Андрей Поляков

Китайский десант

Маленький робот играет в листву:

«О, поклонись моему божеству —

действие станет бессонным Китаем!

днём четверга! позолоченным чаем!»

Маленький робот, мы повторяем,

мы повторяем, мы повторим:

«Встанут деревья русским Китаем,

словно во сне после школы гуляем,

мы пролистаем всё, что читаем —

в листьях осенних Иерусалим!»

1

Читай слова отсюда —

2

На каком языке засыпая,

я не вижу с востока друзей

в тёплых телом осенних платанах,

чтоб желтевшую вещь

освещая, вить

в ветвях

буквы, звуки, вообще.

В церкви жажды воды

(для религии синего сердца волны)

не телесные листья деревьев

(для религии влажной и тонкой воды)

назначают свиданья, свиданья…

Что мне слов золотое незнанье?

Лучше осени дальний Китай,

круглых яблок,

любви урожай!

3

Это: – не слово,

и это: – не слово

(стала рука моя

птицеголова).

4

«Ласточка,

а в-чём ты виновата?»

«Только в-том,

что потеряла брата,

потеряла брата-муравья!»

Расплетает косы мурава,

а душа: ни-в-чём не виновата,

забывая маленького брата,

улетая в-чёрные слова.

5

«Как берётся

и куда садится,

и зачем поётся?»

…вдалеке

пролетала нищая синица

лёгким пеплом шороха

в руке.

Только я —

рассказывал про звёзды, поднимал

подругу на руках, пробегал по переходам

в тёмных толпах, ездил на подземных,

на железных поездах!

Я не знаю, что-нибудь напрасно

я сказал про звёзды и любовь,

где подруг не больше, чем с напёрсток

от воды далёких городов?

Но синица зá морем крестилась,

и на руку девушки моей —

дорогая гостья опустилась…

6

Выходишь ночью в гастроном,

сжимая косточку в ладони.

Вдруг! скачут сливы, словно кони,

ветвями в воздухе двойном.

А ты, отставший следопыт,

один из пеших в нашем деле,

заменишь тело неужели

на опыт листьев и копыт

во имя дерева-коня,

следов плодов лилово-сладких,

смотря, как конь, в мои тетрадки?

Так чьи там косточки в тетрадке?

А что в тетрадке? Всё в порядке —

ТАМ МНОГО (В АВГУСТЕ) МЕНЯ!

7

Слива и липа, синица и ласточка —

мне ли вас не воспевать?

Или по плитам осеннего кладбища

мяч с мудаками гонять?

В мокрой листве отражается золото,

мяч под ногами звенит —

всё хорошо, если сильно и молодо

сердце от злости болит.

Всё хорошо, если каждая косточка

твёрдо впечатана в стих…

Слива и липа, синица и ласточка —

это о вас, дорогих!

8

I

Сквозь ветви сливы руку протяну —

и на ладонь опустится синица…

о, я не знаю, что ещё приснится,

пока я сплю в зелёную длину!

II

На что красавица похожа? На пустырь!

На вечер-ласточку! На ветер-поводырь!

А я люблю, как вижу сон огромный,

аттический, неправедный и томный.

III

Ни в птичьем пёрышке, ни в косточке черешни

не отключу мусических машин,

но выйду на балкон —

– и воздух внешний

в слова надышит липы и бензин.

IV

Гомер невидимый кого несёт куда-то,

грозой в разбитое врывается в окно?

При свете молнии кто шепчет виновато:

«Под кожей холодно, пустынно и темно?»

V

Смотрел ли я как пыль преобразилась

в отвесный шорох, в шелестящий зной?

Вдруг дождь пришёл с прозрачной головой,

а я сказал: «Ну, вот и наша милость!»

9

Синица говорила так:

Идут дождям осенние погоды,

плывут, как рыбы,

крылышками в них

вообще-то птиц

прекрасные уроды

и кукол девушек

двоих твоих

двоих.

Лишь, лишь листок, наветкой драгоценный,

желтит в окне —

китаец

повседневный.

А вот и я —

на веточке

стою,

держа в листве

осеннюю

семью.

А липа отвечала так:

Чтоб в виде дыма

Господу

присниться,

но не сгореть

на хвостике своём,

лети в Китай, красивая синица

(плыви в листве,

летающая птица!),

семнадцатого часа

кораблём.

Тебе

тесна

осенняя

листва,

а мне

вода —

союзница

лица.

10

Незрячий дождь: такого цвета свет

есть осень лить, летя в своей листве.

А зря-зачем и не-про-что слеза…

– Прощай, одна, – пора начать, сказав, —

спасибо для тебя за доброту,

за всякую семантику во рту!

11

Мокрая птица

(летит под дождём).

«…мокрая птица,

куда ты летаешь?

кто ты летаешь

под мокрым

дождём,

если, как птица,

летишь —

и летаешь?

кто ты за птица,

крылом шелестя,

спя на лету

или просто —

летя?..»

Девочка птичка

мелькнула в ответ —

стала женой

на четырнадцать лет.

12

Рыбы летают в подводной воде,

части молчания

носят в себе…

– Рыбы, вы мокрые рыбы,

вам прослезиться

пора бы!

Птицы, как боги, сидят на ветвях,

светятся листья в зелёных глазах,

дождь

начинается

капать…

– Боги, не плакать,

не плакать!

14

Укол, холодное

во рту, с наркозом

музыки во льду

я повторяю

ерунду: «Мы все

в долгу

перед дождём, которого —

не ждём…»

А боги не говорят:

«Зубы у нас болят».

А что они говорят? Не знаю,

что говорят. Только

не говорят: «Зубы у нас —

болят».

«У золотых ребят».

«Больно у нас болят».

15

Кто занят книжкою, как девушкой

своей, за августеющей дубровой,

тот тенью бога хромоногой покинет

крымский лес и встанет у дверей.

Заумный козий бог темнеет в темноте:

но мы давно не дети, мы – не те,

высокая и русская не очень, где листобой

с тобой желтеет ночи, где цедит свет

знакомая звезда, где нашего народа

борода, где виден сон…

Я вижу сон…

Во сне —

мне кто-то говорит

и повторяет:

КАК БОГИ ВЛАСТВУЮТ СОЗНАНИЕМ БОЛЬНЫМ

И. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ОШИБОК ВВОДА/ВЫВОДА

УДАЛЕНО:

16

Господь – рифмует

сновидения,

а я – пишу

стихотворения.

…посижу

дома —

поищу

Бога.

…посижу,

погрущу,

песенки —

посвищу.

17

Александру Моцару

Я верю в Бога,

потому —

считаю время за тюрьму

(где, проливая токи слёз и восклицая

«братья! братья!», в осенней дымке

папирос, ко небесам открыв объятья —

октябрь уходит как-то так,

как мальчик-робот

с чёрной тенью),

навстречу снежному виденью

подъемля издали кулак.

18

Вот был сон

о твоих словесных страстях,

почти

утраченный за день,

неуслужливый,

золотой. Ты

всё ещё чувствуешь,

чуть-чуть не помня,

его присутствие

под ложечкой, слабую,

лишнюю (нет)

свирель-пустоту о том, как

сбегаешь вдоль

эскалатора

в Божьем одиночестве и

(обратил на это после)

тряпичной

тишине,

как вдруг:

осень, желтоватые, осень, листья

на площади сна,

дымка,

детский мальчик

лет восьми (девяти)

с бывшим твоим рюкзачком…

– Что ж, догнать!

Никакого нет,

мальчика нет,

ты как если скользишь

давней улицей, где

Симферополь,

булыжник,

афишная, видишь ли, тумба

по линии к телецентру,

не вовсе напротив

проходного двора

и дворов,

серых ступенек,

чёрных

(железных куда-то)

перил.

