы наши финские папаши все были такими строгими, может, и дети не болтались бы без дела.

– Чего-чего? Эско настоящий расист?

– Не цепляйся к словам. Никакой он не расист по большому счету, изображает из себя эдакого мужика.

– Он мне так неприятен.

– Эско всем неприятен, разве что кроме этого Пейдара.

– Похоже, что все рассыпается.

– Похоже. Давай поговорим о чем-нибудь другом, не хочу о делах. Солнышко пригревает, – сказал Рауно и пошел за вторым пивом.

«Не спрашивает, буду я или нет, – подумала Анна. – Конечно, не спрашивает, потому что у меня еще этот не допит. В Финляндии никогда не спрашивают. И это хорошо».

– Я тут прикупила лампу для светотерапии, – сказала Анна, когда Рауно вернулся.

– С ума сошла. Зачем?

– Я впадаю в депрессию, думая, что совсем скоро наступит темень темная.

– Светотерапия плохо помогает. И вообще, депрессия от темного времени года – выдумка горожан. Оглянись, сейчас август, солнце светит, вон, муха жужжит. Сейчас это сейчас. Не стоит тратить время попусту, грустя о том, что еще не наступило.

– Согласна, купила на всякий случай. Ты сам откуда, из деревни?

– Да, родился в Мянтюкоски, тут неподалеку.

– Семья есть? – спросила Анна, хотя знала ответ. Сари обо всем рассказала еще в зале.

– Да, жена и двое детей.

– Сколько им лет?

– Четыре и пять, две девочки.

– Мило, – сказала Анна и улыбнулась.

– Пожалуй.

Рауно почти допил второй бокал. Анна разве что пригубила. Пиво начало нагреваться. Она смотрела на людей, гуляющих по парку в летней одежде, на голубя, вышагивающего в поисках крошек, на собаку, отправившуюся с хозяйкой на прогулку… Похоже, приближающаяся осень решила подождать где-то по ту сторону Полярного круга. Ее взгляд остановился на мужчине, мягкими рывками катящемся в инвалидном кресле по дорожке: гравий хрустит под колесами, ноги привязаны ремнями, под стильными джинсами они выглядят безжизненными и сухими. Если бы не ремни, они соскользнули бы с подножек и опрокинули коляску. Мужчина подкатился к стойке, купил пиво и резво подъехал к ближайшему свободному столику. Попробовал пиво. «Симпатичный, – подумала Анна. – Мускулистые, загорелые – красивые руки. А какие плечи!»

– …сон нарушился из-за такой вот лампы. Эй, Анна, ты слушаешь вообще? Проснись!

– Что? Да-да. Мне хотелось бы попробовать. В магазине сказали, что ее надо включать по утрам с начала сентября до нового года. Хватит и полчаса. Вечерами ее нельзя использовать, иначе нарушится сон.

Анна посмотрела на мужчину в коляске и заметила, что тот смотрит на нее. Захотелось улыбнулся. По коже прошла дрожь.

– Можно и попробовать, но я лично не верю во все эти лампы, – продолжил Рауно. – Мне кажется, что сезонная депрессия идет от необходимости не сбавлять оборотов круглый год, а на самом деле нужно просто расслабиться, когда наступает темное время года, – успокоиться и больше спать. Поменьше работать.

– Вполне возможно. Интересно, когда появится возможность жить в одном ритме с природой?

– Да никогда, разве что если поехать на север и стать старателем на золотом прииске или кем-нибудь еще.

– А ты задумывался о таком? – Анна заинтересовалась.

– Куда отсюда уедешь, когда семеро по лавкам, – ответил Рауно и одним глотком допил бокал. – Всё – в дом, – продолжил он, и в тоне голоса прозвучало огорчение. – Обещал сегодня уложить девочек спать. Моя супружница Нина собирается с подружками в ресторан. Так, пора идти.

– Вот как, печально, точнее, твоей жене везет, выйдет сегодня в люди, проветрится немного. Кстати, на этой неделе и тебе пришлось поработать.

– Хм, наверное. Ты остаешься? – спросил Рауно, глянув в сторону мужчины в кресле.

«Bassza meg, ведь заметил же», – подумала Анна и показала на недопитое пиво:

– Я не спешу.

– А я все же пойду. Увидимся в понедельник.

– До встречи.

Анна медленно пила пиво, тайком поглядывая из-под челки на мужчину в коляске. Тот заметил ее взгляд и скоро уже не отводил глаз. Решив более не размышлять над ситуацией или ее последствиями, Анна встала и направилась к нему. «За столиком мы одинаковые», – подумала она и уселась напротив.

– Привет, я Анна, – сказала она, протягивая руку.

Рукопожатие было крепким.

– Привет, Анна. Ты безумно красива, я сразу тебя заметил. Я Петри, Петри Кантола.

«Кстати, я тоже тебя сразу приметила», – подумала Анна.

– Анна Фекете, – представилась она, задержав свою руку в ладони Петри.

– Ты венгерка? Классно! А я-то думаю, ведь совсем не похожа на финку. Мне всегда хотелось побывать в Будапеште.

– Да, венгерка, но я не люблю Будапешт – слишком большой и грязный город, и люди кругом слишком спешащие.

– Ты родилась в Финляндии? Хорошо говоришь по-фински! В смысле без акцента.

– Спасибо. Я родилась не здесь, но я не из Венгрии, точнее, не с ее современной территории. Я, как бы это, представитель нацменьшинства в бывшей Югославии. А родилась в нынешней Сербии, в северной части, собственно, неподалеку от границы с Венгрией.

– Очень интересно. Я и не знал, что там проживают венгры.

– Мало кто об этом знает, – Анна рассмеялась, – да это и не особенно интересно.

– Не скажи, очень любопытно. Ты когда переехала в Фннляндию?

– В 1992-м, мне еще и десяти не было.

– Из-за войны, да? Развал Югославии?

– Да.

– Позволь спросить: как там все было – очень плохо?

– Там, где мы жили, да и на всей территории Сербии война не шла. Особенно на севере – все спокойно. Но наших венгров – тех, кто жил на территории Сербии, – тоже отправляли на фронт. Отправляли в рядах сербов сначала в Хорватию, потом в Боснию и в Косово, а тех, кто жил на территории Хорватии, забривали в хорватскую армию. То есть теоретически существовала такая возможность, что два венгра могли воевать друг против друга. Представляешь? А у меня был старший брат, точнее два, и они оба тогда были призывного возраста.

– Так, понимаю.

– Полное сумасшествие. Ведь венграм до сербского национализма как до лампочки. Белград – не наша столица, а Косово Поле или Республика Сербская не вызывают патриотической дрожи. Что поделаешь, если волей случая живешь там, где кто-то когда-то провел границы немного криво.

– У меня смутные воспоминания о том, что рассказывали тогда в новостях. Помню Сребреницу и Косово, хотя я был еще ребенок. Сейчас вышло много документальных фильмов. Кажется, прошло лет двадцать с той войны?

– Да, я лично не многое понимала тогда. Помню ощущение – чувство конца света – что ни у кого нет никакого будущего.

Петри изучающе посмотрел на Анну.

– У тебя чудные глаза, – сказал он с искоркой в своих глазах.

Лесть и флирт казались приятнее, чем солнце, они совсем не смущали, наоборот, Анна чувствовала спокойствие и уверенность. Она глотнула уже выдохшегося и нагревшегося пива:

– Можно теперь я спрошу?

– Пожалуйста.

– Как это тебя угораздило?

– Отец врезался по пьяни. Мне было пять лет, я ехал вместе с ним.

– Черт возьми, сочувствую.

– Не беда, по мне лучше, если ты спросишь. Обычно люди не решаются.

– Наверное, я без комплексов.

– Увидел в этих темных глазах, – сказал Петри, внимательно глядя на Анну. – Чем планируешь сегодня заниматься?

Анна развеселилась.

– Ну, сначала я думала допить пиво и еще немного с тобой поболтать, а потом пойти домой.

Она на секунду замолчала и игриво посмотрела на Петри. Тот с трудом скрыл разочарование.

– А потом я подумала, что у себя могла бы познакомиться поближе с одним весьма интересным мужчиной, точнее, очень близко, при условии, если этот мужчина согласится пойти со мной.

Петри проглотил слюну, кивнул и расхохотался. Анна сходила за пивом для обоих.

Допив напитки, они отправились по дорожке из парка в сторону остановки такси на улице Алексантеринкату. Голова Петри плыла на уровне груди Анны.

– …От тебя опять разит пивом. Боже, ты уже не в состоянии явиться домой без того, чтобы не завернуть в пивную?

Нина Форсман стояла в прихожей и сушила волосы. Эта маленькая изящная женщина когда-то рождала в Рауно желание защищать. В последнее время он все чаще чувствовал желание ударить. Заехать с плеча в это лицо с тонкими чертами, в маленький носик, в полные губы, заткнуть этот гребаный рот, исторгающий слова, что превращают его в ничто, уничтожают его и на которые он так и не научился отвечать той же лептой – вообще никакой.

– Выпили в баре по кружке с новым следователем. Надо ей подставить плечо. Поди, оказаться на новом рабочем месте, да еще и получить Эско в напарники – не самое лучшее. Мы с Сари договорились, что подружимся с нею.

«И какого хера я чего-то объясняю, – подумал Рауно. – Почему бы мне просто не сказать ей, что я пью столько, сколько хочу».

– А тебе-то, кобелине похотливому, только этого и надо! Хорошенькая молодая женщина, иностранка – экзотика! Я знаю, Сари уже все рассказала. У тебя уж слюна до колена отвисла. Куда ходили? Почему так долго? Ты уже трахнул ее?

– Перестань.

– Со мной ты никуда не ходишь.

– Это ты все время хочешь пойти проветриться со своими девочками. Я не девочка.

– Не особенно-то в последнее время я могла это проверить.

– Слышь, не начинай, – Рауно повысил голос.

Двое детишек на всех парах вбежали в прихожую, крича: «Папа-папочка-папуля». Рауно поднял дочерей поочередно на руки, проглотил злобу, спрятал ее в чистые волосики. Чуть не задохнулся от объятий пухленьких детских ручонок. «Хоть кому-то радостно от моего прихода домой. Наверное, я счастливый человек, кто-то меня любит».

Нина красилась, почти уткнувшись носом в зеркало: немного теней на веки, туши для ресниц и румян… «Симпатичная», – подумал Рауно, ощутив, как шелохнулось под ширинкой.

– Чё пялишься? Иди лучше поиграй с девочками. Они ждут тебя целый день. Я вызову такси. Постараюсь вовремя вернуться домой, но ты знаешь моих подружек – с ними всегда допоздна. Пока! Печеночная запеканка в холодильнике.

Рауно потянул аромат, оставленный Ниной после себя, и не ощутил ни тоски, ни грусти – только равнодушие и даже облегчение. Он подошел к окну гостиной, осторожно отодвинул штору и посмотрел вниз: там Нина весело и беззаботно трещала по телефону. Во двор въехало такси, жена исчезла. Машина уехала, двор опустел. «Может, Нине легче, когда меня нет?» Рауно поставил запеканку разогреваться и пошел играть с детьми в конструктор.

14

В понедельник, как и обещал прогноз погоды, тучи затянули небо над городом. Они швырнули серую, намокшую от дождя страницу календаря в лицо горожан, заставив их увидеть, что август заканчивается, что осень на носу.

Все воскресенье Анна провела на балконе вместе с Акосом. Пока она ждала брата, ощущение волнения не покидало: она нервно ходила по квартире, пытаясь разложить последние оставшиеся в коробках после переезда вещи по местам. Анна долго думала, куда поставить старую семейную фотографию – на книжную полку или на ночной столик – и что скажет Акос на этот счет? Интересно, а у него самого есть какие-нибудь фото? Все закончилось тем, что Анна убрала снимок обратно в коробку, вытерла вспотевшие ладошки о брюки, и в дверь позвонили.

К ее удивлению, Акос пришел в хорошем настроении и сразу показался таким родным и близким. Вчера концерт прошел на ура, в пабе было много молодежи, и это заставило его опять поверить в будущее: панк жив и солнце светит. Они наделали из фарша чевапчичей, поджарили их в печи на гриле и съели на балконе, где стояло пекло, как в тропиках. От жары стало томно и лениво, в какой-то момент захотелось пойти поплавать, но расхотелось. Животы набухли от лука, чевапчичей и холодного пива, и Акос почти не выпивал. Может, братец подуспокоился? Наконец-то стал взрослым?

Они вспоминали детство, когда горожане, и их семья в том числе, убегали от жары на берег Тисы в спасительную тень плакучих ив и тополей. Их высокие кроны защищали лучше белых оштукатуренных кирпичных стен и плотно закрытых ставен. Готовили на костре уху или гуляш – Анне казалось, что она до сих пор ощущает запах дыма и паприки. Домой уходили под вечер, когда с наступлением темноты лягушки и сверчки начинали свой концерт. Жара не спадала даже ночью.

Тиса величественно катит серо-зеленые и коричневые, а местами черные воды из Румынии сквозь Венгрию и Северную Сербию мимо их бывшего родного города к Дунаю и впадает в него чуть выше Белграда. У нее мистическая красота, но ее безмятежное спокойствие коварно, а течение быстро. Когда Анна и Акос думали о доме, река вспоминалась первой – эта их вдруг открывшаяся черта показалась обоим значительной. Текущая на расстоянии многих тысяч километров река свела их здесь, далеко на севере, где они оказались волей случая. Казалось, что река течет в них самих, в их жилах. В Тисе они научились плавать, на ее берегах они провели свое детство, а Акос – и свою юность. Река была важна для отца, в ней их мама по-прежнему купается все лето.

Они запланировали вместе съездить домой на побывку, как только Анне дадут отпуск. Она предположила, что перелет придется оплатить ей, но это не смущало: все-таки за все время после их отъезда Акос всего один раз ездил домой. Анна была готова оплатить что угодно, лишь бы брат смог поехать с ней. К маме.

Акос не согласился звонить по скайпу. «Может, на следующей неделе», – сказал он, а Анне не хотелось давить на брата. Не сейчас, им наконец-то приятно быть вместе, как будто солнце заново согрело уже остывшие отношения.

Моросило. Столбик термометра показывал десять. Анне было холодно. На выходных побегать не получилось, и она решила компенсировать это, поехав в центр на велосипеде, – напрасно. Волосы намокли, уши замерзли, она боялась простудиться. Лица встречных выражали разочарование. Куда исчезло солнце? Откуда появились эти мерзкие тучи, зачем они издеваются?

Рабочая неделя началась с большого совещания в аудитории на четвертом этаже. Присутствовал весь убойный отдел и несколько человек из аналитической службы. Семейное насилие, несчастный случай на работе, драка, случаи Бихар и Рийкки. «Была бы охота, а работа найдется», – сказал Вирккунен, налаживая кодоскоп. Свет от лампы отражался в его очках, и глаз было не различить.

– Горька порой работа, да хлеб от нее сладок, – Анна шепнула сидящей рядом Сари. Кивнув в ответ, та зевнула с отсутствующим видом, потом улыбнулась и шепнула, что муж вернулся из командировки.

Анна посмотрела на присутствующих. Эско Ниеми еще не пришел.

Аналитическая группа представила сжатую выкладку важнейших событий прошлой недели. Когда настало время обсуждать убийство бегуньи, задняя дверь в аудиторию открылась, и внутрь прокрался Эско: веки распухшие пуще прежнего, серое лицо с выступившей сеткой жилок, волосы всклочены. Вирккунен выглядел озлобленным.

– Разговор обеспечен, – прошептала Сари. – Он же с бодунища.

Вирккунен высветил на экране топографическую карту района Селькямяки и вкратце рассказал об обнаружении тела Рийкки и о причинах ее смерти, чтобы все присутствующие вошли в курс дела. Потом он попросил высказаться старшего констебля технического отдела Кирсти Сарккинен. Та поднялась со своего места в первом ряду, теребя в руках флешку.

– На месте убийства практически ничего не обнаружено, – начала Кирсти.

Анна будто услышала, как по аудитории прошел вздох разочарования. Или ей просто показалось, и вздох прозвучал у нее в голове.

Кирсти вставила флешку в ноутбук на столе, опустила зеркало кодоскопа и открыла фотографию с места происшествия. Кровавое месиво опять брызнуло Анне в глаза. Она почувствовала дурноту и отвела глаза в сторону. К счастью, Кирсти сменила фотографию: на экране показался ближний план дорожки, и только в углу можно было различить кровь.

– Опилки не позволяют выявить ни одного сколько-нибудь четкого отпечатка, поверхность дорожки мягкая и упругая, – сказала Кирсти. – Но даже если бы там и нашлось что-нибудь, вряд ли оно сгодилось бы в качестве вещдока, очевидно, что дорожкой пользовался не только убийца. Вообще, интересная вещь: через тысячу лет по нашим образцам можно будет провести археологический анализ развития ткани гортэкс. Я к тому, что в тех опилках за несколько десятилетий скопилось много чего, принесенного бегунами.

Улыбнувшись, Сари посмотрела на Анну и шепнула:

– Мы всегда говорили, что в Кирсти пропадает отличный археолог.

– К счастью для полиции, – в ответ прошептала Анна.

– По идее, на парковке можно было бы выделить следы от колес и даже от обуви, если бы дождь в день убийства не смыл все напрочь. То бишь и там пусто. И, кстати, мы не знаем, приехал ли убийца на место на автомобиле, хотя проживающий поблизости пенсионер якобы слышал звук двигателя примерно в то время, когда произошло убийство.

– Туда можно попасть тремя путями, – вмешался в разговор Рауно. – От новых коттеджей по старой лесной дороге или по берегу через кустарник. Разумеется, проще всего попасть по дороге. Есть подозрение, что убийца доехал туда на машине, все же дорожка проходит немного в стороне. На велосипедиста или пешехода скорее обратят внимание.

– У нашего пропавшего друга есть машина? – спросила Сари.

– Есть, – ответила Анна. – У бывшего друга. Синий «Рено Лагуна» 2004 года. Стоит на парковке во дворе дома, где проживает Йере. Ключей в квартире не обнаружено.

На экране сменился слайд. Теперь на дорожке лежала Рийкка Раутио без головы. Анна сглотнула подступившую тошноту и заставила себя смотреть «A fene egye meg[16], тебе лучше привыкнуть, если ты собираешься работать здесь», – сказала она себе.

– Отчет о произведенном вскрытии всем разослан для ознакомления еще на той неделе, так что более комментировать не буду. В носке жертвы мы обнаружили длинный белый волос, он ей не может принадлежать, потому что она брюнетка.

– Вероятно, это Вирве Сарлин, – сказала Анна. – Это лучшая подружка Рийкки. Вирве сообщила, что Рийкка жила у нее все лето.

– Это может объяснить происхождение волоса.

– На допросе Вирве показалась испуганной, у нее нет алиби на тот вечер.

– Запомним, – сказал Вирккунен.

– Далее: что нам скажут баллисты, – продолжила Кирсти.

В аудитории, казалось, полицейские приободрились и выправили осанку – они ждали этого момента. Если определится оружие убийства, это даст конкретику, кое-что, что можно искать и использовать в качестве улики, когда настанет время доказательств.

– На месте обнаружено в общем 182 штуки 3,5-миллиметровой дроби общей массой 32 грамма. Попросту говоря, это означает гладкоствольное охотничье ружье двенадцатого калибра под патрон 70 мм. Самое распространенное оружие для охоты в Финляндии, таких у нас сотни тысяч, и в принципе убившая Рийкку Раутио дробь могла вылететь из любого из них. Если бы дуло имело какой-нибудь дефект, оно оставило бы дефект и на свинце, тогда вычислить ружье было бы возможно. Конечно, в нашем случае никаких следов нет. Оружие может быть также калибра 12/76 «Магнум» или даже 12/89 «Супермагнум», что увеличивает количество потенциальных орудий убийства. Обнаруженные среди ошметков мозга остатки промежуточной пробки позволяют сделать вывод, что патрон изготовлен фабрикой «Армуса». Очень распространенная марка, так что рано радоваться. На основании этой информации мы никого не сможем довести, подчеркну еще раз – никого, – до суда.

– У Йере «Ремингтон» калибра 12/70, – хрипло сказал Эско голосом, в котором отозвались выкуренные за выходные сигареты и опрокинутые рюмки. – Ни ружья нет в оружейном шкафу, ни его самого в квартире – это факт.

– Любопытное совпадение, – сказала Кирсти, вынимая флешку из компьютера. – Однако на основании одной только баллистической экспертизы вы не сможете обвинить даже этого Йере. Нужны доказательства.

– Разве мало доказательств? Парень удивительным образом исчезает вместе с ружьем в тот день, когда его бывшую девчонку валят из такого же ружья. По-моему, доказательств предостаточно. И прокурору их тоже хватит, – вскипел Эско. – Нам осталось, черт подери, этого мудака прихватить за яйца.

– Что думаете, этот Йере вообще еще жив? – спросила Сари у всех. – А вдруг он совершил еще одно убийство и теперь валяется где-нибудь с дулом во рту.

– Я подозреваю, что он где-нибудь зализывает душевные раны, забился в страхе в норку и кается во грехах. Жив или мертв – станет ясно уже в ближайшие дни. Если мертв, его найдут, а если жив, явится сам как миленький, когда нервы не выдержат. Как пить дать!

Кирсти Сарккинен вернулась на свое место.

– Известно ли, чем девушка занималась в день смерти? – спросил Вирккунен.

– Вероятно, она обедала в городе, – ответила Анна. – Два раза ходила в душ, второй раз до выхода на пробежку, и это очень странно.

– Разные забавы были ей в охотку, – сказал Эско, посмеиваясь.

– В тот день ее банковская карточка не использовалась ни разу, а значит, если она обедала в ресторане, то платила наличными.

– Или кто-то угощал.

– Вирве сообщила, что Рийкка накрасилась до выхода в город. Возможно, собиралась на дела амурные.

– И сразу вторая встреча? К чему ей тогда потребовалось возвращаться домой? И разве Вирве не сказала, что Рийкка вернулась домой и ушла к себе спать, не сказав ни слова, и что выглядела она подавленно?

– Что-то произошло.

– Может, у нее было параллельно двое мужчин.

– Вирве подозревала, что речь может идти о связи с женщиной, – сказала Анна. – Хотя я, откровенно говоря, не сильно верю, что половая принадлежность может играть здесь какую-нибудь роль, в смысле если говорить об убийстве. Просто Вирве предположила, что из-за этого Рийкка скрывала свою связь.

– Проверили ее личку в «Фейсбуке» и электронку – никаких следов, – сказал Вирккунен. – Телефон, с которого поступили звонки, не зарегистрирован, а значит, мы не можем его отследить.

– Украшение, что нашлось в ее кармане, мне кажется очень странным, – сказала Анна. – В том смысле, что к чему бегуну в кармане держать украшение, да и вообще. Может, стоить проверить?

– И что тут такого странного? – спросил Эско. – Девушка побежала, украшение шлепало по шее, она его сняла и убрала в карман. Чего такого? Я считаю, мы должны сконцентрировать наши усилия на поисках Йере.

– Согласен, – сказал Вирккунен. – Как это часто случается, наиболее очевидная версия оказывается самой правильной.

– А что с телефоном? – спросил Рауно. – Девчонке позвонили с неизвестного номера.

– Да, еще мы изучили украшение и не нашли следов пота – вообще ничего. Наверное, совсем новое. Но самое интересное, что на телефоне тоже ничего не было: ни пятен жира, ни отпечатков пальцев, даже ее собственных, – сказала Кирсти. – И это невозможно, если только их целенаправленно не стерли.

– Убийца стер сообщения и протер телефон, – сказала Сари.

– Хладнокровно, однако. Грохнуть девчонку из дробовика, а потом остаться протирать телефон.

– А что я вам говорю про нашего Йере? – усмехнулся Эско. – Когда мы найдем паренька, то все станет ясно.

– Ладно, согласен, – сказал Вирккунен. – В свете всего вышеизложенного поиски и, главное, обнаружение Йере Коски становится нашей задачей номер один. Делаем перерыв на пять минут и затем переходим к делу семьи Челкин.

– С этими Челкиными мы ничего не можем поделать, – начал Эско, вернувшийся лишь через десять минут.

Анна ждала от Вирккунена какой-нибудь реакции – взбучки или хотя бы замечания, все же речь шла о втором опоздании на одно и то же совещание, но никто ничего не сказал. Казалось, никто даже не заметил его отсутствия. «Неужели он может делать все, что ему заблагорассудится?» – растерянно подумала Анна.

– Девчонка отказалась от своего заявления, – продолжил Эско. – Якобы своим звонком в экстренную службу она разыграла пьесу, попыталась отомстить папашке за то, что тот не пустил ее пьянствовать на дискотеку в выходные дни. Показания родственников в Вантаа подтверждают это. Отец семейства оказался на редкость приятным, несмотря на то что он черно… – тут Эско умолк, заметив укоризну в глазах Вирккунена. – Да, для многих финских папаш это образец для подражания. Нашему брату работы поубавилось бы точно.

– Выходит, следствие можно прекращать, – подытожил Вирккунен.

– По идее, речь может идти о заведомо ложном звонке в службу, теоретически о даче ложных показаний и о сопротивлении полиции. То есть все обвинения упали бы на девчонку – это если мы решим вести себя плохо. Но, по-моему, в нашем случае не стоит заниматься чепухой. Бихар научится уму-разуму, если имеет способности, – сказал Рауно.

– Да-да, все-таки речь идет о несовершеннолетней, и она не стоит на учете. Можно предположить, что допросы послужат хорошим уроком для всего семейства, что может последовать за дачу ложных показаний, – сказал Вирккунен.

Анна мешкала. Что-то ее смущало.

– Сари, кажется, ты нашла ее бывших учителей? – вдруг сказала она.

– Нашла, да. Даже двух – классные руководители школы в Раяпуро, Рийтта Колехмайнен и Хели Виртанен. Обе рассказали одно и то же: случалось, что Бихар отсутствовала продолжительное время, не то чтобы часто, и всякий раз причина устанавливалась. За ней по пятам в школу всегда ходил младший брат. Успеваемость и прилежание хорошие, без замечаний. Правда, Рийтта Колехмайнен отметила, что у нее возникали неопределенные сомнения, все ли у ее ученицы хорошо в семье, но сказала, что не знает, откуда такое чувство возникало. Да и не помнила уже. Учитель девушки в лицее сказала, что в прошлом году та уезжала в Турцию на несколько недель.

– Отсутствие в школе может иметь отношение к насилию на почве чести, – сказала Анна.

– Либо указывать на частую простуду, – буркнул Эско.

– Кстати, ничего удивительного в том, что братья, даже если они младше, могут пасти своих сестер по дороге в школу, – продолжила Анна.

– А может быть и наоборот, что старшей сестре нужно пасти своих младших братьев по дороге в школу. Этот район Раяпуро имеет ту еще репутацию, там мало кто рискнет пойти в школу один.

– Мне кажется, Бихар лжет, – сказала Анна.

– Наша принципиальная установка такова, что на допросах человек говорит правду, и мы действуем сообразно этому, – сказал Вирккунен.

– Знаю, но тем не менее.

– Если нет никаких свидетельств, а девушка сама отвергает все свои ранние обвинения и способна даже представить убедительные доказательства своим действиям, нам ничего другого не остается, как оставить дело как оно есть, – продолжил Вирккунен.

– А поинтересовался ли кто-нибудь, почему Бихар находилась в Вантаа в ночь с воскресения на понедельник, хотя утром ей следовало идти в школу? – в возбуждении спросила Анна.

– Коллеги в Вантаа задали этот вопрос, ее дядя ответил, что та должна была ехать домой еще вечером, но опоздала на поезд, – сказала Сари.

– Я тоже спросил, – вмешался Эско, – и отец девчонки сказал то же самое, что и дядя в Вантаа: Бихар опоздала на поезд и собиралась уехать утром. Ты, пожалуй, должна была не забыть спросить то же самое, чтобы мы получили подтверждение еще от третьей стороны. Быть может, кому-нибудь стоит проконсультировать тебя насчет специфики нашего труда?

– Ты мой напарник, так, может, ты это и сделаешь? – ответила Анна. – Они просто договорились заранее, какие будут давать ответы. Нам нужно было закрыть их раньше, а не дожидаться у моря погоды.

– Напомню, что девушка отказалась от своих слов уже в самом начале. Патруль, прибывший на место, не увидел в ситуации ничего угрожающего, – вмешался в разговор Вирккунен. – Полиция не может предпринимать никаких действий без достаточных оснований. Пойми, Анна, это дело закрыто – всё!

– Может, не будем пока сдаваться, – взмолилась она. – Предлагаю понаблюдать за их компанией по возможности через день или хотя бы пару раз в неделю, когда девушка возвращается домой или идет в школу, да так, чтобы нас заметили. Или вечером припаркуемся напротив их дома. На всякий случай, чтобы не случилось ничего печального.

– А смысл? – засомневался Рауно. – И когда мы успеем?

– Да черт возьми, даже и не думай! – Эско так и взвился на Рауно. – Я лично не собираюсь ни за кем следить, если закон не обязывает.

– Я не уверена, что девушка в безопасности, – попыталась продолжить Анна.

– Слушай, Анна, не стоит даже начинать, – вмешалась Сари смущенно. – Попахивает незаконной деятельностью, но, признаться, я тоже подозреваю, что в той семье не все чисто.

– Разве может являться незаконной попытка предотвратить преступление? – Анна разнервничалась и уже почти кричала: – Это же наша основная задача!

– У нас нет никакой причины подозревать, что преступление может случиться. Если следовать твоей логике, мы должны следить почти за каждым, чтобы никто по ошибке не встал на путь преступлений. Это невозможно, – сказал Вирккунен.

– Бихар в опасности, – тихо повторила Анна.

– Прошу прощения, Анна, но дело закрыто, – сказал Вирккунен и выключил кодоскоп. Теперь в его глазах светилась только решимость. – Давайте радоваться, что этим все закончилось. Сможем всей группой спокойно сосредоточиться на убийстве бегуньи. Итак, к делу.

15

Взбешенная Анна сбежала по лестнице вниз, на задний двор, прямиком к месту для курения и достала из сумки сигарету. «Ради всего святого, к чему я таскаю с собой эту дрянь, если не собираюсь курить на работе?» – думала она, прикуривая и затягиваясь. Никотин ударил в кровь, начал приятно пощипывать во рту. Голова немного закружилась.

– А я знал, что ты куришь.

Анна вздрогнула и чуть не выронила сигарету из рук.

– Похоже, за тобой числится пунктик красться за спинами людей и пугать их, – сказала она возникшему, как из ниоткуда, Эско.

– А у тебя что за пунктик? – спросил тот мерзким голосом.

«Еще и докучливый ко всему, – подумала Анна. – Útálotos»[17]. Она не ответила. Эско тоже закурил. Какое-то время они дымили молча.

– Так вот, Бихар Челкин обманула. Я уверена, что речь идет о насилии на почве чести. – нарушила молчание Анна. Она должна была еще раз вслух произнести это слово и особенно, чтобы этот говнюк услышал.

– Закон Финляндии не знает такого термина, – холодно сказал Эско.

– Тем не менее.

– Оставь уже. Я понимаю, ты ощущаешь особую привязанность к этим девчонкам, они, ко всему, твоего рода-племени.

– Я знаю, когда человек врет, – попыталась продолжить Анна, сдерживаясь.

– Эти чертовы мусульмане врут всегда. Вся ихняя религия – сплошное извращение, там одни только террористы и лжецы. Кстати, ты какой веры?

– Твою мать, Эско. У тебя какие-то проблемы? Что плохого кто-либо из них, кто-либо из нас сделал тебе лично? – Анна повысила голос.

– А ты типа не знаешь, – сказал Эско, сося сигарету и глядя на Анну со звериным блеском в глазах. – Вы, сраные чернозадые, приезжаете сюда, живете на широкую ногу за государственный счет, за наш, мать вашу так, счет, – сказал Эско, швырнул тлеющую сигарету на землю, тут же закурил следующую и посмотрел на Анну с вызовом. – Или еще: вы отбираете рабочее место у какого-нибудь финна, вот ты, например.

– Чье рабочее место я заняла?

– Вряд ли ты была единственным заявителем.

Какое-то время Анна не могла сказать ни слова. Она знала, что начинать рассказывать Эско о том, как она после получения диплома перебивалась всякими полуслучайными заработками, посылая анкету за анкетой, и все попусту, все не имело никакого смысла. Она-то по своему опыту знает, что таким, как Эско, бессмысленно рассказывать о безнадежности, о страхе, о войне, о пытках, об унижении, о притеснениях, о нищете и голоде, о том, что в мире полно людей, для которых каждый божий день означает список всех этих вещей. Такие вот Эско фанатичны в своей убежденности, их ничем не свернуть с места. С ними ничего не поделать. Ничего не остается, кроме как извиниться и уйти.

Анна побежала по лестнице на этаж, выплескивая раздражение в коридоре и наказывая себя за то, что опять повелась на курево. На третьем этаже в сумке пропищал телефон. Она закрыла дверь кабинета, села, задыхаясь, за стол и достала телефон. Одно сообщение. Она открыла его, прочитала и застыла на месте, ощущая, как все внутри сжалось. Сообщение пришло с незнакомого номера:

Привет, милашка. Ты вкусняшка. I wanna taste[18].

Анна отправила запрос на номер. Ответ пришел через секунду: скрытый номер или подключение с предоплаченной карточкой. «Интересно, от кого? – Анна была в полной растерянности. – От Петри? Так я не давала ему номера, хотя он и просил. Может, ему как-то удалось залезть мне в телефон? Может, он нашел мою визитку? Их полно в комоде в прихожей. Старший констебль Анна Фекете.

Если сообщение от Петри, то шутка дебильная.

А если нет?»

По телу пробежала холодная дрожь. Анна разыскала в бумажнике номер телефона, который сгорающий от стыда и стеснения Петри, уходя, оставил ей. Он просил позвонить ему. Анна посмотрела на номер – не тот, что в сообщении. «Позвони и спроси», – приказала она себе, – все станет ясно». Но что-то мешало. Ей не хотелось звонить, не хотелось создавать впечатление любопытствующей дамы. Он оказался хорошим знакомством во всех отношениях, но одной ночи ей было достаточно. Она не желала дарить ни капли надежды, потому что ее не было. «Зачем я тогда храню эту записку?» – спросила она себя, убирая ее обратно и стирая сообщение.

На экране компьютера мигало входящее письмо – от Линнеа Марккула: «Обнаруженная в желудке Рийкки пища, судя по степени переваренности остатков, была съедена около четырех часов дня. Лосось, рис и кедровые орешки. А в субботу я наконец-то оторвалась по полной».

Анна фыркнула: «Я тоже. К сожалению».

Она решила пойти в город пообедать, а заодно изучить меню ресторанов в центре, да и показать фотографию Рийкки официантам. Если бы ей только удалось выяснить, где и с кем Рийкка обедала. Она решила зайти в цветочную лавку. На балкон можно купить кустиков вереска в горшочках или еще чего морозостойкого.

«И зачем меня вечно отправляют к этим старикам?» – размышлял Рауно, рассматривая морщинистые руки сидящей напротив Ауне Тойвола. Кофе, который она предложила, оказался слабым и безвкусным. Рауно протянул ей фотографии Рийкки и Йере.

– Вы знаете этих людей?

Ауне поменяла очки (несколько пар лежало на клеенке рядом со стопкой газет) и начала внимательно рассматривать фотографии. Рауно барабанил пальцами по столу и поглядывал на старомодные часы на стене. «Черт подери, здесь можно застрять до вечера», – нервно подумал он, хотя не понимал причины своего беспокойства. Во всяком случае, домой он не спешил. После вечера пятницы он не обмолвился ни одним словом с женой, если не учитывать нескольких обязательных фраз, связанных с девочками. Нина вернулась под утро. Не сказала, где задержалась, да он и не стал спрашивать.

Осадок остался.

– Девчонку никогда раньше не встречала, а вот парень этот мне знаком, – сказала Ауне, прервав раздумья Рауно. Он взбодрился, сделал глоток остывшего кофе. – Сын Коски, точно?

– Именно, Йере Коски.

– Семью Коски я хорошо знаю. Вейкко и Лийса, а Вейкко – сын Илмари. Илмари учился классом старше меня в народной школе, взял в жены Лотту Сийтонен и родил Вейкко. А других детей у них не было. Померли оба уже давненько.

– Что вы знаете про Йере? – Рауно решил поторопить Ауне.

– Так кто этих молодых нынче поймет. Илмари любил приложиться, то же самое говорят и про Вейкко.

– А что же Йере?

– Он разве не в университете? Может, хоть сын пойдет дальше отца.

– Убитую девушку звали Рийкка Раутио. Она тоже родом отсюда. Говорит ли вам это имя что-нибудь?

– Раутио… не слышала, – сказала Ауне, приподняла очки, глотнула из своей чашки и начала всматриваться в фотографию Рийкки.

Рауно вдруг захотелось вырвать снимок из ее рук и сбежать. Но куда? Выпить пива? В понедельник вечером? А почему бы и нет.

– Секундочку… Ирмели, дочка Калеви и Санни Пааккаринен, кажется, вышла замуж за одного по фамилии Раутио.

– Мать Рийкки зовут Ирмели.

– Смутно припоминаю эту Ирмели. Как это тяжело, когда твоего ребеночка убивают таким вот образом, да еще и совсем рядом. У меня с тех пор двери всегда на замке. Страшно, а вдруг они и сюда заберутся пострелять.

Чашка в ее руке задрожала, кофе расплескался на блестящую поверхность стола.

– Сомневаюсь, что вам что-то может угрожать, – сказал Рауно максимально убедительно. «Только с какого перепугу я могу это знать?» – продолжил он уже про себя.

– Смерть девушки наступила около десяти часов вечера. Вы помните что-нибудь о том вечере?

– Что? – переспросила Ауне, потрогав пальцами слуховой аппарат.

– Говорю, помните ли чего о вечере накануне того дня, когда вы обнаружили девушку? Может, что-нибудь особенное?

Ауне задумалась.

– Да не было ничего особенного, – наконец сказала она. – Вечером я смотрела телевизор, и, вообще, я рано ложусь. Всегда.

– Как вы тут одна справляетесь?

– Вполне себе нормально. Я же еще могу двигаться, да и с мозгами у меня пока еще все куда ни шло, – Ауне коротко рассмеялась. – Только вот со слухом беда, а вот сейчас стало страшно. Одно счастье – медсестра приходит по утрам. Уж хотя бы сразу найдут, если что и случится.

– Есть ли у вас кого позвать к себе на некоторое время? Родственники какие? – сказал Рауно, вставая из-за стола.

– Сын далеко живет. Да и работает он много – некогда ему.

Ауне собрала со стола крошки в дрожащую ладонь, задумалась, глядя в окно, и не встала провожать Рауно.

По краям дорожки стоял тихий и сумрачный лес. «Пускай, – подумала Анна, – та же дорожка, тот же лес, да и мир такой же, что и посветлу». Она пыталась убедить себя, как это делала мама в детстве, когда ей становилось страшно в темноте. «Не буду ничего надумывать. И кому только в голову приходит мысль прокладывать беговые дорожки в лесу? Ведь они могли бы точно так же мягко извиваться сквозь районы и кварталы, сквозь дворы, от одной парковки к другой, от магазина к приходскому дому. Можно бегать в окружении света и людей, а не всегда в одиночестве и в темноте».

Ноги словно налились тяжестью. Анна бежала медленней обычного, но и на это сил не хватало. Похоже, слишком много курила в последнее время. «Вообще-то, курить я бросила уже много лет назад», – так она убеждала себя, закуривая вечерами очередную сигарету. Днем она курила последний раз до призыва в армию, да и тогда не очень много. Пачки могло хватить на неделю.

«A fene egye meg с этими сигаретами. – Она мысленно выругалась. – Без них и кофе не вызывал бы изжоги». В кармане пропищал телефон. Отличная возможность остановиться! Пришло одно сообщение. Тот же номер, что и днем. Незнакомый. Предоплаченная карточка.

– A faszom[19], – сказала она вслух.

Ты получила мое сообщение днем? Ты меня сильно интересуешь. And hey, hey, let's be careful out there[20].

Вокруг шелестел лес. Темнота казалась почти непроницаемой. Там за ветвями может прятаться кто угодно, и его не заметишь. Вдруг раздался шум, словно от сильного порыва ветра. Анна стала озираться вокруг, убрала телефон в карман. Она обязательно выяснит, кто посылает эти сообщения и с какой целью. «Вероятно, это тот инвалид – решил докучать. Некоторые не в состоянии переварить то, что с ними не хотят больше встречаться, ну так хотя бы играл открытыми картами, а то скрытый номер превращает послания в жалкую пугающую мерзость. Может, он того и хочет?»

И тут же она увидела, как кто-то бежит ей навстречу. Захотелось броситься в лес и спрятаться за деревьями.

«A francba[21], тут есть и другие спортсмены, и у них на это есть полное право», – выругалась мысленно Анна, когда мимо пробежала фигура в темном тренировочном костюме и поздоровалась с ней. Тоже старая спортсменка. В молодости Анна знала всех бегунов в округе, все они здоровались друг с другом, встречаясь на дорожке. Точнее, Анна их не знала, не знала их имен, места жительства, семейных отношений, профессии или увлечений. Они были знакомы друг с другом только здесь – одетые в спортивную одежду и с повязкой на лбу. Анна знала: если она отправится побегать в понедельник в шесть часов вечера, то встретит одну даму средних лет в красном костюме, а вечером в выходные навстречу попадались двое пожилых мужчин. В четверг – один симпатичный паренек, который, к огорчению, совсем не обращал на нее никакого внимания и только здоровался. Вполне возможно, они и не узнали бы друг друга в другой обстановке и в другой одежде, но их объединяло ощущение единства. Они были что-то вроде байкеров или путешественников в домиках на колесах, приветствующих друг друга в любом уголке мира. Иногда Анна ощущала по отношению к этим безымянным и безликим коллегам по беговому цеху даже большую привязанность, чем к своей матери.

«Человек – идеальное стадное существо, – думала Анна, ускоряя шаг. – Надо постараться забыть о сообщениях и своих детских страхах». Молочная кислота начала высасывать жидкость из ее тела. Закусив губу, Анна заставила себя пробежать еще один круг и уже не обращала внимания на странный хруст, как будто кто-то преследовал ее в лесу. Она хотела доказать себе, что бояться глупо. Она вернулась домой усталая как никогда, в этот раз пришлось даже вызвать лифт. Она не выкурит сегодня ни одной сигареты.

Выйдя из душа, Анна посмотрела на часы. Половина десятого. Поздновато уже, но она приняла решение. Установив настройки в телефоне так, чтобы абонент не мог увидеть, откуда поступил звонок, она позвонила по номеру, с которого пришли сообщения. Официальный женский голос ответил: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». «Естественно», – подумала Анна, нашла телефон Петри, набрала и начала прислушиваться, вдруг где-нибудь зазвонит. Сосчитав восемь гудков, она уже собиралась отключиться, как сонный голос ответил: «Алло!»

– Привет, это Анна, – сказала она и сделала глубокий вдох.

– Приве-е-т! Как у тебя дела! – сонливости как ни бывало, он почти кричал от радости. – Я уже думал, что ты никогда не позвонишь. Здорово!

«Вот дерьмо, – подумала Анна. – Именно этого я и боялась».

– Ты посылал мне сегодня сообщения?

Прямо к делу, так лучше всего.

– Нет, ты же мне своего номера не дала.

– Уверен?

– Уверен.

– Я выясню. И если они пришли от тебя, я тебя засужу. Признавайся, прекрати домогаться, и тогда я не дам делу ход.

– Смотри, какая серьезная. Ты так с преступниками разговариваешь? Они, наверное, всякий раз ссут в штаны от страха.

Анна не поняла, шутит ли Петри.

– Признаешь?

– Слушай, Анна, у меня нет твоего номера, но я признаюсь, что ждал от тебя звонка. Но это не совсем то, чего я ждал…

– Точно.

– Давай, может, встретимся?! Меня интересует эта тема про венгерское меньшинство, а еще – ты.

В голосе Петри послышались нотки жалостливости. Анна начала беситься.

– Прошу прощения, у меня полно работы, так что не могу, но, может, позже, – сказала она и тут же пожалела о своих словах.

Может, позже, ну что за чепуха!

– Я не посылал тебе никаких сообщений.

– Все понятно. Тогда пока.

– Анна, не…

Анна положила трубку.

Пошла покурить.

Она верила Петри. По телефону он показался искренне удивленным и обрадованным. Поначалу. Как сильно, должно быть, она его разочаровала.

Подавленная Анна зарылась в одеяло и попыталась расслабить уставшие мышцы. И когда она уже почти с головой нырнула в сон, где ее поджидали тишина и прохладный покой, на телефон пришло сообщение. «Bassza meg, может, стоит поменять номер», – разнервничалась Анна, нащупывая выключатель. Телефон продолжал сигналить. Это не было сообщение – кто-то звонил.

Эско.

Почти полночь.

Йере явился в участок.

16

– Я же сказал уже тысячу раз, что был в Калдоайви, – заорал Йере так, что слюна брызнула на его поросшую щетиной щеку. Йере вытерся рукавом куртки.

– Что это? Можете говорит по-фински, – спокойно произнесла Анна, хотя и ей самой хотелось повысить голос. Ее раздражало, что после всего случившегося парень ведет себя так вызывающе. Она заметила, что Эско тоже сердится.

Анне пришлось выдрать себя из постели, проснуться, одеться и поехать в ночь под дождем. По дороге в участок она на нервах закурила прямо у себя в машине, а когда выбрасывала окурок в окно, градус ее ненависти к себе зашкаливал: воздух в салоне отравлен, запах табачища пристал к волосам – это особенно чувствуется на свежем воздухе. Одинокий «Опель» Эско уже стоял там с видом верного старого пса, привязанного к барной стойке. «А ходил ли он вообще домой?» – вдруг промелькнуло у Анны в голове.

– Я не знаю, на каком языке лучше всего с тобой разговаривать, но мне кажется, что не на финском. Я был в Калдоайви и – точка. Поехал в прошлое воскресенье и вернулся пару часов назад. Моя маманя позвонила сразу, как только я включил телефон, это было сегодня утром, и она сказала, что полиция меня разыскивает, что Рийкка умерла, что она убита. Что здесь вообще происходит? И почему я в розыске? Вы же не думаете, что это я ее застрелил?

– Что такое Калдоайви? – спросила Анна повторно.

– Это заповедник в Лапландии, между озерами Севеттиярви и Пулманкиярви, – ответил за него Эско.

– Что ты там делал?

– Ходил в поход, рыбачил, разумеется.

– С кем?

– Один.

– Почему?

– Что – почему? Почему один? Есть же, черт подери, у мужика право одному поехать в Лапландию. А что еще мужик может хотеть делать?

– Ты не сообщил никому, куда едешь, выключил телефон.

– Именно.

– Почему?

– Мать твою! Потому что захотел!

– На твоем месте я бы не вела себя столь высокомерно. На данный момент ты номер один в списке подозреваемых в совершении убийства. Что скажешь? – спросила Анна.

– Твою же мать.

– Где дробовик? «Ремингтон», – вмешался Эско.

– На даче у родителей Рийкки. Там я охочусь по большей части.

– Видимо, родители Рийкки не знают об этом ничего.

– Откуда им знать, если они там никогда не бывают. Можете проверить, там ружье.

– Не беспокойся, проверим, – сказала Анна. – В котором часу в воскресенье ты уехал?

– Утром. Поезд на Рованиеми в девять.

– А дальше?

– Автобус на Ивало, пересадка в Севеттиярви.

– Может ли кто-нибудь подтвердить?

– Я сохранил билеты, да и водитель меня вспомнит. Билет забронировал через интернет, уж это-то можно доказать.

– То, что ты забронировал билеты, еще ничего не доказывает. Но не беспокойся, восстановим твой маршрут и расписание в точности до минуты.

– Отлично, тогда мне нечего бояться.

– Рийкка умерла в воскресенье вечером около десяти. Где ты был в это время?

– В палатке на берегу Севеттиярви.

– Кто может подтвердить?

– В тот вечер я ходил в местный кабак – он там один.

Эско тут же вышел позвонить. Через несколько минут он вернулся и попросил Анну выйти в коридор.

– Правду говорит. Хозяин бара Армас Федоров подтверждает, что в прошлое воскресенье молодой мужчина, его приметы полностью совпадают с приметами Йере, зашел в бар сразу после отхода автобуса на Ивало, около восьми вечера и выпил семь бутылок пива. Они долго беседовали об охоте и рыбалке, мальчонка захмелел. В баре, кроме них, был местный забулдыга Антти Богданов, он тоже может подтвердить. В тот вечер он был не слишком набравшийся. Гость рассказал, что учится на математическом и что приехал отдохнуть до начала учебы. Этот же человек был замечен вчера в деревенском магазине при баре. Купил шоколаду и два пива.

– Из Севеттиярви никак не успеешь за вечер обратно, – сказала Анна.

– Нет сомнений.

– То есть это не Йере, – сказала Анна с нескрываемым разочарованием.

– Похоже, что так.

– На всякий случай надо послать туда фотографию Йере.

– Конечно, я уже выяснил адрес электронки.

– Придется нам теперь приступить к изучению списков членов общества охотников. Вдруг это был обезумевший охотник?

– Может быть.

– Спасибо за звонок.

– Благодари Вирккунена, – сказал Эско.

* * *

Центр для приема беженцев помню не очень хорошо. Жизнь шла между домом и школой или детским садом, куда обязаны были ходить все дети.

Дети уходили, а взрослые оставались спать на весь день. Наверное, эти их вечные сонливость и неприкаянность делали жизнь хаотичной и бредовой, словно затянутой туманом. Первый школьный день привел к трещине между детьми и родителями: сначала – хрясь! – и первая мелкая трещинка, потом она разрастается и ломает все – бабах! Детей выдергивают в большую жизнь, они быстро учатся – давай-давай! – учатся языку и обычаям, в их жизни появляются кружки, школа, учеба, рождается смысл жизни.

А что взрослые? Они остаются спать. Случается, они учатся на языковых курсах – это если повезет. Они оказываются заложниками и ждут, когда их отпрыски придут со школы домой, когда наступит светлое будущее, за которым они уезжали с родины и за которым еще раньше уехали братья и сестры, тетушки и дядюшки, и знакомые знакомых, и их соседи. У всех, кто выехал на Запад, все всегда просто зашибись, если спросить, потом они понемногу прекращают ждать – а какой смысл? Дети не приходят из школы домой, жизнь не превратилась в Эльдорадо. Через пару лет они начинают рыдать и беситься от того, что дети говорят с ними по-фински, но не успевают в школе, вместо этого тусуются в городе, слушают дерьмовую пиндосовскую музыку, ничем нормальным не занимаются, а ведь сюда их вывезли, прошли через тернии, пожертвовав буквально ВСЕМ. Они готовы даже проглотить то, что у них нет здесь ничего, но ведь дети…

Я неделями сидела под замком в своей комнате, так что времени у меня было достаточно, чтобы подумать, можно ли было избежать появления трещины. Но ничего другого не придумала, кроме как то, что родителей, как и детей, нужно срочно выпинывать на работу – а там уж как придется: либо ты утонешь, либо научишься плавать. Меньше соцпособий и всяких соплей и телячьих нежностей, а сразу гнать на работу. Без языка. Ничего такого здесь нет, с чем не справится беженец, но, с другой стороны, это же урезание всяких проектных денег и трудодней специалистов по адаптации. Так что так.

Каждый день возвращаться со школы в лагерь казалось смешным. По утрам дверь выплевывала меня туда, где бурлит жизнь, где есть звуки, цвет, запахи и вкусы, где я сама существовала, а вечером та же самая дверь засасывала меня обратно в этот непрекращающийся кошмарный сон, от которого никак не получалось проснуться. Мама заставляла называть это место домом: четыре кровати в крохотной комнате – что же за дом? Стол и полка. Печальные серые шторы на окне, карикатура на небо. Холодные полы и гулкие коридоры с дверями в такие же комнаты, где живут другие такие же, ждущие настоящей жизни. Похожие на трубки лампы. Общая кухня. Дети называли это психушкой, говорят, что там когда-то была психушка. Я даже начала тайно бояться, что мама сойдет с ума, что все то безумие, которое видели эти стены и которое в себя впитали, перейдет на маму. Во всяком случае, так казалось: мама почти всегда плакала, наглаживая округляющийся живот, или сидела, уставившись в одну точку на стене. Отец курил с другими мужчинами – их там было много из нашей страны, которой нет на самом деле. Черт возьми, о ней я наслушалась так много, что треснет голова, у меня вечный передоз от Курдистана. Наш папашка был счастлив, что даже в лагере можно мечтать о свободной стране для всех курдов. У мамы не было компании. При ней я называла лагерь домом, чтобы она не слетела с катушек, а когда отец говорил, что здесь хоть не нужно бояться за свою жизнь и у детей имеется будущее, мама начинала плакать еще громче. И тогда отец выходил перекурить.

