Алла Горбунова

Пока догорает азбука. Стихотворения

Памяти моего дедушки

© А. Горбунова, 2016,

© В. Бородин, предисловие, 2016,

© В. Немтинов, фото, 2016,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

Радуйся, гнев мой

«Пока догорает азбука» – четвертая книга Аллы Горбуновой, четвертая или пятая сотня стихотворений, в основном больших и всегда устроенных как подвижный, рвущийся за собственные границы объем. Этот объем – взаимообратимая связность мира внешнего и внутреннего: оба – большие и находящиеся в постоянном становлении. Поэтическая мысль и просодия здесь и неразрывны, и как бы видны по отдельности; все напоминает колебание очень тугой струны – или предельно ускоренное движение маятника от «события» к «впечатлению» (и обратно).

Авторский внутренний маршрут, то есть череда самовоспроизводящихся событий и впечатлений, задается так же устроенной амплитудой между «выбором» и «неизбежностью», «воинственностью» и «потерянностью». То есть эти самые, несомненно полярные, выбор и неизбежность оптически сливаются в «неизбежность выбора», воинственность и потерянность – в «воинственную потерянность», но примиренности, остановки маятника посередине – нет и быть не может: он, наоборот, ускоряется и автору не подвластен, а развитие этого тотального события комментируется – интонационно, во всевозможных обертоновых рядах – одновременно с яростью и нежностью, горечью и гордой усмешкой.

Задолго до стихотворения, строчка которого дает название книге, локус «откуда говорят» уже стоит перед глазами как костер, из заноз и книг, на пустыре морозного города, у которого греется человек (возможно, в большей степени «вообще человек», чем «лирический герой») – и очевидно: человек этот, если и не построил весь этот город и не написал все эти книги, что-то – сам, от начала до конца – построил и сочинил, а остальное аналитически увидел, собрал в собственной голове в прочное единство.

И овраги разверзнуты между домами,

как между людьми.

И тянутся к лесу, как нижние тропы

к последнему многоэтажному дому

на отшибе у леса

в провинциальном закате.

То есть говорит о самочувствии здесь не только личность, но и культура – которая в любом случае единственный дом: отчасти сырой и холодный, отчасти, в каких-то своих углах, превращенный в пыточную, но любой уход от него, любая месть заканчивается возвращением.

«Внутренний» сюжет книги, кажется, обращен к самому основанию речи. Азбука, которая догорает, это не просто образ чего-то, связанного с полем человеческой культуры и языка, но то первое, детское, что учит нас языку – и именно на этом уровне происходит некое преобразование. Горбунова пытается нащупать не просто новые смыслы, но какой-то новый способ их возможности.

С самой ранней юности Алла Горбунова с пристальной решимостью, никому не передоверяя, изучает фундамент «здания культуры» – древние и в современном человеке от него в нем же самом прячущиеся слои мифологического и магического мышления (очень, в действительности, стабильные) – и мистические интуиции, которые бóльшая редкость.

до иссушения крови в огненную руду

до низвержения грубого мальвы в полях

мы землю копали и рыли но больше не будем

там, далеко, за Якутией, ещё дальше, где дикая мать живёт

В этих стихах очень сложно провести границу между субъектом и его опытом; у субъекта нет четких границ, отделяющих его от мира, а те условные границы, которые стремятся удержать его от полного растворения, крайне подвижны. Кажется, субъект этих стихов впускает в себя – в стихах часто даже на телесном уровне – некий предельный и даже деформирующий опыт, как бы принимает на себя его удар:

во имя какой любви ты хочешь со мной разделить

распад этих атомов расщепление звёзд

гибель богов

Горбунову интересует возможность откровения и чуда, и границы той субъективности, в которой они возможны, – вернее, постоянное проницание этих границ. Любое откровение пронзает как луч. Открывается новое видение: это и больно, и прекрасно одновременно:

в замочную скважину

луч проникнет и ранит меня.

Мы узнаём субъекта этих стихов в образе демиурга-неудачника, все творения которого ошибочны: огородные пугала, до пят укрытые волосами, бессмысленно бродящие в полях, каменные кувшинки, которые тонут, потому что их не может держать вода, сосуды, которые разбиваются:

что он может сказать на прощание

огородным пугалам, каменным кувшинкам, разбитым сосудам?