Понимаешь, что мальчик

был Аполлон Безобразов,

потом:

что он был по себе —

Филострат…

Возвратиться проснулся,

подумал: ведь

Безобразов-не-Филострат —

спокойная тема дня

для Китай-разговора.

Для

разговора.

19

Кошка

– это серые ходьбы зверя! —

разговаривает:

«Я надеюсь о Боге…»

Немного собаки говорит:

«Лаем, лаем!

удаляемся, удаляемся!

Никого не остаётся вот здесь,

кроме отражения бумажной луны

на лезвии потерянного ножа

в плакучей речке

Салгирке…»

Или-ещё-один-раз:

«Ничего не замечаю смотреть,

кроме отражения луны, не луны

на трупиках потонувших мечей

в голодной реке —

Монголке».

20

Листопад

легко и сухо

опускается

на ухо,

– ухо слышит

как шуршит,

словно звук

в мешок зашит!

В дождь

из листьев

кто выходит?

в желтопад, в те, в то… —

нет,

не получается стишок,

ну и ладно,

хрен с ним,

лучше перекурим

сигарету «Прима»,

а потом —

запишем

первое,

что плеснёт сюда в голову:

ХУАНХЭ.

21

Чья лодка, вóлнами

шурша, как листьями,

скользит под кожей:

не так ли уплывёт

душа, когда заснёт

на брачном ложе?

Когда уснёт на брачном ложе, чьё сердце выплывет: дыша?

22

Приснилось:[1]

Пятигорский косит на восток

он похож на разумный цветок

23

«Слушай, осень, а ты хороша:

у тебя между листьев душа —

что ты хочешь,

душа золотая…»

«Я хочу половину Китая,

жёлтым мелом метёный восток,

в голове золотой бугорок:

он блестит и царит в голове,

там, где осень,

а может – и две».

24

Не снимай

дождя

со щёк,

ну,

пожалуйста,

ещё,

ну, скажи:

в жизни —

жизнь,

поживём —

увидим

жизнь!

что же

мы

увидим?

– после дождичка

в субботу

в блеске дождичка

пруды:

две

осенние

заботы,

две

осенние

воды.

25

…дождик в каплях: «да-да»,

а одна: «ад-ад»

(это в силе обратная осень)…

26

В семье дождя листва луна желтей

в числе осенних китайских новостей.

Нет, я не длился вчера этой осени ночью одной. Я слушал

как дети дождя шелестят за стеной, поют, обращаясь

к родным и любимым шумящих деревьев ветвями сновидцам

в ненаглядной своей красоте… словно бабочка бьётся в аорте…

Просто мёртвые так не поют. Только ангелы очень поют, отпуская

друг друга на землю на небесного веса верёвках в редком облаке

ласточек, в маленьком блеске маслин. Товарищи маи, товарищи вёсны,

товарищи вёсла и цапли в воде – вот бывает, что так напевают.

Звучат непонятно, поют о руках и богинях, похоже на то,

как если бы я пробегал под рекою Салгира, квадратно-осенней

луной осветлённый, печальный, весёлый, больной… борода

до утра вырастает чуть-чуть, мягко плешь серебрится монеткой…

Сутулый очкарик, бледен, слаб, дождевою водою, как ветром, волнуем,

наделённый библейским кустом бороды, я торжественно сплю наяву,

подражая дождю бормочу, облачённый в себя, опьяняясь антично

стихами, чьи слова – города под водой… или нет —

журавли кораблями… Что ж, печально весёлый, я крестиком в стороны

руки раскину китайской в рубашки пустых рукавах (а на сердце —

свеча и просфорка), я, незримо качаясь на жёлтых и чёрных иного

эфира волнах, подержу в голове Персефонку… Пускай православный,

но всё же… Пускай я крещёный, но всё-таки часто мне хочется

осенью верить каким-то богиням красиво-ночным, в теле плоти собой

засыпая, все их тёплые руки, как листья, к лицу прижимать, на весу

драгоценных верёвок теплеть, а богиням – облизывать пальцы…

И не то, что б хотелось слезами молиться на женские части

дождливых богинь молодых, но всё-таки хочется временем часто

хоть бы издали в Таврике слышать как чьи-нибудь дети порой

поют за китайской по цвету, из-за листьев осенних, стеной:

«Богини левая рука

бела,

как в мае

облака,

а правая

рука —

червонная

рука,

а третия рука —

невидима пока,

а третия рука —

невидима

пока…»

27

Как гитара осенней порой,

зов луны над моей головой:

в дождевеющих вечером рощах

птицы оловом горло полощут.

Даже в птице

дождливая

кровь —

переводит на осень

любовь,

как буддиста

внебрачная

осень,

превращённая в цифру —

108.

Это есть восковые сады,

свет туманный

от низкой воды,

желтизна где-то около года,

журавлиное слово —

«свобода»,

и осеннее слово —

«любовь»,

и дождянок отцовская кровь…

Отвечай,

дождевая красотка,

хороша ли

с мороженым

водка?

Ты ли —

ласточка

в сердце пустом

с косоватым

китайским хвостом?

Ты звезда,

бузина

или птица,

дождевая под кожей

водица?

Что ты видишь,

куда ты не спишь?

Я не знаю тебя,

говоришь?..

28

Соседка, прекрасная

сзади,

чтоб выше чуть-чуть поднялось,

уснула светиться

на белой кровати,

а всё остальное

во сне началось:

летает ли

бабочка-чашка,

кончает ли

ветка – дождём,

где я восклицаю

«Китайцы!»,

«Наташка!»,

а ты говоришь

«Подождём!»,

«Подождём!»

29

Днём

идём

в Эдем

день и день,

и день,

и нет —

тени…

и нет —

ни тени,

ни слова

тени —

нет…

в медовом

Эдеме —

осени́,

и размером,

и морем зари:

а пелена —

нелепа!

30

С испуганным сердцем в груди

пойдём от себя впереди —

пойдём-ка,

походим

ногами,

как птицы

летают

над нами,

которые,

если идём,

то песню о гриппе

поём:

«Девочка-дура и мальчик-читай

спят в облаках,

наигравшись

в Китай!»

По-другому:

«Девочка-насморк и мальчик-чихай

спят на луне,

не играя

в Шанхай».

31

На травы́ желтоватый холм

мальчик в пыльной одежде

подымается дымным полуднем

не постареть в надежде,

и вдруг —

от слабости

КРИЧИТ,

зубами

верещит,

о чём язык

в рукав

молчит,

до горечи

молчит:

«Бог —

строг,

а вещи —

зловещи,

солнце —

не блещет,

не весел —

итог!»

32

На сухой дороге

куст явился в Боге.

Куст возьми и говорит:

«Вдоль меня огонь горит

близким Бога следом,

красным цвета светом.

А ты, пустыня,

на высоте песка —

сама ещё богиня

и жёлтая твоя рука,

и жёлтая

(тяжёлая)

и жёлтая твоя рука!..»

33

Ради ястреба с пучком седой сухой полыни

приготовь к открытию ладони!

Пучок сухой полыни

верёвочкой свяжи,

и вот на это слово

– «ПОЛЫНЬ» —

как руку, положи.

А я Китай забуду,

забуду навсегда,

и о Китай не вспомню

везде и никогда,

а если даже вспомню,

то как песок,

звезда,

мотылёк, холмы,

подруга

и чужие города.

34

Крапивой богатые, боги

стояли у пыльной дороги,—

над ними кружил мотылёк,

как город Монголы, далёк.

Под солнцем какого-то цвета,

на жёлтых, как свечи, холмах

мы выткали травы и ветер,

и ястреба с солью в глазах.

Родная подруга-погода,

ты светишься августом года;

погода, вот здесь подними,

а я – расстегни и сними!