Мой опыт кажется противоположным опыту саамов. Помню, я читала, что некогда им не разрешали разговаривать в школе на своем языке, их собирали и селили в общежития, где тоже запрещалось разговаривать на саамском. В итоге, они плохо помнили школу, а лучше всего из дества запоминали каникулы, когда их отправляли домой. То есть память существует посредством своего родного языка. Один даже рассказал мне, что со школы помнит только, как его навещала мать. Тогда можно было разговаривать. Тогда можно было существовать.

Для меня язык не стал якорем. В школе, конечно, было хреново, надо мной издевались и поначалу было очень тяжело, но я помню школьное время, дорогу в школу и мир вне стен лагеря гораздо четче, чем мир внутри. Наверное, я просто не приняла его, хотя не верю ни на секунду в психоанализ. Я просто нарастила вокруг стену, обернулась в пластиковую пленку. С мамой разговаривать невозможно, она не в себе, с отцом – тем более. У меня всю дорогу было ощущение, что они не видят ни меня, ни Мехвана, мы как будто стали прозрачными внутри нашей пленки. А когда родилась Адан, мама вообще отдалилась, став ходячей молочной кухней и роботом для смены памперсов.

Сейчас я понимаю, что она была раздавлена происходящим, но тогда никто мне этого не говорил.

Сентябрь

17

Анна сидит в бело-синем патрульном автомобиле перед домом Бихар Челкин. Стоит раннее утро, солнце прячется где-то за дождевыми тучами. Она хочет, чтобы все жители ближайших домов и, главное, семья Челкин заметили ее, и поэтому она не глушит мотор и не выключает фар. Свет уличных фонарей преломляется в каплях дождя на лобовом стекле, сверкающем всеми цветами радуги. Электронный термометр показывает, что на улице 5 градусов.

«И зачем я только живу так далеко на севере? – поймала себя на мысли Анна, рассматривая свет в окнах на третьем этаже. – А дома сейчас бархатный сезон, поспели фрукты, созрела кукуруза и мужики косят сено уже в третий раз. Холод и слякоть наступят только в декабре. И за каким чертом я тут? И почему только я называю домом место, где не живу уже двадцать лет, где двадцать лет назад люди обезумели?»

В этот момент одно из окон в квартире Челкинов погасло. Анна очнулась от грез. Включился свет в подъезде, и скоро из дверей вышли Бихар и Мехван. Анна на секунду включила маячок и медленно подъехала к ребятам.

– Как дела? – крикнула она из окна Бихар.

– Хорошо, – ответил Мехван.

– Я спрашиваю у Бихар, но приятно слышать, что и у тебя все хорошо, Мехван. Молодец, все также неутомимо блюдешь сестру. Бихар, что нового?

– Все в норме, – медленно ответила Бихар и опустила глаза.

Мехван громко сплюнул:

– Ее автобус скоро подойдет. Нам пора, – сказал он грубовато.

– Без проблем, в школу нельзя опаздывать, – ответила Анна.

Из-за того что следствие прекратили, никому не хотелось неофициально вести наблюдение, так что Анна решила действовать в одиночку. Всякий раз, как выдавалась возможность, она на патрульной машине либо демонстративно заезжала во двор дома, где жили Челкины, либо медленно проезжала мимо школы, где учились Бихар и Мехван, во время перемены, когда детей отправляли во двор. Семья заметила ее присутствие, но никто не решался подойти сказать что-нибудь. Может, они думали, что все еще находятся под подозрением, а значит, и под наблюдением.

Ситуация не вызывала озабоченности. Бихар выглядела вполне спокойной: регулярно посещала школу, периодически встречалась вечерами со своими курдскими и сомалийскими друзьями. Конечно, причиной могло быть присутствие полицейского. А что, если семья выяснит, что Анна действует в нарушение всяких правил? Она знала, что подставляет себя, но этот момент заботил ее в меньшей степени, ведь если она повернется к Бихар спиной и с той что-нибудь случится, то она никогда не сможет себе этого простить.

Анна вернулась в управление, поставила машину в пропахший бензиновой гарью подземный гараж и поднялась на четвертый этаж. Кабинет с его голыми стенами стал уже привычным. «Может, стоит притащить сюда хоть какое-нибудь растение?» – подумала Анна, включая компьютер и раскладывая на столе папку с бумагами. Она открыла жалюзи. Серые тучи все так же висели над городом.

Случай с Рийккой не сдвинулся с мертвой точки. Взятая у Йере проба ДНК не совпала с ДНК сперматозоидов, обнаруженных в теле Рийкки. Его ружье нашли на даче у родителей жертвы, как он и утверждал. Не оказалось возможным установить, когда из оружия стреляли последний раз. Йере утверждал, что той зимой, когда он ходил на зайца, но Эско засомневался в том, что страстный охотник мог пропустить сезон охоты на уток. Он по-прежнему верил, что это Йере застрелил Рийкку, но как тот сумел одновременно с этим находиться на расстоянии многих сотен километров на берегу озера Севеттиярви, – этого Эско объяснить не мог.

Анна обошла десятки ресторанов города и во многих меню предлагался лосось с кедровыми орешками, но ни в одном не видели никого похожего на Рийкку в день ее гибели. Опросили всех поголовно членов местного общества охотников – безрезультатно. Многие ходили пострелять уток на берег вблизи беговой дорожки, а некоторые были там в день убийства.

Двоих даже нашли, и Анна с Рауно допросили их. Ни один, ни другой не видели и не слышали ничего странного в тот вечер, правда, один показал, что на берегу якобы присутствовал кто-то третий, только утка летала хорошо и сконцентрироваться нужно было на главном. Оба имели ружья двенадцатого калибра с признаками недавней стрельбы. У одного в сарае под москитной сеткой висело семь уток и один гусь, а другой уже успел убрать все в морозилку в аккуратно подписанных пакетах: «грудка филе, кряква, 20.8.», «грудка филе, шилохвость, 21.8.», «четыре чирка, 1.9.».

На допросах оба вели себя спокойно, производили совершенно обычное впечатление, без намека на отклонение в поведении или на попытку скрыть что-либо, на ложь или на муки совести. Эти по ошибке не подстрелят даже пеганки, в этом Анна была уверена, только вот ей не хотелось отказываться от этой линии расследования, потому что других у них и не было.

Где-то засел еще один – третий охотник, чья добыча не пролетела мимо, шелестя крыльями, а прибежала прямо на него в шуршащем тренировочном костюме.

Понимал ли убийца, что отследить обычное ружье нет совершенно никаких шансов, и не выбирал ли он орудие убийства именно из этих соображений? А если преступник был таким же обычным охотником, как и его оружие и патрон?

«Или охотницей», – поправила себя Анна.

Стрелок может быть женщиной, несмотря на мужской охотничий комплект. Здесь женщины тоже ходят на охоту. Занимают посты президентов и премьеров, а еще бухают, матерятся, курят и прыгают в койку к случайным знакомым. Что хотят, то и делают. Идут в армию и в полицейскую академию. На этом Анна остановила поток мыслей, почувствовав, что потянула за ниточку, привязавшую ее к Финляндии. И эта нитка могла порезать пальцы.

А что за новая интрижка у Рийкки? Никто другой из ее друзей, кроме Вирве Сарлин, не видел и не слышал ничего, всех допросили, у всех перерыли страницы в «Фейсбуке», и все безрезультатно. Правда, Рийкка с ними практически не общалась, за все лето разве что позвонила несколько раз, да сходила выпить кофе.

Все знали, что Рийкка разошлась с другом и жила у подруги. Она говорила, что хочет жить одна, так что данный факт мало кого удивил. Сильно накрашенная и выбеленная Сара Хейккиля рассказала гнусавым голосом, что отношения Рийкки со старыми подружками охладели давным-давно, собственно, после того, как Рийкка закадрила всеми желанного Йере, а когда те разбежались, то никто уже по ней не скучал.

И только Вирве оставалась по-настоящему близкой.

Может, Вирве сама придумала историю о вдруг ставшей таинственной и такой возбужденной Рийкке, о том, что она с кем-то встречалась? Ведь Вирве сказала, что осталась дома, когда Рийкка отправилась на пробежку, но этого никто не мог доказать. От соседей тоже не было толку, вообще никто не мог подтвердить, что Рийкка или Вирве выходили из квартиры в тот вечер. Полиция располагала только рассказом Вирве о том, что случилось между ними в последний вечер. А если Вирве и есть убийца?

Анна глубоко вздохнула и убрала отчеты по предварительному следствию в папку. Читай не читай, думай не думай, но в деле нужен прогресс, а придумать ничего не получается. Ни у кого не получается. Они зашли в тупик. Пришла осень и дни стали короче.

Все чаще Анна выходила на перекур, хотя это ее не бодрило, все чаще она пропускала свои пробежки.

После того как она отказалась от идеи пробежать марафонскую дистанцию, Анна решила выходить на пробежку четыре раза в неделю и только затем, чтобы не сойти с ума. Ее недельная программа состояла из двух обычных пробежек, одной длинной и одной интервальной тренировки, их она выполняла по старой привычке, стараясь не воображать лишнего. Это было все, что осталось.

Вторую неделю подряд Анна не выходит ни на длинную, ни на интервальную, и даже на обычных пробежках ей стало казаться, что ноги налиты свинцом. Но сил исправить ситуацию нет. Она решила, что исправит ситуацию потом, когда будет поменьше дождей и побольше свободного времени.

Анна посмотрела на часы. Обеденное время. В принципе можно взять пару часов за переработку на прошлой неделе, пойти в город поесть и вернуться домой спать. На завтра выпадает единственный за всю осень выходной, поэтому мысль уйти домой казалась ей привлекательнее обычного. Уже много дней подряд работа затягивалась до позднего вечера, Анна начала плохо спать. Параллельно охранять Бихар утомляло. Так что в планах – долго валяться в кровати, может, немного прибраться, а потом отправиться на шопинг. К своему стыду, она заметила, что Сари всегда одета очень стильно, а сама она вечно ходит в джинсах и толстовке. В патрульной и с этим тоже было куда проще!

Новые направления следствия определятся на следующей неделе на общем совещании, а до того так и будем перекладывать с места на место старые бумажки, а их Анна знает уже наизусть. Анне очень хотелось, чтобы ей поручили новое дело, она с радостью взялась бы за расследования кражи велосипедов. Новые задачи, новые дела – звучит, как минимум, ободряюще! Только в убойном отделе никто не расследовал таких случаев.

Сари осторожно въехала во двор. Лопатки и ведерки валялись тут и там, желтые качели пустовали. Опять в этом году ничего не удалось посадить, лужайка росла клочьями, а к кучам щебенки все привыкли. Пожалуй, в следующем году, там и дети подрастут, можно было бы для них разбить небольшой огородик – смогут посадить, чего им захочется, а потом и наблюдать за растениями. Сари открыла входную дверь и вошла в прихожую: детская одежда в аккуратных стопочках, из кухни слышится радостный смех, в прихожей витает аппетитный запах еды. «Какое счастье, что есть возможность нанимать няню, – опять подумала Сари. – Какое же роскошество прийти с работы домой, где еда сготовлена, белье постирано и выглажено и дети довольные. Страшно подумать, в какой карусели оказываются домохозяйки».

– Ку-ку! – прокричала она, входя в кухню.

Сийри и Топиас спрыгнули со стульев и бросились в объятия мамочки. Сари подхватила, прижала обоих, ощутив, как ее захлестывает любовь.

– Ну-ка, бегом обратно за стол! Что нам Санна такого вкусненького сегодня приготовила?

– Макалоны саленые, – ответил Топиас.

– А-а, макароны жареные, – поправила его Сари, улыбаясь молоденькой няне, – вкуснятина какая! Как день прошел? – спросила она.

Санна нашлась через бюро по найму и поначалу вызывала у Сари сильные подозрения из-за своих синих волос, проколотой нижней губы, колечка в левой брови и индейской раскраски на лице. На самом деле, это муж Теэму уговорил ее взять няньку. Девушка показалась общительной и приятной, она сразу понравилась детям, да и не по словам судят, а по делам, как сказал Сари муж, благообразный мещанин в душе и инженер по совместительству, раскритиковав ее за предосудительность. И коль скоро никого другого не нашлось, Сари скрепя сердце согласилась.

Повезло.

Санна оказалась прям-таки куском золота. Старшая дочь из большой семьи, она умела смотреть за детьми, успевая параллельно по хозяйству. Всегда в хорошем настроении. С удовольствием играет и возится с детишками до бесконечности, но не дает спуску. Сари казалось, что поведение Сийри и Топиаса пережило радикальные перемены в лучшую сторону с тех пор, как она вышла на работу, а Санна появилась у них дома. И Сари не ощущала себя виноватой – наоборот, она вовсю наслаждалась ситуацией.

– Сийри с утра показалась мне немного вялой, так что мы не пошли сразу на улицу, – сказала Санна, вороша белые ангельские кудряшки Сийри. – Дала им поиграть в пижамах до полудня. И во что мы играли?

– В волшебный лес! – закричали дружно дети.

«Санна, ты просто супер», – подумала про себя Сари.

– Решили пойти на улицу после обеда. У Топиаса порвалась лямка комбинезона.

– Не стлашно, – сказал Топиас.

– Точно, не страшно, мы это дело починим, – ответила Сари.

– День прошел отлично, – сказала Санна.

– Чудесно! Спасибо, Санна, ты просто чудо!

Санна довольно улыбнулась.

– Во сколько завтра?

– Приходи к девяти. Завтра Теэму уходить позже обычного, так и ты сможешь поспать подольше.

– Хорошо, до завтра, – сказала Санна, помахав детям на прощание.

Сари уселась за накрытый стол, положила себе еды и налила молока, посмотрела на часы. Полчетвертого. Теэму придет через час. Впереди спокойный вечер в кругу семьи, ничего срочного. Из-за командировок мужа они свели на нет свои хобби. Не хотелось портить своими графиками такой роскоши, как возможность быть с семьей дома, жить на детских условиях. Решение работало. Им было хорошо дома. А дети не имели никакого представления о существовании таких вещей, как стресс или спешка.

Это телефон. Теэму поменял сигнал на лягушачье кваканье, и Сари не сразу сообразила, что звук раздавался из ее рабочего телефона. Сообщение.

U R so sexy. So sexy there[22]. Ням-ням.

Сари автоматически посмотрела в окно на улицу – никаких движений, затем прошлась по дому, выглянула из всех окон во двор.

Качели двигаются – может, поднялся ветер?

«Похоже, у меня появился воздыхатель-извращенец», – подумала Сари, проверяя, хорошо ли закрыта дверь после ухода Санны.

После смены Рауно опять остался поработать. Ему нравилась тишина отдела после того, как большая часть следователей расходилась по домам между четырьмя и шестью. Двери в кабинеты закрыты, коридор опустел, ксерокс не шумит и никто не трещит над ухом и не мешает. Свет погашен, можно сосредоточиться на работе и держать мысли под контролем.

Вздохнув, Рауно отложил стопку отчетов и потер уставшие глаза. Вообще-то он сейчас занимается придумыванием всяких искусственных причин и надуманных объяснений – ведь не влюблен он страстно в эту работу и не хочется ему тратить свой вечер, просиживая за столом в кабинете, уж поверьте.

Он не хотел идти домой. Да, понятно, своим отсутствием он только усугубляет ситуацию: в период напастей стоит сближаться и пытаться вместе зализывать раны, а не прятать голову в песок. Пускай он не готов брать на себя всю вину, но так утрачиваются последние возможности исправить хоть что-то и Нина начинает день ото дня презирать его все больше.

Не понятно, что пошло не так, ведь он пытается изо всех сил, но ощущение недостаточности усилий не покидает, вечно все не по носу. Он устал.

Если бы не девочки, он бы ушел уже давно.

А ушел бы?

Порой Рауно казалось, что, несмотря ни на что, он по-прежнему любит Нину.

А может, это просто привычка? «Мы вместе уже семь лет, за такое время можно чересчур привыкнуть друг к другу», – подумал Рауно и вдруг почувствовал себя неудачником. Ему стало стыдно. Ведь его родители до сих пор вместе, уже тридцать пять лет.

Рауно перелистал отчеты. В списке общества охотников оставались еще не отработанные имена. «Все бесполезно, – подумал он, но решил обзвонить некоторых. – В общем, точно так же можно взять список членов общества охотников соседней общины и начать обзванивать всех и каждого. Убийца может быть кем угодно и откуда угодно. – Рауно опять вздохнул. – Самое сложное, поди-ка, еще впереди».

Он позвонил по пяти номерам. Один не ответил, четверых он вычеркнул, задав несколько наводящих вопросов, – все могли представить доказательства, что тем вечером находились где-то в другом месте, а один – даже в Таиланде. Нет никаких причин, чтобы не верить им, и нет совершенно никаких возможностей начать копаться в алиби каждого. Надо верить своему чутью, поэтому эту работу и взвалили на Рауно, говорят, что он способен слушать. Правда, Нина считает иначе. Забавно, человек может создать о себе разное представление, а какое из них верное – мое домашнее «я» или мое рабочее «я»? Кто знает, может, есть еще другое «я» – такое, которое ждет внутри, пока ты не станешь самим собой.

Все слишком сложно.

Стрелка часов подбиралась к цифре восемь. Рауно аккуратно сложил бумаги в папку и выключил компьютер. Он еще успеет прийти домой, чтобы почитать девочкам на ночь – это он еще любил, ему не хотелось терять связь с детьми, и он ни за что не хотел признаваться себе в том, что этот процесс уже начался: девочки будут в кроватках, он будет читать им сказку на ночь, а Нина включит телевизор и надолго скроется в бесконечных сполохах телесериалов. Потом девочки уснут, и Рауно тоже отправится спать. Он будет уставший. Нина проведет ночь на диване. Как обычно.

Когда заканчивалась ночь и почтальоны завершали свой обход, Рауно проснулся от телефонного звонка. Звонили с работы.

– А ты помнишь, как мы с Ароном нашли в Тисе тело? – неожиданно спросил Акос за столом.

Сиюминутного решения оказалось достаточно: Анна не пошла в город ужинать, а сбегала в продуктовый, вернулась домой, приготовила для Акоса его любимый фасолевый суп боб-левеш и пригласила его на ужин. Она сходила в другой конец района, где торчали устремленные к небу совершенно такие же, как и в ее конце, многоэтажки. «Если бы я не провела здесь свои школьные годы, ни за что бы не научилась ориентироваться в этих трущобах. Повсюду все одинаково, куда ни посмотришь – одни сплошные бетонные колоссы, карикатуры на небоскребы. Из этих дворов не раздается смех и не слышно детских голосов. Место кажется пустынным».

Акос открыл дверь. Из его крохотной захламленной однушки повалило настолько неимоверное зловоние безутешного одиночества, что Анне стало трудно дышать даже в коридоре.

«Я поступала точно так же, но теперь хочу исправить ситуацию. Обещаю. Я вела себя как последняя эгоистка и думала только о своем успехе, не заботясь о тебе». Вслух же Анна сказала: «Gyere enni»[23]. Акос был рад неожиданному приглашению и, как Анна предчувствовала, восхитился боб-левешем.

– Ну я не помню, расскажи же, – попросила Анна.

Они никогда не говорили об Ароне, о старшем брате, погибшем вскоре после начала войны в Хорватии, в Осиеке; его образ почти стерся из памяти Анны. Хотя Акос родился двумя годами позже, братья были не разлей вода: бегали и озорничали всегда вместе.

– Мы пьянствовали в «Таверне», а потом уже под утро пошли подшофе домой. Утро было красивое, над рекой плыл туман, было тепло и тихо. Поэтому мы решили проехать по берегу, хотя так и длиннее. На реке в лодке сидел рыбак, ты помнишь этого Белу Надя – такой вечно недовольный тип?

– Смутно, мы с Рекой один раз ходили плавать. Забирались в привязанные лодки и прыгали с них в воду. Мы не заметили, что Бела Надь сидел чуть подальше на пирсе и, такое ощущение, только и ждал, чтобы мы прикоснулись к его лодке. Он жутко взбесился, когда мы попытались в нее залезть. Соскочил на берег – рожа вся красная – и давай орать как потерпевший, чтобы мы лодку не трогали. Такой коротышка с большими усами.

– Точно, он был совсем сумасшедший. В общем, он там рыбачил, увидел нас и начал голосить, чтобы мы шли помогать, что в сети попалось что-то очень тяжелое. Арон хорошо плавал и был трезвей меня, так что он поплыл к лодке посмотреть, что там. A fene egye meg.

– Кто там был?

– Тибор Рекечки, он жили неподалеку от нас в Крижевцах, помнишь? Он утонул, когда съехал на ногах с большой горки перед Бекаваром прямехонько в воду, упал и ударился головой.

– A kurva életbe!

– Его дружки пытались искать, конечно, пожарная охрана и все остальные, только река в том месте глинистая, да и течение сильное. Там не найти ничего. В общем, он попал в сети Белы Надя. Арон вытянул их на берег, а я вызвал полицию.

– Я об этом ничего не знала.

– А тебе и не рассказывали ничего, такой малышке.

– Когда это случилось?

– В восемьдесят девятом.

– Тебе было пятнадцать.

– А тебе семь.

– И пьянствовал в «Таверне»? Úr Isten! Вы же были совсем еще дети, Арону всего семнадцать!

– Никто там паспортов не спрашивал, – сказал Акос, отвернулся от Анны и начал листать лежавшую на столе газету.

Когда Арона не стало, мать решила спасти своего второго сына от подобной же участи. Остаток семьи упаковал чемодан личных вещей и отправился в Финляндию. Об Ароне больше не говорили. О войне больше не говорили, хотя мама регулярно следила за новостями. Разговоры об отце прекратились уже давно, так что у них имелся опыт того, как молчать о трудных вещах.

Нужно было оберегать маму от плохого настроения. И себя.

Анна быстро усвоила эту технику, собственно, ей нравилось молчать. Она считала, что от пиления опилок лучше не будет, куда проще оставить все как есть и забыть. Кстати, это стало еще одной причиной того, почему школьный куратор была так ею обеспокоена. «Ты не должна держать этого в себе, Анна, – говорила она, – ты должна выговориться, выплеснуть все из себя». Но Анна не понимала смысла этих слов.

– Ты когда-нибудь думал, что вернешься назад? – спросила Анна.

– Сто раз на дню.

– Почему же не уезжаешь?

– Не хочу.

– Мама была бы рада.

– Я должен переехать к ней, а такого, черт возьми, я не выдержу.

– Арендуй свою квартиру.

– И что я там буду делать?

– А что ты здесь делаешь? Живешь на пособие, ты именно такой, какими нас рисуют в речах закоренелых националистов.

– Надо же им предоставить доказательства.

– Я серьезно.

– Не знаю. Столько времени прошло, да и нет там работы. Большая часть моих дружков перебралась в Венгрию.

– Почему же не поедешь в Венгрию?

– Jebiga[24], туда? Да не в жисть! Ты чё, хочешь избавиться от меня? Именно сейчас, когда…

– Нет, конечно.

– А не скажешь.

– Bocs[25].

– Может, позвонишь матери по «Скайпу»?

– А ты что? – удивилась Анна.

– Послушаю рядом. Не хочу сейчас с ней разговаривать.

– Почему нет?

– Начнет опять жаловаться и ныть, что я должен вернуться домой. Позвони же, только не говори, что я здесь.

– А если она спросит?

– Скажи, что у меня все в порядке.

– Hát igen[26].

Но мамы не оказалось дома. Анна отключилась, услышав автоответчик. Жаль. Она была уверена, что брат поговорит с мамой, как только услышит ее голос.

– Кстати, сегодня чуваки собрались в город погулять. Хотят тебя видеть после долгого времени. Они так обрадовались, как узнали, что ты вернулась. Они ждут тебя, – сказал Акос.

– Где?

– В «Амарилло»[27].

Мало того что Акос тусовался с панками, он поддерживал связь с другими такими же двадцатилетними, сбежавшими из распадающейся Югославии. По разным причинам они не поехали в Швецию, как поступили многие из беженцев. Они нашли друг друга здесь. Такие красивые и дикие – они заменили ей Арона, они приняли недоростка Анну в свою компанию, взяли под опеку, сделали своим талисманом. Так что в районе Анне никогда не приходилось бояться, даже скинхеды не смели и пальцем к ней прикоснуться. Мама, конечно же, их терпеть не могла, как не терпела она и панк-музыки, ей казалось, что все, чем занимается Акос, гибельно по умолчанию. Да так оно и было. И если Анна была одинокой, вела себя странно, вызывая озабоченность специалистов всех мастей, то у Акоса всегда все было на мази: вечные дружбаны и куча дел. «Наверное, плохая компания хуже, чем отсутствие компании как таковой», – подумала Анна.

В любом случае через парней из Югославии у нее появилась связь с родиной. С другими венграми они редко встречались, может быть, в городе, кроме них, никого другого и не было, но Анна была уверена, что мама радовалась шуму, так часто наполнявшему их кухню, хотя язык и не всегда оказывался их родным. Мама пекла парням бурек. Албанец, серб, хорват и венгр из Воеводины – прям как цитата из патетической пропаганды братства народов времен Тито. Анна ощущала их привязанность друг к другу – так цепляется утопающий за обломок мачты разбившегося корабля, – и видела их попытки найти что-нибудь знакомое в том безумстве, которым закончилась их юность.

Анна поддерживала свой сербо-хорватский, парни хранили дружбу, и только хорват Иван отправился обратно на родину. Сейчас же пользовавшаяся дурной репутацией банда мигрантов превратилась в компанию мужчин среднего возраста, где курили и пили через меру, вспоминали слишком много прошлое, ругали Финку и, особенно, ее футбол. Все, кроме Акоса, обзавелись семьями, имели случайные заработки, у всех жизнь была более-менее в норме.

Анна давно их не видела.

Она ощутила приятное покалывание внизу живота.

– Zoran is ott van?[28] – спросила она с деланым равнодушием.

– Конечно, да. Он – первый, – рассмеялся Акос и дразня посмотрел на сестру.

– Ты пойдешь?

– Не в этот раз, – сказал Акос, и Анна увидела, как ему хотелось пойти.

* * *

Сначала я ходила в подготовительный класс. Они думали, что мне нужно будет ходить туда подольше, потому что я плохо училась читать, но потом все же решили перевести меня в обычный первый класс, хотя я по возрасту годилась во второй. Они подумали, что мне лучше начать с самого начала. Вот шестиклассника не запихаешь в первый класс, даже если это требуется, ему ведь за один год нужно пройти всю программу начальной школы, а еще по ходу выучить финский настолько, чтобы справляться с учебой в старших классах, получить аттестат, оттуда в лицей, а дальше на медицинский. Так-то. Это все не просто. Все не просто, особенно язык. Без языка человек ничто. Язык – это все, wallahi. Его можно выучить настолько хорошо, что не отличишь в разговоре, но учиться на нем – это совсем другое. Понимание, мышление – все важнее, чем изображать из себя умника на улице.

Всю начальную школу я была на год страше всех остальных в классе, но этого и не заметишь сразу, хотя в восьмом я вдруг ощутила себя взрослой, куда старше всех остальных. В первом классе я научилась читать и язык выучила очень быстро. По-курдски тоже читаю, но не так хорошо, все же ни одного романа на курдском я не прочитала, в библиотеке нет ни одной книги на нем, зато на финском хоть зачитайся. От учителей часто приходилось слышать, как мне повезло, что мы приехали, когда мне было шесть, это, говорят, лучший возраст, чтобы учить язык. Мехвану повезло меньше, он младше, потерял родной язык, а нового еще нормально не выучил. Или же у него дисграфия: «Мехван умет катоться. Мехван егает во дворе». Но в речи ничего не слышно.

Пожалуйста, это я официально изложила, проявив, так сказать, системный подход, прилично и по-деловому.

А еще могу сказать, что происходит под оболочкой из правил, только не очень хочется ковырять в осином гнезде. Я решила, что не буду раздувать в себе обиды, не хочу стать такой же, как мои родители.

Открою, что мне, например, буквально подкладывали дерьмо в обувь. Называли черножопой. Крали куртку, драли за волосы, обзывали шлюхой и негритоской, избивали, резали сумку, разбрасывали книжки-тетрадки по школьному двору, плевали и ржали в лицо либо избегали и играли в молчанку. Я хотела раствориться, слиться со стеной, стать частью ничего, чтобы никто не видел, учиться хорошо, чтобы меня считали образцом успешной адаптации мигрантов. А если отлипнешь от стены и перестанешь воспринимать весь этот шлак, что тебе навязывают, то тебя запихают в специальный класс. А потом они сидят на одном из своих совещаний или семинаров и размышляют, что как-то у нас мигрантов слишком много в специальных классах, как будто они сами туда хотят, как будто их туда не посылают.

Всего пару примеров. К счастью, меня зачислили в лицей, там началась моя настоящая жизнь в Финляндии, моя ЛИЧНАЯ жизнь. И почти сразу закончилась.

18

Анна проснулась от далекого звука. Темно, хоть глаз выколи. Постель качается. Ее липкому мозгу потребовалось время осознать, что звук идет из ее телефона. Мелодия звонка бесила.

Анна доползает до прихожей – на полу валяется кучкой ее кожаная куртка, звук слышится из кармана. Она достает телефон и пытается всмотреться в его кричащий, прыгающий и дрожащий перед глазами экран: звонит Эско.

Времени полшестого утра. «Я все еще пьяная, даже прихожая покачивается». В голове пульсирует, глазам больно. Она нажимает «отмена» и включает беззвучный режим. Начинается ее выходной, тот самый первый, что пришелся на рабочий день, сегодня она собиралась прибраться и сходить за покупками.

Вот ведь засада!

– Anna, vrati se[29].

– Da, da.

– Ko je bio?[30]

– С работы. И прекрати разговаривать со мной на сербском, я совсем уже не говорю на нем.

Зоран рассмеялся.

– Здесь для тебя найдется работенка, – сказал он и приподнял одеяло.

Анна проснулась в начале второго. Утром Зоран какое-то время не давал ей спать, но потом они снова заснули. Три чашки кофе, две таблетки «бураны» и поджаренная Зораном яичница с беконом не спасли ее от похмелья. Виски пронзала боль, ее тошнило. Анна посмотрела на телефон и заметила, что Эско звонил ей еще три раза. А еще Сари и Вирккунен. Не отвеченных вызовов оказалось двенадцать. От Вирккунена пришло сообщение: «Приходи, как только сможешь».

– Я должна идти на работу, – сказала, одеваясь, Анна Зорану, который, только что выйдя из душа, страстно принялся обнимать ее.

– У тебя же выходной или нет?

– Случилось что-то серьезное. Все пытались до меня дозвониться.

– Šteta[31].

– Šta ćeš[32].

Голова разламывалась, состояние было еще то, так что отправиться в участок на машине или на велосипеде Анна не рискнула. Пришлось поехать на автобусе. Зоран не хотел ее отпускать, терся рядом, мешал одеваться, а Анна думала, что скажет Наташа, жена Зорана, когда благоверный явится из бара только на следующий день после обеда.

В участке она никого не нашла, потом Анна вспомнила, что телефон у нее по-прежнему на беззвучке – поступило еще три вызова и экран мигал.

– Твою же мать, где тебя носит? – заорал в трубку Эско, да так, что Анне пришлось отодвинуть ее подальше от уха.

– Сижу у себя в кабинете.

На самом деле Анна сидела в туалете: живот скрутило, боль в голове только усилилась.

– Давай-ка, поднимай свою экзотическую задницу и тащи ее сюда. У нас очередной трупак.

– Где вы есть?

– На беговой дорожке Хяюрюсенниеми около Асемакюля. Ни за что не догадаешься, как его убили.

Анна посмотрела в зеркало. После душа она не успела высушить феном волосы, и теперь они торчали во все стороны. Под красными глазами залегли темные мешки. В животе крутило, над верхней губой выступили капельки пота. Подкруживало.

«Почему именно сегодня?» – подумала она.

– Неужто застрелили из ружья?

– Неужто. Так что пошевеливайся. Мы тут с утра торчим, криминалисты уже заканчивают. Вирккунен взбешен.

– У меня тут проблемка.

– Ну?

– Я не в состоянии вести машину.

Анну стошнило, телефон выпал из рук, яичница в сочетании с кофе и остальной жидкостью вонючим желтовато-коричневым месивом выплеснулась в унитаз.

– Что за дерьмо, – послышалось с пола.

Она попросила патрульную машину отвезти ее до места.

Стоял ясный день. От света боль ушла глубже. Стоило взять солнечные очки.

Анна попыталась расслабиться на заднем сиденье машины. Закрыв глаза, она сосредоточилась на режущей боли в висках и начала силою мысли выталкивать ее из головы. О таком методе приходилось как-то читать в женском журнале. Не получалось, и боль так и не отпустила, когда машина уже выехала на грунтовку.

«Какое-то дежавю, – подумала Анна, глядя на проносящиеся мимо сосны, ивы и можжевельник, – такое ощущение, как будто едешь на место гибели Рийкки».

– Море далеко отсюда? – спросила она у ребят в форме на первом сиденье.

– Совсем близко, эта дорога ведет прямо к берегу, а вот дорожка, на которой нашли тело, проходит где-то в полукилометре от него.

– Любопытное совпадение, – подумала вслух Анна.

Местечко Асемакюля находилось в двадцати километрах от города на север, на таком же расстоянии к югу находился Салойнен.

Анна пришла уже к шапочному разбору. Судмедэксперт Линнеа Марккула заканчивала работу, склонившись над телом, криминалисты ползали по кустам, подобно муравьям. Эско стоял в сторонке и курил сигарету за сигаретой.

– Ну и видок у тебя, – сказал он подошедшей Анне. В голосе послышалось удовлетворение. Высокомерие. Отвращение.

– На твоем месте я бы насчет внешнего вида вообще помалкивала. И чего я лишилась?

– Патруль прибыл сюда в пять утра после звонка супруги убитого. Баба билась в истерике. Первый раз она позвонила еще вечером, – сказал Эско, показывая в сторону лежащего на дорожке тела. – Жертву зовут Вилле Поллари. Похоже, он лежит там со времени, когда его супруга позвонила первый раз.

– Такое чувство, что я это уже видела, – сказала Анна, почувствовав, как подкатила дурнота.

– Согласен, с той разницей, что голова цела. Стреляли прицельно в грудь, в область сердца. Если Рийкка успела пробежать круг, то этот застрелен сразу после старта.

– Посмотри вокруг: все выглядит точно так же, как в Селькямяки.

– Да мы тут уже много часов все это разглядываем, так что совпадения замечены.

– Давай поспорим на что хочешь, что на берегу охотятся, – сказала Анна, не обращая внимания на колкости Эско.

– Знаю.

Подошел Рауно, вид у него был напряженный.

– Угадайте-ка, что нашлось в кармане?! – сказал он и махнул в сторону тела, грудь которого была разворочена выстрелом.

– И что же?

– Амулет на кожаном ремешке.

По спине Анны пробежала холодная дрожь, она ощутила, как на руках волоски встали дыбом.

– Какой?

– Мужичок с перьями на голове. Точно такой же, как в кармане Рийкки.

Анна приподняла желтую оградительную ленту, нагнулась и прошла под ней. Подходя к лежащему на дорожке телу, она глубоко вздохнула. Молодой мужчина, нет и тридцати. Одет в синий тренировочный костюм. Лежит на желтых опилках, похожий на нарисованного человечка, – на спине, руки и ноги раскинуты. В груди в области сердца большое кровавое отверстие. Лицо выглядит так, словно убитому зябко. Сильный подбородок забрызган кровью.

Линнеа уложила инструменты в сумку и, чуть кряхтя, выпрямилась.

– На основании температуры тела и степени окоченения могу сделать вывод, что смерть наступила вчера вечером между семью и девятью часами, – сказала она, потягиваясь. – Черт подери, в этом возрасте все быстро затекает.

Анна посмотрела на убитого и почувствовала, как по животу разливается мерзкая тошнота. Пришлось отвернуться. Это не выдержать – нет, только не сегодня, не сейчас.

– Я сообщу тебе о времени вскрытия. Можешь прийти сделать снимки. Ясно, что здесь имеется очевидная взаимосвязь с Рийккой: похожее место, похожие жертвы, одинаковый способ, а ребята-криминалисты сказали, что дробь тоже одинаковая. Дело рук одного и того же человека. Какой кошмар, – говорила ей Линнеа, но Анна не могла сосредоточиться. Ее тошнило и кружило.

Не говоря ни слова, Анна отправилась по дорожке в обратном направлении. Ей нужно было уйти, чтобы не видеть всего этого. Казалось, что лес вокруг качается. И как только ей удалось набраться до такого состояния? Анна решила вспомнить прошлый вечер и посчитать количество выпитого: дома было одно пиво, потому что ей не хотелось давать Акосу повод впасть в искушение, потом она пошла в паб, где ее ждали Аким, Зоран и еще один босниец, которого Анна раньше не видела. Там еще четыре бокала по 0,5. В полночь они перешли в ночной клуб на улице Хямеенкату, где, несмотря на вечер четверга, было полно народу… Анна перестала считать после того, как Аким заказал десять шотов виски. «Pičku mater»[33], – подумала она, и все это было бы весело, если бы состояние было бы получше. Пожалуй, ситуация вышла чуток из под контроля, но хоть по-сербски удалось поболтать вволю. Старые друзья искренне обрадовались ее возвращению, да и Анна тоже. Но то было ночью, а теперь такой уверенности не было. Скорей всего, у нее еще промилле в крови. На свежем воздухе не полегчало, наоборот, стало только хуже.

И Наташа.

Вряд ли Наташа обрадовалась ее возвращению.

За каким чертом Зоран не взял с собой жену в бар? Почему сербы вообще никуда не ходят со своими женами?

Этот Зоран.

А Анна-то думала, что давно перестала по нему сохнуть.

Беговая дорожка покачивалась перед ней, словно река, сверкая различными оттенками золотого в легком осеннем свете. В воздухе чувствовалось приближение зимы. Анна слушала трепыхание птичьих крыльев в ветвях деревьев, то здесь, то там раздающийся писк – сигналы приближающейся опасности. Летнее пение уже давно закончилось. Ласточки готовились улетать – она видела, как птицы собираются на электрических проводах.

Случись другой день, Анна с радостью наслаждалась бы тонкой красотой готовящейся к зиме природы. А теперь неподалеку лежало мертвое тело мужчины, в ее голове творился сумбур, во рту ощущался вкус кошачьей мочи, а ноги не несли. Но Анна решила сделать хоть что-нибудь и медленно шла по дорожке. Всего пара километров извилистой поверхности без подъемов и спусков. Сердце стучало, как если бы она пробежала марафонскую дистанцию. Потом она начала исследовать лес вокруг, двигаясь зигзагом, не зная, чего ищет.

В начале дорожки в лесу рос частый ивняк, но скоро он сменился на сосны и лишайники. Поспела брусника. Анна наклонилась, чтобы взять одну ягоду. Та была терпкой на вкус и явно нуждалась в крепком морозце. «Как-нибудь надо собраться и поехать в лес за ягодами, – подумала Анна и подобрала обертку от карамели, валявшуюся среди брусничных кустов. – Какая гадость, и зачем только люди разбрасывают мусор!» Она подняла глаза и увидела мелькнувший за кустом в сотне метров силуэт.

Это Эско – залез в кусты, словно заяц. Анна прижалась к стволу ближайшей сосны и начала наблюдать, как тот достал фляжку – ее блестящий бок отбросил солнечного зайчика – и сделал длинный глоток. Анна только представила себе вкус алкоголя и тут же почувствовала, как волна тошноты начала подкатывать к горлу. Сдержалась. Полегчало, когда Эско убрал флягу в карман. Затем он достал что-то из кармана брюк и положил в рот. «Жвачка или ментоловая сосалка, – подумала Анна, – явно хочет скрыть запах. Вот ведь синяк, он же бухает на работе».

– Эско! – позвала она.

Он вздрогнул, обернулся и автоматически прикоснулся к нагрудному карману куртки, убеждаясь, что фляжка на месте, а не в руке.

– Нашлось чего? – крикнул Эско в ответ, закурил и пошел в сторону Анны.

– Обертка от карамели «Марианне». Может, дать криминалистам?

– Можно, никогда не знаешь…

– А ты чего ищешь? – спросила Анна.

– Ничего особенного. Думал отлить. Хочешь глянуть?

– Пойду я домой спать.

– Естественно, тебя там, как пить дать, ждет какой-нибудь чурбан.

Анна сделала вид, что не слышит.

– От меня тут никакого проку, да и состояние не ахти, – сказала она.

– Это было слышно по телефону, а теперь я могу убедиться в этом воочию.

– Да, правда, я лечусь только «бураной», – сказала она, смотря Эско в глаза. Тот выпустил дым ей в лицо.

19

Когда на следующее утра Анна пришла в управление, еще не было и семи. Накануне она вернулась домой – голова трещала, а тело чувствовало себя как после хорошей взбучки, – и решила бросить курить и начать активно тренироваться. В последние несколько недель она изрядно ударила себе по печени, так что ежевечерней баночке уже пора уступить место чашке ройбуша. Анна выбросила сигареты, проглотила что-то от головы и отправилась спать. И спала тринадцать часов без перерыва.

Случившееся жестокое убийство потрясло всех, но дало толчок следствию, давно топтавшемуся на месте. Пожалуй, так неправильно, но Анна приободрилась. Входя в убойный отдел, она ощущала возбуждение, какое бывает перед забегом.

Старший комиссар Пертти Вирккунен, по обыкновению, пришел раньше других и пригласил Анну к себе.

– Объяснись за вчерашнее, – прорычал он из-за стола.

Анна почувствовала, как внутри у нее все закипело: если она чего не терпела, так это следящего шефа. Она не стала скрывать своих эмоций в голосе.

– Вчера у меня был законный выходной. Он стоит в моем личном графике с августа. Если так, то я не обязана в свой выходной находиться в полной готовности и ожидать вызова на службу, или должна?

И тут Анна вспомнила, что собиралась сходить прикупить новую одежду, но напрочь забыла. Она посмотрела на себя: те же джинсы, что и позавчера. И толстовка. Может, стоит прекратить сравнивать себя со стильной Сари? Может, деловой костюм не для нее?

– Разумеется, такое не предполагается, но это огорчает, – сказал Вирккунен, а Анна вдруг подумала, что он подразумевает то, что на ней надето. – Было бы отлично, если бы ты имела возможность присоединиться к нам с самого утра. Откровенно говоря, в успехе расследования этого дела я возлагаю на тебя большие ожидания. Сейчас я не подразумеваю твоего вчерашнего бодуна, а то, что ты думаешь относительно последнего случая.

– А, прошу прощения, – Анна смущенно усмехнулась. – Я еще не особенно успела вникнуть, но выглядит все непривлекательно: почерк схожий, так что автор должен быть один и тот же. Первоначально мы не обратили особого внимания на украшение, обнаруженное на Рийкке, все-таки у кого не бывает украшений, сейчас я считаю эту деталь важной. Кажется, здесь некий смысл, как будто послание.

– Согласен. Здесь случайности быть не может. Два одинаковых убийства, и в карманах обеих жертв обнаруживаются одинаковые шейные украшения. В них явно что-то скрыто, но что? Нужно выяснить как можно скорее.

– Сделаем все, что в наших силах, однако нас не так много, а дел удвоилось.

– А что Эско?

– А что Эско? – вздрогнула Анна.

– Как у вас? У тебя с ним?

– В смысле?

– Помню твой первый день у нас и то совещание, на которое ты не явилась.

– Эско мне ничего о нем не сказал, – Анна начала нервничать, не понимая, с какой целью начат этот разговор. Что было – то прошло.

– То есть ты винишь Эско?

– Виню? Никого я не виню, но что за фокусы?!

– Видно, что вы не особенно друг друга любите. Может, есть какие проблемы, мешающие работе?

Анна задумалась над ответом, глядя в суровое, без возраста лицо Вирккунена. Подходящая ситуация рассказать о том, какой Эско, когда они вдвоем, раскрыть его расистские установки. Она вспомнила о вчерашнем эпизоде. Подозрительный и угрюмый тип. Не говорит напрямую. Задирает и достает. Именно сейчас она должна сказать, что не хочет работать с Эско ни дня.

– Да нет, – ответила она.

Вирккунен уставился на Анну. У него на губах играла легкая улыбка. Анне показалось, что ее испытывают.

– Скажи, как тебе кажется, у Эско есть проблемы с алкоголем? – неожиданно спросил шеф.

Анна вздрогнула: к чему он клонит?

– Не знаю. Мы не встречаемся в свободное время. Свою работу он выполняет как следует.

– Пьет ли на работе?

– Насколько я знаю – нет.

Анна почувствовала неловкость. Судя по всему, Вирккунен знает достаточно, так почему бы ему не поговорить с ним напрямую? Она вспомнила утренний выхлоп, вспомнила, как Эско махнул из фляги в кустах. Только ведь то мог быть сок, откуда же знать.

– То есть все в порядке?

– Ничего серьезного. Нормально идет с самого начала.

Вирккунен посмотрел на нее изучающе.

– Новые графики будут составлены сегодня. Твои смены можно оставить?

Анна задергалась на стуле. Слова Вирккунена звучали как приказ, а не вопрос. Она поняла, точнее, почувствовала пятой точкой, что стоит сейчас сказать, что нет, давайте менять график, я больше не хочу работать с Эско в паре, как ее выведут из следствия. Еще позавчера, казалось, был бесперспективняк, но случившийся поворот зажег интерес заново. Тут остается только признать, что ей больше всего на свете хочется схватить этого говнюка с ружьем. Есть Эско или нет его.

– Почему бы и нет, – ответила она, не будучи уверенной, придется ли сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Она посмотрела на светловолосую женщину, улыбавшуюся ей с фотографии в рамке на столе. Та словно предупреждала ее о чем-то.

– Отлично, вот и я о том же. Теперь задача изучить взаимосвязь между Вилле Поллари и Рийккой, знали ли они друг друга.

Анна ощутила облегчение от смены темы, и ее неловкость как рукой сняло.

– Пожалуй, взаимосвязь должна быть.

– Следует обнародовать произошедшее, предупредить население, всех любящих побегать граждан, что какой-то сумасшедший может караулить их там с ружьем.

– Там могут бегать и не граждане.

– Что?

– К примеру, беженцы или гастарбайтеры с «Нокиа», да хоть приглашенные игроки хоккейной команды – эти не обязательно могут быть гражданами.

– Я не то хотел сказать.

– Полностью согласна. Можно также попросить население сообщать обо всем подозрительном. Этот убийца должен на чем-то перемещаться, и кто-то мог видеть хоть ту же машину, или велосипед, или еще что-нибудь.

– Дело разбухает как тесто, нам потребуются дополнительные силы, – вздохнул старший комиссар.

– И после того как она ответила на телефон, она блеванула, – смеющийся голос Эско разносился по коридору из открытой двери комнаты отдыха. – Видок, я вам скажу, у нее был, все равно как если бы она отравилась и ее шандарахнуло электричеством – все вместе. Кажись, бухала до самого утра. А на место она приехала меньше чем на час на каталажке.

«Значит, ко всему, он еще сплетничает, как баба», – подумала Анна и вошла в кафе. Сидевшие смущенно замолчали. Анна поприветствовала всех кивком головы, не глядя в глаза. Рауно сосредоточился на размешивании кофе.

Анна почувствовала, как внутри начало расти бешенство.

– Кстати говоря, я только что ни словом не обмолвилась шефу о твоих расистских взглядах, о преследовании на работе и о твоем пьянстве, хотя он так и норовил выудить это из меня. Ничего не сказала, как ты по утрам притаскиваешься на работу, трясясь и воняя даже не перегаром, и особенно я не сказала о том, что видела вчера – я вообще сделала вид, что не понимаю, о чем он.

Тишина стала гуще, можно было расслышать, как капнула вода из крана и где-то в коридоре раздались шаги. Полицейское управление замерло в ожидании.

– Я хоть всегда прихожу вовремя, – произнес Эско, изобразив лучезарную улыбку.

Ничего не говоря, Анна налила себе кофе и проглотила желание швырнуть чашку в стену.

– Слышь, Эско! У нее был законный выходной, – начала было Сари, но умолкла под злобным взглядом Анны: не нужно ничего объяснять этому засранцу.

Опять повисла мучительная тишина. Рауно теребил ложку в сахарнице, Сари неожиданно заинтересовалась вчерашними заголовками, а Эско смотрел на нее с вызовом, словно желая драться. Анна мысленно сосчитала до десяти и спокойно начала пить кофе. «Ни за что и никогда не дам этому дебилу возможности провоцировать меня, – думала она, – не подарю ему такого удовольствия».

– Пожалуй, нам всем стоит сосредоточиться на работе, – сказала она через секунду и обвела взглядом комнату.

Сари и Рауно облегченно закивали, Эско выглядел равнодушным или – Анна с удовлетворением отметила – несколько разочарованным. «Наверное, ждал, что я психану, хлопну дверью и убегу в свой кабинет лить коровьи слезы».

– Вчера нам подкинули еще одну работенку, – сказала она и продолжила, не дожидаясь ничьих комментариев. – И даже я готова за нее взяться. Ничего не скажешь, выходные дни заряжают удивительным образом. Итак. У нас два почти идентичных убийства. О чем нам это говорит?

Присутствующие в комнате начали поглядывать друг на друга, кроме Эско, углубившегося в чтение газеты. Потом Рауно предложил:

– Кто-то не любит бегунов.

– Какой-нибудь охотник не любит бегунов, – сказала Сари.

– По мне, гипотеза с охотниками не выглядит убедительно, – сказал Рауно. – Я обзвонил всех членов общества охотников, и ни один не вызвал подозрений. Конечно, никогда не знаешь…

– В принципе многие не охотники имеют доступ к охотничьему оружию, – сказала Анна. – Только вдумайтесь, сколько членов семей и сколько друзей имеется у каждого охотника. Фактически у каждого финна есть доступ к ружьям, не так ли?!

– У нас одна из самых вооруженных стран мира, – заметил Рауно, – но оружие хранится, точнее, должно храниться под замком.

– Уж члены семьи должны знать, где лежат ключи, – сказала Анна.

– Наверное, но по своему опыту могу сказать, что в охотничьих кругах детей обучают осторожному обращения с оружием чуть ли не с пеленок. Уж этот народ знает, чего ружье может натворить, поэтому умеют уважать его и вести себя осторожно. Мне кажется, что рядовой охотник не будет шутки шутить с ружьем, скорее, это похоже на какого-нибудь любителя компьютерных игр – того, кто далек от реальности.

– Мы разыскиваем больного на всю голову типа, это совершенно ясно, – сказала Анна, – но и у охотника голова может поехать.

– Может-может, только я сомневаюсь, – ответил Рауно с ухмылкой.

– Он сам любитель походить по лесу, – сказала Сари. – Кстати, у жертв есть что-нибудь общее, кроме любви к пробежкам?

– Так сразу и не скажешь. Эта жертва – мужчина, – вмешался Эско, и Анна вдруг доброжелательно ему улыбнулась.

Принял участие в разговоре, несмотря на все только что случившееся.

Эско как будто ничего и не заметил.

– Он старше Рийкки. Вилле Поллари двадцать восемь. Точнее, было. Женат, работает. Жена беременная, – сказал Рауно.

– Замечу, что Рийкка бегала время от времени, чтобы сбросить пару лишних килограммов, а Вилле участвовал в районных соревнованиях по спортивному ориентированию. Как пить дать, ходил бегать ежедневно, – отметил Эско.

«И откуда он это знает?» – удивилась Анна.

– Обоих убили вблизи берега моря: одну – на юг от города, другого – на север.

– Тут без вариантов: почерк обоих убийств совпадает, – произнес Рауно. – Патроны идентичные, одинаковый амулет в карманах жертв. Один и тот же мужчина.

– Или женщина, – сказала Сари.

– Украшение очень любопытное, – заметила Анна. – У нас есть что-нибудь по нему?

– Я вчера очень внимательно изучил его, мне кажется, это простая китайская бижутерия, впаривается туристам на другом конце света. Кружочек с отпечатком – обычная пластмасса, а ремешок – из дерматина, – сказал Рауно.

– Почему мы сразу не взяли его в разработку, когда нашли у Рийкки? – спросила Анна.

– Бог ты мой, – рыкнул Эско. – Я бы сильно удивился, если бы взяли. Не вижу ничего особенного в отдельно взятом украшении. А теперь все иначе – их целых два. Теперь совершенно ясно – они неспроста: либо стрелок подложил их обоим жертвам в карман, либо обе жертвы входят в какую-нибудь… секту, скажем.

– Стоит показать украшение родителям Рийкки и ее друзьям, – сказала Сари.

– Я вот считаю, что до времени информацию лучше придержать, – отозвался Эско. – Ты, Рауно, попробуй разузнать все возможное по этому украшению, то есть где они производятся и продаются и что означает изображение. Обдумаем насчет того, когда дать информации ход, ведь может статься, что обнаружится вполне банальное объяснение, может, предлагалось бесплатным дополнением к спортивкам на распродаже, кто знает.

– Весьма странный бонус к покупке, да еще и в карманах обеих жертв, – Рауно покачал головой. – Однако попробую выяснить.

– Похоже, у нас серийный убийца, – сказала Сари. Это было то, что все боялись произнести.

В комнате стало тихо.

– Насколько нам известно, пока еще не совершено третьего убийства, – сказала Анна. – Согласно критериям ФБР, три подводит магическую черту.