вы были ошибками и свободны,

никому не нужны и прекрасны,

бесцельны и безусловны.

и сосуды себя не склеят, каменные кувшинки

не всплывут со дна, и огородные пугала, до пят укрытые волосами,

будут вечно бродить в полях.

Мы находим его в разных местах: в полном одиночестве у базальтовых озер Радости и Зимы на Луне, где «сидели мы и плакали», как в псалме на реках Вавилонских, или на Елисейских полях Магеллановых облаков, где его окружают беженцы, и джинны, и нарядные трансвеститы. В одном из стихотворений он указывает свое место:

я —

внутри розы анголы

когда её обнюхивает гепард

И это точка, где красота, опасность и сама дикая жизнь сливаются в одно. Но фоном многих стихов, «неизменным домом» остается лес, тот самый, с озерами, с запущенным садом, где прошло детство:

дорога к кротовой норе

к стоячей воде

лосиного копытца

вот любовь моя

тёмная как торфяное болото

вот падалица

пушица

птица

Во всем этом есть что-то грозящее безопасной, самосохранительной картине мира (полу)разрушением, не гарантирующим пересозидания во что-то более сильное-гибкое-свободное, а художественному языку угрожает специфическая «прагматика откровения», жесткая обусловленность эстетического события духовным.

легче крыл стрекозы пари, прекрасный

гнев мой, оставив фальшивый праздник,

ты, сумасшедшая моя радость,

здравствуй!

горлинкой бейся, крутись юлою,

бешеным дервишем, русским плясом,

дикими осами, осью земною,

на баррикадах рабочим классом,

пьяной от гнева лежи в канаве,

на фальшивом празднике нет нам места.

гневайся, радость,

радуйся, гнев мой,

ave!

Поэты такой породы как честные и умные люди практически всегда – и Горбунова едва ли не «настойчивее» своих предшественников – уравновешивают этот чрезмерно благородный риск иронией. У Аронзона, Хвостенко, Владимира Казакова – да и у Красовицкого – ирония была, на старинный студенческий лад, идиллически-легкомысленной, при ощутимой какой-то весомости и плотности «трагического», объективного, как глубоко застрявший осколок, время от времени напоминающий о себе молодому и, в общем-то, здоровому ветерану; у Александра Миронова и Елены Шварц – что-то почти противоположное: по-достоевски ранимая язвительность, рассредоточенный, газообразный сарказм. У Горбуновой того и другого поровну, хотя вообще ее ирония уникальна, как уникальна и вся избыточно сильная – можно сказать, болезненно здоровая – поэзия.

Мои сёстры – феноменолог и мать Тереза.

Я хочу их убить и зарыть на опушке леса.

Я одержима. Мной управляют бесы.

Одна сестра молится, другая читает рукописи Бернау.

Но только открою Гуссерля – бесы кричат мне «мяу».

Рот открою молиться – бесы кричат мне «вау».

Именно ирония, этот утыкающийся в самую-самую повседневность громоотвод метафизических вспышек, спасительна для искусства-как-баланса; вообще ясно, что Горбунова не только самый серьезный и возвышенный современный поэт, не только самый панк, а (что очень важно) в этих стихах есть врожденное, как музыкальный слух, владение композицией, драматургией: не пере-изобретательство, а настоящая верность самым азам, внутреннее согласие с этими – природными, в конце концов, – законами.

В последнем стихотворении книги – «в нечеловеческом диком море // обломки смысла мерцают, // как доски от кораблей, // потерпевших крушение, // среди почкования звёзд» – смысловые обломки суть не только останки потерпевших крушение кораблей – «больших» смыслов и историй человечества, но и те разбросанные в доречевом хаосе протоединицы смысла, которые могут объединяться в новые констелляции – новые звезды и созвездия. Недаром там же, рядом с обломками, казалось бы, уже умерших смыслов происходит почкование новых звезд.