Давай разобьёмся по двое,

пойдём, как соседи, домой,

чтоб воздуха знамя сухое

дрожало двойной головой.

За осенью поля и леса

блестит золотая завеса;

как дольний полёт мотылька,

соседка светла и легка.

35

Золотая орда, ты моя золотая орда, я тебя не верну, ни за что я уже,

никогда!

36

С монгольской марки золотописьма

играет рыб, а крыс – недоказуем

сквозь валенок славянского ума,

где листья осень сеет,

образуя

вечерний цвет

отсюда

сентября

туда,

куда

желтеют рукавами

крысиный рыб,

Таврида корабля,

жидовка-речь,

монгольская рубля

и прочие,

которые —

мы сами.

37

Полгода бледными, как длинными, ногами

погода августа гуляла над полями,

и журавлями в воздухе звуча,

во всём светилась осени свеча.

Мне было ветрено, мне было неприятно,

я видел в воздухе мелькающие пятна,

лохмотья Хроноса, желтевшие на вид,

платочки ветхие в руках у Пиэрид.

А ты? А я? А родина вторая?

Смотри, над крышами вот этого Китая

царица рыжая бежит наискосок,

прикрыв ладошками осиновый листок!

А вы? А я? А мы не поднимали

с асфальта влажного советские медали,

флажки опавшие, потёртые значки,

филологические точки и крючки?

Но чёрным золотом, не речью деревянной,

Стаханов славился в Аркадии баянной,—

недаром двигался, как Будда, под землёй,

как будто старенький, а вечно молодой!

Недаром родина какая-то вторая…

Я помню Пушкина в ночи Бахчисарая,

он трогал тросточкой летевшую листву

и звал в читатели оленя и сову.

Но где мурмурочки, где кошечки-подруги

плакучей осенью на севере, на юге?

Восток раскинулся на двадцать восемь строк,

и вьётся к западу невидимый дымок

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

38

Золотые ивы,

где вместо денег

журавли и волны, и

понедельник.

Тёплая осень,

прийти тебя просим —

жёлтым вином,

маленьким днём.

39

Да вряд ли уж я говорю себе

«осень пришла»

и «тополь наполнен» внизу —

«серебра желтизною»,

и «осень, ты осень»,

и «Зоя пришла и жила»,

а я «достаю сигарету —

рукою, рукою…»

40

Осиновый лист

не становится

светлого цвета плотом,

чтобы плыть лилипуту монголу

вдогонку

холмисто-задастой блондинке (Европе),

чтоб листвою республики осени засветло плыть,

ведь от пива с подушками пышно богатого тела

ведь колбасно-простите-прекрасной блондинки (Европы)

ведь руками ему никогда не подбросить

к журавлино-пустым небесам!

И осеннего дыма советских заводов

сжигаемых замертво листьев деревьев

деревьев дубы —

не становятся летними пальмами

ювелирного, кажется, кладбища,

словно имени Леты и Ялты,

в человека поэмы словах

(человеческой доли в словах),

не торопятся лёгкими смуглыми

(что ли к Моцарта музыке) пальцами

(что ли тонкими с кольцами дочек)

стареющих временем

утренних телеведущих

(воскресный фантом). И грядущий всерьёз,

январского цвета,

играющий медленно кухонным лезвием

кафельный снег —

нет, не станет он холодом шороха

белого паруса шелеста

шёлковой ткани китайской футболки

из сине зелёного,

древнего греками

Чёрного моря

(всегда, никогда)…

О, как наших письменных

варварских песен,

о, скрещённых (кленовых) клинками

понапрасну, вороньих ветвей

корабельно-древесные строчки

как дремучи, скрипучи, грубы́

(ну, давай, начинай понимать!),

кто, бледная близостью, пьяная Господом,

наилучшая девушка вечера

с лёгким, как в лодке, наклоном походки в высоких ногах,

кто ласково свет перед ними,

улыбнувшись своим не лицом,

словно имени Пауля Целана,

как зеркальные двери, откроет

хрупкой, как рюмка, пожалуй, прозрачной рукой,

кто, девушка, пустит

обречённых для птичьего

знойного звона

в магазинах товаров чумных до зари городов,

унесённых, как в сказке, птенцами, китайцев

в больную Европу

желтеющих в пасмурных комнатах

пыльных косточек мыслящих книг

(от машинной работы давно никуда не искрящих)

на последний в немецкой

стоспальной постели —

как сентябрьское солнце заката

сквозь колюче-кудрявые стёкла многовидных цветных витражей

в хрящевато-крылатой пещере собора

(брысь, летучая кошка! смелее, летучая мышь!),

в вертикальном лабиринте паутин библиотеки —

по-хозяйски усталый,

словно имени Освальда Шпенглера,

кавалерии зябнущих ласточек

и пехоты Сюнь-цзы облаков,

по велению дыма —

ночлег,

где я объясню,

объясню,

засыпая в себя,

где я изменюсь,

пояснив себе:

«осень пришла»,

а, может быть, набормочу себе:

«осень пришла»,

«осень»,

«пришла» —

откуда пришла?

где слева – направо —

слова?

откуда – пришла?

(оставлю…)…

навряд ли

уж я расскажу себе:

«осень пришла»

и «тополь наполнен

внизу —

серебра

желтизною»,

и

«осень, ты осень»,

и

«Зоя пришла

и жила»,

и

«я —

достаю сигарету

рукою, рукою…»

41

затуши сигарету… Вот топорщится мокрый топор,

и усатый, как солнце, монгол

отвечает поэту:

«Я иду над мертвецами,

все встают —

все поют,

что холодными костями

травы поля берегут:

– Осень лета, лес и луг,

о, желтейшие вокруг!!»

42

…Я ПРОМОЛЧАЛ ЕМУ В ОТВЕТ.

А ЧТО Я МОГ ЕМУ СКАЗАТЬ? ЧТО НИКАКИХ КИТАЙЦЕВ

НЕТ? ЧТО ЧЕЛОВЕК БЕССМЕРТЕН, БЛЯДЬ?!

НИКТО НЕ В КУРСЕ НИЧЕГО НИ ТВОЕГО, НИ МОЕГО —

ВСЕ В ДЕТСКОМ УЖАСЕ ЖИВУТ, И СМЕСЬ

БЕССОЛНЕЧНУЮ ПЬЮТ, И ДЕРЕВЯННЫЙ ХЛЕБ ЖУЮТ —

ЖУЮТ ЕГО,

ЖУЮТ…

43

А если сказать «дацзыбао»,

то я —

названия вспомню такого,

в нём звёзды слезятся

до жёлтого дня

и пуля

для боли

готова.

Иду на ногах,

и в ногах – не боюсь,

и длится полночная треба

цикад-малокровок,

и это всё —

вкус

чуть-чуть

деревянного

хлеба.

44

От зелени Атлантики

до золота Орды —

предпочитаю практики

сонаты и звезды.

Под южноночью

звездия светлы

и темнота в колосьях

незнакома,

где снежный хлеб

на осень понесли

косцы и косы,

песни и певцы,

монголы Бога,

львы и близнецы —

на в золоте (сияющей)

соломе.

45

Вот такое вот лето. Папиросного цвета.

Вот Китай на высоком камине,

светловатая свежесть подушек,

золотое сияние век… В них лицо Чингисхана

вчерне вечереет, разлетаясь на ветер и снег.

Разве это за мраморным снегом

отдаленье огней параллельных вагонов,

долго-снег за окном паровоза,

обгоняющий рокот колёс?

Это проза. Ты прав, это проза. Это

чая последняя доза. Это боги моих папирос.

46

Близок дом

и скоро завтра —

скоро завтра

и

сентябрь.

Скоро будут праздники —

жёлтые

и разные!

Говоришь?

Говори.

Скоро

будут

сентябри!