– Вот те раз, серийный убийца! Прямо как со страниц бульварной литературы. Все же надо признать, что в этих делах есть что-то явно нездоровое, это не из разряда разборок по пьяни, – сказала Сари.

– Уж точно, – сказал Рауно.

– Мы должны найти этого придурка, – шепнула Сари, – до того как умрет третий.

– Мы должны найти взаимосвязь. Между этими двумя должна быть ниточка! – голос Эско звучал твердо.

– Согласна, – отозвалась Анна. – И как только мы найдем эту взаимосвязь, мы найдем и убийцу. Нам нужно допросить всех: друзей, родителей и Йере тоже, а еще супругу этого Вилле и его коллег по работе, и соседей, и всех членов его спортклуба, и охотников, и всех, кто живет поблизости от дорожки. К счастью, Вирккунен обещал выделить на это дополнительные силы.

– Пообещал-таки! – обрадовался Рауно.

– Ну, во всяком случае, об этом был разговор. Население следует попросить сообщать обо всем подозрительном. И вечером будет пресс-конференция.

– Интересно, кто будет разбирать все эти сообщения, – пробурчал Эско.

– А что, если этот Вилле и есть тайный любовник Рийкки? – вдруг предположила Сари.

– Точно! – воскликнула Анна. – Хорошая мысль. Конечно, Линнеа сделает анализ ДНК жидкостей тела, так что мы сможем сравнить с данными по сперме, обнаруженной у Рийкки. Если будет совпадение, то это многое объяснит, позволит говорить о мотивах.

– Как минимум у жены Вилле, – сказал Эско.

В комнату вошел Вирккунен и пошел к кофемашине.

– Анна и Эско, – сказал он, – вы сейчас же отправляетесь в Асемакюля допрашивать жену погибшего.

20

На улице опять мрачно. И куда только исчезла вчерашняя ясная погода? Эско вел машину на север, а Анна, прижавшись лбом к боковому окну, смотрела на пролетающий мимо пейзаж. Листья пожелтели. Когда это случилось? Почему время летит так быстро?

«Опять я еду к семье, погруженной в траур, точно могильщик по призванию, – думала Анна. – И опять мне приходится решать эти вопросы с этим гадким мужиком, из которого слова не вытянешь за всю дорогу. Ладно, хоть взял меня с собой, это, можно сказать, прогресс с его стороны. Стоит рассказать Вирккунену, что у нас все хорошо, ожидания превышены и Эско даже позволяет сидеть с ним в одной машине».

Краем глаза она увидела, что Эско посмотрел на нее.

Хотелось курить.

Супруга убитого Мария Яаскё-Поллари успела побыть в статусе жены всего год. Она вышла замуж за живого в общении мужчину, «за мужчину всей моей жизни», как она сказала. А теперь она ожидала ребенка. Ребенка от умершего. Ребенка, который никогда не узнает, каким был его отец.

Анна смотрела на ее распухшее от рыданий лицо, не выражавшее ничего, и на упругий живот, выпячивающийся из-под черной туники – две несоответствующих вещи, они не должны быть частью одного и того же тела.

Ребенок никогда не увидит отца, но он понесет в себе скорбь по отцу до конца своей жизни, как и отцовские гены. «Как много нам достается в наследство, и поделать с этим мы ничего не можем», – думала Анна.

Печаль опустилась ей на плечо, напевая грустную мелодию, и стерла одним только взмахом крыла всю утреннюю радость.

Мария была по образованию бухгалтер и успела поработать совсем немного в секретарях сельской коммуны Симонкоски. Она успела удачно забеременеть, как раз когда вопрос об окончательном присоединении Симонкоски к городу подошел к той фазе, когда переходный период для его служащих заканчивался и Симонкоски как самостоятельная единица на карте коммун Финляндии переставала существовать. Теперь она сидит на больничном по причине болей в спине, вызванных ослабленными связками крестцово-подвздошного сустава. Она практически полностью утратила возможность подолгу сидеть на месте. Ходить еще получается, но только непродолжительное время и на короткие дистанции и только если потом имеется возможность отлежаться. Декретный отпуск начнется только через месяц, потом она с большой долей вероятности выйдет в отпуск по уходу за ребенком. Когда ребенку исполнится три года, работы у нее, скорее всего, не будет. Такое ощущение, что в поглощающей все вокруг себя городской агломерации есть работа только для начальников.

– Да и какое это имеет значение, – горько сказала Мария Яаскё-Поллари.

Как обычно, Вилле Поллари отправился во вторник в семь утра на работу. Он работает инженером-программистом на «Нокиа». Мария провела дома весь день, не считая выхода в ближайший магазин около десяти. Днем она выстирала белье, но не смогла развесить его сушиться, точнее говоря, достать его из машины оказалось ей не под силу. Она подумала, что попросит Вилле помочь ей, как только тот вернется с работы. Супруг вообще много помогает ей по дому. И тут он развесил белье и даже по собственной инициативе протер двери нижних шкафчиков на кухне.

Вечером Мария приготовила поесть. Это у нее еще пока получалось – накормить Вилле, но стоять уже так же больно, как и сидеть.

Муж вернулся после пяти. Они поели, Вилле развесил белье на веревку и пообещал купить с зарплаты сушильный барабан. Потом он рухнул на диван и проспал полчаса. С шести до семи он обычно смотрит спортивные передачи, а Мария лежит рядом, и муж массирует ей больные мышцы спины. Около семи позвонил Юсси Ярвинен, приятель Вилле по тренировкам, чтобы предупредить: ребенок температурит, а жена на работе.

Вилле пошел на пробежку один.

– Он часто бегал с приятелем? – спросила Анна.

– По пересеченной местности он всегда бегал с кем-нибудь, в основном с Юсси – они из одного спортобщества, а на обычные пробежки он выходил один, хотя и Юсси порой присоединялся, – сказала Мария.

Анна записала себе в блокнот: «Юсси Ярвинен и больной ребенок».

Вилле ушел, когда на часах было двадцать минут восьмого. Мария отправилась в кровать и вошла в «Фейсбук» с прыгающего на животе компьютера. Она чатилась полчаса с сестрой, они долго обсуждали то, где можно подешевле купить качественную сушилку. В половине девятого она закрыла компьютер и встала, чтобы включить сауну. В девять она уже взволнованно выглядывала в окна и набрала мужа. Телефон зазвенел в прихожей. В пятнадцать минут десятого она позвонила Юсси, но тот не ответил.

Мария подождала еще с четверть часа и позвонила в полицию. Дежурный приказал ей успокоиться и подождать до утра, мол, на этом этапе еще нет смысла объявлять розыск, такое случается часто, и мужья возвращаются с гулянок рано или поздно с поджатым хвостом.

– Полицейский рассмеялся! – воскликнула потрясенная Мария. – Вы только представьте: он рассмеялся! Я начала кричать, что Вилле не ушел на гулянку, что Вилле не из таких!

Она закрыла лицо руками и начала приглушенно всхлипывать. Затем Мария решительно подняла голову и посмотрела красными глазами на Анну и Эско.

– Если бы полиция приняла меры сразу по моему звонку, то преступник был бы уже схвачен. Вы упустили этого сумасшедшего.

Анна и Эско молчали.

– Можно мне посмотреть вашу личку в «Фейсбуке»? – спросила Анна.

– Можно мне отказаться? – ответила Мария.

– На этом этапе еще можно, а дальше – вряд ли.

– Пожвлуйста, смотрите чего хотите, – сказала она и, пыхтя, принесла им ноутбук.

Анна и Эско просмотрели ее профиль. Короткий список друзей и никого из Салойнена, время прекращения переписки с сестрой совпадает с рассказом: Мария жалуется на боли в спине и рассказывает о кажущемся бесконечным ожидании. Она ждет, пока приготовится еда, ждет мужа с работы или с пробежки, ждет, чтобы по телевизору показали что-нибудь, а еще она ждет ребенка. Сестру же раздражают эти извечные демонстрации, запрудившие улицы Парижа.

Ничего подозрительного или намекающего на насилие.

Хотя кто такое может вылить в Сеть? Жизнь на стене должна выглядеть счастливее, чем на страницах женских журналов.

«О чем вы думаете?» – этот вопрос неутомимо задает «Фейсбук». «Я подумала застрелить своего мужа, он такой мерзкий!»

Анна фыркнула.

Мария не знает Рийкку. Она долго всматривается в ее выпускную фотографию и качает головой.

– Этой девушки я никогда не видела, – говорит она уверенно.

Она также не считает возможным, что у ее мужа имелась связь с Рийккой или с кем-либо еще. «Вилле не из таких, – говорит она. – Вилле хороший, он ни за что такого не сделает». Они любили друг друга, им было хорошо друг с другом, они были счастливы.

Мария гладила себя по животу и смотрела во двор, где зеленела лужайка, как если бы все еще было лето.

Анне хотелось ей верить, верить в то, что в этом доме нет скрытых нарывов или воспалений, что будущий ребенок будет расти в сени памяти о любящем отце.

При этом из своего опыта она знала, что в тайниках человеческой жизни может скрываться ложь размером с человеческую жизнь – да все что угодно. И чем дальше, тем тяжелее душевные страдания, они мешают сосредоточиться, они рвут мысли, унося их клочья к призракам прошлого. Анна потрясла головой: останься здесь и сейчас.

– Где Вилле был вечером 21 августа? Помните ли? – спросила Анна.

– А что это был за день недели?

– Воскресенье.

– По вечерам в воскресенье Вилле ходит на пробежку.

– Куда?

– В Хяюрюсенниеми.

– А как насчет Селькямяки?

– Где это?

Анна рассказала, что Рийкку убили именно там. Мария покачала головой: и зачем Вилле ехать так далеко на пробежку, когда беговая дорожка проходит совсем рядом? Ему и без того приходится слишком много сидеть за рулем.

– Где вы были в тот вечер? – спросил Эско.

– Здесь, – холодно ответила Мария, – где же еще? – Она посмотрела на Анну почти осуждающе. Взгляд жег.

«Зачем она на меня смотрит?» – думала Анна, ей хотелось отвернуться. Она поднялась и сказала, что сходит в туалет. Мария объяснила, где он. Анна закрыла дверь и встала перед зеркалом. Из зеркала на нее смотрело чужое лицо.

«Я не умею», – сказал рот на этом лице.

«Мне здесь нечего делать».

Они ехали обратно, и Анна в лоб попросила у Эско покурить. К ее удивлению, тот остановил машину на автобусной остановке и протянул ей сигарету. Они вышли, закурили и так и стояли, молча глядя на проносящиеся мимо машины. Затягиваться дымом было приятно.

Вечером Вирккунена показали в чрезвычайном выпуске новостей в семь часов. Затем в десятичасовых новостях. А еще интервью по радио. Завтра все взорвется, когда новость появится в заголовках газет в киосках и магазинах. Анне даже почудилось, что она уже слышит, как загудел город, как тяжело задышала обычно молчаливая округа, охваченная коллективным страхом, как после взрыва бомбы.

Она сидит в полицейской машине во дворе Бихар и слушает радио: Вирккунен говорит твердым голосом, предоставляет самую общую информацию по убийствам, а журналисты пытаются выведать детали, но в интересах следствия он не может отвечать на такие вопросы.

Поздно. В квартире Челкинов горит свет. Периодически в окне появляется и исчезает человеческая тень. Анне кажется, что и за ней тоже наблюдают.

– Полиция просит очевидцев, находившихся 21 августа поблизости от беговой дорожки в Селькямяки и 14 сентября в Хяюрюсенниеми, связаться на предмет возможной информации. Все данные представляют важность, – говорит Вирккунен.

– На чем перемещается убийца? – спрашивает кто-то.

– Именно это мы и хотим выяснить в данный момент.

– Ожидаются ли еще убийства?

– Убийца чрезвычайно опасен, и он пока на свободе, – прорычал Вирккунен. – Пока мы не знаем, по какому принципу он отбирает жертв, мы советуем всем любителям бега не выходить на пробежки, особенно в вечернее время.

– Можно ли выходить на дневную прогулку?

Стук в окно. Анна вздрогнула.

– Повторюсь: прогулки в темное время суток, в особенности вблизи берега и на беговых дорожках, следует исключить, – произнесло радио.

Анна выключила его и открыла окно. Это Пейдар Челкин, смотрит на нее кровожадными глазами.

– Оставь моя семья в покой! – сказал он угрожающе.

– Не забывай, что ты разговариваешь с полицейским при исполнении, – сказала Анна, сжимая руль.

– Разве полиции нечего думать другое?

– В смысле?

– У твоя есть, куда идти сейчас! Твоя думать убийства! Уходи!

– Полиция занимается тем, чем положено.

– Оставь моя девочка в покое!

– Оставь сам, тогда и я смогу.

– Я не делать ничего неправильно! Иди думать убийца бегунов! Твоя есть думать другое!

– А ты, я погляжу, знаешь многое об убийствах!

– Я смотреть телевизор, там говорить.

– Ты только подумай, как удачно!

– Что ты сказала?

– А то, что раз подвернулись следствия по тяжким убийствам, ты думаешь, что мы не можем вести за тобой наблюдение.

– Полицейский есть дела поважнее нашей семьи.

– Для меня нет ничего важнее твоей семьи, – сказала Анна, завела машину и уехала.

Отец Бихар остался стоять возле дома, грозя ей кулаком. В зеркало Анна увидела, как тот кричит ей что-то вослед. Страшная мысль стучала у нее в голове.

Неужели Пейдар Челкин настолько сумасшедший?!

И тут же сообщение.

Анна сбавила скорость, заехала на автобусную остановку. На экране телефона мигал конвертик. Еще не прочитав, Анна знала, откуда пришло сообщение, точнее, не знала.

Сучья блядина! I wanna fuck u![34]

Послано с другого номера. Конечно, старый трюк профессиональных преступников – менять подключения и телефон, делая невозможным отслеживание абонента. «Только вот это сообщение я не удалю», – подумала Анна.

21

Домик Хелены Лааксо находится в Салойнене, между магазином, банком и баром, где-то в километре от дома Рийкки. Эта маленькая нервная женщина, прочитав новости в газете, тут же позвонила дежурному полицейскому и рассказала, что вечером 21 августа, когда она гуляла с собакой, видела, как в сторону беговой дорожки в Селькямяки проехала машина.

Хелена Лааксо встретила Анну и Сари в прихожей, провела их в гостиную и усадила в мягкие велюровые кресла. На придиванном столике стояли сваренный кофе, свежеиспеченные булочки и хлебцы. Щеки госпожи Лааксо пылали, когда она принесла молочник и ложечки, аккуратно разложила все это на подносе, убрала немного нервно локон поседевших волос, выпавший из небрежно завязанного пучка. Руки женщины дрожали от волнения.

Анна вдруг подумала, что сообщение об увиденной автомашине было всего лишь способом пожилой и одинокой женщины пригласить кого-нибудь к себе в гости, продемонстрировать свою нужность и важность хоть на секундочку. Казалось, что Сари думает в подобном же направлении, она поглядывала на Анну с сомневающимся видом. Когда женщина ушла за сахарницей, Сари шепнула, мол, вот и поглядим, что из всего этого получится. Анна смотрела на безделушки и фотографии на книжной полке: крестники и студенты, свадебные пары и детишки, наверное, внуки. Собака. Кстати, а где собака? Только сейчас Анна заметила, что в ногах не крутится никакой шавки, никто даже не лаял, когда они вошли внутрь.

– Значит, 21 августа вы выгуливали собаку, – начала Анна, когда госпожа Лааксо поставила сахарницу на стол.

Беспокойный взгляд хозяйки бегал по подносу, убеждаясь, что на нем стоит все что нужно.

– Я выгуливаю собаку каждый день, – сказала женщина так твердо, что первое представление о ней как сюсюкающей и неуверенной старушке тут же исчезло. Ее низкий сильный голос лучше подходил для другого тела – более молодого и крепкого.

Она остановилась и посмотрела на Сари озабоченно.

– Вкусный кофе, – поспешила сказать Сари.

И это было правдой. Хозяйка сварила крепкий черный кофе, во рту приятно защипало.

Госпожа Лааксо расслабилась и присела на диван.

– Вот и отлично! – сказала она удовлетворенно. – В магазине мне сказали, что аппарат идиотский, но никогда не знаешь. Себе я успела сварить всего несколько раз, вчера только купила.

– Вот как, у вас новая кофеварка? – спросила Анна.

– Да, такая с порционным кофе, Джордж Клуни его еще рекламирует. Ужасно дорогая, но получается прекрасный кофе. Налейте себе молока, если кажется слишком крепким. У меня пока только капсулы с крепким кофе. Надо бы сегодня заказать через интернет чуть послабее и без кофеина.

Довольная, что кофе получился, Хелена Лааксо разулыбалась, неуверенность как рукой сняло. «Вот тебе и первое впечатление», – подумала Анна.

– Да, насчет собаки, – сказала Лааксо и пронзительно свистнула. Послышалось царапание когтей по деревянному полу, и в гостиную ввалился огромный мастиф. Он улегся в ногах хозяйки, как будто гостей и не было. – Я приучила его, если придут гости, чтобы он не выходил из комнаты, пока его не позовут. Меня вечно раздражают псы, которые начинают уже в прихожей прыгать на гостей и лизать их в лицо. Гости же мои, а не его.

Маленькая женщина чесала за ухом здоровенную псину. От удовольствия та зажмурила глаза. С такой не страшно гулять одной, да еще и по лесу.

– Вы, наверное, хотите спросить про ту машину?

– Да, конечно, пожалуйста, опишите тот вечер в подробностях. Во сколько вы вышли из дома и по какому маршруту пошли гулять?

– Помню очень хорошо, хотя и не вчера это было. Я три дня занималась на поварских курсах нашего женского объединения при школе, и в те дни выгуливать Морру не всегда получалось, в смысле пописать я его, конечно, выводила, вокруг магазинов прогуливались. Решила, что как только освобожусь, так и отправимся на хорошую прогулку. В воскресенье вечером около семи мы пошли на берег, отсюда в пяти километрах. В восемь были на месте.

– То есть на беговую дорожку вы не пошли?

– Нет, мне больше нравится ходить на берег, там можно и пса отпустить побегать.

– Вы не помните: на дороге было много машин?

– Нет, там вообще никто не ездит. Видела только красную машину, она нас обогнала как раз около дома старика Рааппана. Запомнила ее хорошо, потому что из-под колеса выстрелил камень и попал мне в ногу.

– Как быстро она ехала?

– На мой взгляд, достаточно быстро.

– Думаете, машина ехала в сторону дорожки?

– Скорей туда, потому что на берегу я ее не видела.

– Можете ли уточнить, какая это была машина? Какая модель? – спросила Сари.

– Вот этого я сказать не могу, такая обычная красная машина, небольшая, но и не самая маленькая. В машинах я никогда не разбиралась, вот покойный муж – да.

– Водителя заметили?

– Нет.

– Даже мельком?

– Вообще не заметила.

– Если мы покажем вам фотографию красной машины среднего размера, сможете определить модель?

– Попробовать можно, но сомневаюсь. Для меня они все одинаковые.

– Значит, времени было около половины восьмого, когда автомобиль проехал мимо вас. Во сколько вы отправились обратно?

– Мы не собирались там быть слишком долго, все-таки в камышах прятались охотники. Немного покидали палку, да и пошли обратно, еще не было и половины девятого. Шли чуть быстрее, до дому добрались за час.

– Откуда вы знаете про охотников на берегу?

– Я видела.

– Где?

– Подъехали на машине. Двое мужчин в камуфляже и с ружьями.

– Какая машина?

– Такой большой черный джип. Мужики, скорее, ребята поздоровались вежливо, а один даже погладил Морру и спросил про породу. Приятные такие. Они явно торопились, сказали, что нужно засесть в скрытку, пока птицы не полетели.

– То есть вы видели две машины?

– Ой, и правда, но вторые были просто охотниками, – сказала Хелена Лааксо.

– На одной из машин приехал убийца, – начала Анна, когда они уже возвращались в город. Сари вела.

– Убийца доехал до места на автомобиле и начал поджидать Рийкку. Спорим, что он был на красной машине. Он знал, что девушка пойдет на пробежку.

– Там не было синей «Рено Лагуны».

– Да, если это Вирве, она не поехала на машине Йере.

– Мы же опросили двух охотников, которые были там в тот вечер. Возможно, что они те же, которых видела Лааксо.

– Вполне вероятно, однако надо бы проверить. Звоню Рауно.

– Отлично. Надо запросить у Вирккунена дополнительные силы, чтобы найти фотографии всех красных автомобилей среднего размера. Вдруг Лааксо определит модель?!

– Это может оказаться напрасной тратой времени. Большинство женщин вряд ли присматриваются к машинам под таким углом зрения.

– Мужчины тоже, но если у нас получится выявить несколько вариантов, это уже что-то.

– Звонок поступил с незнакомого номера в половине седьмого. Вскоре после этого Рийкка отправляется на пробежку. Может, ее позвали?

У Анны в животе крутануло: она вспомнила о сообщениях на ее номер. Может, стоить рассказать о них Сари? Но тогда придется рассказать об интрижке на одну ночь с Петри Кетола, а этого как раз и не хочется.

– Как вариант. Если ее позвали, то это был убийца, – сказала Анна.

– А что насчет другого звонка днем? Он тоже поступил с незнакомого номера.

– С большой долей вероятности это был тот же самый человек: сначала пригласил пообедать, а потом на пробежку.

– Значит, Рийкка знала убийцу.

– Такое ощущение.

– Отследить незнакомый номер очень сложно, – сказала Анна как будто себе.

– Так и есть. Те, кто подобным занимается, меняют телефоны и подключения, как перчатки.

Анна вздохнула. Пожалуй, имеет смысл обсудить это с Сари, но она сказала:

– Я обошла, наверное, все рестораны в центре. Везде в меню лосось с кедровыми орешками и нигде не смогли вспомнить Рийкку.

– Ведь необязательно они обедали в ресторане.

– И то верно.

– Почему все так сложно? Такое чувство, что мы не на правильном пути, – вздохнула Сари.

– И не говори, как будто ходим по другой планете.

Юсси Ярвинена вызвали на допрос в полицейское управление. Звонок поступил в тот момент, когда он, уставший, вернулся домой и жена принялась растирать ему плечи. К счастью, Юсси имел привычку отвечать на рабочий телефон и решать все вопросы в хозяйственной комнате за закрытой дверью. Так что жена не удивилась, что он задержался там чуть дольше обычного. Правда, на этот раз звонок был не по работе.

Юсси спросил при входе, как пройти в убойный отдел. Девушка за стойкой позвонила куда-то и попросила Юсси подождать. «Симпатичная», – подумал Юсси и задержал на девушке взгляд чуть дольше положенного. Та покраснела. Скоро из лифта вышел крупный неопрятный мужчина, буркнул: «Здрасьте» – и проводил Юсси наверх. Юсси решил, что никому ничего не расскажет. Собственно, его личная жизнь во всей этой кошмарной истории являлась лишь косвенным фактором, она никак не была связана с убийством Вилле. Не всякое бывает, и Юсси заставил себя успокоиться.

– Здравствуйте, – поздоровался встретивший его мужчина заново, когда они вошли в комнату, видимо, служившую ему кабинетом. – Эско Ниеми, – представился он и протянул ручищу с шершавой ладонью.

– Здравствуйте, – ответил Юсси и попытался пожать руку так, чтобы создать впечатление честного и открытого человека.

– Присаживайтесь вот сюда.

– Благодарю.

– Значит, вас зовут Юсси Ярвинен, вы друг и партнер по бегу Вилле Поллари?

– Да, точно. Ко мне можно обращаться просто Юсси.

– Давно ли вы знаете Вилле?

– Что-то около пяти лет, не слишком долго. Мы с супругой переехали в Асемакюля пять лет назад, и я сразу вступил в члены местного общества по спортивному ориентированию. Там и познакомились. Чета Поллари тоже новоселы, так что мы начали тренироваться вместе.

– Вне спорта вы общались друг с другом?

– В некоторой мере. Встречались вечерами вместе с женами, но весьма редко.

– Когда последний раз?

– Кажется, в начале лета, да, точно, за неделю до Иванова дня. Мы вместе открыли сезон барбекю на нашей террасе.

– Случилось ли тогда что-нибудь особенное, что запомнилось.

– Нет, все прошло именно так, как и следовало.

– Что вы имеете в виду?

– Вкусная еда в достаточном количестве, у женщин своя болтовня, а для нас по паре бутылок холодного пива. Ничего особенного. Приятный вечер.

– Может, Вилле рассказал что-нибудь такое, что запомнилось, что может быть связано с этой историей?

– На празднике?

– На празднике или вообще. Он боялся? Может, он думал, что за ним следят? Все, что угодно, что отлично от обычного.

«Прекрасно, их интересует только Вилле. Все идет хорошо. Хоть не надо врать ничего», – думал Юсси с облегчением.

– Ничего такого особенного не заметил, точнее, секундочку… сейчас, когда вы сказали…

– Что такое?

– Как-то летом мы с ним бегали в Хяюрюсенниеми, и там на парковке стояла машина. Вилле обратил на нее внимание, сказал, что замечал ее там и раньше, но ни разу не видел, чтобы кто-нибудь бегал.

– Какая машина?

– Я не особенно приглядывался. Старая машина. Красная. Ничего особенного, во всяком случае, тогда так показалось.

– Который был час, когда Вилле обратил внимание на автомобиль?

– Поздно, ближе к девяти или десяти, мы часто бегали поздно, задерживались на работе.

– Этот момент с автомобилем важен. Вполне может иметь отношение к обоим убийствам. Попробуйте припомнить, что это был за автомобиль.

Юсси напряг память. Он мысленно вернулся к последней совместной тренировке с Вилле. Начало июля, только что начался отпуск. Стоял жаркий день, поэтому они отправились на пробежку позже обычного. Сначала доехали до Хяюрюсенниеми на машине Вилле, тот захватил его на полпути – так они часто делали. Они приехали на парковку и даже не успели заглушить двигатель, как Вилле указал на стоявший там автомобиль:

– Смотри, ладно, мы странные, но что за чудак тут бегает в это время суток. Эта машина была тут в прошлый раз и до того тоже. Самого бегуна я не видел.

Юсси подивился, что он так четко вдруг вспомнил слова Вилле, на которые тогда не обратил никакого внимания.

А что за машина, он так и не вспомнил, как и не вспомнил того, приходилось ли ему когда-нибудь видеть эту красную машину.

– Как часто Вилле бегал в Хяюрюсенниеми?

– Три раза в неделю.

– Какой был день тогда, когда вы видели автомобиль?

– Погодите, у меня начинался отпуск четвертого июля в понедельник, значит, это была пятница на предыдущей неделе. Там как, даже если отпуск начинается в будний день, в него включаются предыдущие выходные. Да. Это было первое июля. Вечер пятницы.

Эско Ниеми записал дату.

– Расскажите, какой он – этот Вилле, ваше личное мнение.

Юсси настолько расслабился, что был готов расплакаться от радости. Этот полицейский интересуется только Вилле. Конечно, они должны получить о нем максимально полное представление, нарисовать образ жертвы. Он напрасно боялся. Точнее, он, конечно, тот еще гандон, обеспокоен только собственной шкурой, когда его приятель застрелен, но он устроит сбор пожертвований в спортобществе и среди своих друзей. Руководство все как один обеспеченные. Они уж от широты душевной точно раскошелятся на благо вдовы и ребенка.

– Спокойный, приятный, немного молчаливый. Любил семью. В отличной физической форме – лучше, чем у меня. На тренировках всегда ободрял.

– У него была другая женщина?

– Точно не было, точнее, не уверен, что была. Хотя Вилле вряд ли мне рассказал бы, даже если бы и была, но мне сложно поверить в такое. Он такой приличный. Был.

– Кому Вилле рассказал бы, появись у него другая женщина?

– Не знаю, я не знаю его друзей. Вилле был втюрившись в Марию, у них намечался ребенок и все такое.

– Вилле ходил на пробежки в Салойнен? Может, вы там бегали?

– Уж я точно там никогда не бывал, и, насколько знаю, Вилле тоже. Я бы знал, если бы он там бегал, ведь мы в основном разговаривали о спорте.

– Вы владеете оружием?

– Конечно. Я вхожу в общество охотников Асемакюля.

– Каким?

– Два дробовика. Думаю прикупить карабин, если в следующем году пойду на лося.

– Какие дробовики?

– «Мосберг» 12/76 и полуавтоматика «Сако» 16/70. Обычные.

– Когда вы в последний раз стреляли из «Мосберга»?

Юсси посмотрел на полицейского с нескрываемым удивлением: о чем он говорит, неужели они и вправду считают, что он взял и пристрелил своего друга? Пульс у Юсси начал учащаться.

– Ходил на охоту, когда открылся сезон, произвел два выстрела, но промахнулся. После этого не ходил больше.

– А Вилле?

– Вилле не охотник.

У полицейского были набрякшие веки. Он смотрел на Юсси, и тому стало не по себе. Как будто он знает что-то, видит его насквозь.

– Как часто вы ходили с Вилле заниматься спортом?

– Раз в пару недель, летом реже. В основном мы бегали по пересеченной местности, очень редко по дорожке в лесу, но, как я уже говорил, Вилле ходил туда бегать в одиночку и регулярно. Поэтому у него форма была получше моей.

– Почему вы договорились пойти на пробежку в тот раз?

– Потому что это уже стояло в календаре. В следующие выходные планируются соревнования в Сорвала, хочется подготовиться к ним получше.

– Почему вы отменили тренировку?

«Вот черт, конечно, они должны были об этом спросить, и чего это я себе вообразил».

– Ребенок заболел, супруга на работе. Малышку дома не оставишь, – хохотнул Юсси.

– Ваша супруга сказала, что тогда была вместе с ребенком в поездке.

Юсси поперхнулся, словно неожиданно глотнул холодного воздуха: не может быть, неужели они уже звонили Тийне? Что сказать? Сказать нечего.

– Жена, поди-ка, перепутала дни. Они были там накануне, – сказал Юсси, пытаясь придать голосу убедительный тон.

– А вот мы это проверим, давай позвоним ей прямо сейчас, – прорычал полицейский.

– Нет, не надо, – всполошился Юсси. – Я все объясню.

– Я весь внимание.

– У меня дома была другая женщина. Моя любовница. Знает ли Тийна о том, что я сказал о болезни ребенка и о ней? Что вы успели ей рассказать?

– Успокойся. Нам нужны контакты этой женщины.

– Не могу дать.

– Почему нет?

– Не могу и – все. Она не имеет к этому никакого отношения, не будем ее вмешивать.

– Не скажи, имеет самое прямое отношение. Она твое алиби.

– Я не убивал Вилле!

– Кто может доказать?

Юсси не ответил. Такой заварушки он не ожидал.

Как он мог знать, откуда те шлюхи – а он был со шлюхами, их было целых две штуки, один волосатый русский сутенер их ему подсунул. Совсем молоденькие. То есть, как ни крути, пахнет уголовщиной. И во что он вляпался? И ведь случилось же Вилле умереть в тот вечер!

– Вы просто должны поверить, – взмолился Юсси.

– Приятель, так не пойдет. Говори имя той женщины, либо отправишься отсюда прямиком в тюрягу.

– Она назвалась Иванкой. Не знаю, настоящее ли это имя.

– Ах, вот что за любовница. И где же ты нашел эту Иванку?

– На сайте знакомств.

Это было почти правдой. Первую шлюху Юсси нашел по объявлению. Предлагалась эскорт-компания на дневной кофе. Случилось это много лет назад и совсем в другом городе. Очень долго он занимался этим делом только в командировках, не хотелось, как говорится, гадить в собственном гнезде. Но аппетит приходит во время еды: сначала Тийна стала холодеть к нему, а после рождения ребенка сексуальная жизнь вообще прекратилась. Разводиться ему не хотелось: брачного договора у них никакого не было. Прошлой зимой он оказался в ситуации, когда познакомился в своем городе с профессионалками. Случилась почти обычная попойка с шефами концерна. Началось все с брызг шампанского в ночном клубе, а закончилось на подозрительной байкерской хате сбившимся галстуком, расстегнутой ширинкой, банкой пива в руке и провалом в памяти. Но русского он нашел быстро. Тот пообещал исполнить тайное желание Юсси о сексе с двумя одновременно, да еще и по дешевке.

– Нам нужны контактные данные девушки или ее сутенера – разницы нет, – сказал Эско.

Юсси задумался. Он взвешивал варианты, а их насчитывалось ровно два. Он был в полном дерьме – это факт: тут стать обвиненным либо в покупке сексуальных услуг, возможно, у несовершеннолетних, возможно, у жертв секс-трафика, либо в убийстве. В конечном счете выбор прост.

– Я не знаю имени сутенера, но вот его номер телефона. Девчонок я купил у него.

– Девчонок?

– Да. Их было две.

– С этим связан как-то сайт знакомств?

– Да не особенно.

Эско смотрел на Юсси, а тот старался выглядеть достойно.

– Ах, вот как. Подожди здесь.

Эско поднял трубку и что-то промычал. Время начало тянуться медленно. Через три мучительные секунды в дверь постучали и внутрь вошел мужчина в штатском под сорок.

– Добрый день, я Киммо Хаахтела, также представляю криминальную полицию, но другой отдел, занимаемся международной преступностью. Вы пройдете за мной, продолжим общение в моем кабинете.

Юсси встал и понуро посмотрел в пол.

– А как же Тийна? Она узнает?

– А вот это, приятель, выяснится уже в самое ближайшее время, – ответил Эско удовлетворенным голосом.

Сучка! Моя вкусненькая жопка! Fuck u hore![35]

Сообщение пришло посреди рабочего дня, и Сари не обратила на него никакого внимания. А теперь она стояла в ночной рубашке в темной спальне и, держа телефон в руке, выглядывала на улицу. Теэму опять уехал в командировку, на этот раз на три дня. Что делать? Сообщений всего два, и после первого прошло прилично времени. Адресат не казался навязчивым, высказывался коротко. Почему сообщения стали приходить после убийства Рийкки? Может, это просто совпадение?

Сари смотрела на фонарики, обрамлявшие дорожку от ворот к двери дома: «Просто никчемные украшения, светлячки в темноте, их не хватает, чтобы осветить двор, и кто-то может стоять вот там, а я не вижу. Подстерегает и плетет сети. Соседям он тоже не виден. А там что за машина припаркована? Лишь бы не красная. – Сари пыталась всматриваться, но темнота поглотила цвета и грани. – Да никто за мной не следит!» Она начинает нервничать. Надевает ботинки, накидывает куртку, набирает на всякий случай «112», решительно выходит на крыльцо и идет к стоящему автомобилю.

Черный. Пустой. Знакомый. На нем ездит старший сын пенсионеров напротив. Становится стыдно.

«Давай, мы не будем шизеть из-за двух тупых сообщений! Кто угодно может за ними стоять – какой-нибудь глупый подросток. Что я себе тут напридумывала?!»

Сари вернулась в дом, закрыла за собой дверь. Сходила за матрацем и постелила себе в детской. Послушала мирное сопение. В детской пахло маленькими детьми. «Если придет еще хоть одно, я начну действовать», – решила она.

22

Отчет криминалистов по месту убийства Вилле Поллари оказался таким же неутешительным, как и в случае с Рийккой Раутио, хотя и не совсем. Ни на одежде, ни на коже Вилле, как и на месте преступления, не было обнаружено ни следа убийцы; на конфетной обертке также не было ни следов от пальцев, ни слюны. Но на парковке удалось выявить отпечатки колес двух других автомобилей, кроме машины Вилле. Полиция получила в распоряжение рисунок покрышек возможного убийцы, а это было уже что-то.

«Автомобиль – это важно, – подумала Анна. – На данный момент это наша единственная зацепка». Она позвонила Нильсу Няккяляйярви. Его перевели к ним в качестве усиления из другого отдела и поручили ему собирать изображения всех возможных моделей автомобилей, подходящих под показания. Нильс справился с работой, но снимков оказалось такое огромное количество, да и автомобили на них выглядели все как один, что он начал утрачивать всякую надежду. Тем не менее Нильс сказал, что их следует показать всем причастным к делу и начнет он с Юсси Ярвинена – который сумел доказать свое алиби, но взамен получил целую пачку обвинений, – а затем отправится к Хелене Лааксо. В завершение он пообещал обойти дома неподалеку от обеих беговых дорожек.

– Собственно, я мог бы показать эти снимки всем домовладельцам в округе, – сказал Нильс.

– Машина – это ключ, – сказала ему Анна. – Надо хотя бы установить модель, тогда нам будет проще ее обнаружить, к тому же у нас есть следы шин.

– Будем надеяться, – ответил Нильс.

«По его говору не скажешь, откуда он родом, – думала Анна. – Как и по моему не скажешь, но нас выдают наши имена».

В бывшей Югославии меньшинств не притесняли, разве что цыган, но это общераспространенный грех. В теории все этнические группы входили в общую южнославянскую семью, хотя они могли и не являться таковыми. Воеводину, откуда была родом Анна, называли по-венгерски Вайдасаг и считали одним из самых мультикультурных регионов Европы. Там проживали семнадцать разных национальностей, большинство представляли сербы, но и венгров было достаточно.

Но в воздухе витало что-то. В официальных документах венгерские имена записывались, как требовали государственные правила, на сербский манер. Поначалу людей это немного огорчало, кого-то даже забавляло, но прошло время, и Анна задумалась над глубинным смыслом происходящего. Имя имени рознь. Имя показывает, откуда человек родом, иногда даже указывает на его место рождения на карте. Имя говорит, на каком языке человек разговаривает. Имя – это часть самосознания, это самый явный из внешних атрибутов человека и даже больше: это личное назывное того, кто он есть.

Не поэтому ли власть имущие занимались подменой имен? Чтобы разрушить венгерский дух? Чтобы в статистике показать великое единство славянской нации? Анне захотелось позвонить Реке, поговорить с ней о деле, спросить, какова ситуация сегодня, когда они принадлежат Сербии.

«Принадлежат Сербии, – произнесла Анна про себя, пытаясь распробовать слова на вкус. – Принадлежат Финляндии, Швеции или Норвегии», – думала она, глядя на Нильса.

– Я отзвонюсь, как только появится ясность, – сказал Нильс.

– Что? Да-да, конечно, – ответила Анна, очнувшись от своих мыслей.

Вечером она опять не пошла на пробежку, хотя и обещала сама себе. Одна только мысль о затаившемся в чаще убийце с дробовиком лишала всякого желания натягивать тренировочный костюм и вообще выходить на улицу.

Начался дождь. Маленькие капельки рисовали тоненькие реснички на оконном стекле. Она поужинала и послушала местные новости по радио: бегунов призывают к осторожности. «Тогда я просто обязана остаться дома», – подумала она с облегчением и закурила. И даже не пошла на балкон.

Который час? Почти десять. Самое правильное – пойти спать. Анна выключила радио и забралась в постель. Ноги мерзли. Она надела шерстяные носки, сходила в туалет и вернулась под одеяло. Она вертелась в поисках хорошей позы и никак не находила ее. Плечи казались затекшими. Через час Анна пошла в гостиную, нашла совместный диск AGF и Владислава Дилэя «Симптомы». «Старый друг лучше новых двух, – подумала Анна, открывая банку с пивом. – А как это будет по-венгерски?» Она не нашла ничего подходящего, она все чаще забывала родные пословицы. Жаль, но с этим ничего не поделаешь.

Комната заполнилась электронными звуками. Она сделала тише: все просто, понятно – без пяти коммерческий вариант. Мелодичный поп-саунд и выверенная доза экспериментального нойза начали убаюкивать Анну. И диван вдруг превратился в корабль, а тот вновь понес ее к берегам Тисы, в лето ее детства. Вот папа, он кричит с берега: «Vigyáz, vigyáz»[36], если она заплывает слишком далеко. «Buta apuka, – думает она, – глупый папа, ведь и мама рядом, а она плавает мастерски». Одной ей не разрешали ходить на реку.

Конечно, она ходила туда тайком вместе с Рекой подсматривать за большими мальчиками. Те разбивали за кустами, неподалеку от пляжа, палаточный лагерь и проводили в нем все лето. Анне казалось до сих пор, что она ощущает дым тлеющего костра под котелком, перемешанный с ароматом ухи, раскаленной солнцем глины на берегу и реки. Иногда парни приглашали ее с Рекой пообедать. И Арона с Акосом тоже. То была лучшая уха, которую она пробовала когда-либо.

На берегу по выходным заводили дискотеку, собиравшую молодежь из соседних городков и деревень, не обходилось и без групповых потасовок. Акос уже тогда ходил с ирокезом, и этого было достаточно, чтобы затеять драку. Исключительно из уважения к его отцу полицейские из Канижи ни разу не избивали Акоса, но если драки на дискотеке «Странд» выходили из-под контроля и на место вызывались стражи порядка из соседнего города, то Акос попадал под замес. Иногда он приходил домой весь в крови с ног до головы, а мама плакала и кричала, что ее сын ни на что не годен. Отец к тому времени успел умереть.

Анна очнулась от того, что диск закончился, а она успела задремать на диване. Тишина давила на уши. Анна поднялась и пошла на балкон перекурить. Холодный ночной воздух царапнул по ее голым ногам. Анна оперлась на мокрый поручень. Рукава ночной рубашки намокли.

Ей вдруг захотелось позвонить брату, спросить, помнит ли он, как умер их отец, расспросить его обо всем. Анна была еще совсем крохой, ходила последний год в садик. На фотографии отец был похож на Акоса.

Голоса она не помнила. От него остался только крик с берега: «Vigyáz, vigyáz». А еще Анна смутно помнила, как отец читал ей на ночь сказку: «”Mazsola”[37], точно она».

Акос не ответил. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сказал вместо него знакомый женский голос. Анна забралась в постель. Сон не шел.

* * *

Мы два года жили в центре приема мигрантов, в лагере, wallahi. Прикиньте, целых два года! Мама очнулась, когда нам наконец-то дали постоянку, а затем и квартиру. Да кто его знает, чё они там тянули. О заявлении на гражданство и говорить не хочется. Мне всегда казалось, что миграционная служба – это такое до фига огромное здание с картотеками. И вот твои документы туда поступают, их запихивают в нижний ящик первой картотеки. Иногда появляется некто, кто перекладывает их в другой ящик. А потом в другой и так дальше. Документы кочуют понемногу вверх к самому верхнему этажу, где в самой задней комнате находится огромный-преогромный письменный стол, а в нем – вот те на! – опять куча ящиков. И все это происходит очень медленно, потому что у тех двух работников есть дела поважнее, кроме как перекладывать с места на место заявления. Им приходится много сидеть на совещаниях и летучках, так что в их рабочем графике редки перекладывания, максимум раз в неделю, а ящиков мильон. К счастью, бумаги никуда не деваются, они не жалуются и не гремят, им не знаком голод. Их не мучает депрессия, они не боятся, им не стремно, и они никогда не жалуются. Проще работать с бумагами, чем с людьми. Пройдет много времени, пока они из нижнего ящика первой картотеки дойдут до нижнего ящика главного стола. Оттуда путь наверх совсем короток, хотя и не близок, а там еще стопка похожих документов.

И потом наступит тот день, когда в рабочем графике чиновника возникнет запись «подписание документов – 9:30–9:45» и твои бумаги окажутся верхними, и – фокус-покус – тебе выдадут ПМЖ. И исчезнет повод для стресса, не нужно будет волноваться, вернут тебя обратно или нет, полиция не повезет в аэропорт, мол, проваливай нахрен туда, откуда ты сюда приехал, потому что мы здесь в Финляндии лучше тебя знаем, безопасно ли там или нет и нарушаются ли твои права человека и права твоих детей. Ведь, смотри, возьмем цыган: жизнь прекрасна на свалках Европы, и если кому-нибудь из финнов придется там оказаться, вряд ли они захотят оттуда уехать.

Ну а когда-нибудь тебе захочется заполучить желанное гражданство, и тогда письменный стол уже будет стоять в канцелярии президента, а там все еще дольше. Так, к слову сказать.

Когда нам выдали вид на ПМЖ, то город арендовал нам квартиру в районе Раяпуро, мы въехали в гетто, и мама оказалась на седьмом небе от счастья. Она не смотрела на улицу, не видела измазанных бетонных стен и полупустых парковок, не видела шпаны с пакетами с клеем на головах. Наверное, она с закрытыми глазами ходила за покупками в маркет, чтобы сохранить иллюзию начала новой жизни. Только вот слушать выкрики алкашей ей приходилось. В построенном из грязного бетона районе, где куда ни кинь взор – везде один сплошной бетонный бурелом, на тропинках кричат мерзкие тролли, подстерегают пауки, а глаза наркоманов светятся неземным блеском.

Мама украсила книжную полку всякой курдской требухой, готовила куббу и слушала на кассетах музыку из прошлой жизни. Отец пришпилил к стене зелено-бело-красное знамя, на котором полыхает солнце даже посреди зимы, установил на балконе тарелку, чтобы телик выплевывал круглые сутки новости из-за далеких гор. Наша гостиная стала похожей на консервную банку, куда не должен попасть воздух, чтобы жизнь отца и матери не испортилась окончательно.

23

– Представьте себе, я нашел его! – воскликнул Рауно, вбегая в комнату отдыха, где за утренним кофе в полном молчании сидели Эско, Анна и Сари.

На часах – восемь. Сари выглядит бледной и уставшей: у ее младшего ребенка ночью подскочила температура, потом он начал жаловаться на боль в ухе, и в итоге его пришлось везти к дежурному врачу. У Эско, видать, опять похмелье: глаза красные и волосы торчком. Когда он поднес ко рту кофе, то расплескал его на стол. Да и Анна не кажется свежей – явно плохо спала ночью.

– Я нашел его, хоть бы кто порадовался! – Рауно чуть не подпрыгивал на радостях, ломая вялое настроение коллег.

– Во сколько ты пришел на работу? – спросил Эско с кислой миной.

– Валяй уже, рассказывай, что нашел, – сказала Сари почти так же кисло.

– Угадайте, – дразнил Рауно.

– Не будем, рассказывай, – приказал Эско.

– Амулет, помните? В нашу эпоху тотальной интернетизации это оказалось даже очень легко. Я просто отсканировал фотографию амулета, завел ее в компьютер и запустил программу поиска. И вот тебе на!

Рауно помахал машинописным листком, в углу которого виднелся темный квадратик.

– Да что за гребаные шуточки! – рявкнул Эско.

– Посмотрите поближе. Вот он.

Усталости как не бывало. Все приклеились к распечатке и увидели там того же самого человечка, что был найден в карманах двух жертв. Картинка выглядела как нарисованная ребенком: штрихи тельца, торчащие ручки-ножки и огромный головной убор из перьев на голове. Он выглядел безобидным и забавным.

– Что за чудо такое? – спросила Анна.

– Уицилопочтли.

– Как?

– Уицилопочтли, – повторил Рауно. – Я не знаю, как правильно произносят на языке оригинала, но, наверное, как-то так, – и Рауно написал слово под картинкой. Остальные стояли в онемении.

– Что это еще за слово такое?! – сказал Эско.

– Да и персонаж не самый добрый, – добавил Рауно. – Я тут немного поискал: Уицилопочтли – это бог войны и солнца у ацтеков. Кровожадный тип, скажу я вам, настоящий хищник. Требовал человеческих жертв и крови, в его честь резали бог весть сколько людей за день. Вы только подумайте, эти ацтеки умерщвляли сотни и даже тысячи людей за один только день – такое в белых перчатках не делают. Кровища кругом, кишки дымятся и люди в экстазе бьются. Так что наш убийца – это просто мальчонка сопливый на фоне этого монстра. Да, этих украшений не раздают ни в одном спортивном магазине – я это тоже выяснил, так что очевидно, именно убийца положил их в карманы жертв.

Рауно распечатал целую пачку разных изображений ужасного божества, и весь отдел сосредоточился на их изучении. Изображение амулета оказалось упрощенной версией, но на цветных снимках можно было лучше разглядеть и головной убор, и посох в виде извивающейся змеи, и еще что-то похожее на барабан. На некоторых изображениях у бога лицо было черным.

Ацтеки были воинственным народом, покорявшим огнем и мечом слабейшие племена индейцев и совершавшим человеческие жертвоприношения во славу богов. Особенно много крови требовал Уицилопочтли. Еще живым людям могли вырезать сердце, их сжигали или топили. Случалось, что ацтеки поедали своих жертв.

– Больные люди, – сказал Эско, изучив принесенные Рауно распечатки.

– И почему у него такое безумно трудное имя? – дивилась Сари. – Ведь его и произнести-то невозможно. Как там, уйцило и что-то, что-то… Черт-те что, и куда ударение ставить?

– Чему удивляться, если его нужно было ублажать?! Ты только представь, как напрягало бы, если бы никто не мог толком выговорить твоего имени, а ты была бы при этом еще и верховной богиней, – сказал Эско.

– Это имя означает что-нибудь? – спросила Анна.

– Минутку, здесь где-то есть пояснение, – сказал Рауно и начал рыться в бумагах. – А, вот. Видимо, есть несколько значений, одно из них – «колибри-левша».

– Что бы это означало?

– Нам нужно искать орнитолога? Или охотника на колибри?

– Насколько я знаю, на колибри не охотятся, – задумчиво произнес Рауно, – и особенно у нас.

– Охота, бег и кровожадный ацтекский бог, имя которого указывает на колибри. Вот так сочетание! Как все это связано? – вздохнула Сари.

– Как-то связано, – сказала Анна. – Что ассоциируется со словом «колибри»?

– Уж точно не человеческие жертвы.

– Маленькая разноцветная птичка, крылышки бьют так быстро, что их не видно.

– Для меня колибри – нечто очень нежное. Изящество и плавность движений.

– Да, уж точно не кровавое божество.

– Яркость цвета. Тропики. Большие цветы.

– Колибри симпатичные. Они не убийцы.

– Кроме этого уйцило… блин, черт-те что за имя!

– Уицилопочтли, – повторил Рауно.

– Колибри-убийца.

– Вероятность существования таких крайне низка.

– Как это ты, Анна, умеешь выражаться так изящно? Вот я, например, никогда бы так не сказал, а ведь я здесь коренной житель, – подивился Рауно.

– Не знаю, – ответила Анна, – случайно получилось.

– Ты прирожденное дарование. Сколькими языками ты владеешь? – спросил Рауно, глядя на Анну с восхищением. Та смутилась и чуть не покраснела.

– Ерунда, ничем я не владею.

– Расскажи-расскажи, – вмешалась Сари. – Мы хотим о тебе знать.

– Так, конечно, я знаю венгерский – это мой родной язык.

– А, так ты не сербка? – удивилась Сари.

– Нет, конечно, – рассмеялась Анна в ответ. – Правда, я немного говорю по-сербски и по-хорватски, а еще по-боснийски – это почти один и тот же язык. Во времена Югославии их называли общим именем «сербохорватский язык», хотя они, конечно же, не одинаковые. Сербский – государственный язык, его приходилось учить с детского сада, хотя в моем родном городе Каниже больше всего было венгров.

– А на каком языке там обучают в школе?

– Венгров – на венгерском, а сербов – на сербском. Мы имели возможность сохранять свой язык и свою культуру, во всяком случае, до определенного уровня, что получше, чем у венгров в Румынии. Сейчас я подзабыла сербский, но у меня есть парочка приятелей, с ними я стараюсь говорить на их языке, – сказала Анна и подумала про Зорана.

– Ух ты, мы же с твоей помощью можем внедриться в югославскую мафию, – сказал Рауно.

Вдруг Анна ощутила кожей волосатую грудь Зорана, услышала его страстное дыхание.

– Нет уж, спасибо.

– А еще какие языки? – продолжила Сари.

– Естественно, я владею английским, как и все другие, еще немецким, финским, и шведским.

– Получается, шесть языков, – сказал Рауно. – Весьма неплохо.

– Твой финский просто идеален, – похвалила Сари. – Я ни разу, кажется, не услышала ни одной ошибки.

– Спасибо, – смущенно сказала Анна. Она до сих пор не привыкла слышать похвалу от людей, хотя и знала, что она уместна. – Все это потому, что я переехала сюда в детстве и большую часть жизни прожила в Финляндии. Училась здесь в школе. Так что было бы странно, если бы у меня был какой-нибудь акцент. Так, давайте еще подумаем, что может означать это ацтекское украшение, – Анна сменила тему, начав перебирать бумаги на столе. – Что убийца хочет нам сказать всем этим?

– Может, он хочет указать на свою кровожадность? – предположила Сари.

– Разве это не понятно и без амулетов? – сказал Эско. – Навряд ли некровожадный изрешетит двух человек. Руководствуясь чувством миролюбия.

– Вдруг это означает, что он планирует продолжать? – спросила Анна. – Боги ацтеков требовали в жертву каждый день десятки, если не сотни людей. Если так, то это указание на то, что убийства на этом не закончатся, что жертв будет больше, что убийца не смилостивился.

В комнате воцарилась тишина. Все выглядели озабоченными.

– Страшно представить, что это так, – наконец сказал Рауно.

– Прямо как в детективе про серийного убийцу, – сказала Сари.

– Может, он хочет сказать нам то, что он и есть серийный убийца, – продолжил Рауно.

– И внутри у него засела ярость, требующая жертв, – добавила Анна.

– Жуть какая, – прошептала Сари.