Эта книга – очень цельная, в ней собирается, сила к силе, все (отчасти разнонаправленное), что было в предыдущих трех: демиургия, чистое визионерство, блейковские небо и ад – и фактически «предметники», как у Соковнина: прекрасные циклы, построенные на перечислении простейших вещей и событий; язык подчеркнуто книжный – и вызывающе разговорный; чем дальше, тем сильнее в «историческое» вклинивается самая прямая современность, как бывало в стихах, например, Алексея Колчева, и привычные неприглядные штуки оказываются как на Страшном суде.

ты забыл свой гендер,

ты только помнишь своё предложение —

своё «уникальное-предложение-этому-мирозданию»:

Anal, Role play, Fisting, Rimjob, Toys, Bondage,

Shibari, Spanking, Deepthroat, Squirt, Electrosex, Psy humiliation.

Масштаб поэта=высказывания особенно хорошо виден в «передышках» – это, кроме предметников (которые – передышка-успокоенность), песни, на которых читательский ум более или менее возвращается к собственной форме, встречая ритм, более простой по сравнению с – у Горбуновой напоминающими чуть ли не фехтование – ритмами свободного, то есть микро-полиметрического стиха.

мидихлорианы в моей крови

на голубиных полях Москвы

как жуки в прожилках травы

на воробьёвых горах Москвы

автомобили как звери в норе

в подземных парковках Москвы

зато протуберанцы любви

испускает подсветка Москвы

на кольцевой спишь ты одна

в наушниках снова Москва

ты совсем не любишь меня

счастливая Честнова Москва

И, как и во всех предыдущих книгах, «самое сердце» – авторская обретенность в родстве с собой – здесь в стихах о детстве и ранней юности: это очень, в том числе, достоверное свидетельство о неочевидном, отталкивающе и щемяще скудном, но – величии недавнего прошлого, да и настоящего наверняка.

Василий Бородин

Москва, зима 2016 года

I. Реликтовый свет

Nachtwachen

когда я заступаю на вахту той тишины

которую охраняют ночные дозоры

я не вижу деревьев, снега, домов, Луны

я вижу точку на горизонте

так далеко, что неразличимо оку

она удаляется или идёт навстречу

ныряя в лакуны неба как окунь

икринки-искринки мечет —

звёздный салют фейерверк орфической рыбы

мы ловим случайные искры и прячем, как воры

в горящей шапке, хотя могли бы

дежурить в ночном дозоре

«может быть наше время тянулось как будто мы дети…»

может быть наше время тянулось как будто мы дети

не летело как эти лу́ны ветрá снегá

когда мама нас обнимала много столетий

как поля и реки горы и берега

как слепые щенки наощупь рядом с собакой

мы пробирались сами не зная куда

чтоб ветра над холмами чтоб выходя из мрака

видеть в лучах друг друга юные города

видеть тела и тени на долгом пути познанья

узнать тмин и анис розу и барбарис

ходить по земле прыгать вверх падать вниз

на сырую траву страданья

когда мама разжала руки когда мы упали

мы увидели её слёзы в валах тумана

разлились океаны такие открылись раны

дымящиеся как дали

может быть наше время тянулось как будто мы боги

а теперь его мышка пестиком в ступке толчёт

скоро старуха с клюкой пройдёт по дороге

мамино сердце с собой в узелке пронесёт

«отец – форма сына, в теле отца живёт сын…»

Love is the Law.

Карл Маркс

отец – форма сына, в теле отца живёт сын

как сын принимает форму отца своего

так любовь принимает форму закона

много дурных богатеет, благие же в бедности страждут

на каменных скрижалях дрáкона —

смерть за кражу полевых плодов

аккадский язык на чёрной стеле мардука

если тамкар дал шамаллуму для продажи зерно

шамаллум сочтёт серебро и вернёт тамкару

если шинкарка не принимала зерно

если надитум или энтум откроет шинок

шинкарку утопят в воде надитум сожгут в огне

по закону дракóна / закону солона / закону кулона

на деревянных кирбах табличках из глины

вызревает отец в сердцевине сына

так в любви вызревает семя закона

так сын убивает отца и на матери женится

и ослепляет себя – потому что любовь

правит богами ощеренной буквой закона

потому что шинкарку утопят надитум сожгут

а шамаллум сочтёт серебро и вернёт тамкару

так сын расчленяет отца и насилует мать

так к людям что в бедности страждут обращается маркс

так революция принимает форму закона

так в любви вызревает семя и сын-слепец

больше не сын уже но сам Бог-отец

motherfucker убийца лая

это эдип который анти-эдип

выколотыми глазами в лицо закону глядит

прозирая

«жарко в тот час синели цветы водосбора…»