Раз-два-три —

четыре —

сорок

оборотов:

молодой

человек

паренёк

в водку бросит

перстенёк,

будет петь

паренёк

мальчишка

по раскисшей

книжке,

в горле парень молодой

петь о водке ледяной —

подслащённой-золочённой

синеглазой —

– кровяной…

47

Хлебников видимо пишет:

«Дня осени флейты зловещи,

когда золотятся ненужно зелёные вещи,

когда по деревьям —

конями темнеют монголы,

и сладкую дымность о бывшем

откроет вино.

Ветер осени двигал

листьями в длинное, стало быть, небо,

видом китайских лисицы любовных писем,

и на сегодня попал в глаза

(тени птиц впереди голых веток —

неродные игрушки богов).

Кто головой виноват,

что уснул на восток,

назад?

Пальцем тыкал в небо,

лучше упрекая

(птицами весь ветер опустел),

и с живой земли поднял и бросил

в тело жёлто-красивую горсть

обвинительных спящему писем,

что ты опоздал,

Велимир».

48

Русь берёзками

укрыта,

а Китай —

а Китай —

жёлтым шёлком

драгоценным,

и о том, как я его люблю[2],

ты сюда

читай:

«…нету облака в балете

молодого вещества —

золотого

существа

сквозь деревьев

на рассвете,

нет,

это сквозь деревьев

на рассвете —

золотого

вещества,

а молодого существа —

нету в облака балете!..»

49

С желтоватым востока ростком

перепутано дерево дня:

это я ли не вспомню тебя

– молодое, худое?

Хочешь, правда, воды принесу

в нежной рюмке ладоней живых,

если голубем станешь моим

– и воробьём незнакомым?

Только дерево этого дня,

обойду тебя против часов

и на тёплых руках принесу

– золотистую землю Тавриды,

только цвета родную мою

землю тела и землю тепла,

чтобы, дерево, деревом ты

– просто деревом

стало —

Платаном.

50

Если дерево в ветре ветвей —

где твоё шелестящее имя?

если дерево в листьях ветвей —

что нам делать с губами своими?

где ходить? что сказать? —

ничего не понять!..

…только дерева

– слышное имя,

только дерево

– в ветре

ветвей.

51

Мария дерева, ветвями дорогая.

Я встретил дерево, не знавшее

Китая. Глазами влажными я дерево живу

гляжу. И вижу дерево. И дерево скажу:

«Буддисты собираются. Монголы.

И строят на ветвях. Невидимые школы.

И учат пчёл. И ящериц, и птиц —

воздушных и прозрачных

продавщиц…»

52

Китай невидимый! среди твоих дерев

я промелькну больною тенью,

внимая ужасам литературных дев

и птиц летающему пенью

(подымет Бог из тёплого ручья

одну из рыб, по имени —

«ничья»).

Никто желтеющий, на фоне малых сих

венок веселия слагаю,

и пеплом ангела посеребрённый стих

в губах, как лезвие, сжимаю:

бесснежные жемчужины во рту

и пепел на постели поутру…

Мне больше нечего, как мёртвому, сказать

ни человеку, ни машине,

напрасно мы в Китай, как мёртвые, спешили

и собираемся опять.

Я тварь дрожащая!

мне страшно умереть!

Я лучше стану я

животных посмотреть!

На тайном поприще невидимых зверей

замечу кошку и лисицу:

привет, сестра! а ты, сестрица,

скорей хвостом меня согрей!

верни мне имени «андрей», подруга,

кто-нибудь, лисица!

53

Позволь мне оплакать стигийский вокзал,

китайская муза!

немая прохлада,

как смерть, очевидна:

я дар промотал

и лодке мой голос подобен —

не надо

ни лада высокого,

ни торжества

зелёного света,

сиреневой тени…

54

Ты помнишь, лисица,

как тихо кричал

на барского лёву,

как пал на колени

мой грузный товарищ?

ты помнишь?

едва

ли

помнишь,

какое крутилось кино,

как долго спешили в то хмурое утро,

полночи отдав логомахии,

но —

в дорогу меня

позвала

Кама-сутра.

55

И вот, недобитый ромео,

сажусь

на первый троллейбус,

к патетике горя

амурного

склонен,

сквозь слёзы

в окно

смотрю и не вижу —

от моря до моря,

как дым,

шевелиґтся

Летейский Союз —

56

но слышу,

чтó кычет на красной латыни

крысиной музыґке

подверженный люд,

подмётки направив к иной палестине,

где каждый себе и генсек, и верблюд

(славянский базар заплутавших в пустыне):

57

Пускай Чжуан-цзы толковать норовишь,

не будет ни трости тебе,

ни платана;

сморгнёшь, как соринку, себя,

заскользишь

в те кущи, где ангелы

пьют из фонтана;

58

там, в складках одежд

стройнокрылых существ,

что воском и ветром пропахли,

земную

пыль

высмотришь,

муча

свирель расписную,

лабая жмура государственных мест,

оставленных несколько ниже…

59

Так значит,

немногого хочешь от музы чужой?

оплакать позволь,

говоришь,

но не плачет?

60

И плакать не станет,

пока

ты живой

и дышишь

изнанкою сна ледяного,

и рюмочку вертишь,

как слово —

одной

рукой,

а другою,

как рюмочку —

слово!».

61

У меня была

подруга

в виде:

«рыжая лиса»,

а теперь

моя подруга —

путь,

туман

и небеса,

и немножко молока,

и хрустинка хлеба,

Хлебникова облака —

из кого?

– из неба!!

62

Плывут по морю облака,

да нет, ПО НЕБУ —

облака!

плывут ПО МОРЮ —

лодки,

собаки и селёдки!

Да нет —

собаки НЕ ПЛЫВУТ,

они —

ЛЕТАЮТ там и тут,

а кошки и лисицы —

ПРИСНИТЬСЯ мастерицы!

Свидетель кошек и лисиц,

на день

ровесниц

и ресниц,

китайский

как ребёнок —

забормочу

спросонок:

«Tod. Вокялоп

Вот Поляков

Андрей

возник

на всех руинах русских книг,

как счастливо спросонок

залопотал

ребёнок:

63

Кошка, ты кошка,

живёшь понарошку,

а, выйдя на речку,

мурлычь про овечку,

про чёрную

(прочерк)

овечку —

с глазами

невесты-совы.

64

Кто таков —

Поляков?

и зачем

Полякову —

собака?

Он совсем не готов

восклицать:

«Укуси!»

и «Однако!».

Не собак он любить,

а крылатых котов —

говорящий

Китай-Поляков.

65

Гражданин двухлетний              Миша наблюдаем

в небесах, ходит грудь          толкает, дышит,

повторяя: ша-ха-чах!           Что ты ходишь

в виде мыши, растворяясь       в небесах, в сон

троллейбус приводя               мимо парка и дождя,

где рифмующая птица о               Монголии поёт и

на грудь мою садится             насекомый самолёт, и

никто не спросит Мишу,             чем закончится полёт,

и

66

Сядет кошка

в самолёт, заберёт

меня в полёт, соберёт

меня на небо —

кушать Библию

из хлеба, пить

из Господа

вино, видеть

ангело-кино, быть

поэтом и святым —

помнить крымское,

как дым!»»

67

А выспится буддист

над дымом и вином

и выпрыгнет за дверь

(в косящий дождь погоды),

допустим, что слова

толкать холодным ртом

про царства темноты

и спящие

народы – но Сабля Пустоты

монгольском на коне

рассеет все цветы,

цветущие во сне …

68

Как тень царя,

бегущая от брата,

я не проснусь

ни снова,

ни обратно.

Не обниму

монгольскую сестру —

ни вечером,

ни я,

ни поутру.