– Злобствующий херов уйцилопочтальон, – сказал Эско. – Зачем его нужно было задабривать?

– Здесь об этом ничего не сказано, – ответил Рауно, пролистав бумаги. – Божество – оно и есть божество. Люди боялись его рассердить. Пожалуй, стоит изучить подробнее вопрос, имелась ли у этого уйцилопа какая-то особая причина требовать человеческих жертв. И кого наш убийца жаждет задобрить? Упаси бог, если он впал в язычество.

– Вряд ли он сильно добрый, – сказал Эско, и Анна подумала, что тот на удивление долго и по-деловому участвует в обсуждении вместе с ней.

– Он может быть кем угодно, в смысле внешне. Какой-нибудь приличный и хороший семьянин. Или пастор.

– Вот в них-то и есть корень зла, твою мать, эти католические попы-педофи… – начал Эско, но Сари прервала его:

– Во всяком случае, у нас есть над чем поработать. Рауно, нужно выяснить, где продаются подобные украшения. Сомневаюсь, что они мегапопулярны, во всяком случае, видеть раньше такого не приходилось. Как нам так поинтересоваться об этом у родственников, чтобы не раскрыть карты?

– День добрый, что вы думаете об уйцилопе? У вашей дочери имелась связь с древними ацтеками? Расследование показало, что за убийством вашей дочери стоит целый пантеон ацтекских богов, – сказал Эско.

– Уицилопочтли, – поправил его Рауно.

– Да ни один нормальный человек ни в жисть не выговорит этого слова, кроме нашего полиглота.

Анна вышла из полицейского управления. От северного ветра дождь шел по косой, холодные капли барабанили по лицу. Ерунда. Анна решила прогуляться. Ей хотелось прояснить для себя несколько вещей, а такое лучше всего получается, когда тело находится в движении. Слишком много тренировок уже пропущено. У Анны и раньше случались периоды, когда она выходила бегать реже обычного, но тогда на то оказывались хорошие причины, например, учеба, а один раз она ничего другого не делала, как три недели подряд лежала в наушниках на диване и безостановочно слушала музыку, впитывая ее в себя – так пьет воду лежащий на смертном одре. Тогда она открыла для себя электронную музыку. Сегодня Анна не смогла бы объяснить, чего такого завораживающего она нашла в той музыке. Компьютерщик из нее был никудышный, она не любила ходить на дискотеки или на рейв-вечеринки. А вся эта музыка казалась ей ирреальной, наполненной странными звуками одиночества – в общем, как не от мира сего.

А иногда она ненавидела электронщину.

Сейчас она не могла тренироваться. Смолила как паровоз. Выпивала по две банки пива на ночь и толком не спала. Она пыталась объяснить себе, что все это из-за убийств, но то было полуправдой. На самом деле она не боялась, точнее, не сильно боялась. Анна владела навыками самообороны, служила в полиции, ее научили действовать в неожиданных и опасных ситуациях, а ее дорожка проходила по краю района Койвухарью почти под окнами домов, вдали от охотничьих угодий. Но эти случаи разбудили в ней – нет, не страх – неясные воспоминания, подавить которые оказывалось почти не под силу.

Рийкка. Вилле. Бихар.

Охранять девушку – уже слишком.

Она просто не в силах идти на тренировку.

Анна была мокрая насквозь, когда добралась до пиццерии «Хазилеклек». Заведение находилось неподалеку от центра в нижнем этаже коричневого здания 50-х годов с оштукатуренными стенами, между магазином по продаже велосипедов и кажущейся уже реликтом мастерской по ремонту телевизоров.

Из дверей навстречу ей вырвалась волна ароматов испеченной на углях пиццы и необычных пряностей. Экзотический женский голос дрожа лился из динамиков на стенах, отдаленно напоминая балканскую народную песню. После улицы внутри было по-особенному уютно: огни свечей на столах, веселая болтовня посетителей рождали ощущение вечера в ресторане, но никак не перерыва в рабочий полдень. Анна знала владельцев – беженцев из Афганистана Малика и Фарзада. Бывшие университетские преподаватели изначально решили, что не будут держать просто пиццерию или столовку с дежурными блюдами, а предложат отдохновение длиной в обеденный перерыв, короткое забвение и маленькое путешествие в мир пиццы и афганских блюд. Место сразу стало популярным.

Вода затекала с волос Анны под одежду через вырез рубашки, пока она раздевалась и вешала куртку.

– Привет, Анна! Здорово, что ты пришла, давно не виделись, – сказал Малик, выходя из кухни и вытирая руки о белоснежное полотенце на поясе.

– Малик! Как дела? – Анна чмокнула его в обе щеки. Они обнялись. Появился Фарзад и сгреб Анну в объятия.

– Милая девушка, и где тебя только держали? В шкафу?

– На работе спешка, но сейчас я хочу есть. Чего вкусного сегодня предложите?

– Возьми салат и кабели-палау – прекрасное афганское блюдо из овощей, баранины и с изюмом. Пальчики оближешь!

– Звучит неплохо, пожалуй, стоит взять.

На секунду Анна осталась одна за столом. В ресторан приходили новые клиенты, пообедавшие уходили, на кухне кипела работа.

Малик и Фарзад работали в «Хазилеклеке» каждый день с утра до позднего вечера и никогда не жаловались, хотя после своего приезда в Финляндию они заметили, что докторской степенью и многолетним опытом здесь можно только разве что подтереться. Но они не переставали благодарить провидение, что имеют возможность быть вместе, что в холодильнике всегда найдется еда и никто не пытается их убить или ограничить их свободу. «Жаль, что мало кто в Финляндии способен понять такое», – подумала Анна, когда Фарзад поставил перед ней блюдо. Она вдохнула невероятное в своей удивительной прелести сочетание ароматов пряностей и риса и почувствовала, как потекли слюнки.

Анна ела с хорошим аппетитом, наблюдая за суетой вокруг и проглядывая меню, чтобы скоротать время: и здесь тоже нашлось блюдо из лосося и кедровых орешков.

После обеда Анна осталась за столом смотреть на леденящий дождь за окном. Возвращаться назад совсем не хотелось.

– Идет буря, – сказал Фарзад, ставя перед ней оловянную чашечку с кофе. – Заведение предлагает тебе кофе.

– Ой, спасибо, как мило, – сказала Анна в восхищении. – Если бы я только могла как-нибудь помочь вам…

– Не нужно. Лучше приходи к нам в гости, это будет хорошо.

– Да, пожалуй, загляну вечерком, – ответила Анна, подумав, что вряд ли у нее получится.

– Ты должна. Как насчет следующих выходных?

– Поглядим, – сказала Анна. Она достала из сумки фотографии Рийкки и Вилле и протянула их Фарзаду. Тот долго и внимательно изучал оба снимка, потом покачал головой и ушел на кухню, чтобы показать их Малику.

– Малик вспомнил, эта девушка была у нас в августе, – сказал Фарзад, вернувшись с довольной улыбкой. – У нас тогда работала помощница – я брал отпуск. Надо показать фото ей, она работала в зале.

– Отлично! – обрадовалась Анна и протянула Фарзаду визитку. – Позвони, как только поговоришь с ней.

Затем Анна собралась с духом и позвонила Рауно, чтобы он забрал ее. А пока она пила кофе – такой крепкий, что пришлось добавить две ложечки сахара.

Забирать приехал Эско. Внутрь он заходить не стал, а просто подъехал на сине-белой патрульной машине прямо к окну и просигналил. Посетители уставились на него, а Малик и Фарзад вдруг напряглись, хотя и спрятали свое волнение за вежливыми улыбками. Анне стало стыдно. Рассерженная, она забралась на переднее сиденье и пристегнулась. В дороге оба молчали. Анне хотелось выкрикнуть Эско в лицо какую-нибудь гадость, но она вспомнила, что пообещала себе не поддаваться на его выходки и начала сосредоточенно смотреть вперед, благо дворники работали исправно, хоть и поскрипывали. Термометр показывал выше нуля, но поднявшийся северный ветер уже опустошил улицы, лишь несколько смельчаков, казалось, решили бросить вызов надвигающейся буре и боролись с выворачивающимися наизнанку зонтиками.

– Как это ты приехал? – решилась спросить Анна, окончательно успокоившись.

– А ты не заметила? На этой машине! Согласись, красавчиком подъехал, а?!

«Не буду кричать, – думала Анна, – вообще ничего не скажу».

– Ладно, шутки в сторону. Вирккунен приказал нам с тобой заново опросить всех причастных к этому делу насчет этой уйцилопочты. Я решил, начнем с Йере, нагрянем как снег на голову.

– Почему – с Йере? Ведь его не было и в помине, когда застрелили Рийкку, не связан он и с Вилле.

– Откуда ты знаешь? Его же ни о чем еще не расспрашивали даже. Этот парень – подозрительный тип, по идее, его надо было прижать покрепче, а мы отстали от него слишком быстро. Ведь он с самого начала был нашим первым подозреваемым.

– Никогда он не был официальным подозреваемым.

– Ты знаешь, о чем я. И часто ты заходишь в эту пиццерию?

– Случается, а что?

– Говорят, что владельцы – педики.

– Что с того?

– Ничего. Конечно, для тебя все нормальные.

Анна прикусила губу, чтобы не взорваться.

24

В коридоре висел привычный затхлый запах. Дверь в квартиру Йере была открыта, а сам он стоял наизготовку, как бойскаут.

– Увидел вас в окно, у меня окна на улицу, поэтому я так люблю ночевать в палатке – тишина кругом такая, что от нее начинает болеть голова, по-хорошему болеть.

Зайдя внутрь, Анна тут же ощутила, что в прихожей что-то изменилось, как будто появилось что-то новое. Хозяин закрыл дверь и протянул плечики. Анна отказалась, подняв руку, и сказала, что они не собираются задерживаться, и подумала, что Йере словно пытается угодить им. Тут внизу хлопнула дверь, и тогда она быстро подошла к окну.

– Кофе будете? – крикнул Йере из кухни.

– Спасибо, откажемся, – ответила Анна. Ей показалось, что она узнала куртку, тут же растворившуюся в толпе. И в этот момент она поняла, что поменялось в прихожей: это был сладковатый запах ароматических палочек, запах Вирве.

– Пожалуй, я выпью, – сказал Эско и подошел к Анне. Та посмотрела на него многозначительно и изобразила пальцами на подоконнике шагающего человека. Эско кивнул, но, кажется, не совсем понял, что Анна хотела этим сказать. Вошел Йере с подносом.

– Каким ветром вас занесло? Я полагал, что в отношении меня полная ясность. – спросил Йере равнодушно, но его дрогнувший голос выдал волнение.

– Полная ясность только в отношении того, что ты не мог застрелить Рийкку, по всему остальному и по всем остальным такой ясности нет, – ответила Анна. – Приготовься к тому, что мы наведаемся к тебе еще много раз.

– Тебе знаком этот мужчина? – спросил Эско, достав фотографию из кармана.

Йере взглянул на снимок и отдал ее обратно. «Чересчур поспешно», – подумала Анна.

– Нет.

– Уверен? Посмотри внимательно.

– Я уже посмотрел и уверен, что никогда его не видел. А кто он? Убийца Рийкки?

– Ты не смотришь новости? Не читаешь газет?

– В последнее время недосуг. Полно всяких дел.

– К примеру, сношаться с Вирве, – сказала Анна.

От неожиданности Йере подавился. Он закашлялся, разбрызгивая вокруг себя кофе. Эско посмотрел на Анну и пару раз шмякнул Йере по спине. Тот успокоился. Краснота выступила на лице. Анна молчала. Иногда молчание – лучший способ расколоть.

– Где ты был тем вечером между семью и одиннадцатью? – спросил Эско.

Йере не ответил.

– Может, хочешь еще раз взглянуть на фото?

Йере продолжал молчать.

Они ждали. Эско положил сахар в кофе. Ложечка начала позвякивать по краям чашки. Эско сделал глоток и поставил чашку на блюдце.

– Послушайте, молодой человек. Хватит ломать комедию. Вам задано два вопроса, на первый из которых мы очень сильно надеемся получить ответ. Вряд ли в вашем возрасте можно запросто запамятовать события двухдневной давности. Так где ты был?

Йере откашлялся:

– Здесь.

– Здесь? Может ли кто-нибудь подтвердить? – спросила Анна.

– Может. Я был с Вирве, – ответил он и покраснел еще сильней.

Анна и Эско переглянулись. «Ну, а что я говорила?» – сказал ее удовлетворенный взгляд.

– Давай подробнее, – попросил Эско.

Йере задумался и, видимо, решил сдаться.

– Хорошо. Она провела здесь позавчера весь день. И вчера. Пришла в среду утром около десяти, с того времени мы были здесь. И ушла только что, незадолго до вашего прихода.

«Или одновременно», – подумала Анна и спросила:

– Неужели вы сидели в четырех стенах два с половиной дня?

– Сидели, правда, сегодня утром ходили в магазин купить чего-нибудь поесть.

– И давно у вас эти шуры-муры? – спросил Эско.

Йере опять помолчал, а потом продолжил. Румянец исчез, он приободрился, в поведении появилась дерзость.

– Нет смысла больше скрывать. Мы же ничего плохого не сделали. У нас была интрижка еще до того, как я сошелся с Рийккой, еще в лицее. Рийкка об этом ничего не знала, она считала, что Вирве ненавидит меня, а на самом деле она по мне сохла.

Йере самодовольно усмехнулся. «Мерзкая козлина», – подумала Анна.

– Когда мы с Рийккой разошлись, Вирве пришлась к месту со своими утешениями. Меня это вообще не смущало. Она, конечно, оригинальная, совсем не в моем вкусе, но стоит признать, что в постели это ничуть не помеха – наоборот.

«Вот козлина», – подумала Анна.

– А знаешь ли ты, что у Вирве нет алиби на вечер, когда Рийкку убили? – спросил Эско.

– Знаю.

– А теперь у нее мотив, – сказала Анна.

– Как так? Между нами с Рийккой все давно закончилось, и я имел право развлекаться с тем, с кем хочу, даже с ее лучшей подругой.

– Вы рассказали Рийкке? – спросил Эско.

– Нет.

– Почему?

– У нас все не всерьез. Так, трахаемся по чуть-чуть. Да и Вирве боялась, что Рийкка подумает, что у нас уже было что-то, когда мы с ней еще общались, ведь с разрыва прошло совсем немного времени. Мы не хотели ее обижать, особенно Вирве.

– Такое чувство, что Вирве настроена серьезнее тебя, – сказала Анна, – по ходу ты собирался вернуться к Рийкке.

– Ничего подобного! Думайте, чего хотите. А что насчет второго убийства?

– Погляди-ка, а ты осведомлен.

– В магазине купили «Илта-Саномат»[38]. Не сразу сообразил, что эти два убийства как-то связаны, извините.

– Валяй, выкладывай. Алиби друг для друга – не самое убедительное, – сказала Анна.

– Но у вас нет других доказательств, – ответил Йере.

«А это еще посмотрим», – подумала Анна и спросила, забрал ли Йере «Ремингтон» из полиции. В ответ Йере достал из закрытого шкафа чистое и блестящее ружье. Дуло пахло маслом.

– Значит, тебе его вернули? – удивилась Анна, хотя знала, что полиция не имеет права конфискации оружия без серьезных на то причин.

– Вернули. Собираюсь на выходных поехать на охоту пострелять.

– Смотри-ка, только что вычищено, – сказал Эско.

– Блин, меня достало, что всякие легавые его лапают.

– Полный уход для дорогих игрушек.

– Дорогая игрушка в хороших руках прослужит вечность.

– Из нее и Рийкку застрелили…

Парень осел прямо на глазах, превратившись из грубого мужика в хамоватого мальчишку.

– Да твою же мать, говорю же, что нет!

– …а может, и Вилле Поллари.

– Да нет же, нет! – начал твердить Йере. Стало видно, что он сломался. Как часто грубая корка мальчишек-крутышек на поверку оказывается тонкой хрупкой скорлупкой. Йере начал голосить как ребенок.

– Меня всегда удивляло, что ты слишком спокойно воспринял смерть своей бывшей подружки, – сказала Анна.

– Неправда, – ответил Йере. – Все это ужасно.

– Может, давай уже перейдем к делу, расскажем всю правду? – предложил Эско.

– Я говорю правду: я никого не убивал.

– Что ты знаешь об ацтеках? – вдруг спросила Анна.

– Что? – удивился Йере.

– Об ацтеках, что ты о них знаешь?

– Все это похоже на фарс, – сказал Йере, вытирая глаза.

– Тут фарсом и не пахнет.

– Ничего о них я не знаю. Это какие-то индейцы из Южной Америки?

– Из Мексики.

В шесть часов Анна припарковала машину у дома Бихар. Ветер усилился, шел мелкий частый дождь. Анна подумала, что осень продлится еще много месяцев, и уже от этой мысли ей стало дурно. Темные тучи закрыли небо, вокруг зажглись один за другим фонари, пытаясь оживить опустошенные дворы. Окна покрыли пятнами света стены высоток. За их стенами жители укрылись от непогоды.

В квартире у Бихар тоже горел свет. Анна знала, что на парковку выходят окна кухни и маленькой спальни – справилась о планировке в бюро сдачи жилья в наем; она просто позвонила туда и соврала, что хочет снять квартиру в этом районе. Окна гостиной и другой спальни выходят во внутренний двор четырех высоток. Иногда она и там дежурила: сидела на краю песочницы, приковав взгляд к окну на третьем этаже. Она знала, что родители Бихар спят в гостиной и что у Мехвана своя комната. Девочки делили на двоих меньшую из спален.

Чувствует ли Бихар себя здесь как дома? Каково ей в этом районе и в этом городе? А ее родителям? Как вообще спустившийся с гор человек ощущает себя в стране, где горы похожи на человеческий зад, – или в замкнутой бетонной коробке?

Понять их можно. Если бы мать Анны осталась здесь, она, скорей всего, вцепилась бы мертвой хваткой в осколок прошлого и начала бы холить и лелеять его в крохотной арендованной квартире, начала бы плакать по своим сыновьям и дочерям. Но она вернулась на родину, и Анна знала, что в этом отношении ее мать – исключение из правил. К тому времени дома все успокоилось: северные районы Сербии, где по-прежнему жило много венгров, да и всю остальную территорию страны, кроме Косова, военные действия не затронули. Натовские бомбардировки конца 90-х годов лишь немного сотрясали стекла, но не породили особенных страхов. Большая часть венгерской молодежи ушла через границу в Венгрию, в Сегед и Будапешт, чтобы избежать призыва в сербскую армию. Часть оказалась в армии. Часть погибла, как, например, Арон.

Когда Анне исполнилось восемнадцать, мать упаковала вещи и уехала домой. «Свои обязательства я выполнила», – сказала она тогда, правда, попыталась позвать детей с собой, но тщетно. Дети уже привыкли к жизни в Финляндии, получили образование, вросли корнями – нет, Анна не могла вернуться, еще раз все бросить и уехать.

С корнями, пожалуй, перебор. Скорее, ей удалось пустить тоненький росток, приоткрыть для себя возможности будущего, каких на родине уже не было. Важной частью стал новый язык, куда ее бросили как котенка. Анна не утонула, а сумела подняться на поверхность, научилась плавать и дышать. Она была не из тех, кто отказывается от своего будущего, каким бы призрачным оно ни казалось. В детстве ей уже пришлось так поступить. Не какая-нибудь мелочь. Повторения такого ей вовсе не хотелось, так что она решила остаться.

Другое дело – Акос. У него в Финляндии только рок-группа и Анна. Учился в Югославии на ветеринара, но не закончил – пришлось уезжать из страны, а здесь не хватило языка, чтобы доучиться. В итоге Акос оказался в провале и оттуда не вышел: ни перспектив, ни бутылочной, ни голубиной почты. Его просто скинули со счетов. А ведь когда мать собиралась домой, она звала его с собой, видя, что у Акоса в Финляндии нет будущего, но Акосу казалось, что он такой старый, что учиться в школе вместе с подростками – не для него. Да и рок-жизнь на тот момент была в полном разгаре: они репетировали чуть ли не каждый вечер и гастролировали по стране. Алкоголь лился рекой – как же без этого.

Акос обещал матери начать учебу сразу, как только выучит финский. Может, на него исподволь влияла мысль, что финский и венгерский – родственные языки? Акос на своем более-менее хорошем английском справлялся с рок-музыкой и с официальными службами – и всё. В годы обучения в полицейской академии Анна пригласила его на рождественскую вечеринку, там никто не поверил, что он не понимает ни слова из того, что ему говорят.

Тогда вечер закончился катастрофой. Акос перепил и начал наезжать на однокурсников Анны, бахвалясь своим анархизмом и якобы связями с югославской мафией. Анне было стыдно, и сегодня она, вспоминая тот случай, понимала, что отношения с братом начали охлаждаться именно после того вечера. А когда мать уехала, Акос начал выпивать пуще прежнего.

В окне появился темный силуэт – сама Бихар, может, ее мать – и застыл темным пятном. Казалось, что фигура смотрит прямо на Анну. «Хорошо, – подумала она. – Знай, что я не сплю, что держу глаза открытыми, несмотря на угрозы твоего мужа, я не позволю ничему плохому случиться с твоим ребенком. Я защищу его от тебя самой. Тебе не кажется это странным?» Анна мысленно разговаривала с Зерой Челкин. Вдруг ей захотелось просигналить, открыть окно и выкрикнуть все это каменным стенам домов.

Фигура закрыла жалюзи, скоро то же самое повторилось и в спальне – той самой, что Бихар делила с сестрой. «Концерт окончен – пока окончен», – подумала Анна и завела машину. Выезжая с парковки, Анна заметила в зеркало заднего вида, как белый полицейский «Сааб» перевалился через беговую дорожку во двор Бихар и тут же выехал обратно. Она подумала, что где-то видела этого водителя.

Буря ударила по городу в полную силу, когда Анна добралась до «Кафе о ле». Чтобы войти, ей пришлось применить всю свою силу, казалось, ветер вырвет двери вместе с косяком. Улицы стояли пустыми, но далеко не все спрятались по домам. В заведении было людно. Теплая атмосфера, аромат кофе, уютная живая музыка – ну что еще нужно в такой вечер?! Зоран ждал за угловым столиком.

– Šta je?[39] Чего звонила? – спросил Зоран.

– Не знаю, вдруг стало одиноко.

– Ты знаешь, что я женат. Наташа, она на многие вещи смотрит сквозь пальцы, как и полагается хорошей жене, но всему есть предел: я не могу встречаться с тобой.

– U kurac, Zorane[40], я не хочу этого вовсе.

– А чего ты тогда хочешь?

– Эх, если бы я знала.

– Ajde[41], Анна, что с тобой? Мы же и раньше… ну того. Ты никогда не была одной из тех, кто присасывается, за это я тебя и люблю.

Она помешивала чай ложечкой, смотрела, как в чашке рождается водоворот. На самом деле у нее были причины связаться с Зораном и совсем не романтического склада, просто ей захотелось сказать что-то совсем другое этому жгучему брюнету на десять лет ее старше, которого она знала с детства и с которым провела свою первую ночь, как только ей исполнилось шестнадцать. Они не могли стать парой: «Ты слишком молода», – сказал ей тогда Зоран и начал общаться с Наташей всего на год ее старше. «Я чересчур самостоятельная», – в ответ подумала Анна.

А теперь она не знала, что сказать.

Зоран сделал глоток кофе. Анну всегда восхищало умение сербов часами пить одну чашку кофе, растягивая себе удовольствие и рождая вокруг идеальное настроение. И в этот момент она поняла, что именно этого ей хотелось.

Тоска по дому сжала горло.

Ей страшно захотелось встретиться с Рекой, посидеть на террасе «Гонга» и говорить, говорить. По-венгерски.

– Ты слышал об убийствах бегунов? – спросила она наконец.

– Читал в газете, а что?

– Просто подумала, вдруг ты чего слышал.

– Nista[42]. Вообще ничего, но точно скажу, что это не дело рук профессионала или местных иммигрантов. Похоже, кто-то болен на всю голову.

– Сообщи, если чего услышишь.

Зоран бросил на Анну долгий взгляд. Отпил в задумчивости кофе.

– Конечно, но, поверь, об этих случаях я ничего не знаю. Смотри, молодец какой.

Анна обернулась к стойке и увидела, как мужчина в инвалидной коляске взял чаю и тарелку с пирожными и умело подъехал к ближайшему столику.

– Наверное, я застрелился бы, окажись в такой ситуации, – продолжил Зоран, – с другой стороны, человек ко всему привыкает.

Петри заметил Анну и Зорана. Поздоровался. Он не выглядел обрадованным. «А теперь он еще решит, что у меня мужчина, – в ужасе подумала Анна, – но, вообще, какая, нахрен, разница. Пускай думает, что хочет».

– Вы знакомы? – удивленно поинтересовался Зоран.

– Встречались по делам, – ответила Анна.

Зоран посмотрел на часы.

– Мне пора. Ната ждет с детьми. Zdravo[43], золотце, еще увидимся.

Зоран подмигнул и многозначительно улыбнулся. Анне захотелось состроить в ответ гримасу, но она отвернулась в сторону залитого водой окна. «Asshole»[44], – подумала она.

Через полчаса Анна вышла из кафе переполненная странным чувством, похожим на стиснутое скалами бушующее море. На улице ветер чуть не опрокинул ее, а потом на пути домой он то и дело норовил раскачать машину. После ухода Зорана к ее столику тут же подкатился Петри и начал расспрашивать, получила ли она его сообщения, да как у нее дела, как будто они были лучшими друзьями. Анна заставляла себя отвечать, но получалось сухо, а улыбка была натянутой. В ответ решила поинтересоваться про погоду, да про работу, как обычно, а Петри возьми, да и принеси со своего стола чай и пирожные: сначала он просто сидел, болтал о том о сем, а потом спросил у нее в лоб, почему она не хочет с ним встречаться. На такой вопрос Анна не смогла найти ответа. Они были парой с тем мужчиной? Нет. Может, из-за того, что он инвалид? Нет. Почему? Она не знала. А потом Петри замолчал, оставил наполовину съеденное пирожное на столе и уехал. Анне захотелось плакать.

Дома Анна почувствовала, как сильно устала. Она выкурила под вытяжкой сигарету и включила Pan Sonic[45], но довольно скоро утомилась. «Это не музыка, сплошной дребезг», – подумала она и включила Генделя, но и тот не успокоил. Анна выключила проигрыватель и зарылась в постель. В теле ощущалась тяжесть, оно казалось чужим. «Хорошо, что на улице буря, нет повода ощущать угрызения совести от того, что опять не удалось пойти побегать. У меня нет сил пробежать даже метр, я хочу только спать и спать, но почему-то сон не приходит».

Она закрыла глаза и начала слушать, как ветер грохочет перилами на балконе. Она повернулась на другой бок. Под одеялом стало жарко. Она выпростала ноги, но ощутила, как дует из окна. «Завтра надо бы купить клейкую ленту, – подумала Анна, – а то здесь зимой околеешь».

В три часа ночи Анна сдалась и вылезла из постели. Линолеум на полу казался ледяной коркой. Она надела носки и тапки и пошла на балкон покурить. Буря прошла над городом и сменилась мелким дождем. Усталость ощущалась тяжестью в каждой мышце тела. Плечи затекли и болели. Она не решилась опереться на поручень, боясь, что он оторвется, а там, в тенях высотных домов вокруг, кто-то ждет, что она упадет на землю.

* * *

Предки начали меняться, когда мне стукнуло двенадцать. Ну не знаю, изменились они или, может, я. Похоже, всё из-за того, что у меня начались месики, но я тогда не понимала. И еще у меня было много друзей. Вдруг меня перестали отпускать одну в школу. И из школы домой. Блин, они заставили Мехвана, этого раздолбая, следить за мной. К одноклассникам-финнам меня не пускали даже на дни рождения. Я спрашивала у мамы, почему, но она молчала или говорила, что все это во благо меня и семьи, что когда я вырасту, то пойму. Я рассердилась и швырнула в стену какую-то стекляшку, конечно, она оказалась ценностью из Курдистана. Мать приказала снять штаны. Трусы всегда можно было оставлять. Потом она отходила меня по заднице ремнем, но не пряжкой, как иногда прилетало Мехвану. Молотила и плакала, словно делала себе еще больней, чем мне. Я никогда не плакала, просто скрипела зубами и про себя по-фински кричала: «Давай, бей!» Мехван плакал, но уже потом, тайком в своей комнате. Через пару часов мама приходила просить прощения. Я всегда говорила, что прощаю, но никогда не прощала.

Со временем ко всему привыкаешь. Мне разрешали общаться с девушками из других семей курдов и с детьми родственников отца, к счастью, их оказалось много и вполне нормальных и все жили в Раяпуро. После восьмого класса я провела целое лето в Швеции у маминых родственников, тусовалась с двоюродной сестрой, и, abbou[46], что это было за лето! Я к тому, что друзей всегда хватало и редко когда приходилось задумываться, что все время, играешь или нет, нас контролировал кто-нибудь из взрослых. Мы чувствовали себя на седьмом небе от счастья, радовались, когда хоть на секунду удавалось вырваться из дому. Самая засада была в том, что с нами вечно болтался этот щегол Мехван – в школу и из школы, – и он все воспринимал всерьез. Даже в библиотеку шел со мной. Дома я видела, как он ждет отцовой похвалы, словно собака какая, но никогда не видела, что его хвалят. Отец не считает Мехвана особо умным, но они все равно хотели бы, чтобы он стал врачом. И зачем они все желают, чтобы их дети стали врачами? Чего хорошего в том, чтобы изо дня в день выслушивать жалобы больных, вскрывать их гнойники и ковыряться в задницах? Вот я не собираюсь идти в доктора, хотя с моими баллами это вполне возможно.

Только в лицее я четко поняла весь ужас затхлости мечтаний о свободном Курдистане, засунутых в трешку многоквартирного дома. И это я в нем жила?! Мне каким-то чудом удалось заставить отца согласиться на то, чтобы я поступала в специализированный лицей в центре города. Туда был высокий проходной балл. Думаю, что отец хвалился друзьям-приятелям и всяким родственникам тем, какая у него умница-дочка, особенно потому, что Мехваном похвастаться возможности не было – хорошо, что хоть его переводили из класса в класс. Хотите верить или нет, но большая часть наших – вполне нормальные люди, уважающие хорошее образование. И так как аттестат у меня вполне нормальный, то меня приняли. Самое классное, что мне сразу выдали бесплатный проездной. Мехван уже не мог больше провожать меня в школу и забирать оттуда – ему и самому нужно было ходить в школу, да и билеты на автобус начали бы обходиться слишком дорого. Конечно, я должна была приезжать домой на самом первом автобусе, и поначалу предки следили за этим очень жестко, отец даже ждал на остановке, но так как я не интересовалась особо ничем, кроме учебы, они понемногу расслабились. Потом я начала иногда оставаться после школы в городе – говорила, что иду в библиотеку готовиться к экзаменам, они верили, потому что я и дома вечно сидела, уткнувшись в книги, и жаловалась, что никак не могу сосредоточиться из-за орущего телика и пристающей поиграть Адан, но на самом деле я тусила в кафе или болталась по магазинам с друзьями, а потом с Юсе. Дома я изображала правильную курдскую девушку, мечтающую только – сами знаете о чем – о свободном Курдистане, конечно, я даже обклеила нашу с Адан комнату картами, чтобы обманывать родичей, чтобы они ничего не заподозрили. Понемногу мне стали давать больше свободы. Может, они думали, что самое худшее уже позади, что переходный период прошел без проблем, что волноваться не о чем. Их собственное – никакое – достоинство тешило то, что их чадо (пускай оно и не того пола) учится в финской элитной школе. Они очень хорошо знали, что большее число детей чернозадых из Раяпуро о таком не могут даже и мечтать. И хотя для меня уже присмотрели мужа, они думали, что пускай она отучится в лицее, уж коль скоро такая умница, а на учебники и школьный проезд социалка дает деньги, а потом, когда сдаст экзамены, можно и свадьбу сыграть.

25

Анна сидит за столом в кабинете, глядя на пузырчатую стену напротив. Свет щиплет глаза, в ушах гудит, она ощущает, как отупляющее чувство растекается по ее телу. Анна кладет руки на голову: наконец-то долгожданный сон. Зачем мешать? Легкие удары током пронзают здесь и там мышцы, они каждый раз выдергивают в действительность, но после них она погружается в сон все глубже и глубже. Удивительное ощущение. Хочется, чтобы оно никогда не заканчивалось.

Она успела проспать целых двадцать минут, как в кабинет вошел Рауно. Анна не смогла поднять голову.

– Опять, что ли, праздновала? – спросил Рауно, увидев распластанное по столу тело.

– Не-а, – послышалось из-под разметанных волос.

– Я уже должен озаботиться?

Анна подняла голову. Посмотрела на Рауно красными глазами: и ведь нужно было ему прийти, когда я как раз уснула! Анне захотелось плакать или дико рассмеяться.

– Не стоит, – сказала она. – Я просто устала. А ты, кстати, у этого алкаша-расиста никогда не спрашиваешь ничего подобного. Или спрашиваешь?

– Да не нервничай ты так. Я просто пришел сказать, что Вирве сидит во второй допросной.

– Рауно, давай, ты мне поможешь? – разволновалась Анна. – Всю прошлую ночь не могла уснуть, и сегодня сил вообще нет. Согласна играть в плохого следователя, устрашающего садиста, а ты будешь вести допрос, о'кей?

Рауно посмотрел на нее изучающе и кивнул.

– Сейчас мы проговорим все заново, – начал Рауно. – Расскажи, где ты была 21 августа вечером после восьми.

Анна принесла в допросную стул, поставила его в угол и прислонилась затылком к стене в надежде сохранить роль наблюдателя. После бессонной ночи мозг казался размягченным и неспособным выработать мало-мальски разумную мысль или отреагировать на адресованный ему запрос.

– Кажется, я уже вам рассказывала. Сидела дома весь день, весь вечер и всю ночь.

– Однако никто этого не может подтвердить.

– Это не моя вина, так ведь?! – сказала Вирве, раздражаясь.

– А где ты была 14 сентября?

– С Йере у него дома. Пришла к нему где-то пополудни и была весь день. Он же рассказал об этом.

– Почему ты не рассказала, что вы с Йере в отношениях с тех пор, как он разошелся с Рийккой?

Вирве улыбнулась: она явно была готова к этому вопросу.

– Да ладно, мы же с ним просто трахались как кролики и не особенно афишировали, чтобы наши друзья – они друзья Рийкки – не начали думать, что у нас было что-то раньше и мы стали причиной их разрыва. Что неправда.

– Ты говорила, что Йере тебе никогда не нравился. Он утверждает другое. Он говорит… – Рауно начал рыться в бумагах, – что у вас уже была интрижка, когда он еще учился в лицее, и с тех пор ты по нему сохла.

Вирве усмехнулась.

– Правда, что ли? Это все его фантазии, только чтобы подкрепить свое мужское достоинство, извините, может, вы такого не ожидали, – сказала она, посмотрев на Анну. – Я никогда ни по кому не сохну, не плачу и не рыдаю сутками. Фигня все. Это не для меня. Мне главное – хороший перепих, и Йере, несмотря на все недостатки, способен его предоставить. Ты в шоке? Но такая вот я, – сказала она.

Анне захотелось улыбнуться, но она не подала виду. У Рауно покраснели уши. Кто тут еще в шоке – непонятно.

– У вас что-то было уже в лицее? – спросил Рауно.

Вирве замешкалась, но потом кивнула.

– Один раз, после вечеринки, и только.

– Как скоро после той ночи Рийкка и Йере сошлись?

Вирве опять тянула с ответом, щупала рукав рубашки и позвякивала браслетами.

– На следующей неделе, но меня это не запарило, ведь я не была влюблена.

– Конечно, нет, – сказал Рауно и продолжил: – Вызывает подозрение то, что после насильственной смерти общей подружки на полицейском допросе вы ничего не рассказали о ваших отношениях. Сокрытие фактов от полиции – это не то же самое, что утаивание от друзей. Если оно случается на допросе, то это расценивается как преступление и выставляет вас в нехорошем свете.

– Да ладно, извиняюсь, – сказала Вирве.

– Знала ли ты, что в августе Йере поехал в Лапландию?

– Знала, что он поехал в поход, но куда именно – не знала.

– Почему ты и это утаила?

– Вы задали вопрос: знаю ли я, где Йере. Я не знала. Он мог быть где угодно.

– Все идет к тому, что эта ваша тема выглядит весьма подозрительно, – Рауно начал нервничать. – Хочешь, я расскажу тебе, как я все вижу?

Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Я полагаю, что все это спланировано и осуществлено вами с Йере. У него имелось оружие, а ты застрелила Рийкку. Возможно, Йере совершил второе убийство, а может, это сделала ты. И я не единственный, кто так думает. Собственно, это одна из главных версий следствия, так что стоит хорошенько подумать, что ты собираешься еще соврать.

Рауно швырнул на стол фотографии Вилле Поллари: на одной улыбающийся мужчина стоял на фоне только что выстроенного дома, обнимая супругу. На другой он лежал на беговой дорожке с развороченной грудной клеткой. Вирве молча смотрела на фотографии, но Анна видела, что за маской спокойствия скрывается истерика.

– Знакомый? – спросил Рауно.

– Нет.

– А не пробегал ли этот мужчина случайно поблизости, когда ты застрелила Рийкку? Может, он тебя увидел и поэтому ему нужно было заткнуть рот?

– Нет! – крикнула Вирве. – Нет, нет, нет! Я ничего такого не делала!

– Пожалуй, все-таки делала. Либо вместе с Йере, либо одна. Пора сознаться.

– Не в чем мне сознаваться.

– Ты только подумай, какое облегчение: не нужно ничего скрывать, не нужно врать – все это останется в прошлом, – сказал Рауно. – Сможешь наконец отдохнуть.

– Я не решилась рассказать о нас с Йере и о его походе, потому что подумала: а вдруг он убийца? Испугалась! – закричала Вирве и расплакалась. – Поверьте мне. Я ничего не сделала. Мне было страшно. Я подумала: а вдруг Йере обезумел и дальше он убьет меня? Какое же было облегчение, когда я узнала, что он в тот день был в Лапландии и не мог никого убить.

– А вообще, Йере способен на убийство? Так, чтобы обезуметь и убить? – спросил Рауно. Его голос звучал мягко.

– Навряд ли, правда, у него случаются приступы ревности. Еще он рассердился страшно, когда я случайно брякнула, что у Рийкки, по ходу, новый дружок.

– Вот как? Нам он сказал, что их отношения определенно закончились.

– Все верно, со стороны Рийкки – да, но Йере хотел ее вернуть, в чем он не хотел признаваться. Я для него служила просто грелкой-утешалкой. Любил он Рийкку.

– Он сильно ревновал?

– Сильно.

– В смысле?

– В смысле что придумывал всякое.

Анна очнулась: на такие слова и предложения она реагирует всегда, несмотря на усталость – так она решила. И поэтому спросила:

– Йере рукоприкладствовал?

Помолчав, Вирве ответила:

– Да не особенно.

– Что это означает?

Вирве опять задумалась.

– Как-то он вцепился в меня и начал трясти, но я отделалась всего одним синяком на руке, да и я его разозлила.

– Ты была виновата?

– Я так не сказала.

– Скажи, как он обращался с Рийккой?

– Не знаю.

– Вы были лучшими подружками, ты не можешь не знать.

– Всякое случалось.

– Может, стоило оставить его?

– Я люблю его, всегда любила. Начиная с лицея. Но я ни Рийкке, ни кому-либо другому не сделала ничего плохого. Ни за что бы не сделала. Вы должны мне верить. Рийкка была моей лучшей подругой, несмотря ни на что.

Вирве расплакалась.

– Слово «Уицилопочтли» говорит ли тебе что-нибудь? – спросила Анна.

Вирве посмотрела на нее с ужасом в глазах, сжалась на стуле и натянула рукава.

– Что это? – тихо спросила она.

– Да кто его знает, – ответила Анна, наблюдая за Вирве, которая не могла скрыть потрясения, но за ним было еще кое-что: девушка была напугана до смерти.

Бихар во дворе школы. Одна. Темный платок обернут вокруг головы, черный тренч и джинсы. Спит, опершись о желтую стену. Не замечает Анны, сидящей в машине без опознавательных знаков полиции на другой стороне улицы. Радио выплевывает бессмысленную чепуху. Анна выключает приемник.

В свое время Анна училась в другом лицее. Этот куда лучше. Средний балл, дающий призрачную надежду на поступление, год за годом не опускается ниже 9[47]. Анна училась поблизости от дома, хотя ее средний балл позволял поступить в куда более престижное заведение, но ездить в школу на автобусе Анна не хотела, да и на спорт уходило много времени. В школе Койвухарью были хорошие учителя, дававшие приличные знания, а еще можно было посещать факультативные занятия. Этого хватало, и ей ни разу не приходилось сожалеть о своем выборе.

Бихар шелохнулась. В ее сторону через двор идет высокий худой парень. Она достает телефон и начинает в нем рыться. Парень подходит совсем близко, но Бихар не отрывает глаз от телефона. Парень тоже делает вид, будто не видит ее, хотя стоит совсем рядом. Секунда, две, три. Бихар кивает. Парень уходит.

«Вот оно как, бедняжки, – подумала Анна. – Бедные дети без надежды на счастье».

Анна вышла из машины и пошла в сторону школы. Бихар увидела ее и, казалось, хотела уйти, но осталась. Краем глаза Анна заметила, что тот же парень наблюдает за ситуацией, растворившись среди остальных.

– Тебя не берут в компанию? – спросила Анна.

– У моих друзей сейчас два урока подряд, без перемены, – ответила Бихар.

– Что за парень к тебе подходил?

– Не знаю. Спросил, сколько время.

– У него проблемы со зрением? Вон же часы на стене.

– Может, и так. Я тоже удивилась.

– Кто он? Твой друг?

– Я не помню, как его зовут, правда.

– Ясное дело. Как дома?

– Все в норме.

– Чем занимаешься вечерами? Тебя отпускают погулять?

– Мне это не интересно. Я занимаюсь.

– Твои родители отпускают тебя в школу, зная, что я за вами наблюдаю?

Бихар пожала плечами и надула пузырь из жвачки. Зазвенел звонок.

– Ты не врубаешься, – прошипела Бихар и пошла к зданию школы.

Парень куда-то исчез.

Анна хотела переговорить и с ним. По идее, ей нужно пойти в школу, найти кого-нибудь из учителей и расспросить о том парне, но она не могла. Не сейчас.

Сейчас нужно уходить.

Опять наваливается.

Опять двуглавый орел.

Заехав на парковку в полицейское управление, Анна почувствовала, что ей тяжело дышать. Она ослабила ремень и открыла окно, но легче не становилось. Выступил пот. «Ну вот, опять началось, – подумала она. – Дыши глубоко и успокойся!»

Анна закрыла глаза. Попыталась подумать о чем-нибудь совершенно другом, но видела только тело истерзанной девушки на берегу реки, а дальше, насколько хватает глаз, груды мертвых тел.

«Девушка, подумай о чем-нибудь хорошем!

Бихар ничто не угрожает.

Это все навязчивые идеи.

Это не нормально: все свое свободное время наблюдать за девчонкой, которая, согласно всем фактам, находится в полной безопасности.

Я становлюсь сумасшедшей из-за всего этого и уже не вижу, где истина, а где ложь.

Может, оставить наконец?

Попытаться поспать.

И начать бегать».

Анна отогнала страшные образы и представила себя на беговой дорожке. Понемногу она успокоилась, смогла выйти из машины и пошла в отдел.

Рауно сидел за компьютером почти круглые сутки. Его рабочий стол был завален бумагами со всевозможной информацией про ацтеков. Он нашел в США две секты, исповедовавших культ ацтекских богов. Одна базировалась неподалеку от Сан-Франциско на старой ферме, состояла из пятнадцати активистов, другая находилась на американском юге, ее несколько членов подвергались постоянному давлению со стороны представителей других религиозных общин. Между ними поддерживалась некоторая связь, видимо, меньшую основали несколько отколовшихся семейств. Обе находились в поле зрения спецслужб США, но входили в список не представляющих опасности для общества. Их представители никогда не оказывались втянутыми ни в какие экстремистские действия или замечены в подстрекательстве к таковым. На землях секты из Сан-Франциско пять лет назад проводился съезд хиппи, и он стал самым крупным организованным ими публичным мероприятием. Прошло без проблем. У Рауно сложилось впечатление, что речь идет о совершенно безобидной компании любителей травки, которые по обкурке занимались сочинительством и выкладыванием в Сеть собственных представлений о религии, скомпонованной из индейских мифов, пантеона богов, жизни в коммуне, культа мира, любви, вегетарианства и так называемых легких наркотиков.

То, на что Рауно обратил внимание, было ссылкой на интернет-магазин на общем сайте этих сектантов, предлагавший экологически чистый киноа и спельту, но еще плакаты, тарелки и украшения с изображением Уицилопочтли – точь-в-точь как найденные в карманах Рийкки и Вилле. Проблема заключалась в том, что на сайте отсутствовали контактные данные, а был лишь бланк заказа. «Типичный левый интернет-магазин, каких много», – подумал Рауно и заказал на свой домашний адрес пакетик крупы, какую индейцы уже тысячи лет возделывают в Южной Америке. В раздел «Any questions?»[48] он вписал, что хотел бы пообщаться насчет крупного заказа.

«Нам следует обратиться к Центральной криминальной полиции за помощью в международных вопросах, – подумал Рауно, – но просто не хватит на это времени». Он написал письмо Вирккунену, может ли тот максимально быстро решить проблему, выключил компьютер и начал растирать уставшие глаза, затем поднялся и размял затекшие плечи. «Может, попросить Нину сделать массаж?» – подумал он, зная, что не будет этого делать – нет смысла. Нина даже случайно не прикасалась к нему уже целых полгода: ни объятий, ни поцелуев, вообще ничего. Чего говорить о сексе.

А Рауно жутко хотелось трахаться. Он подумал о супружеской измене, он думал об этом каждый божий день, но еще больше он думал о Нине, какая она была еще недавно: прекрасная хохотушка, удивительная, нежная, сексуальная, такая ненасытная – его малышка Нина.

Что пошло не так? Что делать?

Тут впервые Рауно подумал, что он должен сделать что-нибудь, а не просто сидеть сложа руки, наблюдая, как постепенно разрушается их брак. Надо бороться, нельзя сдаваться, а если не повезет, то и леший с ним. Потом – хоть потоп. Всегда можно сказать, что я сделал все, что в моих силах. Он послал жене сообщение, где опять посетовал, что задерживается на работе. Написал, что заедет за едой в суши-бар.

Еще что?

Хватит для начала, начало положено.

Рауно поехал в «Киото-суши» и купил большую коробку всяких роллов. Нина любит такие. Иногда им казалось, что суши – это очень эротично: они съедали их с животов друг друга, а потом предавались любовным утехам.

Потом он поехал домой. В окнах было темно и тихо. Он разделся в прихожей и осторожно заглянул к девочкам: оттуда слышалось тихое ровное посапывание.

Он нашел Нину на кухне при свечах. Она уже заварила зеленый чай.

26

Анна сидела на балконе с сигаретой. Заканчивался красивый сентябрьский день, и она в кои-то веки ушла вовремя с работы. Погода подходила как нельзя лучше для пробежки: десять градусов выше нуля, небольшой ветерок, небо чистое.

Но она не могла пойти бегать. Она позвонила Акосу, застала его в баре. Тот потребовал, чтобы Анна пришла к нему.

– Тут суперская атмосфера, – промямлил Акос в трубку, – милая моя сестричка.

Анне совсем не хотелось идти смотреть на все это. К тому же там мог быть Зоран. Интересно, сколько уже Акос в загуле? Она пыталась вспомнить, когда видела брата последний раз: еще недели не прошло, тогда он выглядел вполне себе прилично и был трезв, но с пьяницами всегда так, все это знают. Анна отдавала себе отчет, что рано или поздно братец придет трезвонить в ее дверной звонок. Скорее раньше, чем позже. И она должна будет открыть.

Мысли об Акосе напомнили ей о матери, с которой Анна давно уже не общалась. От тоски защипало в легких, или это от сигарет? Анна затушила бычок, ушла с балкона и включила компьютер.

– Szia anyu![49] – поздоровалась Анна, когда «Скайп» соединил их. Сначала мама удивилась, а потом обрадовалась.

– Szia drága kislányom, hogy vagy?[50]

– Все в порядке, как сама?

– Ничего нового. Как тебе новая работа?

– Вполне.

– Как коллеги?

– Нормально, – ответила Анна. Про Эско она матери не упомянет.

– Какие задания?

– Очень интересные. Лучше расскажу при встрече подробнее.

– Ужас какой, своя кровинушка там расследует особо тяжкие преступления.

– Да не такие они и страшные, как можно подумать, – опять солгала Анна.

– Когда приедешь домой?

– Я даже не знаю, когда у меня следующий отпуск, зато здесь за переработку даются выходные. Надо посмотреть, получится ли их объединить перед Рождеством.

– Если бы ты только смогла приехать на Рождество домой! Как выглядит наш район Койвухарью?

– Никаких перемен. Подумать только, прошло больше десяти лет, а здесь ничто не изменилось, точнее, в сторону района Такамется понастроили еще многоэтажек, а в остальном – все, как и прежде.

– Что Акос?

– Нормально, – ответила Анна. Совсем завралась.

– Работает?

– Нет. Откуда, он же по-фински не разговаривает.

– Все еще нет?

– Все еще никогда! Ты же знаешь его.

– Анна, когда-то я знала одного подростка, полного энергии, молодечества и ярости. И я была уверена, что он перерастет все это, как и все остальные, что весь этот рок-говнорок-фендер-стратокастер и кошмарная музыка – пройдут, как и не бывало. А вот и нет. Пришлось его увезти туда.

Анна не могла больше выслушивать маминого самобичевания. Как много раз ей приходилось терпеть его? Мать жила в перманентном состоянии жалости к себе, черпала в нем жизненную силу.

– Мама, ты сделала то, что должна была сделать. Там оставаться было нельзя, Акоса в полицейском участке ждала повестка, папины старые товарищи не вручали ее только потому, что оттягивали время. Акос остался жив, не это ли самое главное?

– Для меня он почти так же умер, как умерли Иштван и Арон. Он никогда не звонит, не пишет, не пошлет даже открытки матери – ничего. Когда он приезжал? Один-единственный раз, да и то сто лет назад.

– Да и ты сюда не заезжаешь.

– Не начинай!

– Сама начала. Я много раз говорила, что могу оплатить перелет из Будапешта сюда, купить можно дешево, нужно только поискать в интернете. Я могу и сама это сделать.

– По мне, лучше вы сюда приезжайте. Я не в том возрасте уже.

Анна знала, что все это чушь. Матери было всего шестьдесят два года, и она не жаловалась на здоровье. Просто по какой-то причине она не хотела приезжать. По этому поводу они и раньше ссорились. Анна подозревала, что мать просто не хотела видеть безработного маргинала Акоса в Финляндии.

– Ладно, но поверь, если я говорю, что не стоит спихивать все на Акоса. Если он не звонит, позвони ты ему. Пошли письмо, что ли, или открытку.

– Поглядим. А как вообще у тебя дела? Нашла мужчину?

Неужели мать не может ни о чем другом поговорить? Она только жаловалась на Акоса да вынюхивала насчет ее мужиков. Надо рассказать? Что в августе был один инвалид, что это был любопытный случай, что прошлой зимой был один на десять лет моложе раздолбай-скейтбордист, такой милый мальчик, да, и еще инженер с «Нокиа» – банальней не придумать. Этот тебе может понравиться, но это же все на один вечер, а вот Зоран все еще в моей жизни, его ты помнишь. Ты терпеть его не могла, но я перепихнулась с ним тут между делом совсем недавно.

– Мама, я не ищу себе мужчину.

– Почему? Ты лесбиянка?

– A fene egye meg anya![51] Почему я должна искать себе мужчину? Только чтобы найти кого-нибудь?

– У каждой приличной девушки должен быть мужчина. У тебя уже скоро начнут тикать биологические часы. Ты же не девочка какая.

– Не тикают у меня часы.

– Что ты за человек!

– Оставь уже.

– Мне так хочется понянчиться с внуками. Представь себе, каково, когда все кругом только и говорят, что о внуках, а я… а мне и нечего сказать. Один мой ребенок загонит себя в могилу раньше времени своим пьянством, а другая только и делает, что работает, и мужики ее не интересуют.

– Но ведь это правда! Неужели так страшно сказать правду?

– Послушай, Анна. Тебе не понять.

– Не понять. Пока-пока!

– Погоди, не отключайся. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Они переключились на то, как идут дела в Каниже. Одно и то же повторялось всякий раз, и хотя Анна знала, чего ей ожидать, всякий раз убеждала себя, что ни за что не поддастся на разговор. Но не получалось. Понятно, почему Акос не хотел общаться с матерью.

На следующее утро позвонил Фарзад: его помощница по кухне опознала Рийкку. Она приходила к ним обедать 21 августа.

– Девушка была не одна, – сказал Фарзад.

Анна закрыла глаза.

– С нею была другая женщина постарше.

Что еще такое?

– Хочешь переговорить с Йенной? Она рядом.