жарко в тот час синели цветы водосбора

сквозь лепестки проливалась вода плясали

сигнальные шашки

прежде засыпал он в далёком доме следя

за лампой ночной у которой работает мать —

шьёт ему душу белую как рубаха

во имя какой любви ты хочешь меня раздеть

чтобы лежать со мной в красном песке оврага

среди лесов

я слышал работу лопат и я знаю что в этих краях

твёрдый песок как камень как дружба

безымянных солдат

прежде просыпался он и выходил в ту дверь

за которой был сад в котором нельзя постареть

и дед его Фёдор пил молодое вино

во имя какой любви ты хочешь со мной разделить

распад этих атомов расщепление звёзд

гибель богов

я слышал работу лопат и я знаю что в этих краях

спят в воздушных могилах невидимые полки

асуры и дэвы спят

и водосбор водит свой хоровод

и как болотные огоньки —

аварийные вспышки

«если люди то мёртвые, живые только деревья…»

если люди то мёртвые, живые только деревья

среди вереска и камней

и колодцев в земле

близость к деревьям и к мёртвым

есть ещё птицы и звери

и подземные реки

есть ещё дети с глазами колодцев в земле

и старухи покрывшиеся древесной корой

нищие которым птицы приносят хлеб

но отчего я не вижу тебя

………

я ребёнок и зверь и мертвец что подходит к тебе

вслепую нащупывая экран

между тобой и темнотой лесов

не-человеческая моя любовь

наполняет кофейню водою подземных рек

затопляет кровью из тобой нанесённых ран

звери и птицы приходят тебя спросить

как ты мог и дети с глазами колодцев в земле

поют о стране которую мы не спасли

сотворённой для нас и старухи в древесной коре

поют о предательстве и убийстве любви

нищие протягивают тебе принесённый птицами хлеб

это хлеб той земли которой теперь уже нет

это свет её принадлежащий нам

это сладчайшая из заповедей блаженств

но эту песнь этот хлеб и распавшийся свет

и теченье подземных рек и венозную кровь

и вопрос на который ты не даёшь ответ

ты не слышишь не видишь

Землекопы

(песенка)

испытание сенью цветущей пока из низин выходят

чёрствых земель чёрные землекопы

из-под суглинка бьёт костяное солнце

там, далеко, за Якутией, ещё дальше, где дикая мать живёт

поднимается пламя в вянущих травах и проступают

солнца на шее и оголённых ключицах

таёжные кедры скрывают свою кручину

и низвергнута нежная мальва сапогами теней

изверженье из сна как из сана священного

пока догорает азбука от арбуза до яблока

поднимается ветер несущий прах тех, кому мы

подчинялись как в бочке дегтярной в чёрном труде

до иссушения крови в огненную руду

до низвержения грубого мальвы в полях

мы землю копали и рыли но больше не будем

там, далеко, за Якутией, ещё дальше, где дикая мать живёт

«Пение стёкол; насурьмлённые ветви…»

Пение стёкол; насурьмлённые ветви

над прудами снегов.

Обмороженный палисадник —

цветение трещин меж пальцев.

Удар посоха ледяного,

что цветёт к снегу псалмов.

И овраги разверзнуты между домами,

как между людьми.

И тянутся к лесу, как нижние тропы

к последнему многоэтажному дому

на отшибе у леса

в провинциальном закате.

Форпост самозабвенной нежности,

верящей, что и осиновый кол зацветёт,

напитавшись соками сердца.

Молодые осинки взойдут над нами.

Ржавая ряска покроет пруды

нестерпимой весной.

И оттает замёрзший всклень

мой дворец в колодце.

«Замёрзла вода…»

Замёрзла вода,

превратилась в небесное тело.