Буддийские

и серые коты

на вечер

намурлычат

пустоты,

но тень царя,

бегущая от брата,

не повернёт —

ни солнца,

ни обратно,

не возвратит

сестру моих ресниц —

ни тенью пчёл,

ни бабочек,

ни птиц.

69

Что ли уснём и наполним изнанкою глаз

ласточек, лёжа скользящих в чернеющем танце,

горькие ветви, пожалуй, последних берёз

и на трамвайных путях желтолицее солнце?..

Колос богини не колет в холодную грудь —

значит, пора отправляться куда бы ни будь,

значит: ещё собираться и тщательно сниться

тем, кто лиса и сестрица

(слеза и ресница).

70

Холмистых облаков недлинное

движенье, как плёнку, солнечный

приподнимает свет, то бледным

золотом, то синеглазой тенью,

и путешествия для них печали нет…

Ах, если бы и мне – —

71

Комариный сударь дорогой

с женской (заводною) пустотой,

ты куда летаешь, молодой,

с небольшой кровавою трубой?

Ласточки бывают далеки,

веточки бывают высоки.

Девушки бывают поутру

с деревянным камушком во рту.

Ангелы бывают и поют.

Но недолго. Несколько минут.

И совсем бывают облака

в небе акварельками слегка.

Книжек пыль и бабочек пыльца

вызовут мучителя с лица

в насекомый праздник выходной

с надувною кем-то головой.

Единица осени – Листва,

жёлтая шумящая Литва…

Не Литва, конечно, а Летай —

в красноцветных сумерках Китай!

Комариный воздух молодой,

полный сладковатой пустотой,

кто в Китай Летает за тобой,

за твоей кровавою трубой?

– Я В КИТАЙ ЛЕТАЕТ ЗА ТОБОЙ,

ЗА ТВОЕЙ КРОВАВОЮ ТРУБОЙ!

72

Хорошее

дело —

в китайской

ракете

к холодной звезде,

как дитя,

полетети,

но в тёплой ночи

за окном

поезда

стучат:

любисда,

любисда,

любисда.

73

…пусть госпожа, подобная Лю Би,

иль фрау Мюнхен с белыми ногами

под солнцем лампы обернётся:

нет!

не двинусь ни за нею в занавески,

ни вороном не сяду восклицать

в монгольском одеянии из дыма —

невероятный парень…

…пусть госпожа, подобная Лю Би,

иль фрау Мюнхен с белыми ногами

под солнцем лампы обернётся:

нет!

не двинусь ни за нею в занавески,

ни вороном не сяду восклицать

в монгольском одеянии из дыма —

невероятный парень…

…пусть госпожа, подобная Лю Би,

иль фрау Мюнхен с белыми ногами

под солнцем лампы обернётся:

нет!

не двинусь ни за нею в занавески,

ни вороном не сяду восклицать

в монгольском одеянии из дыма —

невероятный парень…

74

Жёлтое солнце

на свете

горит,

тёплая рожь

в голове

шелестит:

«Где же ты,

ворон,

мой ворон?»

НЕ ОТЗЫВАЕТСЯ

ВОРОН…

Южная слава

тебе, Дионис,

ты на кресте

виноградном повис,

пьяную песню

провой, как во сне,

станут слова её

родиной мне:

«Где же ты,

вечер,

мой вечер?»

НЕ ОТЗЫВАЕТСЯ

ВЕЧЕР…

75

Час, который ты любишь,

но который иногда

вечен…

Предвечерний Китай-Поляков,

знаешь,

время и тело

тебе неприятны —

как зеркало

из темноты.

Ты

рассматриваешь часы

тихо и старательно,

как будто —

это не часы,

а рука

или живот.

Вот

твоё время,

твоё тело.

Это почти

одно и то же…

В настоящий из дней

осениосени ты —

думаешь ты —

о том, что думал об этом

всегда,

но не хотел признаваться,

что думаешь

именно ты:

и время, и тело

тебе неприятны,

как зеркало

из темноты.

Обидно, что ты —

такой непрозрачный,

что ты —

ещё плотное что-то,

помимо

тебя из тебя,

что ты кое-кем помещён

вот в такие вот твёрдые вещи,

как вот время и тело

тебя.

Сейчас ты хотел бы

(немного хотел),

увлекаясь глотками,

не думать о теле родном.

Сидеть на краю берегов

у воды светловатой Салгир,

пить пиво

и

не полагать

тебя.

Не думать,

как священник,

о тебе…

Не потому,

что вынужден тебе

не думать,

а потому,

что нет того,

кто думает

о том,

кто нигде не находится

здесь.

…Только есть

(улыбнись)

благодарность:

за большое спасибо стихам

душа

начинает мерцать и просвечивать

через плотное тело тебя —

стихи

адресуют ведь душу

сквозь материю быть,

говоря!

Так что же теперь —

закрыть глаза

и не

искать

стихов?..

Время видимой плоти

убывает

со всякой секундой.

Твоя тёплая кровь

гудит, как стихи.

Пиво пьётся

и ласточка вьётся.

Не искать бы,

наверно,

стихов…

Если завтра  —

суббота,

а ты —

Поляков.

76

Лепечет печаль

(и печёт)

младенчески

(золотого хлеба вечернего),

равнодушная, как муравейник:

это так по-китайски —

чем не роза в стакане,

пустом от холодной воды?

Я не вижу ответа…

А ты —

ненавидела лето

и не знала, не знала стихов

про любовь деревянных голов.

77

Кажется, кожица

(лёгкий такой мешок

мяса и косточек)

ходит наискосок,

в сумерках светится,

тянется на восток.

Видеть герою —

жёлтое всех богов,

слушать попутчицу —

песенок, позвонков…

Тёплых полей

мало тогда земле,

пыли от ласточек

на золотом крыле,

только в полях

(жёлтых среди холмов)

царь-виноград

ставит своих богов.

Нá, господин,

пей европейский сок!

ты не один

молишься на восток:

в сумерках прячешься

справа —

наискосок…

Битое зеркало цветом идёт траве,

много десантников

кружится в голове,

тёплое золото: это ли не ответ?

Золото к золоту —

это ответ, ответ!

78

Как косточка бледна,

как сойка в полусне,

запела песнь жена

в решётчатом окне:

– Шумело тело о волну,

а груди —

были больше,

когда словавели слова

вели

войну

Китая от —

до Польши!»

А Китай перекрестился и от старости запел:

– Что-то вышло,

что-то вышло,

вышло что-то,

да не то —

у меня в кармане

шило

и долото

из золота».

Ну, ни фига себе, китаец!

79

Ольге Мартыновой

Запишем, китайский товарищ,

как нам говорить повезло:

«Худой зов воздуха

и хлипкое лицо

в июльский полдень лип,

в обеденное время

с плотными от золота рюмочками глаз,

полными разноцветных слёз

и музыкально-дéвичьей печали

– не уверен, не уверен, что музыкально-дéвичьей,

но пусть уже

остаётся! —

как будто смотрит ангел на меня

сквозь крылышек из девушек-стрекоз,

а мне смешно и мило —

недорогая радуга-родня

древесное лицо преобразила,

но мы его наденем всё равно,

как будто пьём невинное вино

и говорим о родине вполсилы,

пока в траве сидящий дурачок

хранит билет на западо-восток

и бьёт врага огромною коленкой…»

«Не знаю, – сказал мне китайский товарищ,—

прошу помилования, но я, действительно, не знаю,

что вам и ответить на это,

невидимый крымский поэт,

и никто не знает…». И никто

не знает.

80

Ходит кошка —

кошка серая —

говорит: «Я в Бога верую…»

Лает маленький собака:

«Лай, лай! Тлен, тлен!

Сладок! Смерти!

Плен, плен!»