– Спасибо, – сказала Анна. В трубке послышался хруст – телефон перешел из одной руки в другую.

– Йенна, – ответил юный голос.

– Добрый день, меня зовут Анна Фекете, полиция.

– Да, Фарзад уже предупредил.

– Я так поняла, что ты опознала на фотографии Рийкки девушку, приходившую к вам обедать?

– Да, это было 21 августа.

– Откуда ты помнишь?

– Я обратила внимание на то, что они ссорились – девушка и та женщина, в компании которой она сидела.

– Ссорились?

– Да. Они не то чтобы кричали или еще чего, но всегда видно, если отношения не в порядке. У этих так и было.

– Может, ты слышала их разговор?

– Нет, они умолкали всякий раз, как рядом кто-то оказывался. Мне даже кажется, что они не так много и общались.

– Расскажи о женщине.

– Мне показалось, что ссорятся мать и дочь.

– То есть женщина была старше?

– Да.

– Как выглядела?

– Сложно сказать. Солнечные очки и платок на голове. Обычного роста. Старая.

– Сколько лет?

– Мне сложно сказать. Для меня все, кому за сорок, уже старики, – прыснула Йенна.

– Подумай.

– Может, шестьдесят или пятьдесят.

– Но не старушка же?

– Нет.

– Ты уверена, что не слышала, о чем они говорили? Может, хоть что-нибудь, какое-нибудь незначительное слово?

– Я приняла заказ, спросила, понравилась ли еда, они ответили сухо, что да, спасибо. Отнесла счет. Девушка поблагодарила. Все.

– Как они платили?

– Наличными. По отдельности.

«A fene», – подумала Анна.

– А потом?

– Как уходили – не помню. Потом за стол села большая компания.

– Там не было случайно красной машины?

– Нет, не видела.

– Спасибо, Йенна. Информация может оказаться полезной.

– Пожалуйста. Надеюсь, это поможет. Задержите уже этого придурка. Так страшно выходить по вечерам на улицу!

«Пожалуй, имеет смысл бояться», – подумала Анна.

27

В кабинет Анны влетел возбужденный Рауно.

– Мне удалось связаться с интернет-магазином, продающим этих уйцилопов: кинул им такую приманку, что они на нее не смогли не клюнуть. Угадай, где магазин располагается?

– Где? Только не говори, что здесь!

– Боже упаси! Управляет какой-то русский из Москвы, что и следовало доказать. Продают всякую туфту: от органической еды до барахла «нью-эйдж».

– Органик – это не туфта, – сказала Анна.

– Тогда почему к ней прилагается литература духовного становления, магические кристаллы, фэн-шуй и черт-те что. По мне, так это все туфта.

– Что сказал русский?

– Что к ним поступают десятки заказов ежедневно с разных концов земного шара, что они не ведут статистики по странам или по продукции, но регистрируют день отправки. Он обещал просмотреть заказы по этому году и проверить, отправлялись ли в Финляндию украшения с этим уйцилом. Может потребоваться время. Он работает один: сидит на приеме заказов, собирает и отправляет посылки, ведет складской учет. Сказал, что времени в обрез. А украшения, кстати, хорошо пошли в США, их продано пара тысяч штук.

– Ух ты, сколько стоит одно такое?

– Десять евро. Закажем на Рождество в подарок нашему отделу?

– Злобная шутка. А давай!

– Вирккунен может не понять.

– И Ниеми.

Они от души рассмеялись.

– А самое главное, что один тип в криминальной полиции согласился помочь в расследовании культов и верований, а то у меня задница уже закоченела от сидения перед компом, – сказал Рауно.

– Вот и славно. Мы придумаем для нее другое занятие.

Рауно посмотрел на Анну. Он стоял так близко. Они могли бы прикоснуться друг к другу.

– Я пошутила, – сказала Анна и шагнула назад. Улыбнулась. – То есть я имела в виду, что твои мозги могут быть полезны в другом месте.

Рауно улыбнулся. Слишком нежно.

«Неужели он уже напридумывал себе?» – заволновалась Анна.

– Знаешь, давай вечерком выпьем по пиву? – спросил Рауно. – У меня имеется потребность залить добрым финским пивом весь этот жуткий ацтекский мирок. Нет, лучше чешским. Пригласим Сари и Эско.

– Ах, еще и Эско, тогда не знаю…

– Да, вам полезно поболтать вне работы.

– Так он же не болтает.

– Куй железо, пока горячо. Пойдем!

– Пригласи жену с собой, – сказала Анна.

– Она не пойдет, да и кто останется присматривать за детьми?

– Жаль, было бы здорово познакомиться.

– Ну, пойдешь?

– Ладно. Пойду, если Сари пойдет.

– Спрошу и сообщу.

– Договорились.

Поначалу Сари не воодушевилась идеей. У Санны был выходной, ее мать сидела с детьми: бабушка устала, ее надо отпустить домой. Откровенно говоря, Анна тоже чувствовала жуткую усталость.

Но с другой стороны.

Все равно не уснуть, а Сари изрядно надоело бежать после работы прямиком домой – можно иногда нарушать режим. Эско оказался единственным, кто отказался, – на радость Анны. «Есть и другие дела», – сказал он и не стал ничего уточнять.

Наконец Анна, Сари и Рауно пошли по улице Сибелиуксенкату в сторону обычной пивной, работавшей с вечера. На часах семь. В пивной стоял плотный алкогольных дух, у стойки, словно приросшие к ней, дремали несколько завсегдатаев. Анна и Рауно заказали по пол-литра, Сари – сухой сидр. Они уселись за угловой столик.

– Красота, – сказала Сари, сделав первый глоток. – Как долго я этого ждала, даже не понимая, чего жду.

– Послушайте, что вы скажете насчет этих допросов и всего остального? – спросил Рауно и продолжил: – Бьюсь об заклад, что они спланировали все вместе – Вирве и Йере.

– Интересно, что за женщина нарисовалась? Та, с которой Рийкка ходила обедать.

– Да, и не скрывают ли Вирве и Йере еще что-нибудь? – сказала Анна.

– Может, кто-нибудь подталкивает их к этим деяниям? Кто-нибудь, кто изображает из себя Уицилопочтли? – спросила Сари, понизив голос до шепота, хотя ближайшие уши были только у барной стойки.

– Ага, та самая таинственная дама?

– Она может оказаться духовным лидером секты.

– Требующей человеческих жертв.

– Такая может существовать? Здесь, в Финляндии? Невероятно.

– К счастью, криминальная полиция отрабатывает эту тему, – сказал Рауно. – Во всяком случае, эти пиндосы с их наркотой оказались вполне безобидными. Я сделал запрос в местную полицию. У них не выявлено связей с Финляндией и вообще с Европой.

– Какая-то новая информация от свидетелей? – спросила Анна.

– Народ сливает всякое дерьмо, а двое признались в совершении, так что пора найти ту красную машину, – сказала Сари.

– Напоминаю, что у Йере синий «Рено Лагуна».

– Да, что же все так запутано, – вздохнула Анна.

– Анна, а почему ты решила пойти в полицию? – вдруг спросила Сари.

Она готова к этому вопросу. Почти что. Она предполагала, что такой вопрос будет задан именно здесь, ведь до сих пор ей удавалось каким-то чудом уйти от него. Она глубоко вздохнула и начала:

– Для начала, я всегда любила спорт, – сказала она и, увидев мысленно свой календарь тренировок, в котором осенью появилось много пустых мест, подумала, что, кажется, любовь прошла – завяли помидоры. – Мне всегда хотелось на такую работу, где физкультура – не главное, но и не самое ненужное. Я даже подумывала об армейской карьере.

– Ты ходила в армию? – спросил Рауно.

– Ну да.

– Валяй, рассказывай!

– Ты разговариваешь с младшим сержантом Фекете. Всем вольно!

– И где ты служила?

– На севере, в местечке Соданкюля. Собиралась поступать в военное училище и даже в академию, но потом не загорелась. А летом работала в отделе выдачи разрешений в нашей конторе, принимала заявления на паспорт и водительские права и все такое, так что насмотрелась на работу полиции. Вот и стало интересно.

Анна сама не ожидала, что получит место в полиции. Она прочитала крохотную новость в газете, где туристов предупреждали, что летом рассмотрение паспортно-визовых вопросов имеет обыкновение затягиваться, и советовали вовремя позаботиться об этом. Так родилась мысль написать заявление и отнести лично начальнику отдела выдачи разрешений. Заявление приняли с радостью, и утомленные летней загруженностью штатные служащие смогли выйти в отпуска менее утомленными, чем если бы им никого не было придано в помощь. Анна проявила себя старательной и пунктуальной, она быстро усваивала все инструкции и поэтому пришлась по душе. В столовой она несколько раз поговорила с одной женщиной-полицейским, та сказала, что хоть работа и плохо оплачивается, но от этого не менее интересная. За пять недель Анна заработала себе на водительские права.

– Расскажи подробнее, отчего же полиция? Почему не армия? – начала торопить Сари.

– У меня генетическая предрасположенность к обеим карьерам, но в армии начала раздражать палочная система, да и не мое это.

На самом деле Анна пошла в армию, чтобы выяснить кое-что, а что именно, она не знала. Просто у нее было сильное желание изучить, понять, сформировать полное представление о системе, а без того, чтобы не оказаться внутри нее, такое невозможно.

Не помогло. После сержантской школы она понимала еще меньше и сдалась.

Война – это просто безумие.

– В полиции все точно так же, – сказал Рауно.

– Ну уж нет! Да, иерархия имеется, все четко регламентировано, но мир не такой черно-белый. Здесь хоть мозгами можно пользоваться и дискутировать, а не так что – действовать по приказу. Подходит для хипарствующей пацифистки вроде меня.

– За это! – воскликнула Сари и подняла бокал.

– За хиппи! – крикнул Рауно.

– И за полицейских! – добавила Сари.

– Мой отец служил в полиции, – сказала Анна тихо, поднимая бокал.

Они выпили.

– Он умер, когда я была маленькая.

– Сочувствую, – сказала Сари. – Сколько тебе было лет?

– Пять. Я не особо его помню.

– А что случилось, если позволишь?

– Я не очень знаю, что там произошло. Мне только рассказали, что он погиб при исполнении.

– Ужас! – вздохнула Сари.

– Мои соболезнования, – неловко сказал Рауно.

– Спасибо, давно это было.

– Давайте по второй? Я угощаю, – сказал Рауно.

– А давай! – ответила Сари.

– С вами я ощущаю себя по-домашнему: сидим в баре, поднимаем бокалы, тебя угощают. Вы точно финны, а не с Балкан? – спросила Анна в шутку.

– Мы эдакие латентные балканцы, – рассмеялся Рауно.

– Балканские колбаски. Как в магазине, – сказала Сари.

Потом все угостили друг друга еще по разу. Становилось поздно, и троица пришла окончательно в хорошее расположение духа. Решили расходиться по домам, потому что если еще по одной, то так можно и напиться. А накачиваться, чтобы обеспечить себе головную боль назавтра, никто не собирался. Сари прыгнула в такси, а Рауно с Анной решили прогуляться до центра.

– Может, опрокинем еще по стаканчику? – предложил Рауно.

– Я, пожалуй, пас.

– Блин, не хочу идти домой, – сказал Рауно. Немного покачнувшись, он взял Анну под руку и не убрал своей руки.

Анна ощущала ее жар сквозь куртку, словно приложили железом. «Черт возьми», – подумала она, но не смогла высвободиться, не решилась, не захотела его обижать.

– Почему? – заставила себя спросить Анна, хотя знала ответ: таких типов приходилось встречать в барах сотни раз. Скукотища смертная.

– С женой дела, мягко говоря, через одно место. А теперь она хочет развода.

– Вот как.

– Да, конечно, мы еще никаких окончательных решений не приняли, но тема витает в воздухе. Ведь, мать твою, я попытался проявить внимание: принес ей даже ужин домой – ее любимые суши, а она пользуется ситуацией, укладывает детей, садится со мной за стол, чего не случалось уже много недель или даже месяцев, ты только подумай: мы не ели за одним столом уже много месяцев.

Рауно сильнее сжал руку Анны. Анна позволила.

– И вот она разливает чай и совершенно обычным голосом говорит, что нам нужно развестись. Она все обдумала и не видит иного решения.

– На твой взгляд, есть у вас другое решение?

– Я не знаю, – почти крикнул Рауно. – Нужно лучше стараться.

– Стараться делать что?

– Не знаю. Быть вместе. Делать вместе.

– Ты ей сказал об этом?

– Нет, выбросил суши нахрен.

Они шли по направлению к северу. Анне не хотелось идти до дому – Койвухарью находился далеко от центра. Она подумала, что возьмет такси у лодочной станции, где заканчивается центр и начинается парк Коскипуйсто. О парке ходила дурная слава, хотя в действительности там почти никогда не случалось правонарушений. Все равно, Анну не очень прельщало идти по парку ночью.

– Поеду на такси, – сказала она.

– Можно к тебе переночевать? – попросил Рауно. – Не пойми неправильно, просто на диван, – продолжил он и прижался ближе к Анне. – Хотя ты очень притягательная женщина.

– Рауно, ты явно поднабрался. Ты, что ли, выпил еще чего-нибудь, кроме тех нескольких бокалов? Давай-ка теперь домой.

– Нет у меня дома.

– Не болтай ерунды.

– Анна, ты прекрасна, ты невероятно красивая. Позволь мне пойти к тебе, обещаю, что не прикоснусь, – начал проситься Рауно и попытался ее поцеловать.

Анна в ярости оттолкнула его.

– Прекрати! – закричала она. – Это уже слишком!

– Чем я не выдался? Может, я должен быть инвалидом, чтобы ты возбудилась?

– Иди ты в жопу, Рауно, – сказала Анна и побежала на стоянку такси, прыгнула в машину и, сдерживая слезы, уставилась на проносящийся мимо темный город: элитное жилье с индивидуальными причалами, выезд на автомагистраль, потом сто двадцать в час мимо районов Вяликюля и Савела в сторону высоток Койвухарью, в сторону дома, в свою квартиру, которую она называла домом.

У Анны промелькнула мысль, что она еще ни разу не ходила смотреть тот дом, куда они переехали вместе с мамой и Акосом из центра приема беженцев. А ведь он совсем рядом. Там детство и юные годы. Вон там за углом.

Заснуть не получалось. Анна не забыла о сообщениях с неизвестного номера. Сейчас она думает о них снова.

А что, если это Рауно?

Она крутится в постели до самого утра, слушает успокаивающую музыку в наушниках, пытается расслабиться, забыть о сообщениях, выбросить Рауно из головы. Два раза идет покурить. Замерзает в пижаме и халате. Плюет вниз.

Дома вокруг смотрят на нее пустыми глазами окон и источают одиночество.

28

– Ты только подумай: в Финляндии насчитывается почти шестьсот тысяч ружей, – сказал Эско Рауно по пути к Марии Поллари.

– И что с того? – спросил Эско.

– Так это же целая гребаная куча!

– Ну и что?

– А то, что у каждого восьмого финна имеется ружье.

– Так, и что?

– Так оно-то и смущает, мать твою!

– Меня – нет, а ты чего вдруг материшься? – спросил Эско. – Головушка после вчерашнего бо-бо?

– Нет.

– Засиделись?

– Нет.

«По ходу наш мальчонка заврался», – довольно подумал Эско. Его всегда раздражало, что Рауно Форсман такой правильный.

– У тебя же тоже имеется ружье, да еще и двенадцатого калибра, а у меня их целых два.

– Все равно я подумал, что скоро каждый сопляк будет тут ходить с ружьем.

– Твою мать, Рауно, хватит пороть чушь. Тестирование на получение разрешения на право владения оружием настолько жесткое! Часами надо доказывать, что не склонен к самоуничтожению или не придурок – куда еще ужесточать? Да и ты, деревенский же парень, по себе знаешь, что охота – это чертовски важное занятие. А чем еще пацанам там заниматься? Это же отличное увлечение, уводит от хулиганства. Деревенские не болтаются по супермаркетам, они идут в лес, занимаются полезным и вечным, становятся частью природы, дышат кислородом, наконец. Это те парни, что идут в армию и не ноют, как бабы.

– Правду говоришь, но после всех этих случаев мысли одолевают. Экологический след после охоты равен нулю, а вот в случае с соей все иначе.

– Что еще за херов экологический след?

– Сам материшься всю дорогу.

– Я и без того очаровашка. Ходил ты на охоту этой осенью?

– Не успел, да и дома все не ладится.

– Рауно, блин, тем более! Давай-ка мы с тобой на следующие выходные поедем вдвоем – ты и я – на наше заповедное озеро. Снимем домик, сходим в сауну, выпьем, как полагается, и забудем про всех этих баб. Подстрелим пару уток между делом. Что скажешь?

– Надо подумать, а почему бы и нет, – сказал Рауно, зная, что никуда он не поедет.

Дом Поллари стоял в самом конце переулка. Новый дом, выкрашен голубой краской, мансардная крыша придает некий шарм сельской усадьбы. Из-за тишины во дворе дом кажется пустынным. Ягодные кусты облетели. На голых ветвях черемухи позвякивает колокольчик. Огород не перекопан. Мария Поллари оказывается дома. Она просит гостей на кухню и спрашивает, желают ли они кофе. Оба вежливо отказываются, видя, с каким трудом хозяйка передвигается: держится за поясницу и садится, превозмогая боль, – такой не хочется причинять дополнительных неудобств.

– Чего вам нужно? – раздраженно спросила Мария.

– В кармане вашего мужа обнаружен интересный предмет. Вот такой. Знаете ли, что это такое и откуда он у вашего мужа?

Рауно показал ей снимок. Мария долго его изучала и наконец сказала:

– Понятия не имею, никогда такого не видела. Уверена, что у Вилле такого не было, да и у меня нет. Как это попало в карман мужа?

– Именно это мы и пытаемся выяснить.

– А что это?

Рауно посмотрел на Эско, тот кивнул.

– Это главный бог ацтеков, Уицилопочтли, – сказал Рауно.

– И что он делал в кармане Вилле? – спросила Мария. Она начинала нервничать.

– Мы не знаем.

– Черт-те что, – начала она кричать. – Сначала в мужа стреляют, когда он просто бегает, а потом в его кармане обнаруживается эта мерзость. В каком кармане?

– В правом кармане куртки.

– Кто мог такое туда положить и зачем?

– Мы не знаем.

– Точно убийца. Больной придурок. Он скоро придет сюда и застрелит нас.

Ее голос перешел на визг, а потом Мария неожиданно успокоилась и начала гладить себя по животу.

– Ваш страх понятен, но нет никаких признаков того, что убийца проникает в дома жертв. Он подстерегает бегунов на дорожке.

– Да, до сих пор так, а вдруг он изменит тактику? Он же не может бесконечно работать по одной схеме? Скольких он еще собирается застрелить?

Мария уже не кричала, но ее голос звучал нервно.

– А не думаете ли вы, что причины могут быть личного характера? – спросил Эско. – Что убийца намеренно выбрал вашего Вилле?

– Вы хотите спросить, были ли у Вилле враги?

– Можно и так сказать.

– У него были только друзья. Не то чтобы много, но один другого лучше. И все его любили, никто не ненавидел.

– Может, в прошлом? До вас и вашего брака?

– Мы поженились чуть более пяти лет назад, как только Вилле предложили должность в муниципалитете. До этого мы жили в Ювяскюля, кстати, мы оба оттуда. Дружили два года, нам было чуть больше двадцати лет, когда мы познакомились на одном религиозном собрании. О каком прошлом вы говорите? У молодежи в этом возрасте еще нет никакого прошлого.

– Все зависит от человека. У многих уже в этом возрасте есть, – сказал Эско.

– Не у Вилле.

– А у вас?

– И у меня нет. Конфирмационная школа в Ахолансаари, влюбленность в молодежного руководителя нашего прихода – все. Круто, да?!

– Есть у вас знакомые в Салойнене?

– Вы думаете о той девушке, застреленной в августе, думаете, что она была любовницей Вилле или еще что-нибудь столь же нелепое? Нет. Мы никого там не знаем. Наши друзья в основном остались в Ювяскюля, я имею в виду, настоящие друзья. Здесь мы общаемся с некоторыми коллегами, да с приятелем Вилле по спортивному ориентированию. Все живут в нашем муниципалитете, хотя нас уже город поглотил.

– Вы ссорились?

– Ну какой вы тупой! Сколько раз говорить – нет?! Мы любили друг друга! Как вы смеете приходить сюда – слетаться как мухи на говно, чтобы поиздеваться надо мной?! – эти слова Мария уже прокричала.

– Просим прощения, – сказал Рауно. – Мы просто хотим найти убийцу.

Она замолчала. Наступившую тишину нарушало только бульканье холодильника.

– У меня спина горит. Надо прилечь, – произнесла наконец Мария.

Не ожидая ответа полицейских, женщина с трудом поднялась, сгорбленно прошла в гостиную и легла набок на диван: «Вилле не помогает больше, все стало совсем плохо». Она начала плакать.

– У вас есть кто-нибудь, кто мог бы прийти помочь? – озабоченно спросил Рауно.

– Мама приехала. Она отправилась в город за покупками, – ответила Мария устало. Ее глаза закрылись.

– Вы не замечали в последнее время в поведении Вилле ничего необычного? – спросил Рауно.

– Об этом я уже говорила: ничего не заметила, потому что ничего не было. Все, как обычно.

– Вилле упомянул Юсси Ярвинену о какой-то красной машине, которую он якобы заметил неподалеку от беговой дорожки. Об этом он вам говорил?

– Нет.

– Может, вы знаете, кому мог бы принадлежать красный автомобиль? По имеющейся информации, это несколько старая обычная легковая машина.

– Очень развернутая информация. Какая модель?

– К сожалению, мы этого не знаем.

– Не приходит на ум. У мамы красная машина, но это новехонькая «Вольво-универсал», да и мама живет в Ювяскюля и сюда на пробежки не приезжает.

– Попытайтесь припомнить все те случаи, когда Вилле возвращался летом с пробежки: о чем он рассказывал, каким он казался, может, он выглядел озабоченным?

Мария задумалась, а потом покачала головой.

– Признаться, я не замечала в его поведении ничего особенного, в смысле страха, или озабоченности, или еще чего. Он всегда рассказывал, как прошла тренировка и как нужно подготовиться к следующим соревнованиям. Хотя ориентирование было для него всего лишь хобби, он подходил к вопросу серьезно.

– А что вы можете сказать о Юсси Ярвинене? – спросил Рауно.

– Ничего особенного. Немного мерзкий типаж.

– То есть?

– Чересчур самодовольный, как все начальники. Надумал о себе всякого. А жена его Тийна вполне приятная женщина. Они к нам иногда заглядывали в гости.

– Когда в последний раз?

– В июне, до Иванова дня. Тогда мы еще жарили барбекю.

– Может, вы заметили что-нибудь странное в их отношениях?

– Нет, – ответила Мария, – у Вилле ни с кем не было странных отношений.

– Вы поддерживаете общение с женой Юсси?

– Нет. Мы не подружились. Они совсем другие, чем мы. Порой я дивилась тому, зачем Вилле тренируется вместе с тем выскочкой.

– И зачем? Как думаете?

– Я уже рассказала, что у нас здесь почти нет друзей. Вилле познакомился с Юсси через их спортобщество. Они живут тут неподалеку. Ну не знаю, наверное, мужикам нравится вместе заниматься чем-нибудь, и нет разницы, с кем, главное, чтобы яйца болтались где им положено.

Рауно захотелось улыбнуться.

Мария поменяла позу, было видно, как это ей больно. Она сжала ладонь в кулак и потерла поясницу.

– Кстати, у вас имеются документы о прохождении медосвидетельствования по поводу вашего заболевания? – спросил Эско.

– Что? – Она опять начала нервничать. – Конечно, есть. А как вы думаете, если я на больничном уже второй месяц? Документ в комоде, можете посмотреть.

Эско сходил за документами, просмотрел их и кашлянул: ослабление связок крестцово-подвздошного сустава, боли при ходьбе, сидении и лежании. Нетрудоспособна.

Неспособна убить.

Открылась входная дверь: из прихожей послышался женский голос.

– Мария, чья там машина во дворе?

– Мама, у нас тут двое полицейских! – крикнула Мария в ответ. – Спрашивают о Вилле.

В гостиную вошла полная женщина – копия Марии Поллари, только за шестьдесят.

– Добрый день. Сиркка Яаскё, ее мать. Я тут же приехала, как только узнала про это чудовищное событие. Бедное дитя. Они жили так счастливо… – голос матери дрогнул, и она замолчала.

– Наши соболезнования, – сказал Эско. – Хорошо, что вы помогаете вашей дочери.

– Вообще, я собиралась увезти ее с собой домой, она боится здесь оставаться на ночь. Вы не против? Сама я живу в Ювяскюля.

Рауно посмотрел на Эско. Тот подумал и кивнул:

– Не против. Думаю, что так будет лучше и для нее, и для ребенка. Только оставьте ваши контактные данные, скорее всего, нам придется ее опросить еще раз.

С дивана раздались всхлипывания.

– Мы уже уходим, – сказал Рауно.

– Когда я могу получить своего мужа? – Мария начала кричать. – Хочу похоронить его! Отдайте мне моего мужа!

– К сожалению, в данном случае передача тела может затянуться надолго, – сказал, извиняясь, Эско и закончил тихим голосом: – Речь идет о насильственной смерти.

Мария уже кричала. Это было похоже на рев животного, в котором слились плач и боль. Рауно не знал, что ему делать, куда девать глаза.

– Идите уже, – попросила Сиркка устало. – Идите, пока она совсем не обезумела и схватки не начались.

– Мне кажется, что убийца подбирает себе жертв случайным образом, – сказал Рауно, когда они возвращались в город.

– Что, больше не плющит после вчерашнего?

– Да нет у меня похмелья!

– Чую я, ты нашей смазливой иностраночке присунуть хотел, а? Или она тебя хотела?

– Какого хрена, Эско! Вот что ты за мудак!

– Хотел, да?

– Эта, как ты выражаешься, иностраночка прошла финскую армию, а ее отец служил в полиции.

Эско замолчал. Начинало накрапывать, а потом и вовсе пошел дождь. Дорога была скользкой. Тучи казались похожими на рваную ветошь для чистки ствола.

– Между нашими двумя жертвами нет никакой связи. Вероятно, убийца валит того, кто пробегает мимо, играет в ацтекского воина, что ли. Пожалуй, я в ближайшее время на пробежку не пойду, – сказал Рауно, наблюдая, как по стеклу сбегают струйки воды.

Опять район Раяпуро. Девять вечера. Анна сидит в патрульной машине перед домом Бихар. На крыше лениво мигает синий огонек, идет дождь. Холодно. «Интересно, когда кто-нибудь поинтересуется, почему я беру патрульную машину и чем я занимаюсь. И что я отвечу?»

На самом деле ей было все равно. Она приедет даже на своей машине, если уж на то пошло, и ей никто не может помешать это сделать.

У Бихар в квартире горит свет. В гостиной мигает телевизор. Что они там смотрят? Навряд ли «Друзей» или «Секс в большом городе». Иногда в окне кухни мелькает тень. За водой? В холодильник? Нормальный семейный вечер. Нормальная семья.

Эх…

Дождь отсвечивал масляным блеском на асфальте, десяти– и двадцатиэтажные дома насмехались над кронами деревьев. У подъезда Бихар курила молодежь в штанах с низкой мотней, бросая своим существованием вызов вечной тени, падающей от домов. Испачканные нефтью птицы, которых люди в оранжевых комбинезонах не придут спасать.

Всем все равно. Мы постоим в сторонке.

Они – чужие.

Они – другие.

«Почему я не в силах прекратить всего этого? Я так устала, что могу заснуть в машине. Мне нужно было идти с работы прямиком домой спать, а теперь придется вернуться в центр, сдать машину и потом опять ехать в Койвухарью. Целый лишний час получается. И что с моим ночным сном? Глаза закрываются, отопитель в машине дует в лицо сонный песок. Сил нет».

Кажется, у Бихар все в порядке: сделала уроки, как нормальная школьница, смотрит по телевизору мыльную оперу на курдском языке, готовится ко сну. Отец и мать возносят Аллаху слова благодарности за их такую прекрасную дочь и советуют ей продолжить учебу в университете. Их младшие дети пойдут по стопам старшей сестры и в один прекрасный день, совсем скоро, в Финляндии появятся высокообразованные, владеющие языками и понимающие толк в мультикультурализме иммигранты второго поколения.

Эх…

«Я всего лишь трудоголик, страдающая манией преследования», – подумала Анна, нажала на газ, включила первую передачу, отпустила ручной тормоз и выехала со двора Челкинов.

Вернувшись домой, Анна ощущала прилив сил, точнее, исчезли остатки сна. Бодрой себя она не ощущала уже много недель, ей казалось, что вместо мозга у нее поселился липкий холодец, боли в плечах не проходили, пульс был слишком учащен, а все тело казалось одновременно перевозбужденным и недееспособным.

Анна вошла в базу данных полиции и начала просматривать отчеты Сари по телефонным разговорам Вилле и его банковским операциям. В день его смерти все входящие и исходящие звонки были проверены, по большей части они касались рабочих вопросов. На обратном пути домой Вилле позвонила его жена, а еще позже – Юсси. И все. Сари просмотрела список звонков за все лето, сравнила его со списком Рийкки. «Это же надо, какую работу проделала», – восхищенно подумала Анна. Вилле не поступали звонки с неизвестных номеров с предоплаченной карточкой, и он не звонил на такие. Никаких намеков на Рийкку или круг ее друзей. В «Фейсбуке» Вилле нет, банковской картой он пользовался только в ближайшем продуктовом. То есть ничего, что могло бы указывать на возможные контакты с убийцей. Совсем ничего. Анна задумалась, как дальше поступить, но ничего не придумала. Все опять упиралось в стену без дверей, опять застревало в холодце ее головы. При этом она была уверена, что должна помнить что-то, как будто она что-то видела.

Наконец ей удалось поспать несколько часов. «Хоть что-то», – подумала Анна, хотя, как только она проснулась в пять утра на скрученной узлом простыне, ее голова и шея мгновенно превратились в пульсирующую лаву. Анна пошла сварить себе кофе. На столе мигал мобильник. Посмотреть, от кого сообщение – а вдруг с неизвестного номера, – было страшно.

От Акоса. Пытался дозвониться в четыре утра. Значит, в запое. Брат послал сообщение, его Анна стерла, не читая, – как пить дать, просит денег. Сходила за газетами и начала листать их без интереса. В колонке «От наших читателей» нашлось короткое сообщение: «Почему полиция ничего не делает? Нормальным людям не выйти вечером на улицу».

Что имел в виду пославший? Убийства бегунов? Или поддержание правопорядка? «Не желаете ли познакомиться с работой полицейского? Увидите, как мы бездельничаем круглые сутки, – подумала Анна. – Полицию всегда критикуют, что бы она ни делала».

Какая разница? Ко всему привыкаешь.

Собственно говоря, Анне не хотелось ничего такого, что обычные люди называют отдыхом или негой.

Ей просто хотелось забыться. Хоть на секунду.

Октябрь

29

Школьный учитель Вели-Матти Хельмерсон оторвал взгляд от экрана компьютера: кажется, из коридора послышался стук? Как будто хлопнула дверь соседнего класса. Он начал прислушиваться. Случается, если нижняя дверь остается открытой, ученики тайком возвращаются в школу, чтобы сделать какую-нибудь гадость. Удивительно, как это школы привлекают к себе народ вечерами, особенно тех, кто не очень-то жалует ее днем! Сколько раз сюда вызывали полицию, чтобы выгнать со двора пьянствующую молодежь – своих же питомцев, охваченных тягой к учебе в каникулярное время.

Ничего не слышно. Здание погружено в молчание. Охранник приходил около четырех, чтобы закрыть все двери, так что ученикам туда не попасть. Вероятно, из соседнего класса ушла домой Кирси Копонен – симпатичная молоденькая новая учителка четвертого класса. Производит впечатление увлеченной, старательной и ответственной. Оно всегда так поначалу, а потом за несколько лет они выгорают.

Вели-Матти подумал об этом и посмотрел на часы: скоро шесть. После окончания рабочего дня он остался, чтобы подготовиться к занятиям, да разгрести накопившееся. Вот тебе и раз: засиделся на три часа, а ведь за это денег не платят. А кто-то еще завидует его коротким рабочим дням.

Пора идти домой. Он выключил компьютер, сложил бумаги, выключил свет и пошел в пустую учительскую – там на столе осталось несколько невымытых чашек из-под кофе. «Интересно, кто тут нанимался прибираться за тобой», – подумал Вели-Матти, узнав именную чашку учителя физкультуры. Этот в конец испорченный тип вечно перекладывает дела на чужие плечи. Он подумал, что если бы был женщиной, то, наверное, тут же помыл чашку, ведь так они поступают: заботятся обо всех, выращивая из своих мужей и сыновей ни на что не способных оболтусов.

Вели-Матти сполоснул свою чашку и убрал ее в шкаф. Затем он пошел к вешалке и переобулся, надел пальто, вышел в коридор и захлопнул за собой дверь учительской. Перед ним в темноте разбегались в разные сторону учебные классы, туалеты, кабинеты для хранения инвентаря и прочих нужных вещей.

По небу плыли тучи, угрожая дождем. Ветер усиливался. Вели-Матти достал из кармана перчатки. Холодно. На большой школьной парковке одиноко стояли красный «Фольксваген Гольф» и черный «БМВ» самого Вели-Матти. Он подумал: «Неужели кто-то остался в школе? Кто, интересно? У кого такая машина? Вроде бы знакомая, только персонала в школе больше ста человек, включая уборщиц и поварих, всех не упомнишь, не то что их автомобили, да и ни к чему, чего тут говорить. Правда, был случай, когда коллега Вилмусенахо вернулся из Боснии с новехоньким «Мерседесом», тогда было завидно: он уехал в отпуск на год за свой счет и вернулся на офигенно дорогой тачке, ни дать ни взять мудак еще тот, а на какой машине!»

В тот момент, когда Вели-Матти открыл дверь своей старой доброй «бэхи» и собрался сесть в нее, он заметил, что в окне горит свет.

– Вот ведь гребаная жизнь! – сказал он вслух. – Разве я не его выключил?

Он грохотнул дверью и повернулся, чтобы пойти обратно, сделал несколько шагов в сторону школы, но передумал: «Ну его нафиг. Чай, никто не разорится, если свет останется на ночь». С обеда прошло уже достаточно времени, и у Вели-Матти посасывало под ложечкой. Он решил не возвращаться и поехать прямо домой.

В холодильнике нашлись остатки вчерашней лазаньи и капля белого винца. Вели-Матти разогрел себе ужин и достал бокал. Вино показалось выдохшимся и слишком холодным. «Почти как вон эта бабища, – подумал он, глядя на кислое выражение лица своей жены, загружавшей посудомойку. – Вот что ей не по носу?»

Он поужинал и сел перед телевизором.

– Я пошла, – крикнула жена из прихожей.

– Давай я схожу на пробежку, – ответил Вели-Матти рассеянно. Он не поднялся, чтобы поцеловать или обнять жену. Что она сделала бы, если бы он только попытался? Ударила бы, наверное.

– Будь осторожен, – сказала жена, но в ее голосе не прозвучало тепла.

– Разумеется, – ответил он беззаботно, почувствовав, как внутри полыхнул страх.

Сначала Велли-Матти посмотрел с час пустопорожнее ток-шоу, а потом вспомнил про оставшийся в школе свет. Это засело у него в голове. А что, если Вилмусенахо пойдет на прогулку и увидит, что после него осталась гореть лампочка? Ведь комментарии по этому поводу придется слышать до конца учебного года, если не до пенсии. Мысль эта показалась ему неприятной: Сеппо из тех, кто достанет до печенок, если кто оступился, ни за что не забудет. Мерзкий тип. Лучше всего пойти сейчас на пробежку и заодно зайти в школу и выключить свет. Не ради Вилмусенахо, а ради принципов, ведь наш класс следует стратегии устойчивого развития: ученики сортируют мусор, стараются меньше использовать полотенца для рук и выключают свет в классе на время перемены. На взгляд Вели-Матти, все это выглядело чепухой, но нужно слыть примером для детей. Он надел тренировочный костюм, вышел на улицу под начавшийся дождь и спокойно потрусил в сторону школы. На парковке стоял только красный «Фольксваген Гольф».

– Смотри-ка, все еще на работе, – подумал Вели-Матти.

В коридоре стояла давящая тишина.

– Эй! – крикнул Вели-Матти от входной двери, но ни одна из дверей коридора не открылась. Школа казалась бездыханной.

Он знал школу как свои пять пальцев, и смог бы перемещаться по ней даже с закрытыми глазами. Несмотря на это, Вели-Матти включил свет – страшно же. Он боялся с конца августа, хотя и был уверен, что весь этот ужас не имеет к нему никакого отношения, да и не может иметь, если мыслить рационально.

Он прошел мимо вытянувшихся по струнке темных дверей к своему классу: знакомое здание, знакомые кабинеты, ключи только у своих сотрудников. Чего бояться?

После второго убийства он успокоился. Нет, это не может быть никак с ним связано, нет, и все тут.

Но бегать он начал только вблизи своего дома.

Так поступают нынче и все остальные.

Обычная осторожность в такой ситуации.

Когда Вели-Матти открыл дверь в свой класс, он увидел, что компьютер тоже включен. Он подумал, что все это странно, ведь он точно выключил компьютер. Рассердившись, он прошел к столу, наклонился к компьютеру, выключил его и уже собрался уходить, но не успел.

В дверях стояла темная фигура, нацелившая на него ружье.

– Бог мой, что ты… – выдохнул Вели-Матти.

– Замолчи и садись, – приказала фигура и выключила в кабинете свет. – Ружье снято с предохранителя, оно заряжено, и я умею им пользоваться, ты это знаешь.

Вели-Матти сел. Из окна с парковки внутрь светили фонари, очерчивая углы парт. «Как же это я не узнал, чей это автомобиль? Неужели это конец?» – подумал Вели-Матти.

Работе. Жизни. Всему.

Да, определенно всему конец.

Завтрашнего дня не встретить.

– На столе тебя ждет подарок. Возьми его и сделай что следует. Не пытайся фокусничать, иначе плохо будет не только тебе. Понимаешь?

Вели-Матти посмотрел на инъекционный шприц на столе и кивнул.

– А что в нем? – спросил он дрожащим голосом.

– От этого ты не умрешь. Просто упростишь свою судьбу. Рекомендовано к применению, – ответила фигура.

Вели-Матти посмотрел на шприц: нет, он не может. Он никогда не колол себя, страшно было даже сдать кровь.

– Давай, поспеши уже, говнюк, – прорычала фигура и шелохнула угрожающе оружием. – Ты сделаешь, как сказано, чтобы никому другому не стало плохо. Подумай о своих милых детишках, живущих тут по соседству. Подумай о крошке Эвелине, она сейчас одна дома, уже проверено. У ее мамаши вечерняя смена. Если я застрелю тебя здесь, то за тобой последует Эвелина, а может, еще парочка сопляков.

«Идиотизм какой-то, – подумал Вели-Матти, – полный идиотизм».

Он вспомнил Эвелину. Эта тихая, скромная девочка – мечта любого учителя – сидит одна дома и делает уроки. Ее маму терзают муки совести от того, что ей приходится работать посменно и оставлять дочку одну дома – она часто плачет, когда они встречаются в школе для обсуждения успеваемости, делится личным.

«Не хочу, чтобы девочке было плохо», – подумал Вели-Матти и закатал рукав.

– Умничка, хороший мальчик.

Вели-Матти замешкался, сердце стучало так, что шумело в голове. Затем он вонзил иглу в руку и закрыл глаза: напряжение спало, сердце начало биться ровно, в душе наступил покой. Тело обмякло. Ему вдруг захотелось спать, положить голову на стол и просто уснуть. В глазах поплыло, темная фигура в дверях сжалась в точку – будь что будет.

Вели-Матти навалился грудью на стол и увидел, что мутная точка начала приближаться, как при замедленной съемке, и вновь стала фигурой. Она прислонила ружье к классной доске, зашла ему за спину, завела его руки назад и защелкнула на мягких запястьях наручники. Вели-Матти понимал всю серьезность происходящего, но ему хотелось смеяться. Вот прекрасная возможность двинуть фигуре в зубы, пнуть по ружью, чтобы оно отлетело и убежать, но Вели-Матти не мог и пальцем пошевелить.

Фигура уселась за парту – на место Хенрика – и начала молча ждать. Через некоторое время Вели-Матти начал приходить в себя: предметы в кабинете снова обрели очертания, а конечности – чувствительность. Фигура поднялась и осмотрела из окна парковку, затем подняла Вели-Матти со стула, вытолкала из класса, заставила усесться на переднее сиденье красного автомобиля и повезла в неизвестном направлении.

30

Старший констебль Ронкайнен ехал на работу, как делал каждый день. Семь километров на велосипеде, затем заступить на службу и начать принимать звонки нуждающихся в помощи полиции и переадресовывать их для дальнейших мероприятий. Ронкайнен ждал тихого начала дежурства, безмятежных мгновений с чашкой кофе, потому что наступил вторник, а по полицейской статистике ночь с понедельника на вторник – самая спокойная.

Но сейчас телефон затрезвонил, едва он успел сесть за пульт дежурного.

– Мой супруг не вернулся домой, – произнес женский голос в ухо Ронкайнена.

– Сообщите, пожалуйста, ваше имя и опишите подробно все случившееся, – попросил констебль и глянул на остывающее содержимое кофейной чашки.

– Меня зовут Каарина Хельмерсон. Я звоню из Салойнена. Мой муж вчера пошел на пробежку и не вернулся.

Констебль Ронкайнен приободрился.

– Вы сказали «на пробежку»?

– Именно.

– Куда?

– Не знаю.

– Секунду, соединю вас напрямую с одним из наших следователей, – сказал он после полусекундной паузы.

– Хорошо, – ответила женщина.

– Следователь Фекете Анна слушает.

Это одна из финских манер, которую Анна никак не могла для себя усвоить: сначала называют имя, затем фамилию. Венгры поступают с точностью до наоборот.

– Меня зовут Каарина Хельмерсон, доброе утро!

– Доброе!

– Мой муж не вернулся домой. Вчера он пошел на пробежку и с концами. Он ничего не сообщил и не отвечает на телефон. Я в панике. В газетах пишут… – голос женщины дрогнул, она почти плакала.

– Куда отправился ваш муж? – спросила Анна.

– Я не совсем уверена. Раньше он бегал в Селькямяки, но после тех случаев, насколько я понимаю, перестал и начал бегать поблизости.

Анна почувствовала волнение: Рийкка жила в Салойнене, а погибла в Селькямяки.

– Иногда он бегал в Вайниккала и Рийтахарью, но после этих… убийств, туда ни ногой.

– Скажите, что-нибудь подобное с ним раньше случалось? Случалось ли ему отсутствовать день или два?

Женщина разрыдалась:

– Нет, никогда.

– Мы поступим так: я высылаю патруль, чтобы проверили беговые дорожки, о которых вы говорили, хорошо? Я перезвоню вам, как только появится информация. Будьте на телефоне.

– Хорошо, – ответила Каарина.

Анна бросилась в коридор. На какую-то долю секунды она задержалась у дверей кабинета Эско, решила пойти к Сари или еще лучше к Вирккунену, но передумала, взяла себя в руки, грохнула кулаком в дверь Эско и позвала его громко по имени. Эско открыл дверь.

– Опять случилось, – сказала Анна, – точнее, есть подозрения.

– Твою же мать, – сказал Эско и посмотрел на Анну с презрительным видом. От него разило перегаром и чесноком, а еще попыткой скрыть это все сосательной карамелью. Анну так и передернуло.

– Бегун, мужчина, не вернулся домой. Его супруга утверждает, что в последнее время тот бегает только поблизости, хотя раньше бегал в Селькямяки, Рийтахарью и Вайниккала. Надо отправить туда патрульную машину, чтобы проверили все три объекта. А тебе вообще-то стоит почистить зубы и умыться.

– В этом возрасте уже не поможет, – ответил Эско.

Анна направила патрульные машины с целью проведения проверки, сообщила Вирккунену о случившемся и перезвонила Каарине Хельмерсон. Она положила телефон на колонку, Эско слушал рядом.

– Добрый день, констебль убойного отдела Фекете. Патрули отправлены, они сообщат мне, как только появится какая-то ясность.

– Хорошо, спасибо.

– Может случиться, что ничего особенного не произошло. Люди исчезают, а потом появляются. В конце концов, это довольно обычное дело, касается и тех, с кем раньше ничего подобного не случалось.

Анна задумалась о том, правда ли это: просто такое обычно говорят обеспокоенным родственникам.

– Вели-Матти уже сообщил бы, по идее, он должен быть уже на работе. Он никогда не прогуливал, если только по болезни.

– Вы справлялись на работе?

– Оттуда только что звонили. Ученики удивились, что учитель не пришел на урок.

– Значит, ваш муж – учитель?

Ее голос дрогнул:

– Да, в младшей школе Салойнена, в 6-м «Б» классе в восемь утра должен был начаться урок истории.

– Почему вы не позвонили раньше? Еще вчера вечером? Вряд ли ваш муж имеет привычку бегать ночь напропалую. Во сколько он ушел?

«Опять слишком много вопросов за раз, – отругала себя Анна, – и зачем она всегда торопится? Обвинительный тон вопросов тоже неуместен».

– Я не была ночью дома. Уехала вчера в половине седьмого вечера, и тогда Вели-Матти сказал, что собирается еще пойти на пробежку.

– Куда вы поехали?

– К своей маме в город. Я частенько у нее ночую, ей восемьдесят один год, думаю, ей уже недолго осталось, я хочу ее поддержать. Только что вернулась домой.

– Вы сами работаете?

– Директором лицея в Салойнене, но сейчас взяла годовой отпуск за свой счет, чтобы ухаживать за мамой.

– То есть вы вернулись утром домой и заметили, что муж ушел на пробежку, но не вернулся домой?

– Да. Сначала я увидела машину во дворе и подумала, что он еще не ушел, потому что почти всегда ездит на работу на автомобиле. Но дом был пуст, а скоро я поняла, что он был пуст со вчерашнего вечера.

– Как вы это заметили?

– Почту никто не взял, кофе был не сварен, никаких остатков еды на столе. Постель выглядела нетронутой, а его тренировочная одежда не валялась, как обычно, кучкой на полу ванной.

Каарина начала плакать. Анну раздирали сомнения: поехать ли к ней или все же стоит дождаться отчета патрульных? Сколько времени уйдет на осмотр всех трех беговых дорожек? Если мужчина убит и все произошло по стандартной схеме, то его обнаружат довольно быстро: предыдущих жертв никто не пытался спрятать, обе валялись посреди беговой дорожки, словно бросая всем вызов. Анна предположила, что в течение двух часов они будут знать, застрелен ли муж Хельмерсон или нет.

– Вы справитесь, или мне послать кого-нибудь к вам? – спросила она.

– Не знаю, думаю, что справлюсь. Хотелось бы знать, что с моим мужем.

– Нам всем хотелось бы, будем надеяться, что он в добром здравии и уже едет домой. Вдруг он встретил знакомого, они отправились выпить пивка, и вечеринка затянулась. Или что-нибудь подобное. Такое происходит довольно часто.

– Ну да, вы говорили уже.

Каарина произнесла это неожиданно холодно, так что Анну передернуло. Она решила подождать, что сообщат патрульные, и не посылать никого к Хельмерсон. По всей вероятности, все обстоит так, как Анна только что ей обрисовала.

Почему она сразу подумала, что опять произошло убийство? Почему она меньше всего верила своим словам?

Эско отправился в комнату отдыха, Анна пошла за ним.

Они пили кофе в полном молчании. У нее закрывались глаза, в голове шумело – опять получилось заснуть только под утро. Сколько раз ей приходилось являться на работу после нескольких часов сна? Сколько она еще так сможет? Анна смотрела на Эско, тот казался уставшим.

– Ты хорошо спал? – вдруг спросила Анна.

– Чего докопалась-то?

– Ничего. Извини, не хотела.

– Любительница извиняться.

– Извини и за это.

Зазвонил телефон.

Анна нажала на кнопку с зеленым изображением трубки, поднесла телефон к уху и начала слушать, не говоря ни слова. Потом она кивнула и закончила разговор.

– Да говори же, мать твою! Мужик нашелся?

– Нашелся.

– Твою мать, где?

– Там же, где и Рийкка. Изрешеченный. Уицилопочтли в кармане. Третья жертва.

– Гребаная жизнь!

На беговой дорожке Селькямяки что-то поменялось. Нет, оно не было связано с осенью, расписанной опавшими листьями землей или голыми ветвями и даже не с затянутыми тучами небом, с которого солнце уже не могло порадовать теплом.

Анна сразу заметила.

Все дело в жертве.

Предыдущие выглядели ужасно, но в сравнении с этой – более-менее прилично. Они хотя бы были просто застрелены, а здесь еще кое-что.

Тело лежало на животе. Анна приближалась, стараясь дышать ровно, хотя ей очень хотелось бежать отсюда со всех ног.

В мужчину выстрелили сзади, когда он уже лежал на земле. Это доказывает кровавая яма, возникшая от выстрела в упор в том месте, где должна быть голова. Жидкость и размозженные мягкие ткани впитались в опилки дорожки, практически отсутствуют кровавые брызги – картина в принципе еще терпимая, если бы повсюду не было бы крови, как если бы ее разлили из ведра. Тренировочный костюм в области спины в лохмотьях и залит кровью, и это не последствия выстрела.

После того как тело сфотографировали в той позе, в которой его обнаружили, тело перевернули на спину, и тогда стала ясна причина большого количества крови: область груди и живот мужчины имели множественные ранения, вероятно, нанесенные длинным лезвием. Вся средняя часть туловища была покрыта ранами, как будто Уицилопочтли желал вырвать внутренние органы своей жертвы. Поза, в которой находилось тело, и характер кровавых следов говорили о том, что сначала провели кровавый ритуал, а уже потом жертву казнили. Вдобавок тренировочные брюки носили следы попыток зажечь их, но, видимо, дождь погасил пламя.

Убийца не успокоился – наоборот.

Анне стало плохо.

«Ах ты прибрежный кустарник, мать твою так, ах ты молчаливый свидетель, не пора ли тебе начать говорить!» Анна оставила криминалистов и судмедэксперта продолжать работу и пошла по тропинке, изучая ее края. Листья уже осыпались, торчали лишь голые ветви ивняка, да стояли молчаливые сосны. Море дышало где-то вдали. Краснели брызги брусники. Анна попробовала на язык: какая вкусная, уже тронутая легким морозцем!

Через километр дорожка подошла близко к берегу, где шум волн раздавался вполне отчетливо. Анна начала смотреть на море. От ветра наворачивались слезы. Сюда бы стадо овец, чтобы они дочиста обглодали ивняк, и тогда море открылось бы, а вот и чайки бросают вызов холоду. Интересно, сколько они еще пробудут здесь на севере. Анна собрала горсть брусники, ощутила в ней сладость ночного мороза. А ведь не пришлось сходить в этом году по ягоды, хотя и собиралась. Повернувшись спиной к морю и ветру, она увидела в глубине леса небольшое возвышение, скрытое ивняком. Подобравшись ближе, Анна увидела, что возвышение образовалось из двух огромных валунов, полностью заросших мхами и прочей растительностью. Ощущая волнение, она пошла по кругу. С северной стороны мох оказался содранным, словно кто-то пытался взобраться на возвышение. Анна начала карабкаться и наверху обнаружила стену из ивняка – идеальная защита, когда тот покрыт листьями. Она уселась на мокрый мох, не обращая внимания на сырость, и тогда на уровне глаз обнаружила проем в ветвях, из которого открывался отличный вид на беговую дорожку, проходившую в нескольких сотнях метров ниже. Конечно, сейчас, когда листья осыпались, видно и без того, но ведь с листопада прошло совсем немного времени. А тут еще и некоторые ветки оказались аккуратно срезанными, а не обломанными, это видно любому неискушенному. По спине Анны прошла дрожь.

Она осталась сидеть и наблюдать за дорожкой, гладя рукой тысячелетний мох скалы. Скоро слева появился Эско. Он шел, спокойно оглядываясь, явно в поисках Анны. Палец Анны нащупал углубление во мху, там что-то захрустело. Анна достала из кармана резиновые перчатки и вытащила из углубления обертку от конфеты «Марианне», а потом и еще одну. Кто-то сидел здесь до нее, наблюдал за бегунами и сосал карамель. Ее снова окатила волна дрожи.

Анна осторожно достала телефон и набрала Эско. Телефон зазвонил где-то внизу.

– Погляди-ка наверх, – сказала Анна. Эско начал крутить головой, но не увидел Анну, пока она не поднялась и не помахала ему рукой. – Вызывай сюда криминалистов.

Каарина Хельмерсон проживала менее чем в километре от дома Рийкки. Она ничуть не выглядела удивленной, когда Анна и Эско постучались в дверь ее дома. Ей на вид около пятидесяти, но выглядит она по-прежнему великолепно: узкие джинсы на длинных ногах, бежевый свитер с запахом открывает узкую талию, а белый топ соблазнительно налился на груди. Анна заметила, как Эско втянул живот и провел рукой по волосам, мельком глянув в зеркало в прихожей, и протянула женщине руку. У нее было заплаканное и покрытое красными пятнами лицо, рука холодная и вялая.