81

Бедная лошадь,

белая лошадь,

бренная лошадь

не станет моложе

и не станет на жёлтую кожу

перелётных драконов

похожа —

никуда она не уйдёт,

ну, а если —

захочет уйти,

то растает, как дым,

от пяти —

до шести

в цвете млечного утра

(стакана воды с молоком):

полстакана тумана

и осенний творог за окном,

и вставать на работу —

не рано.

82

Однажды танки войдут

в Пекин, а чья-то Зоя поднимет

бровь, положит бабочек

на виски

и вспомнит

школьную

не любовь.

А я допью горьковатый

чай, поеду в Ялту,

когда усну,

где чьи-то волосы

по плечам,

летает

Звягинцев

на луну.

83

А вот пакет из Пекина: «Как будто

готовься к бою, пора повернуть Европу

в пепел и зверопыль. Во сне

колесо буддизма О

раздавит варваров бледных,

Москва и Пекин, как в спальне,

желто красно помирят мир».

84

ВДРУГ:

в жёлто-красной тишине

я восседаю

на коне!!!

85

Дина за деньги

покупает на рынке

дыни…

И вдруг

восклицает:

«Сабли

долой!» —

и скачут монголы по синей пустыне…

И скачут монголы по синей пустыне?

И скачут монголы по синей пустыне!

и каждый из них —

настоящий герой!

86

Стиха сложение, тактика выжженной

речи. Тоже словарь, сгоревший дом

над рекой. Вчера не там, где расположено твоё

тело. Оно не говорит, но кто там

говорит. Где его реки, где они, реки,

в старый Китай. Где его

родина, флаги и листья, кто

взял начало,

жёлтый исток.

Тёплые кровли храма, как сёдла,

пусты для света. «Конская кровь горяча!» —

прокричали монголы ума.

Немец с евреем во Фрейбурге ходят

и книги ласкают

друг другу. Саблю целует

философ, лишь бы собраться

в Китай.

Мёртвое солнце. Говори, почему

Китай долог. Почему, для кого

здесь Китай. Чьи вы тут боги —

китайская осень,

родимые реки не вот

бытия. Германия. Златокитай.

Ты понял.

87

Фёдору Сваровскому

А всё же я люблю весёлую Россию:

мне снятся пряники, рубли, пасхальный перезвон.

Медведь проехал на велосипеде

и просвистел святой купец —

к царице на поклон.

То хороша Степанова Мария,

то Поляков ни в чём не плох на ласточке верхом.

Подпрыгивают девки расписные,

цыганка пляшет

и лиса —

гуляет с петухом.

88

Раскосых ласточек мелькнуло мне сейчас,

и вечер в городе, как в дереве, погас.

Не стало Киева! а над моей Москвой

Китай лысеющий склонился головой.

Привет, империя, я твой больной солдат,

я болен бедностью, но августом богат!

Я в ссылке призрачной, но весь я не умру

в листве таврической, на каменном ветру.

На старом кладбище примерю, как дурак,

имперской выделки невидимый колпак

и, прямо в голову глотая аспирин,

поверю в Тютчева, поверю не один.

С двумя подругами продрогший человек,

влечу в парадное, как пчёлы на ковчег,

а ветер с севера, повисший в тишине,

подует музыку о звёздах и луне.

Хоть деньги осени (искомое тепло)

навряд ли выдадут Гадес или Дельво,

но умных ласточек небесная Москва

китайским золотом вернёт мои слова.

89

Крым назывался «Всероссийским Кладбищем».

Сергей Мельгунов

I

Скажи, когда лицо моё на ощупь

вернётся в зеркало на третьем этаже,

не Троцкого сновидческая поступь

послышится ль над крышами уже?

А лунный свет младенческий, молочный

зальёт ли улицы, которых больше нет?

ли спрыгнет Лев на рыночную площадь

зияюще-багряный на просвет?

Тогда незрячие пересекутся пальцы

богов-любовников, редеющих, как дым,

и в кровь обнимутся троцкисты и китайцы

над Симферополем, над кладбищем моим.

II

То листья полетят, то краска покраснеет,

то ветки венами покажутся в ответ…

В темнице августа меня как будто нет,

лишь пальцы Троцкого сжимаются сильнее.

К закату выведет недолгий разговор

и ворон выступит в дожде над колокольней.

Увёл бы девушку из церкви на сегодня —

но пальцы Троцкого кровавы до сих пор.

90

То не ветер Володе —

двоюродный брат,

то не осень —

тройная сестра:

это ленинской кровью

безумен закат,

это птицы вороны,

как тряпки,

летят

и они же —

кричат

до утра,

мол, болит голова,

у Володи —

болит голова,

и не хочется

видеть в тетрадке

красноватые

эти

слова,

бормоча:

«Я в порядке,

в порядке…»

91

На закате сердцá превращаются в гроздья рябины,

в лёгкий шелест шагов по легко отлетевшей листве…

Скоро выйдет луна, скоро хватит луны половины,

чтоб увидеть лицо на твоей молодой голове.

Так теряют в реке не кольцо с безымянного пальца,

а своё отражение, ставшее вдруг золотым,

и от света поют, как восточные птицы китайцы —

холоднее луны, но теплее, чем тело и дым.

92

Над волосатой головой проводит ночь

своей луной, а водка, пламенем дыша,

летит,

как ласточка,

под кожей: не так ли двигалась душа,

когда

ты пил

одно

и то же —

в плывущей

рыбами

воде,

где лунный свет увидел где,

где

видел

женщину

врага,

она, как пальцы, дорога,

она

луна

такая

осеннего

Китая:

.

.

.

. здесь

.

.

. . . . .

93-103

Холодно в космосе. Звёздные брошки блестят? Лучшие

кошки на крыши приводят котят. Вот, говорят, посмотрите

как светит луна – так же светите народам во все времена!

Хитрые кошки… Не так ли и людям поэт должен нести

свой кошачий, несолнечный свет? Что я сказал только что.

Что я только сказал? Сам не пойму – только вижу кошачьи

глаза. Вижу усы и хвосты, и святую луну… Лунные звери,

позвольте я вас обниму! Вас обниму и скажу, и немного

пойму: стану стихами светиться в кошачьем Крыму!

Здесь начинается китайская поэма

про то, что всё вокруг —

китайская поэма,

где читатель не знает,

чья это как будто работа,

только есть в этом

жёлтое,

жёлтое что-то,

ведь в Китае, бывает,

болит от дождя голова,

и в далёком за чаем

вечернем Китае

полюбовно болеют,

играют

в золотистые ласточек-дочек,

в дорогие чаинок

слова.

А ты думал за чаем,

что нет,

не играют в слова?

Уверяю тебя,

что, конечно,

читатель,

играют! И глазами,

как дочки и птицы,

друг другу

моргают,

и негромко друг другу,

как тёплые деньги,

несут —

в знак сияния будущих

громких и ангельских труб —

стихотворные слепки

для губ.

«Добрый вечер, —

друг другу в стихах говорят,—

нам не нужно домой

на последний трамвай

торопиться,

если липа прилипла

плакучего цвета к стеклу,

если липнет чаинка

к упавшей на блюдце реснице,

если золотом чайная склеена чашка

навек,

если к мокрому дождику

хилая ласточка снится,

если вечер сегодня, а завтра —

четверг:

добрый вечер, а может, и ветер…»

Говорят

на китайском своём языке

(на закрытом в словах сквозняке),

словно птицы от боли поют

головы вдалеке

или мёд растворён в молоке —

на холодном за чаем, но сладком стишке,

непонятном, как ход муравья

по руке,

на звенящем китайском тебе языке

(от печальной Тавриды тебе

вдалеке),

словно мёд в ледяном

молоке.

Ну, а русский —

понятен язык,

потому, что от мамы

послушать ребёнком

в шелестении розовых гласных

слишком просто

привык напрямик.

Непонятно китайское слово.

А славянское слово —

понятно.

И сегодня коснуться

для мякоти столбиков пальцев

приятно —

в форме лиственной книги

или чашки, а может:

закладки в тетрадке —

и сегодня потрогать занятно,

то, в чём русские наши слова

не умеют ждать связного праздника

горьковато-которых стишков

(или праздника якобы осени

в лучшем ласточек месяца возрасте

сильно слабого, стало быть, августа),

просто ждать не умеют они —

тáк,

как праздника желтоволосого,

желтоглазого дворника солнышка

(желтоватого солнца луны,

отмыкавшего детские сны),

ожидать

горьковатого праздника

в стороне шелестящих ветвей

(желтоликого позднего узника

тёплой осени августа месяца),

ждать-пождать

шелестящего праздника —

на словах

собираешься

ты.

То есть, ты —

от плывущей листвы,

от двоящихся

сеток дождя

ожидаешь, как ветка, его,

а слова —

не умеют его:

от листвы и дождя не умеют,

не умеют в тетради ждать праздного

ни приюта,

ни осени августа.

Осень августа.

Синева: желтком,

белым – облако,

жёлтым —

листья тополя,

белым —

дом…

Видишь?

вот почему

молодятся одними стихами

водянистые

ласковых

где-нибудь дочек

и желтеющих строчек

слова,

значит, вот почему

молодые стихами слова

для тебя: в голове —

голова,

где слова —

дорогая дождями,

непослушная Богу всегда

молодая пастушка-вода:

она, конечно, дура, но у неё хорошая фигура

в двойном течении

ленивицы-реки,

подсвеченном то облаком,

то рощей,

а стишки для тебя —

ерунда в голове,

а затем —

господа,

господа!

И поэтому всё

для тебя это как бы волнует,

словно скачут монголы

пыльным домом дымящих,

драгоценных степями копыт

на огромном, как ханское знамя,

постаревшем стихами[3]

не от нашего Бога, востоке…

И поэтому всё

для тебя это всё удивляет, удивляет. Волнует.

Тревожит. Пугает.

Тебя. И вообще, вот они —

СТИХИ,

которые качаются в словах,

на рисовых ресницах

сходят в сон,

тают у тебя на плечах,

путаются в бороде,

часто капают плавные

с кончиков пальцев… А ты,

вместо того чтобы рассердиться

и в словах,

как в холодной шипучей воде,

замолчать

(как в воздушной воде-газировке

христиански античная рыба),

хочешь выбрать

не все и немного

не из самых счастливых,

не из самых прозрачных

стишков,

и надуть, как воздушные шарики,

эти слабо, неясно и нежно —

нет, не волны уже,

а стишки!

хочешь правильно выбрать губами

(и своими губами, и дочек:

не ногами —

всего лишь губами,

потемневших в болезнях простуд

из-за лёгкой короткой одежды),

хочешь выбрать одними губами

ты размытого типа стишки,

их наполнить дыханьем

тепла своего головы

и надуть, как воздушные шарики,

чтоб ступнями пойти в темноте

до угла наугад прогуляться,

как ребёнком из дома гулял

(а позднее – стишки сочинял),

по вечерней и маленькой улице,

пересыпанной листьями

жёлтыми, красными,

иногда —

сладковатыми,

а то и почти —

зелёными,

переложенной листьями улице:

ты по ней, ты один

со стишками,

ты, как ветка,

шумишь в темноту.

Это ты в основной темноте,

вместо того,

чтобы убийцей разозлиться

и своими словами

в стихах,

как в дырявой шипучей воде,

перекошенным ртом замолчать,

как в дождя жестяной газировке,

как в полуночным холодом севера

серебристо блестящей воде,

похожей на плоское лезвие

серьёзного для сердца

и финского ножа —

когда устройство,

колющее в сердце,

не объяснимо ни газетой,

ни молвой —

рассердиться и замолчать

в стишках,

придуманных

для точного молчанья,

как выдумано сердце

для точного удара,

как вода придумана для волны,

а рыба —

для христианства,

так вот же, вместо этого, пустого,

на влажную листву похожий не рукой,

ты хочешь выбрать ряд соединений

по смыслу смутных слов посредством ритма

из числа сыроватых,

размытых стишков,

из вытесненной части

некоторого количества

твоих собственных

не самых сильных созданий,

из белых и больничных облаков,

из кожи, из царапинки,

из крови,

неплотный ряд плохих соединений

водянистого качества цвета,

и надуть их,

как воздушные шарики,

эти больные, невольные, мягкие,

уязвимые кожей своей,

в кошачьих царапинах, в ссадинах,

в комариных расчёсах укусов,

эти легчайшие тела-инструменты

для разумения слов

и для нежности к каждому слову,

дабыґ наполнить их

как бы клубами дыма,

во сне мерцающего на весу,

для того,

чтоб хватило свободы

ненадолгого времени сна

по миллиметрам проходить этот вечер

с помощью внутреннего дыхания,

в котором тепло —

твой дорогой председатель Мао,

твой генеральный секретарь Леонид,

твой драгоценный учитель Кун,

чтоб голова болела, как живот,

чтоб дыханьем, от боли недлинным,

чтобы собственной силы

приоткрытым губами дыханьем

(словно дует Чет Бэйкер

в плакучую мёдом трубу,

протирая протяжной балладой,

как фланелевой тряпочкой мягко шафранного света,

то витрины ночных европейских,

опустевших во сне про войну

от весёлых, воскресно одетых,

танцевальных людей,

городов,

то хрустальных изделий любых

на планете вращений Земли

очень хрупкую формы посуду)

равномерно надуть бы

слова от размытых стишков,

как воздушные малые шарики

удалённого детства тебя,

чтобы листья катились

волной глубины желтоватой

(плещет длинная сила волны —

и осенних ночей

неживой керосин

угасает…),

чтобы листья по веткам деревьев

протекали волшебной волной

над хвостами животных зверушек,

ненаглядных в своей красоте,

чтоб листва, как вода, шелестела,

проплывая древесно-китайской —

жёлто-жёлтого обликом цвета

и невидимой внешностью рук,

рукавами из мягкого шёлка

и одеждой прохладно-большой,

как в халате плывущей,

рекой —

над хвостами зверьков драгоценных,

над народами кошек твоих,

чтобы медленной шага походкой

миллиметрами вспышек идти

в бирюзовой такой темноте

к случайно-белому углу

от света фонаря,

сырое, пресное созвездий серебро

глазами в темноте,

как будто бы губами,

перебирая,

перебирая,

чтоб перегнать передовых

всех небольших котов и кошек

(дворово-дорогих),

со всеми их улыбками —

ведь звери улыбаются!

с их марсиански прекрасными хвостами и усами —

ведь кошки, как лазутчики,

заброшены из космоса!

чтоб звёздно-городских котов и кошек

быть пропущенным впереди идти,

как ребенком из дома шёл на прогулку

(а позже – сделал из этого поэмку),

чтобы идти по улице,

которая

сама проходит мимо

лунного разрешения светлого цвета:

то ли блеск переполнен

косящим китайским дождём,

то ли волны луны

выпукло

перевиты —

только светится вглубь

светлый цвет красоты,

сквозь который ты ступаешь

воплощёнными ногами,

когда идёшь по улице

один, как бывший царь —

кто бросил золото земное в пыль, земное,

почти не дрогнувшей, не дрогнувшей рукой!—

и ценишь ты котов,

залитых лунным светом

(ах, восходит к звёздам кот:

он – усатый!