– Вам не нужно начинать высказывать мне соболезнования и всякие подобные пошлости. Я все уже знаю. Мой муж умер, я чувствую это внутри себя, чувствую с тех самых пор, как утром пришла домой. После двадцати семи лет совместной жизни такое просто знаешь сразу, – сказала Каарина Хельмерсон обыденным голосом.

Анна кивнула и достала фотоаппарат.

– У меня здесь несколько кадров. Предупреждаю, они ужасны, но мы должны удостовериться в том, что на них изображен ваш муж.

Женщина взяла фотоаппарат, без каких-либо эмоций пролистала снимки и отдала его обратно. По ее щекам текли слезы.

– Боже мой, – только и сказала она.

Полицейские ждали. Каарина закрыла глаза, ее тело вздрагивало. Она учащенно дышала. Анна приготовилась идти за пакетом первой помощи. Затем Каарина несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, открыла глаза и совершенно спокойным голосом произнесла:

– Это Вели-Матти. Однако проходите, пожалуйста. Предполагаю, что вы хотите опросить меня. Или даже допросить. Я уже сварила нам кофе, или вы хотите чаю?

Они прошли в стильную белую кухню, где их окатила волна свежесваренного кофе. Ни одной лишней детали, опрятно, как со страницы журнала про дизайн помещений. На столе возвышалась массивная кофемашина.

– У вас есть дети? – поинтересовалась Анна.

– Нет. Мы хотели поначалу, давно это было.

– Как это повлияло на ваш союз? – спросила Анна, удивившись своему вопросу.

– Не вижу взаимосвязи, – ответила Каарина.

– Я тоже, только мы должны спрашивать, – мягко пояснила Анна. – О самом разном.

– Хорошо. У нас возник даже кризис, но, как я уже сказала, с тех пор прошло лет двадцать. Мы тогда чуть было не развелись, но потом понемногу свыклись с положением дел, признав, что благодаря работе у нас есть возможность делиться той любовью, которую мы хотели дарить своим детям, с другими детьми. Это облегчило и дало толчок карьере обоих. Наблюдая за тем, как наши приятели устают со своими детьми, мы научились благодарить свою бездетность. Нам не пришлось жертвовать своими увлечениями, путешествиями, ничем вообще, хотя ни о чем таком нельзя говорить вслух, во всяком случае, при них.

Каарина сухо усмехнулась и тяжело вздохнула. Анна удивилась ее спокойствию.

– Вы знали Рийкку Раутио? – спросил Эско.

Каарина внимательно на него посмотрела и быстро ответила:

– Кошмарный случай. Мы были шокированы случившимся, она была очень хорошей девушкой. Рийкка весной выпустилась из нашего лицея. Я знаю ее родителей, правда, лично не знакома. Здесь многие знают друг друга по имени, а мы, учителя, знаем все семьи с детьми.

– Ваш муж учил Рийкку?

– Не помню, тогда он сказал бы об этом, когда Рийкка умерла.

– Он не говорил?

– Нет, хотя мы много обсуждали тот случай.

– А что вы преподавали?

– Родную речь.

– В течение всего курса обучения в лицее?

– Да.

– А что насчет Вирве Сарлин и Йере Коски?

– Вирве была в том же классе. Йере я не учила, но знаю и его тоже.

Анна подумала, что здесь начинает вырисовываться какая-то взаимосвязь: два убийства в одном месте, две жертвы знают друг друга, родились в одном месте, где все друг друга знают так или иначе.

– Знаете ли вы Вилле Поллари из Асемакюля?

– Кто он?

– Жертва номер два.

– Я его не знаю.

– Посмотрите, пожалуйста, на этот снимок. Вдруг вы могли видеть его.

Каарина взяла фотографию и долго смотрела на Вилле живого и улыбающегося.

– Не думаю, что встречала его раньше. Как его имя?

– Вилле Поллари.

– А где он работал?

– Инженером на «Нокиа» в городе.

Каарина задумалась на секунду, а потом уверенно сказала:

– Я никогда не слышала этого имени и никогда не встречала этого человека.

– А ваш муж?

– Не знаю. У каждого из нас, помимо общих друзей, есть и личные, но их мы знаем поименно. Мой муж никогда не упоминал этого имени. Он тоже был бегуном?

– Да, точнее, увлекался спортивным ориентированием.

– Вели-Матти всегда бегал в одиночку. Это служило для него способом разгрузить голову после рабочего дня. Вряд ли он знал этого Поллари, хотя уверенности у меня нет.

Каарина опустила фотографию на кухонный стол, ее наигранное спокойствие начало трескаться.

– Что здесь происходит? Что за сумасшедший здесь ходит? Почему бездействует полиция? – Каарина расплакалась и ушла из кухни.

Анна и Эско молча сидели с кофе. Анна думала о бесконечных днях и вечерах, когда они работали не покладая рук, пытаясь вычислить убийцу, и все впустую. Они сделали все, но опять новая жертва. Ей хотелось броситься на пол и начать биться в истерике, чтобы излить боль и усталость, хотелось бросить все как есть.

Каарина высморкалась и вернулась обратно. Она встала около раковины и спросила, хотят ли полицейские еще кофе. Те отказались.

– Мы вынуждены будем задать вам еще много вопросов. Вы понимаете, что это поможет нам найти убийцу?

– Конечно, спрашивайте, чего пожелаете. Я выдержу.

– Значит, прошлую ночь вы провели с вашей мамой, а где вы были вечером 21 августа и вечером 14 сентября?

– Этого я не помню, а зачем вам?

– Неужели вы хотите, чтобы мы не задавали этого вопроса потенциальному убийце? – спросила Анна.

Женщина, не моргая, посмотрела на Анну и усмехнулась:

– Нет, конечно. Прошу прощения за свою глупость, но я действительно не помню, где я была тогда. Вероятно, дома или у мамы. Может, на памп-аэробике, на йоге, на скачках или в кино. У меня много увлечений, надо справиться по календарю.

– Вы не могли бы сделать это прямо сейчас?

У Каарины между глаз легла едва заметная морщинка раздражения.

– А разве у меня есть варианты, – сказала она и вышла. Скоро она вернулась, листая календарь. – Какие это были дни?

– 21 августа и 14 сентября, – повторила Анна.

– Итак, посмотрим. Двадцать первого августа у меня в семь часов была памп-аэробика, затем в восемь йога. Я хожу в центр «Бодифитнес» на улице Сувантокату, это неподалеку от дома моей матери. Тогда я ночую у нее, вот картинка полумесяца говорит об этом, – сказала Каарина, показывая на полумесяц внизу столбика, нарисованный простым карандашом.

Анна заметила, что полумесяц повторяется часто.

– Так, и второй. Ах да, могла бы и запомнить, наша осенняя конференция директоров по навыкам управления. Целый день лекций и воркшопов, а вечером – праздничный фуршет. Мне хотелось принять участие во всем, чтобы не упустить чего-нибудь существенного. Да, туда пришли пара коллег, которых я встречаю довольно редко. И тогда я тоже ночевала у мамы. Я практически всегда так и поступаю: объединяю дела в городе и уход за мамой. Я иду к ней, мы кушаем, я мою посуду или прибираюсь, хожу на тренировку и возвращаюсь обратно, чтобы покупать ее и дать лекарства на ночь. Мама лучше спит, когда я у нее. А утром всегда приятнее сразу снять памперсы, не дожидаясь медсестры. А ее иногда приходится ждать.

– Во сколько вы ушли с фуршета?

– Постойте… около десяти.

– Кто еще там был?

– Вы меня подозреваете? Боже мой, вы не можете меня подозревать, – возбужденно сказала Каарина.

– Мы вас не подозреваем, а хорошее алиби вам только на руку, – с теплотой сказал Эско.

– Там же были Леа Хаапала и Кирсти Туулонен, это мои старые знакомые, тоже директора школ. Можете поинтересоваться у них.

– Отлично, не думаю, что возникнут какие-либо неясности, – Эско произнес это так мягко, что у Анны промелькнула мысль: неужто он решил флиртовать с потрясенной вдовой?

– У вас имеется оружие? – спросила она.

Каарина разволновалась.

– Есть. Вели-Матти иногда охотился. Не то чтобы он был страстный охотник, но иногда приносил лесных деликатесов к столу, ну или старался носить, – сказала она, улыбнувшись через силу.

– Сможете ли показать, какое оружие?

– Конечно. Они хранятся у него в гардеробной в ружейном шкафу, сейчас найду ключ.

Женщина встала и начала рыться в ящиках кухни, видимо, в поисках ключей. Затем провела полицейских через хозяйственную комнату в гараж к маленькому ружейному шкафу, где стояли карабин «Сако» и два ружья – «Меркель» и «Бенелли», оба 12-го калибра – оба практичные на охоте, а последнее еще и явно выполнено под заказ – приклад с инкрустацией.

Эско посмотрел внутрь ствола «Бенелли»:

– Пожалуй, из этого недавно стреляли – не вычищено!

– Когда открылся сезон, Вели-Матти ходил на берег пострелять, пробыл там весь день, но ничего не добыл.

– На берег в Селькямяки? – спросила Анна.

– Не знаю, здесь берег повсюду. Он не рассказывал.

– Нам потребуется взять его на экспертизу.

– Конечно.

Эско уложил ружье в кофр, а еще патроны – Анна заметила, что они от «Армуса». Каарина стояла рядом, было видно, что она волнуется.

– Так, и еще образец ДНК. Вот разрешение, – сказала Анна.

– Что еще такое? – прошипела Каарина, но открыла рот.

– Обычная проверка, – ответила Анна и провела ватной палочкой по щеке во рту, а потом упаковала ее в пакетик.

– Насколько ваша мать плоха? – спросила она.

– Очень плоха. Она не может передвигаться без чужой помощи, едва доходит до туалета с роллатором, память совсем никудышная. Страдает Альцгеймером. Но случаются и просветления. И она не хочет в дом престарелых, хочет умереть у себя в постели. Я делаю все, что в моих силах, да и одна я у нее.

– Хорошо, что вы заботитесь о ней, – сказал Эско.

– Да, теперь моя очередь заботиться о маме, – сказала Каарина, слегка улыбнувшись Эско. – Мне кажется, что относительно своей жизни человек должен сам принимать решение, даже если ему немного осталось. Я не могу заставить ее переехать в дом для престарелых. К счастью, город предлагает возможность ухода на дому. К ней приходят медсестры, чтобы помочь – в зависимости от того, есть я там или нет.

– Может ли ваша мать сказать, когда вы ночевали у нее?

Каарина задумалась и ответила:

– Мне очень хочется ответить на этот вопрос, что, конечно, сможет, но это будет слишком. Может, да, а может, и нет. Как я уже сказала, ситуация переменчивая.

– У вашего мужа сохранились старые списки учеников? Можно проверить, была ли Рийкка в его классе или нет.

– Мы не храним дома списки. Надо сделать запрос в школьный архив.

– Ясно. А говорят ли вам что-нибудь слова «ацтеки», «Уицилопочтли»?

Каарина стояла и с удивлением смотрела на Анну и Эско. Она вытерла слезы, в глазах опять промелькнул холод – то ли ярость, то ли высокомерие.

– Что такое?

– По понятным причинам мы не можем рассказать вам всех деталей следствия, но, поверьте, несмотря на это, вопрос весьма актуальный.

– Естественно, я знаю что-то об ацтеках: я работаю в лицее, у меня, я считаю, достойный уровень образования, но, поверьте, никакой личной связи с данной темой у меня нет.

– А у вашего супруга?

– Боже мой, нет! К чему вы задаете идиотские вопросы?

– Вам приходилось видеть подобное украшение? – спросила Анна и показала снимок Уицилопочтли.

– Жуть какая, что это?

– Уицилопочтли – верховное божество ацтеков. Ему приносили в жертву людей.

– Боже мой, – шепотом произнесла Каарина.

Анна услышала звук поступившего сообщения. Она пошла в прихожую, чтобы прочитать. Сообщение было с нового неизвестного номера.

От страха и отвращения она покрылась гусиной кожей. Тон сообщения стал еще более угрожающим, но одновременно она ощутила легкое облегчение: одного подозреваемого можно исключить.

За Анной вышел Эско.

– Поехали, – сказал он.

– По крайней мере, это не ты, – ответила она ему мысленно.

В дверь позвонили без четверти девять утра. Придя накануне домой, Анна забралась под одеяло, но ей было так холодно, что никак не получалось расслабиться. И она не простыла, сидя на мокром мху, а ведь ждала, что поднявшаяся температура позволит остаться в постели и утомит настолько, что можно будет спать несколько дней подряд безостановочно.

Едва она начала погружаться в сладостное состояние, предшествующее сну, как звонок опять задребезжал.

– Picsába![52] – крикнула она и швырнула подушку.

Это Акос. Выглядит ужасно. Лицо опухшее и изможденное, одежда грязная. Вонь.

– Basszà meg, Ákos, aludtam![53]

– Bocs[54], Анна, у меня форс-мажор. Посмотри на эти доки из собеза, я вообще ничего в них не рублю. Соцпособие не поступило мне на счет, хотя уже и время подошло. А теперь они требуют еще объяснительных, a faszom.

– Не буду я ничего смотреть.

– Jebiga[55], Анна, тут всего-ничего помощи-то. Скажи, чего они хотят?

– Сам bîñs, а я не могу. Решай сам свои вопросы.

– Анна, мне нужны деньги, одолжи стольник, я отдам тебе со следующего пособия.

– У меня налички вообще нет, а если и были бы, то не буду я тебе одалживать.

– Ну хоть полтинник, я в полной заднице.

– Ни пенни, можешь быть уверен.

– Пошла ты, сука, нахрен!

– Обойдусь без советчиков, а ты помылся бы лучше.

– Подкинь хоть червонец.

– Ни цента. Вали отсюда, да побыстрее.

– Жадная курва легавая, да кому ты нужна такая, кто тебя такую выдержит, дай хоть сигаретку! – кричал Акос.

Анна бросила купленную днем пачку – та была уже наполовину пуста. Не сказав больше ни слова, Акос бросился на улицу, шваркнув дверью. Подъезд грохотал.

Анна осела на коврик прихожей. Из-под вешалки на нее с укоризной смотрели кроссовки. Она швырнула их в сторону двери, но они только захохотали ей в ответ.

И опять ночь без сна. Анна смотрела из окна на темный район, его высотки все также стояли на своих местах, и их ничуть не беспокоило происходящее внутри.

«Интересно ли хоть кому-нибудь там, какая судьба спрятана за моими окнами? Ведь я – целая судьба, пусть я и жалкое немощное человечишко, которое скоро сойдет с ума в этой квартире. Надо пойти на улицу, съездить хотя бы к дому Бихар, проверить ситуацию».

Она едет медленно через северные районы в Раяпуро, радио настроено на классику. На пустынной дороге одиночество еще сильнее сжало грудь. Мимо проезжает красная машина. Анна не видит водителя, но думает, может, стоит развернуться, догнать и досмотреть автомобиль? Она задумалась. Сейчас буксуют даже самые простые решения, и решила не ехать. На дорогах полно красных автомобилей, а мысли, рожденные затуманенным бессонницей мозгом, далеки от профессионализма. Да и уехала уже.

В доме Бихар темно.

«Конечно, и чего я только придумываю? Что они лупят Бихар при распахнутых шторах, с включенным светом, под утро, именно в тот момент, когда я въезжаю к ним во двор?»

Глупости.

– Я глупая, ты глупая, мы все глупые, – сказала Анна вслух и засмеялась. – Все нормальные люди уже легли спать, и все они спят.

Только мне не спится. Только я, вашу мать, не могу заснуть.

* * *

Я, на секундочку, была единственной маму[56] в нашей школе. Нет, я не о тех, чьи родичи приехали в Финляндию из Штатов, или из Германии, или еще откуда несколько лет поработать на какой-нибудь охренительно важной и высокооплачиваемой работе. Такие дети, кстати, со мной тоже учились. Но я не о них. Мда, я тут на раз-два стала чем-то интересным и экзотичным. По статистике у нас в районе тридцать пять процентов учеников имеют иностранное происхождение. А может, и все сорок. Учителя в местных школах вообще мазохисты: они конкурируют между собой, в чьем классе ужаснее всего.

А в новой школе все было уже совсем не так прискорбно. Некоторые хоть и приезжали в школу на автобусе, но лишь потому, что так экологичней. У них были хобби. Их родители слушали Берлиоза и Малера, на осенние каникулы они летали в Барселону, на рождественские – в Таиланд, а на лыжные – в Леви[57]. Каждый – уже чуть ли не состоявшийся юрист, или экономист, или инженер, или доктор, или дипломат. Поначалу я была ошарашена, думала, в Финляндии ли я вообще, потому что мерзнуть на остановке больше не приходилось – всякий раз в школу меня подвозили. Первый раз я ощутила, что являюсь частью чего-то, что меня заметили.

Когда я сказала дома, что буду носить хиджаб, мне разрешили ходить иногда по выходным на вечеринки нашего класса. Тут помогла моя двоюродная сестра, спасибо тебе, моя золотая! Я не сержусь из-за того, что случилось. Знаю, у тебя не было выбора. Мы придумывали тогда совершенно невероятные двойные легенды, чтобы прикрывать друг друга. Я в шоке, как все выруливает, если только используешь правильные слова и расставляешь правильные акценты. Мои родичи почти целый год верили, что я хожу в кружок проживающей в Финляндии курдской молодежи, целью которого является поддержание национального языка и культуры. А кружок этот, по сути, только из нас с сестрой и состоял. В моем расписании, висящем на холодильнике, стояло семь уроков, которых на самом деле не было. Занятия по выбору, так мы их называли. А то, что в дни контрольных уроки отменялись, – родители вообще не знали. Как говорится: «Хочешь жить – умей вертеться». Юсе все восхищался.

Иногда мама пыталась заставить меня заниматься чем-нибудь более полезным, чем чтение. В ее крохотной головке явно возникал вопрос, что я буду делать со своими отличными оценками, если моя будущая судьба уже определена: мужа она уже нашла и даже фотку его показать успела, сообщив, что он хороший мужчина из прекрасной семьи. Только того она не сказала, что все уже давно решено. Я начала подозревать худшее, когда мне намекнули, что неплохо бы научиться готовить всякую праздничную курдскую жрачку и делать уборку. Нет, конечно, этому мы все учимся с детства, мама вечно указывала, что настоящая женщина должна уметь делать и все такое прочее. Но теперь она решила заставить меня готовить, печь хлеб и вязать идиотские салфетки. Я ей говорила, типа, блин, у меня же послезавтра зачет по физике, а потом по алгебре и печь я ничего не буду. И не пекла. Тогда меня на две недели посадили под замок, а я сказала, мол, сажайте на всю, нахрен, оставшуюся жизнь, только я не собираюсь целыми вечерами делать это ваше жорево. Тогда я впервые открыто воспротивилась, и это стало для родичей подтверждением того, о чем они давно уже догадывались: финская школа воспитывает всякие отбросы, и как здорово было бы ходить в школу на курдском языке, и, если бы мы были на нашей замечательной родине, ничего подобного точно бы не случилось. Хуже всего, что они стали сомневаться в существовании моих внеклассных занятий.

Пришлось мне две недели сидеть дома. Они наврали нашему директору, что мы поедем на родину, попросили дать задания вперед. Я сидела дома и училась как проклятая, только чтобы не отстать. Они забрали у меня телефон, не пускали к компьютеру, не разрешали общаться с друзьями – все были уверены, что мы действительно в Турции. Отец сказал, что еще одно слово, и все – больше никаких лицеев. Поэтому я сдержалась, не повысила голоса даже тогда, когда они признались, что этот мерзкий мужик на фотке и есть мой будущий муж и что я уже два года как помолвлена.

На самом деле я была в шоке.

31

Утром в половине седьмого Анна отправилась на работу. Вернувшись из Раяпуро, она легла на часок, проснулась, выпила кофе, покурила на кухне, послушала шум в голове и подумала, что скоро свихнется. Поскольку последнего не случилось, она пошла в душ и решила пережить еще один день. Но следующую ночь надо спать.

Есть такое слово «надо».

Район был все такой же темный и мокрый, как ночью. Не было видно ни огонька, полоска утреннего солнца потерялась за многоэтажками. Да Анна и не смотрела. В тот момент, когда она уже открыла дверь автомобиля на полупустой, тихой парковке, кто-то схватил ее за плечи и сильно сжал. Анна вскрикнула и обернулась с поднятым кулаком, готовая ударить напавшего.

– Bocs, Anna, bocs, az én vagyok![58]

Это был Акос. Анна с трудом удалось остановиться и не заехать ему по лицу. Ее брат был бледен и казался не в себе.

– Блин, Анна, я потерял ключи, а у меня нет денег, чтобы вызвать людей, которые смогут ее открыть. Надо восемьдесят евро, а я вообще на мели.

– Вот как, когда ключи-то потерял?

– Ночью, мне бы еще помыться и переодеться.

– А где ты ночевал?

– Да там, у одного чувака. Анна, помоги мне: я хочу завязать.

Акос выглядел несчастным. Анне стало его жаль, она не могла бросить его в беде. Ведь у него не было никого, с кем он мог по-настоящему поговорить. Анна вернулась в свой родной город, переехала в тот район, где по-прежнему жил Акос, – не только ради новой работы и стабильного дохода. Была и другая причина, связанная с ее раздавленным жизнью братом. И тут Анна поняла простую истину: у нее тоже не было никого, кроме Акоса, и если она когда-нибудь вернется домой, то случится это только из-за него.

– Хорошо, я дам восемьдесят евро, чтобы тебе открыли дверь. И ни цента больше. Днем я заеду и проверю, сходил ли ты в душ, а потом отвезу тебя в клинику. Ну и посмотрим документы из соцслужбы. Годится?

– Супер, Анна, я знал, что на тебя можно положиться.

Из одного глаза Акоса выкатилась слеза, когда Анна достала купюры и протянула их дрожащему брату. Он почти вырвал их и запихал в карман.

– Köszonöm, Anna, nagyon szépen köszöïöm[59].

– Я скоро приеду. Не могу точно сказать во сколько, на работе полный завал, но, скорее, после обеда. Хорошо?

– Хорошо. Увидимся. Может, угостишь пивком? Я должен похмелиться, иначе сдохну.

Анна вздохнула, но принесла из холодильника две банки пива. Больше не было. Брат сунул их в карман и растворился.

На работе Анна перекладывала бумажки и никак не могла сосредоточиться. Жутко хотелось курить. «Что со мной, почему я не могу заснуть? Вдруг я больна? Может, у меня рак? Или ВИЧ?» – с ужасом подумала она.

Она попыталась выбросить из головы все свои интрижки на одну ночь.

Не сходить ли ей врачу?

Мысль была крайне зловещей – Анна словно собиралась подписать себе смертный приговор. Навалилась усталость, глаза закрывались, дико хотелось прилечь. Зашел Рауно, положил на стол еще какие-то документы, а затем быстро вышел, что-то бормоча неопределенное. «После того вечера в баре он меня ненавидит. Они все ненавидят меня, я полицейский-неудачник, я неудачница по жизни, они все сваливают на мое происхождение. После меня ни один иммигрант не получит в этом городе должности в полиции, а ведь я должна была стать пионером, примером, прецедентом полностью адаптировавшегося, выучившего финский язык иммигранта», – Анна почувствовала, как участился ее пульс и зашумело в голове.

Она встала и пошла курить. Спустилась вниз на лифте и вышла в курилку на заднем дворе. Консервная банка была наполовину заполнена вонючими окурками. Она с отвращением посмотрела на черные края банки и подумала, что ее легкие выглядят точно так же. Хотя сигарета показалась такой же зловонной, как и окурки, Анна дотянула ее до фильтра.

Возвращаясь обратно, она заметила, что кто-то наблюдает за ней с четвертого этажа, из кабинета Сари.

Она пошла в туалет и попыталась смыть вкус пепельницы во рту, но тот пристал к зубам. Она закрылась в кабинке и какое-то время просто сидела, уставившись на дверь. Потом проскользнула к себе в кабинет и углубилась в принесенные Рауно документы: предложение за предложением, абзац за абзацем она входила в тему. «Это моя работа, я должна делать ее хорошо. Я умею. Если я не понимаю, то прочитаю заново. Если замечу, что не могу сосредоточиться, то прочитаю заново». Она просмотрела отчеты по убийствам. Что дальше? Ничего нового. Может, стоит изучить всех бегунов города? Их еще больше, чем охотников. Что тут поделаешь? В документах сквозила безнадежность: если привык к темпу американских сериалов про полицию, то даже не верится, как медленно идет следствие. Но обязательно наступит фаза, найдется точка, когда случится прорыв – нужно верить. Только долго ли еще? И главное: получится ли дотянуть?

В дверь постучали, и вошла Сари.

– Как дела?

– Нормально. Кажется.

– Что у тебя стряслось? Я беспокоюсь.

Анна задумалась, что ответить, хотя ей просто хотелось выйти из кабинета.

– Я несколько ночей подряд плохо спала, точнее, вообще не спала, прошлой ночью всего час. Да ладно, справимся.

Анна попыталась бодро улыбнуться, хотя чуть не плакала.

– Слушай, это серьезно, – сказала Сари. – Ни здесь, да вообще нигде не выдержать, если не спать. У меня дома всегда снотворное в аптечке, правда, я не пользуюсь им, но знаю: если что, всегда можно закинуться. Одна мысль успокаивает. У тебя есть снотворное?

– Да нет. Меня пугают лекарства.

– Позвони к нам в поликлинику.

– Что?

– Звони сейчас же, может, попадешь на прием еще сегодня. У меня номер есть, – Сари достала мобильный из кармана свитера, открыла нужный контакт и подала телефон Анне.

– Я перепишу номер и скоро позвоню.

– Звони сейчас же, – повторила Сари. – Мы все хотим, чтобы у тебя все было хорошо. Даже Эско тут давеча обмолвился, что ты выглядишь плохо, но сказал это не по-плохому.

Анна почувствовала, как ее начинает охватывать раздражение, но ощущение тут же исчезло, превратившись в щиплющее глаза тепло. Она взяла у Сари телефон, подошла к окну, чтобы записать номер, надеясь, что Сари не заметит, в каком она состоянии, занесла номер себе в мобильный и вернула Сари ее телефон.

– Только не забудь позвонить. Ты не думай, мы беспокоимся о тебе, – сказала Сари, забирая мобильный обратно. На секунду она задержала свою ладонь в руке Анны, успев в это мгновение передать маленький кусочек тепла, а потом вышла из кабинета.

Анна осталась стоять у окна и уже не вытирала слез. Она сосредоточилась на том, что видела на улице, – пускай там не было ничего необычного: всего-то желто-коричневый куст одинешенько торчит во дворе полицейского участка в обрамлении серых стен. Автомобили, окутанные облаком выхлопных газов, шли сплошным потоком по четырем полосам в обе стороны, а по краям улицы стеной стояли уродливые многоэтажки. Она подумала, что эта стена является границей ее личной безопасности, но контрольно-пропускного пункта у нее нет. Может, это ее стена плача?

Скоро ноябрь. Он высосет из людей все соки и заполнит внутренности чернотой. Уицилопочтли борется против тьмы – так написано в распечатанном Рауно документе, и ему нужны человеческие жертвы, чтобы солнце вновь и вновь побеждало тьму.

День становится короче.

Злые люди исполнены тьмой.

Откуда такие мысли?

«Когда в последний раз обо мне кто-нибудь заботился?»

Анна ощутила только холод и пустоту, а не прилив теплоты. Она упаковала фотоаппарат и записную книжку и отправилась на вскрытие тела Вели-Матти Хельмерсона.

А после она отправилась прямиком в Койвухарью на квартиру к Акосу, хотя и знала, что из-за этого ей придется опоздать на вечернее совещание следственной группы. Уже в дверях ее встретил запах немытого человеческого тела. Брат был дома, но в клинику он идти не собирался. И опять был навеселе. Анна просто рассвирепела, она орала на брата, а тот воспринимал ее тотальное разочарование, как только может воспринимать алкаш: с издевкой смеялся. Затем с дивана поднялась толстая женщина, закурила и сходила на кухню за пивом: не нужно было обладать особой смекалкой, чтобы догадаться, что события сегодняшнего утра были просто обманом.

Ей захотелось убить обоих.

Она никогда не простит брата за это.

В возбуждении и в растрепанных чувствах Анна поспешила в полицейское управление, прямо в кабинет к Вирккунену, где Эско, Сари, Рауно, а также пополнение в лице Нильса Няккяляйярви и двух других полицейских уже начали совещание. Анна соврала, что вскрытие затянулось.

– Хорошо, что ты успела. Что по новой жертве? – спросил Вирккунен.

Она услышала, как фыркнул Эско, – его опять обошли.

«Ты не позволишь этим алкашам испортить себе жизнь. Ты соберешься, забудешь обоих говнюков – Акоса и Эско – усталость и все остальное», – подумала Анна, подключая фотоаппарат к компьютеру.

Группа пересела ближе.

– Надо сказать, что результаты оказались любопытными, – начала Анна и вздрогнула – настолько слабым был ее голос.

Она откашлялась и налила себе воды. Сари посмотрела на нее озабоченно. «Соберись», – сказала Анна себе и продолжила вслух:

– Вот общий план, можно увидеть полученные жертвой травмы.

Тут все внимание переключилось на экран и послышались тихие возгласы ужаса. Ничего удивительного: исполосованное ножом тело выглядело жутко даже в глазах видавших виды полицейских. Анна продолжила отчет:

– Общее количество ударов ножом – двадцать три; раны нанесены длинным и тонким колющим оружием, вероятно, ножом – такой используется для разделки рыбы. Удары наносились, когда тело лежало на спине и до того, как мужчина был застрелен. Такой вывод можно сделать по направлению вытекания крови, хотя после всей этой мясорубки тело перевернули и кровь начала течь в другом направлении.

– То есть мужчина лежал на дорожке, убийца бесновался с ножом сверху, а затем перевернул тело и выстрелил в голову, – сказал Рауно.

– Звучит странно, – сказал Эско. – Можно подумать, что мужик просто прилег и смиренно принял все удары. Неужели он не пытался сопротивляться?

– Возможно, его оглушили, – предположил Нильс.

– Никаких следов от ударов, – сказала Анна, – но у него поцарапана кожа на запястьях. Линнеа уверена, что это следы от наручников, которыми руки жертвы были защелкнуты за спиной.

– Как можно надеть наручники на бегущего человекв? – удивилась Сари.

– Мы тоже удивились, но потом Линнеа обнаружила на левом предплечье след от укола. Вот, – Анна показала увеличенный снимок, где виднелась небольшая точка.

– Ему вкололи наркотик, – сказала Сари.

– Все равно, каким образом в бегущего человека воткнули шприц? – спросил Эско.

– След в таком месте, куда правша обычно колет сам себя, – сказала Анна.

– Точно. Черт подери, неужели убийца заставил Вели-Матти накачать себя наркотиками?

– Вполне возможно, а если под дулом ружья, так даже очень возможно. Такое могло случиться где угодно – хоть у него дома. Жертву перевозили с места на место – этим объясняются наручники.

– Его укололи, чтобы транспортировать на дорожку.

– Туда, где все сейчас бояться бегать.

– И можно спокойно завершить начатое.

– Что за странная привязанность у этого типа к беговой дорожке? – спросил Рауно.

– Он и сам бегун, – тихо сказала Сари. – С ним случилось что-то на беговой дорожке, что заставляет его убивать именно там.

– Удары ножом наносились поспешно, так что их последовательность установить сложно, – сказала Анна, показывая снимок ран на груди мужчины.

– Твою же мать, – вырвалось у Эско.

– Время смерти установлено? – спросил Вирккунен.

– То же самое, что и в прошлый раз, то есть после восьми вечера, но не позднее одиннадцати.

– Весьма примечательно: бывшая ученица и ее учитель.

– То есть Рийкка все же когда-то была ученицей Вели-Матти? – спросила Анна.

– Была-была, сегодня утром по имейлу мне пришли списки учеников школы в Салойнене. Так вот, Рийкка и Вирве учились у Вели-Матти Хельмерсона в пятом и шестом классах, – ответил Эско.

– Этот куда более убедительный факт, чем проживание в одной деревне. К тому же Рийкка училась и в классе госпожи Хельмерсон в лицее.

– Как и Вирве.

– Не пойму, каким образом со всем этим связан Вилле Поллари? Не сказать, что он хоть как-то связан с Салойненом, – сказал Вирккунен.

– Пожалуй, мы пытаемся насильно увязать вещи, между собой никак не связанные или не имеющие значения, – сказала Сари. – Мне кажется, убийство Вилле доказывает то, что жертвы были выбраны случайным образом. Наблюдательный пункт обнаружили в Селькямяки. Но у нас нет стопроцентной уверенности, что убийца спланировал свои атаки там, потому что с таким же успехом это может быть штабом живущей поблизости детворы. Но давайте предположим, что убийца наблюдал оттуда за всеми, кто появлялся на дорожке. Мы знаем, что Рийкка бегала там и что Вели-Матти бегал там. Убийца шлепнул их просто потому, что они оказались в нужном месте. Вот и все! Нам нужно поискать такой же наблюдательный пункт в Хяюрюсенниеми. Беговая дорожка имеет для убийцы большое значение, куда большее, чем личность бегунов.

– Умница, Сари, – похвалил Вирккунен. – Звучит убедительно. Анна, какие еще новости из морга?

– Линнеа сделает анализ ДНК и всего остального. Так что скоро будет ясно, чем его укололи. Она сообщит, как только выяснит. На этом все.

– Я примерно обрисовал для себя последние часы Вели-Матти, – сказал Эско. – Уроки начинаются в девять и заканчиваются в три. Никто из коллег-педагогов не заметил в нем признаков беспокойства, значит, день прошел нормально во всех отношениях. Вели-Матти остался в школе, чтобы поработать над каким-то проектом. Дежурный закрыл двери школы в четыре. В здании на тот момент еще оставалось несколько учителей. Это большая школа, около сотни педагогов.

– Бог мой, – вздохнула Сари. – В такой-то деревне.

– Да, сразу и не поверишь, – сказал Эско и продолжил: – Вели-Матти вернулся домой около шести, поел и посмотрел телевизор. Вскоре после его прихода супруга поехала сначала на тренировку, а после – навестить свою больную мать. Там и заночевала. Когда она уходила, Вели-Матти сообщил, что отправится на пробежку.

– Неужели убийца проник в дом Хельмерсонов?

– Надо обыскать дом и опросить соседей, – сказал Вирккунен.

– Я выяснил, где была госпожа Хельмерсон, когда происходили предыдущие убийства, – вмешался Рауно. – Она утверждает, что была на йоге 21 августа и на вечернем мероприятии директоров школ 14 сентября. Так оно и было. В центре «Бодифитнес» у постоянных клиентов имеются электронные карточки, они получают тем больше бонусов, чем чаще туда ходят. В день смерти Рийкки карточка Каарины Хельмерсон использовалась дважды. Однако самое интересное здесь то, что второе занятие закончились в девять, а Рийкка погибла в десять. За час доехать из города в Селькямяки очень даже возможно. Директора же не могли в точности сказать, когда Каарина их покинула. Они посидели в лобби-баре гостиницы, выпили немного и около девяти, а может, и раньше, разошлись по номерам.

– Вилле застрелили между восемью и половиной девятого вечера.

– Неужели Каарина в пьяном виде поехала в Хяюрюсенниеми? – спросила Сари.

– Женщины-директрисы не водят в пьяном виде, – буркнул Эско. – Они выпивают по одной, как и говорят.

– В телефоне Вели-Матти не обнаружено ничего интересного, – сказала Сари. – В день смерти с него никуда не звонили, принятых звонков только один – от Каарины.

– Сари, ты обходишь соседей Хельмерсонов и просишь криминалистов, чтобы обыскали дом – вдруг найдутся следы убийцы. Эско и Анна, вы встречаетесь с матерью Каарины Хельмерсон, – приказал Вирккунен.

– У нее же Альцгеймер, – сказал Эско. В какое-то мгновение он словно улыбнулся Анне или у нее случилось помутнение от усталости.

– Всех причастных к делу нужно опросить еще раз: чета Раутио, Вирве, Йере, стариков, живущих поблизости от дорожки. Нужно перевернуть каждый камень. Кстати, как звали того старика? – спросил Вирккунен. – У него, кажется, острый ум.

– Юки Рааппана, – ответил Рауно.

– Вот ты к нему и поедешь, тем более что уже встречался с ним. А я должен подготовиться к атакам журналистов – скоро пресс-конференция.

– Тебе удалось дозвониться до поликлиники? – спросила Сари, проследовав с Анной до ее кабинета.

– Дозвонилась, – соврала та, – выписали снотворное.

– Отлично, поможет обязательно, – обрадованно сказала Сари.

Анна осталась одна. Тиканье часов на стене отдавалось болью в голове. Нет, к врачу пойти страшно, а вдруг выпишут больничный и придется попрощаться с должностью после шести месяцев испытательного срока – слабаков здесь не любят, держаться нужно до конца.

Правда, в тот момент мысль оказаться безработной ее совсем не пугала.

32

В квартире Кертту Вийтала осенняя унылость приобрела новую форму: с порога пахнуло терпким запахом старческого тела. Анна сморщила нос и заметила, что и Эско поступил точно так же. У моложавой русой медсестры, впустившей их внутрь, оказалось железное рукопожатие. Анна подумала, что при такой работе – поднимать стариков с кровати – нужна особая выносливость, здесь мужчина мог бы подойти куда лучше, но зарплаты у медработников еще меньше, чем в полиции, так что задержаться может не всякий. Анне захотелось открыть окно, но она вспомнила, что это может быть запрещено там, где проживают старики за восемдесят.

Кертту Вийтала лежала в кровати перед громко работающим телевизором и смотрела рекламу спортивного снаряжения, которую сопровождала энергичная музыка.

– Неужто старушка решила прикупить «Турбомускул» для упругости живота? – шепнула Анна Эско.

Тот усмехнулся. «Он смеется моим шуткам», – подумала Анна.

Медсестра тоже услышала шутку, но не рассмеялась, а сердито полоснула по Анне взглядом и уменьшила громкость. Анне стало стыдно. Кертту Вийтала никак не отреагировала на появление двух незнакомых людей.

Анна выключила телевизор: старушка издала похожий на всхлипывание звук и повернула к Анне бесцветные глаза.

– Мне всего-то хочется немного посмотреть телевизор, – сказала она жалобно.

– Вы не беспокойтесь, пожалуйста, у нас полиция. Они зададут всего несколько вопросов, – бодрым голосом сказала медсестра.

Эско поприветствовал Кертту и отошел к книжной полке, начав разглядывать ее родственников на фотографиях.

– Дело касается вашей дочери Каарины, – сказала Анна, повысив голос, как только что сделала медсестра. – У нас пара вопросов.

Пожилая женщина молча смотрела на Анну. Вместо нее заговорила медсестра, одновременно раскладывая лекарства по ячейкам дозатора.

– Каарина приходит к своей матери по вечерам. Она дает вечерние лекарства, кормит ужином и укладывает спать. Несколько раз в неделю, когда она не может, приходит кто-то от нас. Вы не поверите, но здесь это большая редкость, когда за человеком ухаживает собственный ребенок. В основном старики лежат в одиночестве, никому не нужные. И только мы приходим, чтобы сменить памперсы, приготовить поесть, накормить, дать лекарства. На них на всех не хватает мест. Ну ладно, Кертту, пора принять дневную дозу. Давайте-ка, без капризов.

Медсестра подошла так близко к Анне, что та могла почувствовать ее дыхание и еще кое-что. Может, запах пота? Может, затхлый запах стариков пристает к тем, кто за ними ухаживает? Кряхтя, Кертту Вийтала села на кровати и подняла руку: под тонкой, как папиросная бумага, кожей набрякли тяжелые синие вены. Она взяла стаканчик с лекарством и неожиданно быстрым движением руки опрокинула его содержимое в рот и проглотила.

– Надо же! – вырвалось у Анны.

У медсестры уже был наготове стакан с водой. Она приложила его к губам Кертту и наклонила, так что по ее застиранной ночной рубашке потекла струйка воды.

– Вот так, хорошая девочка, – произнесла медсестра с наигранной бодростью и быстрым движением вытерла Кертту рот.

Анна смотрела, как вода впитывается в хлопок, становясь темным пятном на ткани. «Я хочу скоропостижно умереть прежде, чем мне исполнится семьдесят», – подумала она, поднялась с кровати и пошла открыть окно. Она посмотрела вниз на улицу, рассекавшую центр в самом оживленном его месте. Люди шли сплошным потоком в магазины и рестораны. А вот и уютное кафе «Пингвин», куда Анна любила заходить на чашечку эспрессо, – отсюда его было видно очень хорошо. Терраса разобрана, стулья убраны на склад дожидаться следующего лета. На подоконнике лежал бинокль. Медсестра заметила взгляд Анны, взяла бинокль и убрала его в шкаф.

– Наша бабушка, когда хватает сил, любит сидеть у окна и разглядывать прохожих, правда, в последнее время все реже и реже, – сказала медсестра грубовато, ничуть не смутившись прямого взгляда Анны.

«У нее очень голубые глаза. Мы мешаем ей работать, мы мешаем ей», – подумала Анна.

Она посмотрела вниз: вид из окна был рассчитан на молодых и полных сил – на тех, кто живет на полную катушку, а не потребляет услуги социальных служб; он был предназначен не для того, чтобы усохшие тело и душа взирали на него сверху в бинокль, жалея об утраченных возможностях, а для того, чтобы броситься в него, как в омут, и полностью отдаться потоку. А если у тебя нет сил, то и место тебе в доме престарелых, ну или подальше от центра.

Анна попросила медсестру и Эско выйти с ней на кухню – хотя казалось, что Кертту плохо слышит, все равно было неприлично обсуждать при ней касающиеся ее вопросы.

– Давно ли вы ухаживаете за госпожой Вийтала? – спросила Анна у медсестры.

– Я или мы – медсестры?

– И так и так, – уточнила Анна.

– Кертту является клиентом нашей муниципальной службы чуть более года. Поначалу к ней приходили через день – приносили еду. С прошлой зимы за ней начали ухаживать медсестры. Тогда ее состояние ухудшилось, и она уже не могла справляться только с помощью Каарины. С тех пор я здесь.

– Скажите, каждый день приходят одни и те же медсестры?

– Нет, у нас скользящий график: ты приходишь к одному и тому же клиенту раза три в неделю – к каждому по-разному.

– Кто выдает вам график дежурств? Может статься, нам придется проверить, кто приходил сюда в определенные дни.

– А, ну конечно! Вам следует обратиться к руководителю службы ухода за престарелыми, он мой начальник. Дать вам его контакты?

– Спасибо, пригодится, – ответила Анна, беря визитку, которую медсестра нашла у себя в сумочке.

– А каково вообще состояние Кертту Вийтала? – спросил Эско.

– Вы же сами видите, – усмехнулась медсестра. – У нее уже давно Альцгеймер, а теперь он дошел до той точки, что Каарине приходится порой подолгу рассказывать, кто она. Согласитесь, печально, когда забываешь своих собственных детей.

– Каарина Хельмерсон сказала, что у ее матери случаются просветления, – сказала Анна.

– Вот как? Чего-то я не заметила. С другой стороны, Каарина бывает здесь куда чаще моего и лучше знает свою маму.

– Как вы думаете, сможет ли Кертту подтвердить, приходила ли к ней Каарина в определенные дни? – задал вопрос Эско.

Медсестра опять усмехнулась.

– Ни за что, а почему она должна? Каарина натворила чего?

– На данный момент мы пытаемся выяснить один вопрос.

– Мне пора, у нас поминутный график дежурств. Не забудьте закрыть окно, эти старушки на сквозняке простужаются. И когда будете уходить, убедитесь, что дверь захлопнулась.

Медсестра вернулась в комнату, Анна и Эско пошли за ней.

– Кертту, до свидания! Увидимся послезавтра, – крикнула медсестра, затем взяла Кертту за руку и немного погладила по морщинистой коже. Старушка издала звук, означающий удовольствие.

И ушла. Бренчание большой связки ключей еще долго слышалось из коридора.

Сколько же в этом городе одиноких стариков! Вот так вот сидят и ждут, пока не брякнут ключи, не откроется дверь и кто-нибудь не придет их навестить. Бабушке Анны по отцу исполнилось девяносто, но у нее железное здоровье: обожает танцы для пенсионеров, чуть ли не каждый день ходит в гости то к знакомым, то к родственникам. У Анны промелькнуло в голове, что в ее стране нет одиноких стариков. А почему нет?

– У меня хорошая дочка, она заботится обо мне, – вдруг сказала Кертту с постели.

Анна и Эско придвинулись ближе.

– Добрый день, госпожа Вийтала, – громко произнес Эско.

– Кто это? – озабоченно спросила Кертту.

– Эско Ниеми и Анна Фекете. Мы из полиции.

– Из полиции? Боже праведный, что случилось? – Кертту заволновалась.

– У нас к вам имеется пара вопросов.

– Так-так, а что за дело?

Анна присела рядом: казалось жестоким стоять рядом с кроватью и смотреть сверху вниз, как она лежит – такая хрупкая и беспомощная.

– Скажите, ваша дочь ночевала у вас позавчера?

– Она спит в другой комнате, – сказала Кертту, показывая куда-то дрожащей рукой.

– Спала ли здесь Каарина позавчера ночью? – повторил Эско вопрос.

– А какой тогда был день?

– Понедельник, третье октября.

– А какой сегодня день?

– Среда.

– Жалко, что не могу вам даже кофе предложить.

– Не страшно, мы уже пили.

– А вы кто такие?

– Из полиции.

– Боже праведный, что-то случилось?

Анна и Эско переглянулись. Бесполезно, медсестра оказалась права. Бабушка ничего не может доказать.

Эско повторно рассказал, зачем они пришли, а старушка только сетовала, что не может предложить им кофе.

Потом Кертту Вийтала замолчала. Ее пустые глаза уставились на что-то позади Анны. Она старалась нащупать пульт от телевизора, лежащий на ночном столике. Вскоре комната наполнилась рекламным шумом.

Анна попыталась было еще поспрашивать, но Кертту только молча лежала и смотрела телевизор, а потом и вовсе закрыла глаза, и если бы не легкий храп, то можно было бы подумать, что она умерла. Анна сделала телевизор тише и закрыла окно. Они вышли из квартиры. Солнца не было.

Анна предложила зайти в «Пингвин». Сочившийся из окон теплый свет зазывал прохожих заглянуть внутрь, туда, где огромные зеркала в золоченых рамах напоминали Анне о роскошных кофейнях Будапешта. Она подумала, что сюда, пожалуй, стоит заходить почаще. Здесь она могла представить, что она дома.

Анна не могла решить, что ей взять – булочку или пирожное. Усталость давила на глаза, сжимала плечи и лишала сил. Пожалуй, надо позвонить в поликлинику, иначе это плохо кончится.

Эско легонько постучал пальцем ей по спине. Сначала Анна подумала, что создала очередь, но причиной оказалась Вирве, сидевшая за столиком с какой-то девушкой. Ее светлые волосы были заплетены в длинную косу, спускавшуюся по индийской хлопковой тунике конопляного цвета. Девушка неловко поздоровалась, а затем сразу подозвала официантку и расплатилась.

И тут Анна вспомнила!

Она вспомнила, о чем знала и что она видела. По спине пробежала холодная дрожь, и пульс подскочил.

– Слушай, когда повторный допрос Вирве и Йере?

– Завтра.

– Супер. Я вдруг кое-что вспомнила. Это может оказаться важным.

– Что именно?

– Вирве весной ездила в Мексику. Я видела фотографию на ее странице в «Фейсбуке».

Эско тихо присвистнул. Вирве поглядывала на них, нервно подергивая рукава туники. Позвякивал знакомый браслет.

– Я же с самого начала говорил, что здесь не все чисто.

– Не пялься на них. Что ты будешь? – спросила Анна.

Девушки оделись и вышли из кафе, не оглядываясь.

– Кофе.

– Обычный? Здесь варят удивительный эспрессо, а еще эспрессо кон панна – можно двойной, макиато, капу…

– Просто кофе. Пожалуйста, большую чашку коричневого пойла третьей обжарки, процеженного через отбеленный бумажный фильтр, желательно сорта «Култа Катрийна»[60]. Ничего другого в рот не беру.

– Это как-то связано с твоей ксенофобией?

– Чё? Ничего подобного! Слышь, засунь эти свои словечки куда поглубже. Я и сам в состоянии купить себе кофе, если ты не хочешь угостить меня обычным. Я вообще не привык, когда меня угощают.

Анна купила Эско кофе, а себе какао со сливочной пенкой и сэндвич с ветчиной. Она почувствовала, как приободрилась. Поездка Вирве в Мексику не могла быть случайностью. Анна сидела с Эско в роскошном кафе и почти общалась с ним, хотя на улице осень пыталась переломить всех, кто бросал ей вызов. Еще несколько недель назад такое сложно было даже представить: в Эско произошла какая-то перемена, и Анна не очень понимала, с чем она связана. Но хотела знать.

– Почему ты больше не ненавидишь меня?

Эско посмотрел на нее с таким удивлением, что показался даже приятным: он явно не привык к чужой прямоте, хотя сам выдавал то, что думал, безо всякого стыда и не фильтруя базар, и смутился, когда кто-то сделал так же. «Удалось-таки его заткнуть», – удовлетворенно подумала Анна. Эско молча размешивал сахар.

– Скажем так, я по-прежнему ненавижу все то, что ты воплощаешь, но не ненавижу тебя лично – больше не ненавижу, – сказал Эско и посмотрел в сторону. И, кажется, покраснел.

– Ты не ответил на вопрос «почему»?

– Вот, блин, умеешь ты достать. Да не знаю я. Может, привык. Ты не такая.

– Не такая, как кто?

– Не такая, как другие понаехавшие.

– А многих ты знаешь? Так, чтобы лично.

– Я служил в полиции еще до того, как ваши сюда полезли. Я увидел перелом в обществе. Все началось с сомалийцев, потом потянулись югославы, курды, афганцы, потом африканцы, и вдруг вы начинаете лезть изо всех щелей, а мы должны всех кормить. Не выйдет. Такого я никогда не приму и не соглашусь, прости.

– Ты опять не ответил. Скольких понаехавших ты знаешь?

– Слушай, на работе я сталкиваюсь регулярно с сотнями иммигрантов и большая часть их подозревается в совершении преступлений: насилие, изнасилования, грабеж, наркотики…

– Я этого не спросила. Ты не знаешь никого, кроме меня.

– Ты работаешь, платишь налоги, говоришь на хорошем финском – это другое.

– Я уже плохо говорю на своем родном и думаю по большей части на финском, – ответила Анна тихо.

– Я тебе должен: ты ведь тогда не настучала на меня Вирккунену?!

«Естественно. Можно было и догадаться», – подумала Анна.

– У меня с Вирккуненом нормальные отношения, но и он не все терпит.

– Нормальный балканец никогда не пойдет стучать шефу – это само собой разумеющаяся вещь. А вот в финне я не была бы так уверена, особенно если это нормальный финн, – ответила Анна.

На какое-то мгновение Анне показалось, что она хватила лишнего, что Эско даст ей пощечину или выльет на нее кофе, но тот расхохотался так, что подавился собственной слюной. Сочный смех превратился в кашель, но в глазах осталась искринка, благодаря которой Эско даже как будто помолодел.

– Кстати, после того раза я сбавил обороты. Подумал, что так можно совсем скатиться, если уж на работе начал накатывать. Откровенно говоря, я испугался, – серьезно произнес Эско.

– Так здорово же! Если хочешь, мы могли бы как-нибудь сходить на прогулку с палками.

Эско поперхнулся.

– Кончай уже или я сдохну, а до этого еще, не дай боже, ты мне понравишься, – сказал он, раздираемый смехом и кашлем.

– Ну, если ты помрешь, народ не особенно расстроится, а вот если влюбишься в черножопую, то люди этого не перенесут. Кстати, что скажешь по поводу бабуси?

– Я скажу так: у этой симпатичной вдовушки алиби слабовато, – ответил Эско.

33

Рауно возвращался на патрульной машине в город от старых знакомых – Ауне Тойвола и Юки Рааппана, и ему было что рассказать следственной группе. По своей привычке в понедельник вечером Ауне отправилась пораньше спать, сняв слуховой аппарат, и ничего не слышала. А вот Юки слышал, как около девяти часов в сторону берега проехала машина. После смерти Рийкки он стал обращать внимание на всех, кто проходил или проезжал мимо по дороге. Старик не признал того, что ему страшно, но Рауно почувствовал, что это так. «Ничего странного, – подумал он. – Представить только, пожилой человек, живет поблизости от места, где совершено жестокое убийство. Уж он точно бы боялся, ну или как минимум был бы настороже». Бедняга Юки был настороже с августа, и сейчас это сыграло им на руку. Услышав звук двигателя, Юки вышел во двор. На улице стояла темень. Вскоре он услышал выстрел. В принципе в этом не было ничего удивительного, ведь сезон охоты на уток еще не закончился. Только вот солнце заходило до семи часов, так что вечерний перелет уже прошел и заметить добычу было невозможно. Если только она не была размером с человека.