он – вперёд!),

и своими детскими словами

ты,

на лунную радость дворовым котам-космонавтам,

на лёгкую радость слетающим листьям с ветвей,

ты —

своими слабыми для Пушкина стишками,

как древесные окончания веток,

производишь негромкий

шум ветвящихся ливнями слов

в нелюдимой от тёплых людей

– краснокровных, нетвёрдых людей! —

в нелюдимой теплом темноте…

Чтоб пойти в темноту,

будто в детстве

пойти погулять

(от бороды – до родины орды, где бьётся голубь —

золото-почтовый),

ширóко-мокрый шёлк

разглаживая, разглаживая

руками

пальцев,

подражая движениям веток,

их небольших краёв

в листьях осени мокрого шёлка,

повторяя дождливо

поведение маленьких веток,

шелестящих, как эти стихи:

однообразно, ритмично,

прерывисто,

неритмично,

непонятно, понятно,

в рифму – нет —

как льётся верлибр,

или это —

свободным стихом,

ни о чём, обо всём,

словно дождь

шелестит многословно,

скучно, не скучно

говорит по словам, по листве —

полнословные капли дождя,

словно эти стихи,

шелестят,

водянистые

эти

стихи,

словно капли дождя,

словно

ветер,

в листве

отсырев,

словно ветер

в намокшей

листве,

чтоб пойти погулять китайчонком,

чтоб увидеть глазами

(двумя)

золото павших

и тёплое олово спящих —

на расстоянье травы,

в темноте шелестящей

листвы,

чтоб на время пойти погулять

китайчонком с живым языком —

умных птиц

золотым дураком —

ты надуешь стишки, словно шарики,

после самого чайного праздника,

словно сонный и важный

гуляет ребёнок

в позабытом своём букваре,

где по-русски

кричат одноклассники

здесь, на улице

и во дворе…

Эй! любимый язык

не умрёт —

замурлыкает

кошка-язык!

Кошконавты в мохнатых скафандрах

перекрестят хвостами

стихи!

Слушай:

русский язык не умрёт

в Симферополе

или

во сне —

будет всё хорошо

в жёлтом шорохе

мёртвой

листвы!

Желтоватая бледность

листвы

прошумит по углам

букварями!

Твой язык:

он стихами

осыплется здесь —

ты родными словами

останешься здесь —

к пересыпанной листьями

улице

наклониться

попробуешь

ты

в мягкой гибкости

брата-кота,

со стишками пойти

по больному пути —

но стишков без тебя

не найти

(не стерпеть на голодных губах

водяной волапюк Полякова),

влажных слов всё равно не увидеть

из дождливой сырой темноты,

где ты

один

идёшь по улице,

словно —

не ты,

словно вбок шелестящая тень

веток дерева,

ног человека

скользит по улице твоей,

дрожит, как будто бы

своим летает горлом

в стеклянной сфере

пьяный

соловей,

а тень по улице —

копиркою измятой

слетает в сторону

(как мёртвый соловей),

луной приподнята

над листьями асфальта

на сотню миллиметров городских,

когда желтящий лист —

милее человека,

а пальцам нет стекла —

моложе, чем вода…

Деревья молодит

длинноволосый дождь

и ветви объявляются ручьями:

вся в осени ветвей

усталая листва,

и снова снов твоих подклеенная лента

просвечивает дымом

и дождём,

и вновь опять —

любимая, как в детстве, костяная голова

моргает над размокшими нетвёрдыми плечами,

и ветви —

(повторю и повторю)

своеобразно притворяются древесными ручьями:

кто притворяется ручьями?

ветки, ветки!

А ты идёшь

рядом с деревьями,

где птицелетающий воздух

красив, как читающий лев,

где глиняной листвы

потрескавшийся круг

и соловья кочующая пропасть,

где Тополь-Симферополь до утра

покачивает улицы и люди,

где Чаадаев —

в сердце бесноват,

а Лао-цзы —

прекрасен

и не будем!

где возможно

от кошек послушать,

то, что скоро

вернётся Христос —

они докажут нам, мяукая, мурлыча

(хвостами до созвездий доставая,

из августа на Марс перебегая),

что мы споём

о Боге по-китайски

о Логосе

по-русски,

пускай во сне —

но всё-таки —

споём!

А ты идёшь

с золотыми деревьями осени рядом,

где только лишь китайская сосна

безногим с детства горе-инвалидом

на празднике в деревьях

веселий городских

не знает листьев,

падающих вниз:

её иголки – кóлки,

но это нам не девичьи заколки,

не закоулки

девичьих волос!

Тогда на взгляд себя,

раскосого от слёз,

ты всё-таки выйдешь, как кошка,

из родителей в старости дома,

от домашнего солнца свечи

прогуляться по берегу

осени августа,

тонким берегом крепкого краешка

в виде месяца августа,

о,

чтобы всякая осени августа

сладковато-древесная тень,

как сестра, в полусне наклонилась

(виновато-красивая тень),

половинки платанов тебе принесла

или целые розы —

цветов

и напрасно легко согласилась

(сладковатого дыма сестра),

что вот это гуляет ребёнок,

знаменитый на всю темноту,

китайчонок стихами —

Андрей,

из теплеющей корочки плоти

и медлительных капелек крови,

между листьев и улиц ветвей

позабывший,

забывший, забывший —

для чего он сюда

приходил?

104

Я забуду дорогу в Китай. Забуду, как

ты клеил книги и мыл посуду. Я забуду

город, где ты потрогал столько стен

глазастых и тайных стёкол.

Я забуду Бродского в чёрном фраке. Я

забуду Будду искать во мраке. Я лицо

жены не припомню толком, что косит

лисою, а смотрит волком.

Близость дыма склоняет к тому, что жарко,

листопад – к подаркам, но нет подарка,

а нектар в сосуде, как призрак жажды,

отразит тебя

иногда —

и дважды.

105

Полно дуть в дуду, потешая стадо,

ни тебе, ни стаду это не надо:

можно не бояться (почти) отныне

ни когтей царя, ни перин гордыни,

ни язвы, ходящей по кругу ночи,

ни стрелы, звенящей в дневное время…

Полно плакать, вытри больные очи —

какова земля, таково и семя!

Лучше дуй в дуду, созывая стадо

посреди учебного листопада,

чтоб огонь в сосуде, как призрак жажды,

отразил нас всех навсегда и дважды.

Пусть подруга в теле не без названья

обретает ясные очертанья,

и, чем дальше утро, тем светит дольше,

отражая нас

девять раз —

и больше!

106

В сердце: серое слово

(из слов мышей),

нет, не возведённое если ртом

к берегу леса

на том берегу

песка…

Осень, бегущая в травы,

а пальцы – пусты,

в день отдельных больных облаков

листья осени беглого тела,

символический цвета восток

и древесная цепь,

чьих звеньев

по углам темноты

немыслима сильная желтизна.

Осень, ты теплота —

золотая на звук,

возле влажного места реки

ветроосень листвы

(золотая на лиственный звук?)

и дырявых деревьев

ты осень…

Снятся, снятся ли долго

на постели после сестры

волосы осени

лёгкие, как молоко,

снится в злато-летающем свете

лес листьев, где,

водянистых складок полны́,

прозрачно

плавают реки —

хранилища для волны?

Свет, осень, лес:

дорогие мои они.

Теплорукие боги

приходят туда по утрам,

незнакомый Китай-разговор

заводят.

107

– и досюда

под желтоватым светом

листопада, найдя хороших

зрению стихов из ласточек

и прочих облаков. И ты поймёшь,

прищурившись от солнца:

в чужих стихах, похожих на китайцы,

нет ни лесны, ни зета, ни вимы —

есть только ОСЕНЬ… ОСТАЛЬНОЕ —

мы.

108

Спасибо вам, господа мои стихи!

Примечания

1

Правда, приснилось.

2

пишу?

3

Увы!

Content

Андрей Поляков
Китайский десант

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93-103

104

105

106

107

108

Примечания