Юки одевается потеплее и прячется под кустом у дороги, чтобы уж точно дождаться. Скоро мимо – слишком быстро – проезжает автомобиль красного цвета. И что самое главное, Юки определяет модель – это «Фольксваген Гольф», немного старый, такой ранее был замечен вблизи мест преступлений. Регистрационного номера, к сожалению, не видно – зрение уже не то, что в молодые годы, да и темно, и номер забрызган грязью. Кажется, эта же машина проезжала здесь и раньше. Тогда Юки удалось увидеть только мельком, так что уверенности не было.

Старик не без гордости показал Рауно тетрадку в синей обложке, куда он после 22 августа записывал информацию обо всех замеченных им автомобилях. Не много, где-то семь штук в день. Он чувствовал, что убийца вернется. Рауно похвалил, и Юки чуть не лопнул от удовольствия, а еще сказал, что по молодости раздумывал над тем, не пойти ли в полицию. Рауно заметил, что сделанная Юки карьера в лесничестве обернулась большой потерей для стражей порядка, мол, такая бдительность могла бы пойти им исключительно на пользу. Тут Юки совсем растаял и предложил кофе. Рауно пришлось остаться еще ненадолго, несмотря на то что он уже собирался отправиться со свежей новостью обратно в участок. Но старика огорчать ему не хотелось, пусть тот и сильно задержал его.

И вот теперь Рауно выжимал газ по полной, стремясь скорее обо всем рассказать коллегам. Это прорыв. Они быстро найдут старый красный «Фолькс», а через него выйдут на убийцу.

Незаметно для себя Рауно превысил скорость. Движение было спокойным, до города оставалось совсем немного. Вдруг краем глаза он увидел справа в кювете тень. Прошла максимум секунда, как он понял, что тень движется – прямо на него. Рауно вдавил тормоз в пол. Машину начало кидать на мокрой дороге. Огромный самец лося остановился прямо по ходу движения, словно требуя столкновения. «Вот я и умер», – подумал Рауно, а потом раздался жуткий хруст.

У Сари никак не получалось сосредоточиться. Она сидела в машине около дома Хельмерсонов и смотрела то на телефон, то на дома вокруг. Она опять получила сообщение. Тон был как и раньше: угрожающий и сексистский, пугающий. Пора выяснить, кто ей такое посылает. А еще нужно опросить всех соседей Хельмерсонов. С чего начать?

Она перекладывала телефон из одной руки в другую. Убийцу нужно схватить, а этот телефонный тролль – небольшая угроза, если вообще таковая.

А что, если это один и тот же человек?

Над таким вариантом Сари решила не задумываться. Она связалась с одним знакомым из Центральной криминальной полиции, специализирующимся на всем подряд, для него контроль за телефонами, компьютерами и телекоммуникацией был каждодневной рутиной. Коллега пообещал сделать все возможное. Сари вышла из машины и пошла к соседям Хельмерсонов напротив: большой ухоженный двор, красивый дом обложен кирпичом. Собственно, он был таким же, как у всех в этом районе. Сари нажала на кнопку звонка и стала ждать. Никто не открыл. Сари позвонила еще раз, но дома никого не было. Она списала себе в книжку фамилию с почтового ящика и пошла к следующему дому. Во дворе пожилой мужчина с седыми волосами собирал граблями опавшие листья.

– Здравствуйте, – поприветствовала его Сари, показывая удостоверение.

– И вам не кашлять, – ответил мужчина, поставил грабли к стене и пригласил Сари пройти внутрь.

– Наверное, вы уже слышали, – сказала Сари.

– Да, конечно. Какой кошмар! Теперь здесь все держат двери на замке и никто не решается никуда выходить, а меня преследует чувство, будто я нахожусь у убийцы на мушке, хотя я всего лишь убираю листья.

– Скажите, не заметили ли вы позавчера чего-нибудь необычного во дворе Хельмерсонов?

– Ничего не заметил.

– Может, туда заезжал красный автомобиль?

– У Вели-Матти черный «БМВ», а у Каарины – серебристый «Ниссан». Никакой красной машины я не видел.

– А людей? Кого-нибудь, кроме хозяев?

– Ну конечно, к ним приходят гости, но ничего странного я не заметил.

– Если что-нибудь вспомните, пожалуйста, позвоните. Для нас представляет важность любая, даже самая мелкая деталь, – сказала Сари, протягивая мужчине свою визитку.

– Хорошо. Я позвоню, если что.

Он проводил Сари до ворот и вернулся к своей работе.

Сари пошла к следующему дому.

На этот раз дверь открыла женщина лет пятидесяти. Кофе уже поставлен. Это хорошо. В этом доме умеют позаботиться о случайных гостях.

Сари представилась и рассказала, по какому она делу.

– Да-да, я много раз видела здесь красную машину, – ответила женщина. Сари не могла скрыть интереса.

– Когда? Может, позавчера?

– Нет, ее давно здесь не было видно.

– Летом?

Женщина на секунду задумалась:

– Да и летом ее не было, а вот весной она часто появлялась. Всякий раз, как Каарина отправлялась навестить мать, через какое-то время приезжал красный автомобиль. Он не въезжал к Хельмерсонам во двор, а парковался чуть дальше, вон там.

– Попытайтесь вспомнить: когда весной?

– Хм… может, в марте – апреле или даже в мае.

– Как часто она здесь появлялась?

– Затрудняюсь сказать, может, раз десять.

– Может, видели и водителя?

– Женщина.

– Какая женщина?

– Неужели вы не знаете: такая женщина.

– То есть какая?

– Такая, что спит с женатиками, шлюха, в общем, – прошипела соседка.

– Как она выглядела?

– Я ее не рассматривала. Не могу сказать.

– Маленькая, большая, худая, толстая, темная, светлая – какая?

– Совершенно обычного роста. Про цвет волос ничего не знаю.

– Какого возраста?

– Ни малейшего понятия. Они ведь обычно моложе, не так ли?

Сари подошла к окну, выходившему на улицу. Дверь в дом Хельмерсонов отсюда была не видна, да и весь их передний двор находился под углом, так что визитеров, если такие случались, отсюда было довольно сложно разглядеть.

Красный автомобиль замечали здесь прошлой весной – почти полгода назад. Что бы это значило?

– Правда, мне порой казалось, что это Каарина.

– Как?

– А так, что мне иногда казалось, что на той машине приезжала Каарина Хельмерсон.

В этот момент у Сари зазвонил телефон. Вирккунен.

– Я отменил обыск криминалистов в доме Хельмерсонов.

– Это почему? Я как раз собираюсь туда идти.

– Нам только что позвонил Сеппо Вилмусенахо, учитель физкультуры школы в Салойнене, коллега Вели-Матти. Он сообщил, что видел свет в окне класса Вели-Матти в половине седьмого вечера понедельника.

– И?

– И красный автомобиль в это же самое время на школьной парковке. Тогда физкультурник не обратил на это никакого особенного внимания, а вот свет в окне класса его сильно заинтересовал. Он сказал, что разозлился на Вели-Матти, ведь тот руководит школьным проектом «Зеленая линия», а тут проявил безалаберность. Он даже решил, что при первой же возможности сделает Вели-Матти замечание. Но как только до него дошла информация об убийстве, он вспомнил о просьбе полиции к гражданам сообщать о подозрительных красных автомобилях. Сеппо Вилмусенахо считает, что убийца находился в классе Вели-Матти.

– А что, если Вели-Матти вернулся в класс?

– Я послал криминалистов в школу. Отправляйся-ка и ты туда, а дом Хельмерсонов подождет.

– Ладно, кстати, красный автомобиль был замечен и здесь по соседству. Правда, прошлой весной.

Вирккунен присвистнул:

– Кажется, мы напали на след. Наконец-то.

На беговых дорожках Хяюрюсенниеми царила пустота. Бегать никто не решался. Лишь одинокие фонари стояли, как в карауле, на равном расстоянии друг от друга. Из «Пингвина» Анна проехала прямо в Асемакюля, ощущая внутри всплески радости: Эско принял ее, что произошло неожиданно, без предупреждения, просто так. Она даже не могла надеяться, что такое случится, и была готова до скончания века выстаивать под его злобными нападками.

Пустынная дорожка немного сбавила ее пыл. Рискнет ли кто-нибудь когда-нибудь прийти сюда побегать? Анна собиралась начать поиски с того места, откуда было видно парковку, начало дорожки и место гибели Вилле Поллари. Она повернулась спиной к фонарям и начала всматриваться в противоположную от них сторону.

Вокруг в основном рос густой прибрежный кустарник, но от места, где начиналась дорожка по направлению к югу, шла полоса старого соснового леса. «Там точно нет заслоняющего вид бурелома», – подумала Анна, решив осмотреть каждый клочок мха. Сосняк рос на совершенно прямой поверхности – ни горушки, ни ямки, куда можно было бы скрыться. Она уже собиралась вернуться назад, как заметила что-то за большой сосной – что за странная коряга? Анна подбежала и обнаружила лежащий на земле складной стульчик туриста, возможно, уроненный ветром. Металлические части были покрыты ржавчиной, ткань обтрепалась. Он мог лежать здесь уже давно.

Анна подняла стульчик, села, повернулась в сторону дорожки. Ей были видны парковка и контур ее машины. «В бинокль можно очень даже легко рассмотреть всех, кто бежит по дорожке. Интересно, как здесь оказался стул? Может, здесь дежурил убийца?» – подумала она. Она внимательно осмотрела все вокруг, но не нашла ни конфетной обертки, ни чего другого. Стульчик она отнесет криминалистам, на нем могут быть следы пальцев.

На обратном пути Анна проехала мимо дома Поллари, но он стоял такой же пустынный, как и дорожка. Видимо, Мария уехала к матери в Ювяскюля. «Главное, чтобы с малышкой все было хорошо», – подумала Анна, сидя во дворе, затем ее глаза закрылись – она почти уснула. И опять ее разбудил телефон.

Звонила супруга Рауно, из больницы. Поначалу Анна ничего не могла разобрать – у Нины Форсман была истерика, но с Рауно случилось что-то серьезное – это удалось выяснить. Анна стряхнула с себя дремоту, втянула сигарету и поехала в больницу.

От яркого света и белизны больничных стен у Анны разболелась голова, хотя в дежурном отделении персонал попытался сгладить стерильную суровость шторами в цветочек. Рауно лежал на койке с металлическими краями, подключенный трубками и проводами к целой куче приборов. Его лицо скрывалось под огромной кислородной маской. Рядом с койкой сидела маленькая на вид женщина. Она подскочила, когда Анна вошла в палату и протянула ей изящную руку. «Птичка, точно не мышка», – подумала Анна.

– Здравствуйте, я жена Рауно, Нина, кажется, мы не встречались.

– Анна Фекете. Печально знакомиться при таких вот обстоятельствах. А где ваши девочки?

– Я отвезла их к маме. Пока ничего им не рассказала, не знаю, как и сказать. Они такие маленькие, – с болью в голосе произнесла Нина.

– Здесь подскажут, как поступить наилучшим образом, – успокоила Анна. – Спешки нет, детям не нужно сразу все сообщать.

– Пожалуй, – Нина всхлипнула, – пожалуй, да.

– А что случилось?

– Столкновение с лосем. Он чудом остался жив.

– В каком он состоянии?

– Не могу сказать, да и врачи не все знают. Одна нога сломана – точно, ребра тоже поломаны.

– А голова?

Нина расплакалась.

– Может статься, что он никогда не очнется, – сказала она с трудом. – А если проснется, то уже не будет тем Рауно, которого мы все знали.

Анну охватила дрожь, словно в комнату вошел холод. Открыто окно? Анна проверила – нет, его так просто не откроешь. Ну и глупая же мысль: открытое окно в дежурном отделении, где врачи борются за жизнь пациентов. Борьба Рауно кажется такой спокойной. Он словно спит глубоким, все очищающим сном. Анне захотелось отключить все шланги, разбудить Рауно и выгнать его домой, чтобы тот разобрался во всем, что творится между ним и его женой, и самой лечь на его место, забраться под теплое одеяло, надеть выцветшую пижаму, нацепить кислородную маску, подключить к груди, голове и пальцам проводки, вставить капельницу и погрузиться в освобождающую кому. Какое прекрасное состояние, лишь смерть может быть лучше него.

К счастью, Рауно не выглядел умирающим, ровное пиканье приборов сообщало о наличии в нем жизни, рождая искру надежды, что он выкарабкается. И лицо не слишком пострадало – хоть что-то.

– А я как раз решила развестись, – вдруг произнесла Нина.

Анна очнулась от своих мыслей, вернула себя в пространство, где происходит общение между людьми, где надо присутствовать и слушать, но где ей так не хотелось сейчас находиться. Анна не знала, что сказать, и промолчала.

– Теперь вряд ли это возможно, – продолжила Нина.

– Решайте проблемы по мере их поступления, – посоветовала Анна.

– Даже из-за детей, если еще сверху навалится развод, то это будет чересчур, – сказала Нина.

– Им – да, но особенно вам.

– Как я им скажу? – Нина начала всхлипывать. – Как я их приведу сюда? Что они увидят?

Анна взяла ее за руку и нежно сжала. Ответа у нее не было ни на одном из языков, которые она знала.

– Почему вы позвонили мне? В смысле мы же не знакомы…

– Я не знаю, – ответила Нина и быстро спросила: – Между вами что-то было?

– Что? Ни в коем случае, даже не думайте ни о чем подобном, – ответила Анна.

Нина осторожно улыбнулась, и по ее щекам потекли слезы.

34

Анна въехала во двор дома Бихар. Усталости как не бывало, она ощущала себя машиной, включающейся нажатием кнопки. И хотя было довольно поздно, она решила перекинуться с семьей Челкин парой слов, желая напомнить, что они все еще у нее под наблюдением. А может, она хотела лишний раз напомнить это себе? По мере того как дни становились короче, улетучивалась и ее мотивация, она уже пару раз даже принимала решение закончить охранять Бихар, но потом все равно возвращалась. Словно ее охватила заразная болезнь. В любом случае Рождество поставит окончательную точку во всем этом. И если ничего не произойдет до того, она сдастся, но сможет ли она это сделать – вот в чем вопрос.

Окна квартиры Челкинов были темные, как и глаза ее хозяев. Казалось, никого дома нет, но Анна решила попытаться. Она зашла в подъезд, стены которого были испещрены граффити-тегами, позвонила в дверь, но никто не открыл. Где они могут быть? Ведь обычно всегда кто-то дома. Вернувшись к своему автомобилю, Анна заметила, как патрульная полицейская машина медленно выехала с парковки. Теперь она узнала водителя.

Какого хрена он тут делает?

То же самое, что и она?

Анна позвонила Эско. Они договорились встретиться в полицейском управлении.

– Если ты не хочешь, можешь не лезть в дела черножопых – это не обязательно, – сказала Анна.

– Пожалуй, уже обязательно.

– Рассказывай!

– Ничего я тебе не расскажу.

– Ты опять начинаешь! – Анна начала кричать. – Даже не пытайся изображать из себя якобы дружка-товарища, если ты не хочешь таким стать. Можешь не подлизываться ко мне, даже если прикажет Вирккунен! Меня все это достало!

Изнутри выплеснулась ярость вперемешку со слезами. Она ощутила себя ребенком, чье доверие обманули.

– Эй, спокойно! Я всего-то сказал, что должен показать тебе одну вещь.

Эско отвел Анну в архив, где хранились видеозаписи допросов. Он взял ноут и включил его.

– Я вчера заново отсматривал материалы по допросу Бихар.

– Почему? Зачем ты это делал? – удивилась Анна.

– А потому, что в сентябре я видел тебя у них во дворе, когда занимался одним делом. Тогда я подумал, что ты тайком ездишь туда, чтобы следить за их семьей, но не стал поднимать бучи, точнее, откровенно говоря, ты меня тогда так бесила, что я решил воспользоваться этой информацией, но потом, при случае.

– Что за говно, Эско! – выругалась она.

– Говно – оно и в Африке говно, только сейчас помолчи и послушай. Я тут давеча подумал: и чего это ты все никак не отстанешь от этого дела, да еще скоро и уработаешься до смерти?! Что-то подозрительное должно быть в этих Челкиных. Так что для самоутешения я пришел посмотреть запись и… Гляди сюда.

Сначала на экране появилась одиноко сидящая в допросной Бихар.

Девушка нервно поглядывает в сторону двери и грызет ногти. Они у нее крашеные-перекрашенные, разноцветный лак обколупался – вид еще тот. Затем в кабинет входит Анна.

«Да уж, выгляжу я сурово, – подумала Анна. – Надо было вести себя поласковей, быть заботливой, по-матерински доброй. Может, Бихар открылась бы тогда?»

Начался допрос, и Анна вспомнила каждое слово, как если бы только что их произнесла. Ее опять охватила безнадежная ярость от того, что девушка решила все отрицать и защитить своего отца. Ей вовсе не хотелось смотреть запись заново, испытывать то же чувство опустошения, заново видеть собственную неудачу.

– Смотри спокойно, – сказал Эско, заметив, как Анна нервничает, – досмотри до конца.

Анна увидела, как она закончила допрос, как встала, чтобы уйти, и как Бихар замешкалась. «А, ну да, я помню это. Я тогда еще подумала: чего это девчонка медлит. Может, хочет еще что-то сказать?»

И вдруг Анна увидела это – всего доля секунды, но все ясно.

Она стоит у открытой двери, за нею открывается освещенная пасть коридора, а Бихар стоит около стола и приподнимает надетый на нее длиннополый тренч. Затем она смотрит прямо в камеру просящим и одновременно пустым, мертвым взглядом и вдруг распахивает тренч, и тогда камера словно обретает голос и начинает взывать о помощи.

Это написано у нее на футболке.

На черной ткани белыми грубыми буквами выведено простое слово: «Помогите».

У Анны потемнело в глазах, в голове застучало и надулись вены на висках. «Когда я видела Бихар последний раз? Я ездила туда сегодня, но не видела ее, никого не было дома. И почему я не увидела этого призыва о помощи раньше? Почему не пересматривала записи? Ведь для этого же они делаются, чтобы можно было изучить их и проанализировать, а я этого не сделала. Сколько прошло времени после допроса? Больше двух месяцев. Когда я видела Бихар последний раз?

Я не помню».

Ее охватила паника. Анна сжала ручки стула и закрыла глаза: вот она – катастрофа, поджидавшая уже давно, стучавшаяся в двери бессонными ночами. Этого не выдержать, это последняя капля.

– Успокойся, – сказал Эско, – ты должна успокоиться.

– Я все испортила.

– Тебе повезло, что у тебя бдительный напарник: он все видит, он все исправит, – ответил Эско, взял Анну за руку и начал слегка массировать ее ладонь своими пожелтевшими от сигарет пальцами.

Понемногу она пришла в себя.

Не все потеряно. Она все же предчувствовала неладное и часто показывалась на глаза семье. Если прошло два месяца и ничего не случилось, все должно быть в порядке и сейчас. Они не рискнут, не решатся у нее на глазах, а теперь и Эско поможет – этот старый алкаш, расист и просто говнюк. Анне вдруг стало весело. Она почувствовала облегчение. Ведь пока ничего плохого не произошло.

– Сорока-ворона кашу варила… – Эско пощекотал ей ладонь.

– Зачем сорока-ворона варит кашу?

– Ха-ха, наконец-то что-то, чего наш полиглот не знает. Угадай!

– Не знаю.

– …деток кормила.

– Фу, не пойму любви финнов к кашам, они тошнотные.

– Они полезные и вкусные, – возмутился Эско. – Я каждое утро съедаю тарелку овсянки, без нее и день не день.

– Да и без некоего ячменного напитка тоже.

– Знаешь, иди-ка ты в одно место!

– Пожалуй, нам следует поехать к Бихар. Я не знаю, когда видела ее в последний раз. Наверное, неделю назад.

– Мы туда поедем, только сначала нужно составить план, – ответил Эско. – Тебе приходилось слышать такую пословицу: «Много дыму, да мало пылу»?

– Приходилось, а еще: «И дурак кашу сварит, было бы пшено».

На часах было половина девятого, когда Анна, Эско, патрульные и переводчик, у которого Анна в прошлый раз взяла личный номер на всякий случай, подъехали к дому Бихар Челкин. Они спланировали все заранее: составили заявление в службу защиты детей, социальные работники ждали наготове.

Они решили выбрать поздний час, чтобы точно застать девушку дома. Анна и Эско пошли в квартиру, остальные остались контролировать двор, чтобы никто не смог убежать. Анна с переводчиком поднялись пешком на третий этаж, Эско поехал на лифте.

Анна позвонила в дверь. Младшая сестренка Адан открыла и тут же расплакалась, увидев полицейских в форме. Обычно она вызывает уважение. Теперь-то уж точно никто не будет наскакивать, теперь-то они схватят этого мужика. Что-то крича, Адан убежала, и в прихожей появился Пейдар Челкин. Он выкрикивал слова на курдском – похоже, это были ругательства. Переводчик отказался переводить.

– Где Бихар? – начала кричать Анна. – Отдайте нам Бихар, я отведу ее в безопасное место! А ты, – сказала она переводчику, – ты будешь переводить каждый вздох именно так, как он сделан, слышишь, каждый!

Переводчик что-то попытался сказать, но в этот момент в прихожей возникла мать Бихар. Все разом зашумели: Зера Челкин начала плакать и верещать, отец – злобно рычать, Адан – выть в другой комнате, а Мехван в полном шоке подглядывал в приокрытую дверь. Это был настоящий хаос.

Анна перекрыла весь гам:

– Мать вашу так, заткнитесь, всем молчать! Это полиция!

Переводчик крикнул это же по-курдски, но впустую: семейство уже молчало.

«Спасибо моим балканским корням, уж чем-чем, а голосом пользоваться я точно умею», – удовлетворенно подумала Анна.

Зера опустила голову, Мехван скрылся в комнате. Когда ситуация успокоилась, Пейдар рассказал, что случилось.

Бихар исчезла.

В темной прихожей Анна и Эско смотрели друг на друга. Анна прикрыла за собой дверь, заметив, что в подъезде зажегся свет – любопытный сосед вышел из квартиры этажом выше.

Бихар не вернулась из школы домой.

Такого никогда раньше не происходило.

Конечно, родители были очень обеспокоены.

В полицию они собирались сообщить завтра утром.

Поскольку на самом деле такое уже случалось пару раз.

Когда Бихар дружила с одним финским парнем.

– Куда вы увезли вашу дочь? – кричала Анна. – Отвечайте! Где Бихар?!

Но родители казались по-настоящему встревоженными. Они не могли ничего сказать. Из комнаты девочек снова послышался плач Адан.

Анна объявила Бихар в розыск прямо из прихожей Челкинов. Погранслужбу и таможню поставили в известность на случай выезда из страны. Как далеко она могла уйти? В школе рассказали, что Бихар провела там целый учебный день, до четырех часов. Последним уроком был немецкий. Уже пробило девять, прошло пять часов. Если девушку вывезли на самолете, она могла находиться уже очень далеко. Или в Швеции, ведь через ту границу легко вывозят когда угодно и что угодно, в том числе и людей.

Не оставалось ничего другого, как ждать.

– В таких случаях девушек просто отправляют обратно на родину, где их тут же выдают замуж за какого-нибудь старика, – пояснила Анна коллегам в комнате отдыха убойного отдела. В участке тоже наступила ночь, кроме них бодрствовали лишь несколько дежурных. – Или она уже мертва. Такое тоже случается. Девушки просто исчезают, и никто никогда не узнает, что с ними произошло.

Анна барабанила пальцами по столу и пила кофе.

– Как ты себя чувствуешь? – вдруг спросила Сари.

«Просто ужасно, как загнанная лошадь, – подумала Анна. – Кажется, я скоро сдохну».

– Мне кажется, ты воспринимаешь все это слишком лично, – продолжила Сари.

«Вот именно, Сари, вот именно», – подумала Анна, а вслух произнесла:

– Все это очень тяжело. Эта девушка стала мне близка, но мы справимся и с этим.

Анна положила голову на стол. Сари озабоченно посмотрела на нее и нежно погладила по спине.

– Как там Рауно? – спросила Анна.

– Все также. Состояние стабильное, но он без сознания, – ответила Сари.

– Вот дерьмо, – вырвалось у Анны.

– Давайте-ка мы все пойдем спать, – включился Эско. – Глупо грустить по поводу того, с чем мы ничего не можем поделать. Завтра продолжим с новыми силами. У нас был длинный и тяжелый день, и завтрашний обещает быть таким же.

«И ведь нет никакой усыпляющей музыки», – подумала Анна и начала пить пиво прямо из банки, покачивая левой ногой в ритме какого-то таинственного бита, воображая, что идет по закоулкам незнакомого большого города. Заказанный ею диск наконец пришел по почте, но валялся в прихожей под грудой рекламных газет в расплющенной картонной коробке.

Крысы роются в вонючих мусорных контейнерах. Бездомные наркоманы валяются вдоль стен, следя выпученными глазами за ее действиями. Синий свет мелькнул на замаранных граффити стенах, когда полицейский автомобиль устремился по соседней улице вслед за преступником.

«Уже за полночь. Я только вернулась домой и чувствую, что не в силах пойти в душ. Завтра обязательно надо выйти на пробежку, только кого я пытаюсь обмануть? За всю осень не пробежала ни метра, и такая усталость – болит все тело. Надо разобраться с этой неопределенностью, которая вдруг навалилась, вошла в мою жизнь со всех сторон и которую сопровождает такой шум, что больше ничего невозможно услышать.

Vigyáz!

Усталость выросла во мне, словно опухоль, у меня рак души. Победить ее навряд ли получится», – подумала Анна и сходила за второй банкой пива. Она выкурила сигарету прямо на диване, стряхивая пепел в чашку. Странная музыка опустошала бит за битом ее голову.

Потом она выкурила еще одну сигарету. Кольца дыма поднимались к потолку, затягивая комнату серой вуалью.

«Отче наш или кто там есть, дай мне успокоение на эту ночь…» Это стало ее последней отчаянной мыслью, а затем врата открылись и она погрузилась в сон.

* * *

Юсе, он совсем не такой, как остальные парни, кого я знаю. Честно говоря, я всегда считала их немного тупыми: Мехван – тупой, мои двоюродные братья – тупые, сопляки из школы, так те вообще полные тупицы. У Юсе голубые глаза, его волосы так забавно торчат в разные стороны, а еще он очень худой. Мы с ним попали в одну группу, делали проект по истории, он просто подошел на перемене поболтать и пригласил на кофе. С этого все и началось. Я в него втюрилась по самые уши. Он такой забавный и безбашенный, с ним весело. Он сказал, что заметил меня в самый первый день и подумал, вот это божественная красота, такая тихая и умная девчонка. Я смутилась, но ведь так приятно услышать, когда о тебе говорят такое, особенно если ты не привыкла! Поначалу мы были хорошими приятелями, болтали и все свободное время, когда мне удавалось одурачить родителей, проводили вместе, но скоро отношения стали глубже. Нас с самого начала влекло друг к другу. Я рассказала ему все про себя и нашу семью, вообще все. Юсе начал строить планы, как ему сделать так, чтобы мои предки не сердились, но этим он только показал лишний раз всю свою наивность. Никому из финнов не понять, что для некоторых из наших может значить слово «честь».

Одна тетка, точнее, кто-то из родственников соседа наших родственников, увидела меня с Юсе в городе, идущими рука об руку, тогда как я должна была в это время сидеть в школе, полностью погрузившись в углубленный курс химии. После этого начался истинный ад, все стало происходить очень быстро. Родители выяснили, что нет никакого кружка курдской молодежи, а потом узнали, что я участвовала в двух вечеринках класса, то есть обнаружилось, что я в течение года имела множество возможностей проводить время с мальчиками, да еще и с финскими мальчиками, и что у меня имеется один такой. Для них это означало, что я уже не девственница, а последняя грязная шлюха. И мою помолвку следовало расторгнуть – ведь кто падшую женщину вообще возьмет, и прощай честь семьи. Бихар ее уничтожила.

Отец пришел в бешенство, но взял себя в руки и ничего мне не сделал – обошлось без побоев. Ясно было, что теперь шутки в сторону. Они как будто давно готовились к тому дню. Может, и так.

Юсе пригрозили смертью, а меня увезли в Вантаа к тетушке и дядюшке. Отец с дядей сообразили отправить сообщение с предоплаченной карточки и имен в нем не упоминалось, а Юсе уничтожил сообщение. Его просто все достало, и это меня разозлило, потому что сообщение могло стать уликой.

35

Срочное утреннее совещание по вопросу несчастного случая с Рауно закончилось. В коридоре и кабинетах убойного отдела наступила тишина, словно шум мог бы помешать спящему в больнице Рауно. Все ощущали потрясение и подавленность от случившегося. Боевой дух, желание схватить убийцу исчезли, уступив место обеспокоенности за коллегу. Также потрясло исчезновение Бихар. Ощутив упадок в своих подчиненных, в конце совещания Вирккунен попытался вдохнуть в них сил:

– Ради Рауно мы должны предпринять еще больше усилий, убийца не должен выиграть оттого, что наш коллектив впал в состояние оцепенения, – этой радости мы ему не доставим.

В ответ все кивали с серьезным видом, но Анне казалось, что она скоро сдастся. Минувшая ночь прошла для нее спокойно. Она проснулась посвежевшей и даже не поверила своему состоянию: голова не болела и хотелось сразу пойти на пробежку, но сейчас усталость вернулась назад – так просто она не сдает своих позиций.

Вирве ждала в коридоре, одетая в платье в духе ретро и толстые коричневые колготки, с туго намотанной вокруг шеи арафаткой и длинными волосами, небрежно собранными в хвост. Бледная и озабоченная, она вошла в кабинет Анны и сняла длинное пальто-дафлкот.

– Как дела? – спросила Анна.

Вирве фыркнула, но продолжала молчать.

– Следствие выявило новые факты, в связи с чем у меня к тебе имеется несколько вопросов. А потом мы сходим в отдел задержания, чтобы внести тебя в базу.

– Что это такое? – вздрогнула Вирве.

– Обычная процедура. Сфотографируем тебя, снимем «пальчики», сделаем внешнее описание, возьмем пробу ДНК – на это у меня имеется разрешение. Все данные будут уничтожены по окончании расследования, если ты будешь признана невиновной.

– Меня в чем-то обвиняют? – Вирве испугалась еще больше.

– Нет, пока нет. Теперь важно, чтобы ты говорила только правду и перестала утаивать что-либо.

Девушка задышала быстро, ее глаза забегали. Она кивнула в знак согласия.

– Где ты была в понедельник вечером?

– В кино, – ответила Вирве, – вместе с Эмми. Вы видели ее со мной в «Пингвине».

– Где и на каком сеансе?

– «Аврора», новый фильм Брэда Питта. Скучнейший.

– Во сколько?

– Сеанс начался в девять и закончился в одиннадцать.

– Что ты делала до этого?

– Провела весь день с Эмми.

– Ездила ли ты в Мексику?

Вирве посмотрела на Анну с ужасом в глазах.

– Да, – прошептала она.

– Когда?

– Прошлой весной, сразу после экзаменов.

– С кем?

– Одна.

– Одна? Почему?

– Хотела поехать одна.

– Почему?

– Не знаю. Просто хотелось отдохнуть от всего: от друзей, от школы, от предков, от всего.

– Ты хотела познакомиться с историей ацтеков?

– Это все очень интересно, но я не ради этого поехала.

– Ради чего тогда?

– Удалось купить дешевые билеты на самолет.

Вирве казалась взволнованной. Она щупала платье, трогала волосы и серьги, то и дело перекидывала одну ногу на другую.

– Почему вы все время спрашиваете меня об ацтеках?

– Они связаны со всеми убийствами – поэтому. А тут случилось, что ты ездила в Мексику.

– Я ничего не сделала! – сказала Вирве, повысив голос.

– Мы это выясним, – спокойно ответила Анна.

– Так ведь нет же, поверьте!

– Давай-ка мы пойдем и зарегистрируем тебя.

Они прошли на самый верхний этаж полицейского управления, где располагалось отделение для временно задержанных. На этаже витал сигаретный дым. Анна сообразила, что по приходе на работу еще не курила, и почувствовала, как никотин начинает приятно дразнить ее слизистые. «Удивительно, почему только этого недостаточно? Почему желание оказывается слаще его исполнения?» – подумала она.

Комната для регистраций находилась посреди отделения. Как и все остальные комнаты в этом здании, она была выкрашена в сероватый цвет и освещена люминесцентными лампами. Окна отсутствовали, зато стоял компьютер, приборы фотографирования и новехонькое устройство для снятия отпечатков пальцев, похожее на ксерокс. В углу стояла его старая версия, и Анна подумала, интересно, не оставили ли его специально на случай тотальной катастрофы.

– Сначала снимем «пальчики», возьмем тест на ДНК, а потом сделаем фото в профиль и анфас, – сказал Хейкки, молодой компьютерщик только что после института – из тех, кто до учебы мечтает о совершенно иной стезе и своем призвании, но довольно скоро выучивается довольствоваться тем, что вообще есть возможность работать где-либо.

Вскоре Хейкки понял, что ему нравится вся эта возня с преступниками, во всяком случае есть что рассказать своим дружбанам, определившимся на куда более скучную работу. А рассказать есть что: и про семейную пару, искромсавшую одну женщину и запихавшую куски в чемодан, и про байкеров, и про всяких мафиози, чьи татуировки и шрамы ему приходится фотографировать для архива.

Сняв отпечатки пальцев, Хейкки проверил разрешение на анализ ДНК и попросил Вирве открыть рот, затем привычным движением провел внутри ватной палочкой и убрал ее в пакетик.

– Ну вот, все готово. Можно отправлять на анализы, – сказал Хейкки.

– Жуть какая, – прошептала Вирве. – Чувствуешь себя преступником.

– Правда? – с интересом спросила Анна. – Совесть мучает?

– Поверьте уже, что не мучает, но эта комната – просто ужас. И все эти отпечатки пальцев, и анализы, как будто я сотворила нечто страшное. Ужас какой-то, к чему все это? – сказала Вирве, расплакавшись, и начала посматривать в сторону двери, словно желая сбежать. Анна увидела, что девушка впадает в истерику.

– Так, давай мы успокоимся, – сказал Хейкки, взял ее за плечи и усадил на стул. – А теперь ты присядешь сюда. Вот так. Послушай. Эти мероприятия являются обычной частью расследования преступления. Нет ничего удивительного в том, что объект наших действий, а в данном случае это ты, воспринимает происходящее как нечто унизительное и стигматизирующее его. Не ты первая, не ты последняя, кто начинает паниковать. Если тебя признают невиновной, то вся эта информация будет уничтожена. Ты будешь снята с учета. Так что, успокойся, сделаем еще снимки и закончим на этом, – сказал Хейкки.

И действительно, Вирве начала успокаиваться прямо на глазах. «Какой молодец! Надо будет не забыть поблагодарить его за это», – подумала Анна.

– Ну вот, очень хорошо. Не стоит бояться. Сначала мы сфотографируем тебя, а потом, если у тебя имеются особые приметы, например татуировки, то и их опишем. Так, у тебя есть что-нибудь подобное?

Вирве вытерла слезы рукавом и ничего не ответила.

– Имеются ли у тебя татуировки, или шрамы, или большие родимые пятна, или…

Вирве смотрела в сторону, словно не понимая, что от нее требуют, но было видно, что она сдалась. Анна и Хейкки ждали. Наконец она подняла левый рукав платья.

На ее руке чуть выше запястья красовалась яркая татуировка орхидеи, из глубины которой длинным изогнутым клювом пил нектар красивый колибри.

– …Задерживаем? – спросил Эско у Вирккунена, в кабинет которого был срочно вызван весь отдел. Вирве оставили в комнате для задержанных вместе с Хейкки.

– Девушка может доказать, что была в кино, когда застрелили Вели-Матти, – произнесла Анна. – Я только что звонила в кинотеатр и той подружке, с кем она смотрела фильм. Сеанс шел до одиннадцати, с него никто не уходил.

– А до него? – спросила Сари. – Вели-Матти застрелили не так уж и поздно. Она вполне могла сделать это и до похода в кино.

– Она была с Эмми с пяти часов. До кинотеатра они ходили плавать. Иными словами, исключено: Вирве просто не могла убить Вели-Матти.

– Здесь явный сговор Вирве и Йере, как я с самого начала и подозревал. Боже, наконец-то мы взяли того, у кого колибри на левой руке! Мы же всю осень думали-гадали, что означает этот уйцелоп. Так что выпускать Вирве мы не будем. Пора покончить с этими убийствами, – прорычал Эско.

– Чего ты добился от Йере? – спросил у него Вирккунен.

– Да ничего особенного. Теперь хоть сношаться с этой хипаркой не будет. Говорит, что готов погрузиться в печаль по поводу Рийкки, что не хочет бежать этого чувства, мать твою так! Вот что за детский лепет! В понедельник он ходил на лекцию, а вечер и ночь провел на одной базе с другими такими же любителями походов. Надо проверить, посмотрим, что те скажут. Темнят они там, уверен. Я вообще не понимаю, как в это время года, да еще и в будний день, можно отправиться на какое-то гиблое болото, чтобы поставить там палатку. Но они это сделали. И были там весь вечер и всю ночь.

– Какой же сговор, если оба были в разных местах? Тут должен быть третий, а это звучит неправдоподобно, – прервала его Анна.

– Разве мы не подозревали секту? – сказала Сари. – Рауно про них нарыл что-то в Сети. И еще есть интернет-магазин. Надо войти в его почту, может, тот русский уже сообщил насчет посланных в Финляндию украшений.

– Я дам тебе пароль от его почты, – сказал Вирккунен.

– Хорошо, а если здесь замешана какая-нибудь секта больных на всю голову извращенцев, где каждый член должен совершить убийство?

– Возможно, – сказала Анна. – А вдруг они все слетели с катушек и решили принести в жертву людей? По-настоящему?

– Групповые самоубийства – известное дело, такое делается во имя религии.

– Убить себя – это немного другое.

– Не знаю. Но кто-то должен ими руководить? Кстати, у Йере нет татуировок с колибри.

– Да, это Вирве, к бабке не ходи, – рявкнул Эско. – У этой мелкой потаскушки набит уйцилоп, а значит, она шеф всей этой богадельни.

– Честно говоря, мне не очень в это верится, – сказала Анна. – Я уже трижды ее допрашивала.

– Нам нужно еще пробить эту парочку насчет ацтекской темы, но задержать Вирве на основании имеющегося мы не имеем права, – возразил Вирккунен.

– Ну ведь не случайно убийца оставляет после себя украшение безумного ацтекского бога, а потом на руке девчонки, которую подозревали и ранее, обнаруживается татуировка с тем же смыслом. Это не может быть совпадением! – крикнул Эско.

– Согласен, – ответил Вирккунен. – Это факт, но тем не менее татуировка не является достаточным доказательством для обвинения девушки в убийстве или в том, что она верховная жрица культа или глава секты. У нее алиби. Так что идите и продолжайте допрос. Если Йере и Вирве имеют отношение к этому божеству или к какому-нибудь культу, то вытащите это из них!

– Ты же любишь поколачивать своих подружек, – сказал Эско сидящему перед ним во второй допросной Йере Коски. Тот разглядывал свои руки. – Вирве Сарлин сообщила, что ты ревнив и склонен к насилию. Так?

Йере поднял глаза.

– Не хочу я этого, – сказал он неопределенно.

– Чего?

– Просто она прорывается как бы сама собой.

– Что прорывается? – спросила Сари.

– Ну агрессия. В голове словно наступает затемнение. А потом приступ агрессии.

– И часто с тобой такое?

Йере удивленно посмотрел на них, как будто не понимал, где он и с кем. Потом осторожно улыбнулся.

– К счастью, нет. Я работаю над собой, не хочу быть как…

Он замолчал.

– Не хочешь быть как кто? – уточнила Сари.

– Как отец, – почти шепотом ответил Йере.

– Но ты все же как он, да? – спросила Сари.

– Да, пожалуй. Твою мать, – Йере сжал кулаки так, что побелели косточки.

– На теле Рийкки обнаружены старые синяки. Они такие большие и расположены в таких неожиданных местах, что ясно: они появились явно не от удара о стол. Судмедэксперт предположил, что она упала с велосипеда. За пару недель до смерти. Какое ты имеешь к этому отношение? – спросила Сари.

Йере проглотил слово «да», его едва было слышно.

– Говори громче, – приказал Эско.

– Рийкка пришла забрать последние вещи. Оставались платье и брюки, они ей потребовались. Я попросил попробовать заново. С этого все и началось.

– Подробнее. Расскажи все.

– Она была такой прекрасной в своем тоненьком платьице. День стоял жаркий. Наверное, я попытался приобнять ее или еще чего, а она просто оттолкнула меня и сказала, что поздняк уже. Я ответил, что нашел в интернете одну организацию для мужчин, что у нас в городе они тоже работают и что я собираюсь обратиться к ним за помощью. Лишь бы она не уходила. Я даже показал ей брошюру, на принтере распечатал.

Йере втянул в грудь воздух, словно набираясь смелости.

– У меня была такая славная подружка, а я – полный кретин – испортил все. Стал таким, каким поклялся сам себе не становиться, но колотить ее, как отец в свое время избивал мою мать, я никогда не колотил.

– Как ты ее бил? – спросил Эско.

– Один раз всего, давно, да и тогда я всего лишь крепко схватил ее, сжал руками и тряс, но не бил, а потом швырнул ее на пол и убежал. Испугался сам себя. После того случая Рийкка начала подумывать о том, что нам надо разойтись. Поэтому и ушла, хотя я никогда после не делал ничего подобного. Просто уходил, если чувствовал, что срывает крышу. Кроме того раза прошлым летом.

– Об этом мы еще поговорим, – сказал Эско. – Итак, ты распечатал брошюру и что потом?

– А Рийкка все твердила, что слишком поздно, мол, что сделано, то сделано. Тогда я спросил, есть ли у нее кто другой. Она не ответила, но я по ее лицу видел, что есть. Тогда меня и заглючило. Я ударил ее, а потом швырнул об стену, но она упала на столик. Странно, что столик не поломался. Оттуда и синяки. В тот момент я понял, что потерял Рийкку безвозвратно, утратил последний шанс. Это меня окончательно раздавило. Поэтому я и уехал в Лапландию – успокоиться и подумать.

– Но до этого начал спать с Вирве, – добавила Сари.

Йере выглядел пристыженным.

– Ну да, она сама начала приставать, вот я и подумал: какая разница?

– И ее ты тоже бил.

– Один раз ударил, потому что психанул, когда она стала говорить, что у Рийкки появился новый хмырь. Даже не ударил, а просто сильно тряхнул. Сдержался. И в отличие от Рийкки, Вирве простила меня. Она верила в мое желание сделаться лучше.

– Знаешь, твои ревность и склонность к насилию в глазах полиции могут выглядеть отягчающими факторами, – заметил Эско.

– Понятное дело. Меня эти мои черты не очень-то радуют. Но ведь вы знаете, что я был в Лапландии, когда убили Рийкку. И я ни за что не убил бы ее, потому что любил. А против Вели-Матти у меня вообще никогда ничего не было, он слыл хорошим учителем. А того, третьего, я даже не знаю!

– А Вирве?

– А что Вирве?

– У нее нет достаточного алиби по первым двум убийствам.

– Когда случилось второе, мы были вместе.

– Так вот я и говорю: «Нет достаточного алиби». Ты ведь можешь ее защищать и лгать нам, – сказал Эско.

– Зачем мне это?

– Кто знает, может, от страха? – предположил Эско.

Йере беспокойно заерзал.

– Эта история ужасна. На самом деле. Готов признать, что мы с Вирве, да вообще многие в нашем кругу ходим, наложив в штаны, с тех самых пор, как это все началось. Никто даже на прогулку не выходит. А Вирве стопудово была у меня на хате, когда убили того мужика.

– Ну да, а ты был на севере, когда убили Рийкку, – отметила Сари.

Йере всхлипнул, а потом расплакался. Эско отвернулся.

– Это все моя вина, – наконец сказал тот. – Если бы мне удалось сдержаться тогда, Рийкка вернулась бы ко мне. Она бы никогда меня не бросила, и тогда ничего этого не случилось бы. Со мной она была бы в безопасности. Ну что за жизнь, все это моя вина, – завыл Йере.

– Советую тебе связаться с теми, кто может помочь в твоей ситуации, – сказала Сари. – Можешь сделать это уже сегодня. Они на самом деле помогают.

Йере вытер слезы рукавом и кивнул:

– Я хочу стать лучше. Не выдержу, если буду как отец, тогда уж лучше убью себя.

Сари протянула ему платок.

– А ацтеки?

– Что вы опять про них?

– Ничего в голову не приходит? Говорит ли тебе о чем-нибудь слово «Уицилопочтли»?

Взгляд Йере словно окаменел.

– Что это? – выдавил он.

– Мне кажется, ты знаешь, – сказала Сари.

– Как будто что-то слышал, но не помню.

– А ты повспоминай.

Йере долго молчал.

– Татушка у Вирве такая, – наконец сказал он.

– Знал же, – усмехнулся Эско.

– Если это Вирве, мне страшно, – сказал Йере.

Анна вернулась к Вирве и отвела ее к себе в кабинет.

– Помнишь, как в прошлый раз мы спросили у тебя, что ты знаешь об Уицилопочтли? – спросила Анна максимально спокойно и дружелюбно.

В принципе страх допрашиваемого – дело хорошее, зачастую он помогает вывести преступника на чистую воду, но если страх зашкаливает, то человек уходит в себя. С боящимся нужно уметь обращаться нежно, а у Анны такого опыта не было и это ее пугало. В патрульной службе ей практически не приходилось никого допрашивать, если не считать опроса на месте происшествия. Здесь же, чем дальше развивались события, тем меньше уверенности она ощущала.

Анна с трудом скрыла зевоту. Какой вывод из этого сделает допрашиваемый?

– Помню, – ответила Вирве, встретившись глазами с Анной. Это признак честности. Иногда.

– Я тоже. А еще я помню, как ты тогда испугалась. Почему?

– Ну вы же видели татуировку. Вот поэтому.

– Расскажи про татуировку. Когда, где и почему ты ее сделала?

– В мае в одном салоне в центре города, я как раз вернулась из Мексики. Почему? А почему некоторые люди сегодня сплошь зататуированы? Это модно. Как бы это лучше сказать, я сделала себе подарок на выпускной.

– А почему именно колибри?

– Мне они всегда сильно нравились, никакого глубинного смысла. Я хорошо рисую, вот и придумала эту картинку, пошла с ней в салон, они оценили работу и через две недели набили мне картинку. Чего тут особенного?!

– Знаешь ли ты, что «Уицилопочтли» означает «тот, у кого колибри в левой руке»?

– Знаю, благодаря поездке в Мексику.

– И тем не менее ты хотела именно такую картинку?

– Тут ведь двойственный смысл. Просто тогда она казалась клевой. А зачем вы все время спрашиваете? Как моя татушка связана со всей этой историей? Мне и без того страшно, у меня постоянное ощущение, что где-то зарыта собака, про которую я ничего не знаю, но за которую вы упечете меня в тюрягу за убийство Рийкки, Вели-Матти и того третьего мужика.

– У тебя есть украшения на ацтекскую тематику?

– Вообще нет.

– Но ты пользуешься украшениями!

– Да, но не ацтекскими.

– Ты покупала в Мексике украшения?

– Вот этот браслет, – сказала Вирве, подняв руку. – Больше ничего.

– Входишь ли ты в какую-нибудь религиозную группу?

– В евангелическо-лютеранскую церковь Финляндии. Правда, собираюсь выйти из нее.

– А Йере?

– Выходить не собирается.

– Он интересуется ацтеками?

– Точно нет. А кто может интересоваться? Вся эта компания – слетевшие с катушек сумасшедшие.

Вирве замолчала. И вдруг она поняла смысл своих слов.

– У жертв обнаружены ацтекские символы, так? – спросила она.

Анна кивнула.

– Я догадалась. У меня появилось предчувствие, когда вы впервые спросили у меня про ацтеков. Что у них найдено? Можно мне знать?

– Украшение с изображением Уицилопочтли.

– Кто-то пытается меня подставить.

– Кто это может быть?

– Ни малейшего понятия.

– И почему?

– Понятия не имею.

– Подумай. Сколько человек знают про твою картинку?

– Да все знают. Точнее, все, с кем я общаюсь. Летом она была постоянно на виду, люди обращают на нее внимание, пару раз совсем чужие подходили и спрашивали. Наверное, весь город знает про ту странную девушку, что сидит целое лето на террасе «Пингвина» с колибри на левой руке.

– Уицилопочтли, – сказала Анна.

– Именно.

– Йере тоже знал историю про татуировку Вирве. Поэтому, когда мы начали спрашивать про ацтеков, он испугался, что она и есть убийца, – сказал Эско за общим столом.

«Что за ужасный серый овощной суп, что за котлета из печени! Я же решила, что никогда не буду здесь обедать», – подумала Анна, заметив, что все остальные тоже морщатся.

– Ну что за молодежь пошла, а?! Неужели сложно рассказать правду полиции? Если бы я боялась, что тот, с кем я трахаюсь, на самом деле безумный убийца, то, конечно же, пошла бы в полицию и рассказала обо всем, – возмущалась Сари.

– Первая жертва оказалась их хорошей подругой, и они просто испугались, что подозрения падут на них, потому что уже давно якшались друг с другом. Были, так сказать, уже виноватые. А потом они оба начали бояться того, что виновным может оказаться второй. Тут из-за меньшего крыша может поехать, но я думаю, что они скрывали правду из самосохранения, – сказала Анна.

– Однако исключать их невозможно, потому что все сходится: колибри, оружие, мотивы – все. Должен быть еще третий, – сказал Эско.

– Какие могут быть мотивы убийства Вилле Поллари? – спросила в ответ Сари.

– Свидетель.

– Хорошо, а их бывший учитель Вели-Матти? – спросила Анна.

– Они просто хотели убивать, просто уйцило им приказал, – прорычал Эско.

– Тогда кому принадлежит красная машина? Ее видели возле дома Хельмерсонов прошлой весной, а потом неподалеку ото всех мест убийств? – спросил Вирккунен. – Ни у Вирве, ни у Йере такой нет.

Никто не мог ответить.

– Задерживаем эту парочку на максимально разрешенный законом срок, а вы отправляйтесь осматривать дом Хельмерсонов. И опросите всех еще раз. Надо торопиться! – приказал Вирккунен.

36

– А, это вы, – Каарина Хельмерсон приветствовала стоящих в дверях Анну и Эско. Женщина выглядела изможденной, под глазами залегли тени, волосы убраны в спутаный пучок.

– Добрый день, – сказала Анна, протягивая ордер на обыск дома. – Нам придется здесь немного осмотреться, поглядеть вещи Вели-Матти и так далее.

– Конечно, пожалуйста.

– Пока посидите на диване, пожалуй, вам лучше будет не мешать нам работать, – сказал Эско Каарине, провел ее в гостиную и мягко усадил за плечи на диван.

Она не сопротивлялась, двигаясь как на автомате. Эско выглядел озабоченным: он сел рядом с Каариной, а Анна приступила к обыску в кабинете Вели-Матти.

Рабочий стол и утопленный в стену шкаф оставляли ровно столько места, чтобы можно было раскрыть еще и диван. Анна заглянула в шкафы: три полки, полностью заполненные папками и стопками бумаг – стипендии, пособия, целевое финансирование – бланки, планы уроков, пособия в помощь учителю, эссе по истории, экзамены по английскому. Анна быстро просмотрела содержимое папок, но не обнаружила в них ничего выделяющегося. На остальных полках лежала одежда.

«Что я ищу? Как я могу что-либо найти, если не знаю, что искать?» – подумала Анна.

Зазвонил телефон.

Линнеа Марккула.

– Эге-гей! – воскликнула она, не здороваясь и не представляясь.

– Что? – забеспокоилась Анна.

– Пришли результаты анализов.

– Говори!

– Вещество, которое ввели Вели-Матти, – галоперидол, старый добрый витамин Г, продается в Финляндии под торговой маркой «Серенас», используется для лечения шизофрении и психозов. В Штатах с его помощью выдворение из страны нежелательных личностей превратили в приятную процедуру, если выражаться красиво. Весьма любопытно: вещество действует быстро и оказывает мощный седативный эффект, но оно не находится в открытом доступе и нужно уметь его дозировать. В общем, штука для профессионалов, я бы так сказала. Не купишь в каждой подворотне.

– Что это значит?

– Сказать сложно. Его жена – врач?

– Нет, она директор.

– Ага, в любом случае кто-то ввел это вещество Вели-Матти. Ищите ампулы – маленькие коричневые стекляшки… Может, в понедельник сходим проветриться? Пригласи брата…

– Линнеа. Я пошла искать ампулы.

– Анна, не отключайся пока. Есть у меня еще кое-что. Ребяткам из лаборатории пришлось потрудиться.

Сари сидит в кабинете перед компьютером и пытается сосредоточиться. Она выяснила номер телефона отсутствовавшего соседа Хельмерсонов и уже позвонила туда, но никто не ответил. Нужно написать отчеты по опросам других соседей. Мысль блуждает. Муж в командировке, дети плохо спали прошлой ночью, утром были в плохом настроении, и у них начался насморк. Ее беспокоило состояние Рауно, а исчезновение Бихар ощущалось как личная неудача. Кого винить? Только себя. Она считала, что ситуация выглядит подозрительно, ей нужно было поверить Анне и потребовать наружного наблюдения за девушкой. Теперь поздно. Что с ней могло случиться?

Сжав мышь так, что побелели косточки пальцев, Сари открыла только что пришедшее письмо. Оно было от коллеги, пытавшегося засечь отправителя безымянных сообщений. Еще и это до кучи! Сари ощутила непреодолимое желание отправить письмо в корзину, не читая. Она посмотрела в залитое дождем окно и собралась с духом.

Коллега выяснил, что одно из сообщений было отправлено из района Вяликюля, а другие – через приемопередатчик, расположенный неподалеку от полицейского управления. Ничего больше, к сожалению, выяснить не удалось. Однако Сари должна была связаться с ним, если будут новые сообщения. Тогда он мог попытаться предпринять еще что-нибудь. Сари ощутила, как у нее вспотели ладони. Что все это значит? Полицейское управление находится в самом центре, на пересечении оживленных улиц, мимо него ежедневно проходят тысячи людей, но Сари не могла отказаться от мысли, что ее преследуют, что сообщения – это не проделки тупого подростка и что они связаны с расследованием. Но не сделала ли она еще одну непоправимую ошибку, никому о них не рассказав?

Сари посмотрела на часы. Скоро четыре. Скоро можно идти домой. Все ли там в порядке? Санна уже сообщила бы о температуре. Она позвонила Санне. Телефон издавал длинные гудки, никто не отвечал. В это время они, конечно же, на улице. Санна посмотрела на улицу: дождь усилился. Отчеты подождут – сил нет.

Она снова позвонила. Без ответа. Обычно Санна была крайне аккуратной и всегда держала телефон при себе, но ведь она могла оставить его дома или забыть в сумке, а если дети расшумелись, то и не услышишь. Сари отправила сообщение: «Позвони скорей» – и попыталась углубиться в разложенные на столе записи.

Бессмысленно упираться, лучше поехать прямо сейчас домой. И тут зазвонил телефон. На какую-то долю секунды Сари успела обрадоваться, что это звонок от Санны, но звонила Кирсти из криминалистического отдела.

В классе Вели-Матти, а если точнее, на столе в его классе обнаружена крохотная капелька галоперидола. Это значит, что инъекция была произведена там. Очень дерзко и рискованно. Как убийца решился проникнуть в здание школы, где работает более сотни человек, вывести оттуда Вели-Матти в наручниках и отвезти на Селькямяки? Неужели он не боялся, что его схватят? Как он попал внутрь? Было несколько запертых дверей, но нигде нет следов взлома. Сари передернуло. На что еще он способен? Она подумала о своих детях: беспокойство кололо острой иглой, схватило костлявыми пальцами за горло. Она сохранила файл, выключила компьютер, переобулась и надела куртку. Позвонила домой.

Нет ответа.

Анна села на стул Вели-Матти. Глубоко вздохнула. Подумала, что делать дальше, и решила придерживаться первоначального плана. Перешла в ванную. Большой зеркальный шкаф был полон дорогущих косметических средств. Названия брендов мелькали у Анны в глазах, когда она поднимала одну за другой склянки, ставя их на край раковины.

Нашлось. Сзади. Маленькая стеклянная ампула, как Линнеа и описала. На этикетке написано «Серенас».

Анна вернулась в гостиную. Эско сидел на диване, держа Каарину за руку. У той были спутанные волосы и размазанная под глазами тушь: образ хорошо сохранившейся, ухоженной и стильной директрисы развалился за несколько дней, вскрыв стареющую и страдающую женщину. «Неужели я выгляжу точно такой же увядшей? – подумала Анна, мельком посмотрев на себя в зеркало. – Похоже, что да».

– Мы проверили ваши показания по всем вечерам, когда было совершено убийство, и ситуация такова, что у вас нет алиби ни на один из них. Ваша мать оказалась не в состоянии вспомнить, что вы были с ней, – сказала Анна, ощутив жалость по отношению к женщине.

– Но я была там, – ответила Каарина.

– Разумеется, то, что это невозможно доказать, не означает, что вы автоматически попадаете под подозрение, – сказал Эско.

Анна бросила на Эско предупреждающий взгляд, но тот сделал вид, что не заметил.

– Вот и славно, – сказала Каарина, наградив Эско усталой улыбкой.

Анна показала ей фотографию татуировки Вирве.

– Вам это знакомо?

– Это татуировка Вирве Сарлин.

– Да, откуда вы знаете?

– Такая хвастунья, ходила на выпускном в открытом платье без рукавов и всем демонстрировала свою руку, мол, я такая исключительная, хотя нынче у каждого по всему телу всяких завитушек понарисовано.

– Знаете ли вы смысл этой татуировки?

– Колибри и цветок.

– Что они означают?

– Ни малейшего представления.

– Это Уицилопочтли.

– Боже мой, неужели Вирве… – Каарина не закончила фразы.

– Может ли это быть Вирве?

– Не знаю, вряд ли. Может, она и не была самой приятной ученицей, но чтобы она кого-то убила…

– Проблема только в том, что на момент смерти вашего мужа у Вирве имеется алиби.

– Да?

– Если Вирве замешана в деле, у нее должен быть сообщник. Или же кто-то знает про татуировку и пытается подставить Вирве. Кто это может быть?

– Ни малейшего представления, – холодно ответила Каарина.

– У вас в браке с Вели-Матти случались проблемы? – спросила Анна.

– Нет, точнее, в длительных отношениях всегда что-то появляется. Я уже говорила вам о нашей бездетности, а так, больше ничего.

– Неверность?

– Нет.

– Вы уверены?

Каарина замолчала и вытащила ладонь из руки Эско. Провела ею по лицу, коснулась пальцами поверхности дивана.

– Можно ли быть на сто процентов уверенным в чем-либо? – спросила она.

– А что это такое? – в свою очередь спросила Анна, показывая ампулу. Эско встал.

– Понятия не имею.

– Это обнаружено в зеркальном шкафу в вашей ванной.

– Не мое и не знаю, чье.

– Этим веществом одурманили вашего мужа, прежде чем убить.

– Я никогда ничего подобного не видела, не представляю, как оно могло здесь оказаться! – вскрикнула Каарина.

Эско уставился на ампулу с недоверчивым видом.

Анна ждала. Скоро надо сказать и остальное. Она набралась смелости. Почему так трудно?

– Ваше ДНК выявлено на конфетной упаковке, найденной на Селькямяки. Сперма, обнаруженная во влагалище Рийкки Раутио, принадлежала вашему супругу, – наконец сказала Анна.

Каарина отвернулась к окну, за которым последние листья пытались изо всех сил удержаться на худых опустевших ветвях, а лужайку покрывало коричневое лоскутное одеяло осени, похожее на работу младшеклассника, сделанную на уроке ИЗО.

– Неужели вы ничего не знали о связи Вели-Матти и Рийкки? – спросила Анна.

– Пожалуй, настало время говорить, – нежно сказал Эско.

Каарина кашлянула, встала и налила воды.

– Хорошо, – сказала она. – Я узнала об их связи в тот день, когда умерла Рийкка. Я собиралась постирать тренировочный костюм мужа и случайно нашла в кармане телефон. Первой реакцией было пойти и спросить, что это за аппарат, потому что раньше я его не видела, но потом любопытство взяло верх, я просмотрела смски и звонки. Звонили только на один номер. А сообщения… Мне муж никогда таких не писал.

Ее лицо искривилось от душевной боли. Она сделала несколько глубоких вдохов и продолжила:

– Я отправила номер в телефонную службу, выяснилось, что номер принадлежит Рийкке Раутио – бывшей ученице Вели-Матти! Моей бывшей ученице! Она же почти ребенок!

Анна и Эско молча ждали, пока Каарина высморкается и вытрет слезы.

– Я от имени Вели-Матти отправила ей сообщение, пригласила на обед в «Хазилеклек». Если бы вы только видели выражение ее лица, когда она увидела меня, а не его.

Каарина холодно рассмеялась.

– Я потребовала, чтобы она прекратила интрижку. Это… так смешно, но я была сама не своя, я была не в себе.

– Как Рийкка отреагировала? Что она сказала?

– Пожалуй, она была тоже не в себе, как и я. Пообещала оставить Вели-Матти. Долго извинялась. Мы разошлись в обоюдном согласии, если такое вообще возможно в подобной ситуации. Я ни за что не поверила бы, если бы мне сказали, что эта шлюшка сразу же пойдет к моему мужу трахаться. Та еще актриса!

– Что дальше?

– Из ресторана я отправилась к маме и осталась там на ночь. Мне хотелось отдохнуть перед встречей с мужем, хотелось обдумать все, что я ему скажу. Поэтому я пошла на тренировку – физкультура проясняет мысли. Я не из тех, кто впадает в ступор, если случаются проблемы.

«Либо ты попыталась обеспечить себе алиби», – подумала Анна.

– А когда на следующее утро стало известно, что Рийкку застрелили на беговой дорожке – слухи распространяются по нашему околотку быстро, – я решила, что не буду обсуждать с Вели-Матти его измену.

– Почему? – спросил Эско.

– Боялась, что это сделал он.

– А телефон?

– Я оставила его в кармане треников и после этого больше не видела. А насчет конфет ничего не могу сказать. Я почти их не ем, разве что когда захожу к маме.

Выйдя из кабинета, Сари чуть не врезалась в стоящего за дверью Нильса Няккяляйярви. Тот расхохотался. Сари злобно чертыхнулась.

– Я тороплюсь. Кажется, дома неприятности.

– Послушай, я тут кое-что нарыл, – сказал Нильс.

В этот момент на телефон Сари пришло сообщение. Беспокойство внутри сменилось на панику.

– Давай по-быстрому.

– Я же давно отрабатываю варианты по красной машине, если бы ты только знала, сколько всего…

– Не томи!

– Кертту – мама Каарины Хельмерсон – владеет красным «Фольксвагеном». Именно таким, какой мы разыскиваем. Интересное совпадение, правда?

– Это не совпадение, звони Анне!

– Так вот, вряд ли старушка, которая давно уже не в своем уме, может ездить на машине.

– Нет, конечно. Только, Нильс, постой секунду, мне нужно прочитать сообщение. И мне страшно.

Нильс с удивлением посмотрел на Сари, которая достала телефон. Ее рука не дрогнула, хотя внутренности сжал ужас. Одно принятое сообщение. Сари глубоко вздохнула и открыла его:

Привет. Все в порядке. Забыла включить звук на телефоне:)

Сварила рыбный суп. С.

37

– Не верю, что Каарина виновна, – сказал Эско, когда они с Анной вышли из изолятора временного содержания и направились к курилке на заднем дворе полицейского управления.

В конце своего визита к Каарине Хельмерсон они получили от Вирккунена приказ задержать ее. Женщина не противилась и не пыталась защищаться.

– Я знала, что в итоге так оно и случится, – сказала Каарина. – Но это не я, – закончила она совершенно спокойно.

Каарина попросила разрешить ей помыть посуду и вынести мусор, чтобы не начал пахнуть. Потом она позвонила в муниципальную службу по уходу за пожилыми на дому и сообщила, что не имеет возможности ухаживать за своей матерью. Они согласовали, что медсестра будет приходить три раза в день. Затем она полила цветы, надела дорогой с виду плащ и стильные ботинки и проследовала за Анной и Эско к машине, не только не пытаясь сопротивляться, но даже горделиво вышагивая. Анна села с ней на заднее сиденье. Всю обратную дорогу они молчали, как если бы двигались в похоронной процессии.

– Откровенно говоря, случай с Вилле Поллари никак не укладывается в эту схему, разве что оказался свидетелем убийства Рийкки. Но за каким чертом ему потребовалось пойти на пробежку в Селькямяки – это же далеко от его дома? Он ведь никогда там не бегал.

«Естественно, ты не веришь, ты же втюрился в эту женщину», – подумала Анна, но не сказала вслух, а вместо этого отметила:

– Нельзя доверять интуиции, надо позволить фактам говорить самим за себя.

Эско принял обиженный вид.

– Каарина имеет свободный доступ к ружейному шкафу, – напомнила Анна. – Протектор от покрышек «Фольксвагена» старушки Кертту в точности совпадает со следами, обнаруженными в Хяюрюсенниеми. Не ты ли говорил, что у Хельмерсон слабовато с алиби? Да, у нее нет алиби, все случилось на почве ревности: сорвалась после стольких лет предательств и разочарований.

– А украшения? Зачем она вкладывала украшения с уйцилопом в карман своих жертв? – настаивал Эско.

– Каарина учила Вирве. Она не могла не знать двойного смысла татуировки, хотя и утверждает обратное. А Йере и Вирве – невиновны.

– Это жестоко – подставить собственного ученика. По-моему, здесь не все совпадает.

– Да все тут совпадает, – сказала Анна. – Радуйся, что все разрешилось.

Эско пробормотал что-то и закурил еще одну сигарету. Анна затушила свою. «Вкусная! Даже слишком», – подумала она и решила начать бросать.

С перекура Анна пошла в кабинет к Сари. Та как раз проверяла почту Рауно.

– Что слышно о Бихар? – спросила Сари.

– Ничего. Ни в аэропортах, ни в портах ее не видели. Со шведской границы ничего пока не сообщили. Семья подозревается в ее укрывании, – ответила Анна, нарисовав пальцами в воздухе кавычки. – Следствие по этому делу передано другой группе. Их задача выяснить, жива ли Бихар вообще или ее вывезли за рубеж. И какова здесь роль семьи.

– Главное, что Бихар не выпала с балкона, – сказала Сари.

– Ну или пока не выпала, – ответила Анна.

– Меня беспокоит судьба этой девушки.

Анна вздохнула и попыталась избежать взгляда Сари.

– Меня тоже, но поделать мы ничего больше не можем.

– Согласись, ужасно, что Вели-Матти выкрали из школы, что Каарина…

– И не говори, жуть какая. Что удалось найти в школе?

– В классе полно всего: отпечатков пальцев, волос, кусочков ткани – чего только пожелаешь, так что исследовать все попросту невозможно, но у нас и без того достаточно вещдоков.

– Смотри, – сказала Сари, показывая электронное письмо в ящике Рауно, и продолжила радостно-победоносным тоном: – Это пришло сегодня утром из Москвы. В начале июля оттуда отправлена посылка с десятью украшениями Уицилопочтли по адресу: Центральное почтовое отделение, до востребования, на предъявителя документа Вели-Матти Хельмерсона.

– Вот тебе раз! – сказала Анна.

Ее охватило странное чувство пустоты: неужели вот оно? Неужели именно это они пытались разыскать в течение всей осени? А все оказалось так просто.

Радостно и неловко. Действительно, вот оно, скоро все закончится. Скоро спешка прекратится, скоро можно будет отдохнуть. И выспаться наконец.

– …Кстати, ты получала этой осенью странные сообщения на телефон? – вдруг спросила Сари.

– Да. Откуда ты?.. – Анна не успела закончить, как Сари достала старомодный аппарат «Нокиа» и помахала им перед ее лицом.

– Я тоже. С этого телефона.

– Что?

– Периодически на мой телефон приходила всякая мерзость с неизвестного номера. Я немного покопалась и выяснила, что все сообщения отправлялись из центра города, поблизости от нашего любимого управления. Но это еще не все. Здесь ведь самое скопление мобильников в городе, но я вчера совершенно случайно увидела этого патрульного – помнишь такого Сами, он еще в качалке подкатывал, вот идиот! Я уже собиралась пойти домой в полностью ошизевшем состоянии – расскажу об этом как-нибудь потом, ну так вот, этот хмырь стоит внизу в вестибюле и набирает что-то по этому самому телефону. И тут меня осенило: я бросилась к нему, выхватила телефон и убежала. Смотри сама!

Анна взяла телефон и открыла папку с отправленными сообщениями:

I fuck u till u die[61].

Именно это она получила, когда была у Хельмерсонов вместе с Эско. И вся остальная гадость была в той же папке. И адресаты: А или С.

Короче, хмырь этот менял симки, но не сообразил, что надо стирать сообщения из памяти телефона. Может быть, он перечитывал их по вечерам в постели и дрочил.

– Что будем делать? – спросила Анна у Сари.

– Давай придумаем какую-нибудь подставу.

И они обе улыбнулись.

Ноябрь

38

Темнота проникла в город не наглее, чем странствующий поэт, но все равно это случилось неожиданно. Просто вдруг стало заметно, что темно – всегда. Темно, когда уходишь на работу или в школу, темно, когда шлепаешь по лужам под проливным дождем со снегом в продуктовый или домой. В ноябрьской темноте опасно думать о том, сколь безутешно состояние бездомного, когда нет места, откуда можно уйти и куда вернуться, – в темноте, вопреки ей. Темнота давно предупреждала о своем появлении, оставляя лето с его светлыми вечерами позади, – так она делала всегда, и вряд ли в этом было что-то новое. И все же она сумела тихо пристроиться сзади и напугать: «А вот и я! Как ты?»

В лучшие дни за высотками можно было заметить оранжевый отблеск, но по большей части дни тянулись однообразно в утратившем цвет мире. Где-то в другом месте в принципе можно было бы отдаться течению спокойствия и тишины, погрузиться в темноту и идти дальше вместе с ней, обретя красоту среди тысяч оттенков серого, обрисовывающего скупой пейзаж, и позволив настроению слиться с природой. Только в городе такое невозможно.

Вода луж впитывается сквозь подошвы в носки, ноги начинают мерзнуть. Скорей бы выпал снег, он всех утешит – так говорят люди. Будет гораздо светлей, но когда снег выпадает, то наступает полный хаос: задерживаются поезда и самолеты, на автострадах гибнут люди, стоимость электричества вырастает, в магазинах заканчиваются лопаты, население начинает грипповать, а продажи горячительного идут в гору.

А утром надо идти на работу, хотя совсем неохота, и играть в свете ламп роль западного человека, навязанную рынком и маркетинговыми механизмами.

Утром, в день суда над Каариной Хельмерсон, Анна решила навестить Акоса в лечебнице для алкоголиков, куда она отвезла его, когда Акос явился к ней уже почти спившийся и попросил прощения за все.

Анна простила. Почти простила. И хотя она знала, что поддерживает болезнь брата, помогая ему, прогнать его она не смогла.

Акосу было лучше, тремор и черти оставили его в покое благодаря пилюлям, которые тут давали. Анна не очень понимала идею лечения одной зависимости при помощи другой, но комментировать это у нее желания не было. Главное, чтобы Акос вылечился хотя бы на какое-то время.

На улице она заметила тату-салон и вспомнила, как Вирве рассказывала ей о том, что своего колибри она набила здесь. Мимолетная мысль заставила ее зайти внутрь. За стойкой ее встретила юная девушка вся в проколах на лице.

– Здравствуйте, – поздоровалась она, оторвав глаза от журнала.

– Добрый день, – ответила Анна и показала свой полицейский значок. – У меня есть вопрос по поводу одной татуировки. Вы не помните, в мае некая девушка набила себе на руку большую картинку, на которой колибри пьет нектар из орхидеи?

– Помню, – сказала девушка. – Получилось прекрасно, только я татушками не занимаюсь, я делаю пирсинг. Тимо! – крикнула она. – Тут из полиции интересуются тату с колибри, которую ты делал весной!

Из задней комнаты вышел здоровенный мужик со сплошь зататуированными лицом, руками и шеей. «Вот это да, вот это секси!» – подумала Анна и улыбнулась.

– Я из полиции, меня зовут Анна Фекете, добрый день! Помните татуировку?

– Помню, ясное дело. Я помню все, что я набил.

– Помните, кому делали?

– Кого из них? – спросил Тимо.

Тут у Анны остановилось сердце.

– Что вы сказали?

– Их было два.

Два колибри. Jézus Mária.

– Сначала пришла светловолосая хипарка, а через пару недель – другая, среднего возраста, может, чуть старше, брюнетка. У нее были очень мускулистые руки.

– Вы регистрируете клиентов в журнале? Как зовут брюнетку? – Анна едва сдерживала возбуждение.

– Где-то есть. Обычно записываются по имени. Я погляжу. Секунду.

Он пошел к компьютеру и нажал пару клавиш. Татуировки покрывали даже пальцы. И все равно те были прекрасны в своей жутковатости.

– Ну вот. Ее звали Яна. Фамилии не сказала, да я обычно и не спрашиваю.

– Позволите, я возьму визитку? – спросила Анна, указывая на коробочку на стойке. – Мало ли, возникнут вопросы.

– Конечно, – ответил тот и внимательно посмотрел на Анну.

Итак, Яна. Что за Яна? Мысль у Анны работала, как в горячке. Приходилось ли мне слышать это имя когда-нибудь раньше? Может, в списке учеников, присланном из школы Салойнена? Анна позвонила Эско и попросила его проверить данные. Потом она позвонила родителям Рийкки, Вирве и Марии Поллари с тем же вопросом: знают ли они Яну.

Все ответили отрицательно.

– Стоп, – сказала Анна себе и остановилась как вкопанная посреди тротуара. – Надо думать рационально: совершенно очевидно, что автомобиль Кертту Вийтала видели и в Селькямяки, и в Хяюрюсенниеми. И там и там обнаружено скрытое место, откуда убийца мог наблюдать за своими жертвами. В Селькямяки найдены конфетные обертки и ДНК Каарины Хельмерсон. Вели-Матти трахал Рийкку. У Вирве колибри на левой руке. И еще у какой-то женщины.

И это не Каарина Хельмерсон.

Кто мог завладеть автомобилем Кертту Вийтала? И тогда Анна вспомнила бинокль, лежавший на окне в комнате Кертту. С его помощью старушка имела возможность наблюдать за людьми внизу, если бы только была в состоянии это делать.

Анна позвонила в полицию и попросила о встрече с Каариной. Потом набрала Эско.

– Эско, ты был прав, – воскликнула она в возбуждении. – Мы схватили не того человека.

39

Анна заставила себя съесть пару бутербродов и выпить чаю, хотя голода не чувствовала. Но сегодня вечером ей нужно было оставаться бодрой. Затем она пошла в гостиную и включила телевизор – его она Акосу не отдала. Оплачивать долги пропойцы она не собиралась ни деньгами, ни тем, что можно перепродать. По телику не показывали ничего интересного. Нервничая, она переключала каналы, потом подскакивала, обуреваемая навязчивым желанием что-нибудь сделать. Положила белье в стиралку, помыла чашки, вытерла пыль со столика и полок, полила вереск на балконе, хотя уверенности в том, что это необходимо, не было. Посмотрела на термометр и удивилась, что он показывает минус два. Вспомнила, что до сих пор не достала из упаковки купленную лампу для светотерапии. Не поздно ли теперь начинать ею пользоваться? Она принесла ее из кухни, развернула упаковку: лампа красивая, а овальное стекло – матовое, словно покрытое инеем. Анна поставила лампу на стол и включила: свет оказался ярким, но не слепящим, – должно быть эффективно, надо бы начать читать по утрам при ней.

Она посмотрела на часы. Еще пара часов.

Беспокойство покалывало в мышцах электрическими разрядами. Сложно было усидеть на месте.

Она испортит весь план, если не сумеет успокоиться.

Вдруг Анна ощутила желание выйти на пробежку – это самый эффективный способ оставаться в трезвом уме, лучшее снотворное и антидепрессант, а она все это разом забросила, заменила сигаретами и домашними попойками – вот ведь глупость! Тоска навалилась словно боль от потери друга. У нее сегодня еще есть время сходить на пробежку – просто чтобы проверить, как оно после такой продолжительной паузы.

Это успокоит и снимет напряжение.

И тогда вечером все пройдет как по маслу.

Она выбрала теплый анорак из мягкой ткани, надела кроссовки – знакомые и удобные, словно объятие старого друга.

Она тихо спустилась вниз и вышла на улицу. Легкий морозец принял ее, окатив свежей легкостью воздуха. Она бодрым шагом вышла к начинавшейся за домом, засыпанной опилками беговой дорожке и легонько затрусила по направлению к темному лесу.

Терпимо.

Пока еще.

Но не сказать, что легко. Она решила, что эту пробежку нужно провести на условиях ее утомленного тела, и продолжила в том же медленном темпе удаляться все дальше от уличных фонарей. Она полностью сосредоточилась на собственных ощущениях и не сообразила, что в лесу довольно темно. Она не услышала звука приближающихся шагов.

Ее сердце чуть не остановилось, когда вдруг у нее за спиной полыхнул свет от фонарика и женский голос произнес:

– Приветствую, давненько не приходилось вас тут встречать!

Голос прозвучал жестко, в нем не было ни намека на радость от встречи. Анна обернулась и в паре метров позади себя увидела бегущую фигуру, затянутую в черный костюм. На лбу у нее был фонарик, луч от которого прыгал, словно сдутый мячик, кругом по дорожке и обочине, периодически освещая Анну. Из-за яркого света ей не удалось толком разглядеть лица бегущего, но она знала, кто это. Она видела раньше эти поразительно голубые, внимательные глаза.

– Здрасьте, – ответила Анна. – Все не получалось побегать. Вот уж несколько месяцев.

В ответ раздался холодный смешок:

– Ага, поэтому-то вы бежите так медленно. Мне удалось догнать вас даже быстрее, чем я планировала.

Женщина бежала рядом. Она совсем не запыхалась, хотя явно успела сделать рывок, чтобы поравняться. Анна с облегчением подумала, что у той ничего нет в руках и она без рюкзака.

Она не решится. Не рискнет напасть на полицейского.

– Уже поздно, а вы тоже вышли на пробежку, – сказала женщина. – Мы здесь и раньше встречались, помните, осенью?

– Помню, – с трудом ответила Анна. Дыхание сбилось.

– Мне казалось, вы узнали меня в предыдущий раз, а, оказывается, нет. Вот тебе и полицейский! – с издевкой рассмеялась та и неожиданно выключила фонарик.

Темнота поглотила их обеих. Первые несколько мгновений, пока глаза не привыкли, Анна ничего не видела. Она покачнулась и чуть было не упала. Женщина опять неприятно рассмеялась и почти прижалась к Анне.

– Осторожно, – сказала она и слегка коснулась ее руки. По коже прошла дрожь.

Они бежали совсем близко друг к другу. Анна пыталась прикинуть, сколько им еще осталось. Если она ускорится, то через пять минут они будут на повороте, где поваленное дерево, после которого останется совсем немного и дорожка выйдет к домам. Оттуда еще минут пятнадцать, если бежать относительно бодро, до трассы. Одновременно в ней начал расти страх, что бежать уже нет сил: выкуренные за осень сигареты сделали свое дело, тело казалось налитым свинцом, в легких щипало.

Еще двадцать минут. Целая вечность.

– Тебе не страшно бежать вот так, в темноте? – вдруг спросила женщина. Она была так близко, что Анна ощутила ее дыхание. И еще кое-что. Запах крови? Ярости? А что, если боль и смерть всех убитых ею впитались в ткань ее костюма?

– Не особенно, – ответила Анна.

Она чуть подняла темп. Смогу. Должна смочь.

– А сейчас страшно?

– А должно быть?

– Не знаю, зависит во многом от того, кого здесь повстречаешь.

Анна ощутила, как адреналин придал ей сил. Хоть какая-то польза от страха. Она опять немного увеличила темп. Бегущая рядом ничуть не запыхалась.

– Чего бояться, если колибри пойман в клетку? – рявкнула она и рванула вперед так быстро, что тут же исчезла в темноте.

Анна остановилась и начала тяжело дышать, опершись руками в колени. Сердце колотилось о ребра. Лес вокруг застыл в ожидании зимы. Шагов убежавшей вперед женщины слышно не было. Анна прислушалась, затем медленно открыла застежку куртки и сунула туда правую руку: черный металл отогрелся. Она открыла кобуру и достала пистолет, показавшийся таким приятным и успокаивающим. Она пошла вперед. В такой темноте разглядеть оружие в руке невозможно, даже если захотеть.

Быстрым шагом Анна шла вперед. Чувства ее обострились до предела. Ей хотелось поскорей выйти из леса, хотелось, чтобы все поскорей закончилось, хотелось попасть домой и насладиться всеми накопившимися отгулами, хотелось просто отоспаться. «Отче наш или кто там есть, разбуди Рауно и позволь мне живой и невредимой вернуться домой», – кричала она в душе.

А вот и знакомый ствол дерева, лежит – такой огромный и угрожающий – рядом с дорожкой. Отсюда совсем недалеко до жилых домов. Скоро она будет в безопасности.

Из-за кустов послышался хруст. Анна остановилась и взяла пистолет обеими руками. Ей показалось, что она видит движение где-то впереди слева. Она подняла оружие и принялась ждать. Он ждала и слушала. Но все было тихо. И только стук сердца отдавался в ушах. Ничего. Женщины не видать.

В этот момент из-за корневища поваленного дерева к ней бросилась темная фигура. Анна успела только разглядеть блеск ружейного ствола и искаженное яростью лицо женщины, как раздавшийся выстрел заложил ей уши и выбил воздух из легких, прожигая дробью тело. «Наконец-то все закончилось», – подумала она и тут же рухнула на землю, крича от боли, а потом глубокая тишина поглотила ее.

40

Свет. Шум.

Голоса.

Кто-то где-то разговаривает.

Анна пытается понять, где она лежит. Это не опилки. Все вокруг кажется скользкой тканью. Она со стоном садится. Это кровать. Вокруг кровати витает белый туман. Вокруг движутся тени. Они подходят. Они разговаривают.

Они разговаривают с ней.

– Твою же мать, Анна, как ты нас напугала! – раздался из ближайшей фигуры хриплый голос Эско.

– К счастью, ты была в бронежилете, иначе померла бы как пить дать.

Это Сари.

– Я в больнице? – спросила Анна. Ее взгляд начал фокусироваться. Она различила лица Эско и Сари. Они улыбались.

– Да, причем цела и невредима. Несколько дробинок в левом плече – это мелочи, – произнес Эско.

– Но ты потеряла сознание, когда в тебя жахнули из дробовика. Ничего странного.

– Я помню, – тихим голосом сказала Анна. – Это было прекрасно. Как если бы уснула.

– Анна, прекрати, не говори такого. Погляди-ка, кто тут у нас, – воскликнула Сари, показывая в угол комнаты.

К койке приблизилась третья фигура, а потом из тумана вынырнула голова Рауно.

– Здорово! – весело поприветствовал он Анну, находясь на высоте края койки.

– Рауно! – вскрикнула Анна.

– Точно! Я только вчера вечером оклемался и уже разъезжаю тут на коляске. Доктора говорят, что это чудо. Наверное, чудо, после всего того, что со мной приключилось.

– А что с убийцей? – осторожно спросила Анна.

– Лежит под охраной в другой палате. Ей повезло меньше, чем тебе, но она выживет.

– Так, а что там на дорожке случилось-то в итоге?

– Эско выстрелил в нее одновременно с тем, как та засадила в тебя из дробовика, а ты выстрелила в нее, – ответила Сари. – Но из двоих только Эско попал, ты пальнула в молоко.

Эско выглядел довольным. Анна насторожилась, ожидая колкостей, но ничего не услышала.

– Дробовик, которым она пользовалась, оказался той самой красоткой «Бенелли» из шкафа Хельмерсонов. Она заказала себе копии ключей от дома, вероятно, воспользовавшись связкой ключей Каарины, когда та ночевала у своей матери. Мы еще не знаем всех деталей. Нужно дождаться, пока убийцу можно будет допросить.

– Разве «Бенелли» не конфисковали как вещественное доказательство? – удивилась Анна.

– Да, только в шкафу Вели-Матти стоял еще «Меркель», помнишь? Его мы не отправляли на баллистику. В тебя стреляли из него.

– Твое счастье, Анна, – сказала Сари. – «Меркель» не такой мощный.

Анна задумалась над сказанным.

Она могла погибнуть.

Но она жива.

Что случилось бы с Акосом, если бы ее застрелили?

– Куда как просто заказать ключи от бабкиной машины, тем более если ей редко кто пользуется, – продолжила Сари. – Ведь медсестры имеют свободный доступ в дома стариков, за которыми ухаживают. Они могут распоряжаться всеми ключами, никто не знает, чем они там занимаются. Эта медсестра сумела все устроить: убийства должны были выглядеть так, словно их совершили Каарина и Вирве.

– Только подумайте, сколько сумасшедших оказывается в домах беззащитных стариков, – прошептала Анна.

– Об этом обычно не задумываются, – сказала Сари.

Совершенно того не желая, каждый увидел себя в старости: утратившим память, не способным себя защитить, лежащим в кровати, ждущим бренчания связки ключей и краткого визита медсестры. Сколько лет осталось у Анны?

– Просто я вдруг вспомнила о бинокле, – произнесла Анна. – Он еще в первый визит показался мне странным, как в игре «Что на этой картинке не так?». Я позвонила Каарине и спросила ее о нем, но она сказала, что не понимает, о чем я. Тогда я позвонила начальнику отдела оказания социальных услуг на дому и узнала, что одну из медсестер, приходящих к Кертту Вийтала, зовут Яна, Яна Тервола. И именно эта Яна была у Кертту, когда мы приходили к ней вместе с Эско.

– Но зачем? – удивилась Сари. – Зачем она все это сделала?

– Этот вопрос мы зададим ей сразу, как только она придет в себя, – ответил Эско.

– Не пойму, что ты делала на беговой дорожке вместе с этой психопаткой? – спросил Рауно.

И тут ответил Эско:

– Анна разузнала все о татухах и обо всем остальном и потом, конечно, набрала мне. Мы собрались на совещание и решили устроить небольшую засаду. Анна позвонила Яне и сказала, что хотела бы обсудить несколько странных моментов, на которые та, вероятно, может пролить свет. Неофициальную встречу назначили на десять вечера в одном из приличных пабов в центре города: здесь главное было поступить так, чтобы Яна ничего не заподозрила. Мы надеялись, что она проговорится, ведь у нас не имелось ни одного доказательства ее вины. Мы хотели ее напугать. Кажется, это удалось даже слишком хорошо.

– Ага, Эско и Сари должны были сидеть в сторонке, изображая посетителей, что, кстати, не представляло бы для Эско особых сложностей, – сказала Анна.

– Иди ты в задницу, – рявкнул Эско.

– Это планировалось, так сказать, для прикрытия тылов, а Анна взяла бы с собой диктофон, – сказала Сари.

– А это не противозаконно? – спросил Рауно.

– Конечно, мы все согласовали с Вирккуненом, – сказал Эско, – вот только меня не покидало недоброе предчувствие. Мы собирались поймать на крючок, вероятно, опасную рыбину, так что я решил не выпускать ситуацию из поля зрения, на всякий случай.

– К счастью, – прокомментировала Сари.

– Я видел, как Анна пошла на пробежку. Боже, она же за всю осень ни метра не пробежала, зато табачила со мной наперегонки и вообще находилась в тотальной депрессии! А тут в такой-то вечер решила одним махом самоорганизоваться. Так что я проследовал за ней до дорожки и сидел в машине, пока мимо не пробежала какая-то женщина и не скрылась в лесу. Откуда мне было знать, кто это? Но как тут не заподозришь неладное? Так что ничего не оставалось, как вызвать подкрепление и самому выдвигаться в лес, но только в противоположном направлении. Твою мать, как же я боялся, что не успею!

– Успел-успел, – сказала Анна.

Эско по-медвежьи сгреб Анну, и она ощутила запах мятных пастилок, едва скрывавший перегар.

– Спасибо! – прошептала она ему на ухо.

– Ну что с тобой поделаешь!

Анне нужно было выйти из палаты, ей ведь так хотелось хотя бы мельком взглянуть на хладнокровно убившую троих человек женщину, за которой она охотилась всю осень. Она хотела увидеть ее сейчас – раненую и слабую, – увидеть до начала допросов, до суда, до того, как Уицилопочтли обретет свою силу. Только одним глазком. Этого будет достаточно.

В больнице все стихло. Часы посещений закончились, и только несколько медсестер нарушали полное спокойствие. Анна легко нашла палату, где лежала Яна Тервола. Полицейский у входа опустил газету, встал и по-солдатски отдал Анне честь, затем открыл замок, проверил палату и впустил ее внутрь.

– Она спит, – шепнул он Анне.

Анна вошла. На первый взгляд палата выглядела так же, как и все остальные: койка, капельница, ночное освещение, стакан воды на столике. Но если присмотреться, то стакан оказался пластмассовым, вместо окна – грубая бетонная стена. Кровать была застлана голубой простыней, сверху лежало тонкое одеяло – все, как в палате у Анны.

Ее трясло. Из-под одеяла выпросталась рука с капельницей, по которой прямо в вену подавалось лекарство. Рука дрогнула. Одеяло поползло вверх. В сумраке палаты вспыхнула оранжевая орхидея. Из ее сердцевины пил нектар окрашенный зеленым с черным и отливающий металлическим блеском колибри.

– Красивая птица, не так ли?

Голос шел из-под одеяла, и он не казался слабым. Анна вздрогнула, но промолчала.

– Кстати, совсем другой. Не бойся, подойди ближе, посмотри. Видишь, цвета отличаются? Мой колибри выглядит жадным, он глубже погрузил клювик в цветок.

Анна не шелохнулась. Женщина откинула одеяло и пригвоздила взгляд к Анне.

– Тебе опять страшно? Я же сказала: бояться нечего, ведь колибри в клетке. А ты трусиха, ну да ничего, оставайся ею. Знаешь, почему я набила себе эту картинку?

Анна молчала. Внутренний голос говорил ей «молчи», хотя женщина задавала вопросы так, словно расставляла приманку.

– Я начала следить за той мерзкой шлюшкой – Рийккой. Она же сучья воровка, я бегала за ней следом, пока она пыталась согнать жир с жопы, Я знала, что она переехала к своей подружке-хиппи. Там они начали плести сети, чтобы забрать у меня все.

Женщина выпрямила спину и вытащила всю руку из-под одеяла.

– Татуировку я впервые увидела, наблюдая в бинокль из окна Кертту Вийтала. Вот тогда в голове у меня замкнуло. А ты, наверное, вычислила меня по биноклю? Это мой единственный прокол – забыла его на видном месте. Но не так-то и плохо, согласись, одна ошибка в такой стройной схеме.

«Нам этого оказалось достаточно», – подумала Анна.

– Я видела, как эти мокрощелки сидят и хихикают, как они попивают шампанское и заигрывают с прохожими, словно у них не жизнь, а сплошная сахарная вата. Меня это бесило. Какое-то время я следила за той татуированной хипаркой, даже перекинулась с ней парой слов, когда она в одном ночном клубе демонстрировала всем свою руку да вихляла задницей. Твою же мать, такая бахвалка, да еще и пьяная. Рассказала все: и про Мексику, и про татуировку, и как это было больно, и сколько оно стоило. Люди по натуре тупые.

У нее был холодный взгляд, ничего не выражающее лицо, но где-то внутри сидела боль. «Кажется, Эско попал куда надо. Хорошо», – подумала Анна.

– Эта безмозглая мелкая хипарка даже не понимала того, что дала все, что мне было нужно. Возьми, вот твоя месть! Верховный бог Уицилопочтли здесь, на моей руке, бери его силу и используй, стань им и отомсти. В том кабаке со мной говорил колибри, говорил ясно и четко, но я никогда и никому не расскажу, что именно он мне сказал. Его голос звучал у меня в голове, он начал расти, начал кричать, так я стала тем, у кого колибри в левой руке. Я сама стала колибри! А колибри не лишить ничего без его ведома, повторяю – ничего! А меня лишили всего, у меня забрали его, он бросил меня, но колибри не бросают, он должен быть отомщен.

– Ты же Яна, – прошептала Анна.

Лицо женщины искривилось от ярости. Она попыталась сесть, но не смогла, и тогда принялась размахивать татуированной рукой так, что повалила капельницу. Она пиналась, отчего койка начала грохотать и раскачиваться. Анна заметила, что ее другая рука прикована наручниками к спинке кровати. Яна начала поносить Анну. В палату вбежали полицейский и три медсестры, прижали ее к койке и вкололи в руку успокоительное. Яна Тервола обмякла и замолкла.

Потрясенная Анна вернулась к себе в палату. Она завернулась в совсем тонкое одеяло, а потом долго лежала на спине и смотрела на трещины и сколы краски на потолке. Пришла ночная медсестра и спросила, хочет ли Анна поговорить. Она помотала головой: «Все в полном порядке». Затем взяла пилюлю из стаканчика, положила на язык, запила водой и начала ждать прихода сна.

41

Анна открыла компьютер. Ее только что выписали из госпиталя, доктор выдал для начала двухнедельный больничный, сказал, что при необходимости его можно будет продлить. Не потому, что Анна серьезно пострадала или была не в форме, скорей, затем, чтобы она получила возможность восстановиться после эпизода с колибри. Анна рассказала ему о своей длившейся целую осень бессоннице. Доктор выглядел озабоченно.

«Что ни говори, жизнь – странная штука», – подумала Анна, бронируя билеты себе и Акосу.

Сначала Будапешт, а потом на автомобиле двести километров по автостраде на юг. Потом переход через границу ЕС, и там они будут вместе. Дома. На все про все от дверей дома в Койвухарью до дверей дома в Каниже потребуется менее семи часов.

Так близко и так далеко.

На улице темно. Серые ленты дождя со снегом хлещут в окно – жалкие потуги начинающейся зимы. Выпадет ли хоть когда-нибудь настоящий снег?

Яну Тервола подлечили и допросили. Весной медсестра имела короткую связь с Вели-Матти, они встречались у Кертту Вийтала. Вели-Матти заменял заболевшую супругу и в течение двух недель ухаживал за тещей. Яна влюбилась в него с первого взгляда. Неясно было, насколько серьезными были ухаживания Вели-Матти. Анна подозревала, что интрига разрослась по причине больного воображения Яны. В любом случае Вели-Матти встретил свою бывшую ученицу, ставшую красивой молодой женщиной, на беговой дорожке в Селькямяки, где, со слов Яны, они также встречались с Вели-Матти. В итоге тот бросил ее, послав короткое сообщение.

Яна решила отомстить и начала планировать убийства, наблюдая из засады в Селькямяки и в Хяюрюсенниеми. При обыске были обнаружены копии ключей от дома Хельмерсонов, от квартиры Кертту и ее автомобиля. Яна рассказала, что заходила к Хельмерсонам, когда хотела, помногу ездила на машине матери Каарины, и никто ничего не замечал. «Люди глупы и доверчивы», – добавила она, рассмеявшись.

Она сказала, что Вилле Поллари никак не был связан с Яной, Рийккой или Вели-Матти. Преступления следовало представить как совершенные рукой безумного серийного убийцы. «Кто же ты?» – думала Анна. Многое еще оставалось неясным: Тервола отказывалась отвечать на некоторые вопросы, иногда давала путаные показания, и составить полную картину возможности не было. Ничего, они еще разберутся, выведут ее на чистую воду – всему свое время. Анна понимала, что предварительное следствие – ее первое на новом месте работы – будет долгим и сложным.

На личный почтовый ящик Анны пришло сообщение.

«Наконец-то», – подумала она и принялась читать длинное письмо, рассказывающее о кошмаре реальной жизни.

Если бы я той ночью не позвонила, они бы меня точно убили. В воздухе витала смерть, wallahi, она была совсем близко. Или же меня вывезли бы в Турцию и отдали в жены первому встречному, кому бы я сгодилась. Какой-нибудь счастливчик получил бы по дешевке молоденькую соску, которую можно трахать сколько влезет. Это стало бы смертью длиной в жизнь.

Когда к нам заявились полицейские (я дала наш адрес, потому что не знала точно, где нахожусь), отец тут же заявил, что убьет Адан. Я помню, как сестричка кричала, а отец ровным голосом сказал, что если я не откажусь от сказанного по телефону службы спасения, если не придумаю чего-нибудь – сна там или еще чего другого, – то никто никогда больше не увидит Адан.

Вариант с местью родился позже, перед допросами. Отец нервничал, понимая, что если полицейские начнут расследование, то не проглотят россказней про страшный сон, и тогда он решил сказать, что капризная дочь позвонила в службу, желая насолить своим суровым родителям. Выглядело правдоподобно, и, в принципе, это и было правдой.

Я не могла навредить Адан, и мне пришлось врать.

Футболку я сделала накануне допросов на уроке ИЗО в школе. Учитель сказал, что она крутая и что по молодости ему тоже порой хотелось взывать о помощи. В другой ситуации это могло бы даже придать сил. Меня лично всегда раздражали учительские фишки в стиле «я тебя понимаю», а уж в той ситуации это казалось полным абсурдом. Да ни хера они не понимают. Выросшие завернутыми в вату славные девочки-мальчики, они думают, что оставить после уроков – это действенное наказание, потому что сами сгорели бы со стыда, если бы в свое время так поступили с ними.

Юсе тоже похвалил мою футболку, только он предполагал, что ничего не получится. Он жутко боялся, что родичи прознают и меня убьют. И Адан убьют. За себя он не боялся, говорил, что они не решатся и пальцем прикоснуться к финну, но я бы не стала такого утверждать.

Не у всех курдских девушек все так печально. Я знаю одну из наших фитнес-моделей, она тренируется и демонстрирует по всей Европе свое тело в крошечных бикини, а ее предки жутко этим гордятся. Да и у мусульман не всегда все так. Большая часть наших, постарайся поверить, вполне нормальные люди. А вот у некоторых христиан такое случается, например в Южном Судане, да и в Финляндии вообще жуткий уровень семейного насилия, но его, конечно, как считают финны, даже не стоит и сравнивать с тем, что творится у нас. У финнов все «только» из-за водки, а все, что из-за водки, понятно и принимается почти как должное. В смысле финнами.

Я не знаю, откуда все это. В Раяпуро много девушек-мусульманок, которые красятся и открыто общаются с финнами, даже дружат с парнями. Может, их родичам это не очень нравится, но они позволяют. По мне, это чертовски здорово. Если у меня когда-нибудь появятся дети, я дам им свободу. Я и сама собираюсь стать свободной.

Как вот эта Насима Размиар, признанная беженкой года. Она раз танцевала румбу по телику, так папаша выдрал штепсель из стены чуть ли не с мясом и орал во всю глотку, что в нашем доме никто и никогда не будет смотреть на таких потаскух. Только он не понимал, что именно поэтому Насима там и танцевала, чтобы показать таким вот навечно застрявшим в дерьме, как мое семейство, и их детям, что все возможно.

Они устроили праздник, когда расследование прекратили, и начали тут же разрабатывать план Б, которым оказался еще более омерзительный и жирный тип где-то в Германии, нужный для того, чтобы раз и навсегда покончить с моей ветреностью и греховной жизнью и спасти остатки чести семьи. То есть они надеялись, что смогут продолжать в том же духе.

Хорошо, что вы начали наблюдать за мной и остальными: отец был в таком бешенстве, в каком я его еще ни разу не видела. Они не могли забрать меня из школы, не могли посадить под замок, не могли отправить меня в Германию и тем более убить. И тогда вступил в силу план В, который вышел из-под их контроля. Ах, как круто!

Поверь, мне становится дурно, когда я думаю о том, как вы посреди ночи прокрадываетесь в отдел виз и разрешений. Ужас, представьте, если бы кто увидел? Увидел, как вы делаете для меня новый паспорт… Вас бы посадили или как минимум уволили бы из полиции.

Вместе с тем это так забавно. Невероятно, как в кино. Вы просто крутая! Надеюсь, что у вас с Эско не возникнет из-за меня напрягов. Пихните при случае этого старого алкаша и пощекочите, если он опять начнет сливать расистское дерьмо. И ведь удивительно, что он прятал меня у себя дома, пока все не уладилось. А другим чудом стало то, что все устроилось. Вы сделали из меня ангела Раяпуро, который не расплющился, ударившись о землю, а улетел на своих крыльях.

Новое имя – к нему придется привыкать. Так и норовит сорваться с языка Бих… ничего, я быстро научусь.

В этой школе классно, меня приняли, как только я сюда приехала. Я успела обзавестись парочкой друзей, мы ходим перекусить и иногда вечером в кино. Общага тоже вполне себе нормальная, здесь сейчас живет восемь девушек из разных стран. Меня поселили в комнату с одной сирийкой, ее старший брат оказался единственным в семье, кто встал на ее сторону, а потом отправил ее сюда, когда ситуация накалилась и стала угрожающей. И это старший брат, самый главный в семье после отца! Почему он не выступил против нее?! Я подумала, вдруг все это еще изменится когда-нибудь, в смысле что есть надежда. Классно, что вы знали о таком интернациональном центре.

В общем, у меня теперь все хорошо, но я беспокоюсь за Адан. Эта тема с опекунством меня пугает, хотя я знаю, что теперь она в безопасности. Жаль, что мы не можем поддерживать связь. Надеюсь, что новая семья не даст ее в обиду. Хорошо, что вы передали ей от меня весточку, а иначе она бы жила, думая, что я погибла. Но мы еще увидимся. Пусть только она сначала вырастет и сможет свободно путешествовать.

А вся моя долбаная семейка пускай думает, что полиция подозревает их в моем исчезновении. Теперь их черед сидеть дома, обосравшись от страха, и ждать, что готовит им день грядущий, как кое-кто делал много лет подряд. Кроме того, им же ничего не будет, ведь их не могут связать с моим исчезновением. Жестоко? Пожалуй. Но мне их ни капли не жаль.

Разве что Мехвана. Чуть-чуть.

С любовью, Б.

П. С. Юсе планирует приехать по обмену. Угадайте-ка: куда?

Прочитав, Анна удалила сообщение и стерла его из корзины. Потом она уничтожила и сам адрес, созданный лишь для одной цели. Ничто не должно намекать на ее связь с Бихар и ее исчезновением. Наконец Анна выключила компьютер и начала ждать облегчения, но оно не наступало.

Она достала из кошелька визитку – ту самую, которую периодически доставала и раньше: «Салон “Пинк-Инк”. Татуировки и пирсинг. Специально для вас».

Она подумала о жуткой красоте татуированного лица, о разрисованных руках и пальцах. И набрала номер.

Примечания

1

Богом клянусь! (араб.)

2

Спокойной ночи (венг.).

3

В Финляндии учебный год начинается в первой половине августа.

4

Твою мать (венг.).

5

Боже мой! (венг.)

6

Дура (венг.).

7

Зд.: Отвяжись! (венг.)

8

Как дела? Какие-то проблемы? (венг.)

9

Все в порядке, спасибо. Как ты? (венг.)

10

Ну, у меня тоже все в порядке (венг.).

11

Вот сучья жизнь (венг.).

12

После обеда (венг.).

13

Зд.: черт возьми (венг.).

14

Пока (венг.).

15

В точку (венг.).

16

Какой кошмар! (венг.)

17

Омерзительный (венг.).

18

Хочу попробовать (англ.).

19

Зд.: вот херня! (венг.)

20

И будь там поосторожней (англ.).

21

Дерьмо (венг.).

22

Букв.: Ты такая сексуальная. Такая сексуальная там (англ.).

23

Пошли есть (венг.).

24

Зд.: твою мать (серб.).

25

Прости (венг.).

26

Хорошо (венг.).

27

Финская сеть ресторанов «Амарилло» входит в группу «СОК», специализируется на техасско-мексиканской кухне.

28

Зоран там будет? (венг.)

29

Возвращайся (серб.).

30

Кто это был? (серб.)

31

Жаль (серб.).

32

Что поделаешь (серб.).

33

Твою мать (серб.).

34

Хочу тебя трахнуть (англ.).

35

Трахну тебя, шлюха (иск. англ.).

36

Осторожно, осторожно (венг.).

37

«Изюм» (здесь имеется в виду сказка Агнеш Балинт «Изюмка и Гном»).

38

Одна из крупнейших газет, издаваемых в Финляндии.

39

Что? (серб.)

40

Ну ты и хер, Зоран! (серб.)

41

Давай (серб.).

42

Ничего (серб.).

43

Пока (серб.).

44

Говнюк (англ.).

45

Финская группа, исполняющая электронную музыку.

46

Боже! (араб.)

47

Школьная успеваемость в Финляндии оценивается по системе от 4 до 10 баллов.

48

Вопросы? (англ.)

49

Привет, мама! (венг.)

50

Привет, моя дорогая девочка, как ты? (венг.)

51

Черт возьми, мама! (венг.)

52

Зд.: Вот дерьмо! (венг.)

53

Твою мать, Акос, я спала (венг.).

54

Извини (венг.).

55

Зд.: Твою мать! (серб.)

56

Просторечное обозначение иммигрантов, сокращение от финского «maahanmuuttaja». Используется как в унизительном, так и в нейтральном значениях.

57

Популярный горнолыжный курорт на севере Финляндии.

58

Извини, Анна, извини, все в порядке (венг.).

59

Спасибо, Анна, большое спасибо (венг.).

60

Очень популярный в Финляндии кофе.

61

Я затрахаю тебя до смерти (англ.).

Content

Кати Хиеккапелто
Колибри

Август

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Сентябрь

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Октябрь

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Ноябрь

38

39

40

41

Примечания