Мириады январских цветов раскрылись —

на первый взгляд белых, но после

тысячекратно ярких:

устрично-розовых, цвета кирпичной пыли,

базарного огня, бедра испуганной нимфы,

цвета весёлой вдовы и влюблённой жабы,

гиацинты, гелиотропы, гвоздики,

голубиные шейки.

Цветёт иудино древо,

горит кардинал на соломе, и смотрят в упор

глаза куропатки.

Небо давленой брусники, московского пожара.

Щёки твои щиплет парнасская роза.

Мысли мои пелёсы, как у паука, замышляющего преступление.

Отвратительны, как рвота императрицы.

А ты —

прекрасен, как фернамбук,

умопомрачителен

и на плечах твоих лежит

розовый пепел.

«на суходольном лугу мерцание снега…»

на суходольном лугу мерцание снега

три родника здесь берут исток из лунного света

на голове ангела в сумерках медуница купавка

по пояс в талой воде в ранах твоих весенним знамением

в крыльях другие простые травы и звёздная плазма в ладонях

оттуда где не знают земли и воды из иных лабиринтов

явление ангела в зимнем лесу где тень убийцы бродила

и тень жертвы и новой жертвы и снова убийцы и жертвы

на белых холмах могильников разорённых дикими ангелами

на каждом перья каменные ключи ледяная кровь

и тот кто слагает в снегу псалмы и поёт чуть слышно

на вымышленном языке похожем на все языки забытья

странные и чужие так пели те что исчезли с лица земли

только курганы блаженные острова на запад уплывшие боги

холмы аббатств с саркофагами королей и валлийские камни

небесная гармония и смерть лира и лук рядом с нами

мерцающий звон оперённый снег наконечники стрел

от которых ты прячешься в каменный грот под сугробами

и пьёшь свою тёплую кровь пока завершится война

и ты научишься наконец понимать слова этой песни

MIX

многолюдные моллы

гостиницы аэропорты

флуоресцентные розы

corruptio звёзд

у меня есть сто белых бильярдных шаров

и палка дзенского мастера

в конце концов я уеду отсюда в Магадан или Белгравию

«свечение снега морских рыб и планктона…»

свечение снега морских рыб и планктона

свечение минералов насекомых гниющих деревьев

снег полный рыб снег морской и речной как жемчуг

за окнами больного где бедности бычий пузырь

его имена на аптечной латыни в старых лечебниках

насекомые у соплодий его и в коленных чашах

в его северных морях кальмары хватают блесну

разглядишь ли ты снежное море за снежным лугом

как горы за облаком облако за горами

снежники высокогорий испещрённые иероглифами покровы

тело зверя и тело человека полное звёздной плазмы

его отрицание подобное смеху иезуитов

пламенеющих в трещинах каменных пней антарктиды

есть уровень моря ниже которого только небо

и граница вечных снегов за которой только живые цветы

это падение в живые цветы опыление детством и снова

пролетит над головой иероглифом красота стая диких уток

снова в горячке дворы снова неимоверны бухты

огромны цифры и хищны как птичьи когти и рвут на части

среди звёзд оленьи рога и стреляет ружьё отца

и миллионы рыб выходят на берег берут портфели надевают очки

и миллионы растений нисходят в море вниз головой

и плавники прорастают из тел животных и человек сияет

как будто в пронизанной светом келье в час смерти святого

и старый лекарь читает лечебник у одра больного

пока его тело становится звёздным телом

пока темнеют горы за облаком сгущается облако за горами

и становится видно снежное море за снежным лугом

и становятся понятны иероглифы на горах и собственной коже

пока в бедной комнате у лампы кружат ночные мошки

и нет снега но только осыпаются живые цветы сирени

и мальчик встаёт чтобы жить и выходит в сени

после болезни и в звёздах оленьи рога и горят огнём

иероглифы на горах и на коже худого тела

светлеют горы за облаком розовеет облако за горами

далеко отошла граница вечного снега бедность

стала радостью и тело легко бежит среди цветов и трущоб

оставляя за собой звёздный шлейф мельканием грязных пяток

«листва одуванчиков страны лестригонов…»

1

листва одуванчиков страны лестригонов

снежное напыление скал лёгкая эта зима

кипарисовая аллея можжевеловый бриз

2

что-то что было прежде того как

на глазном дне перевернулись горы и море

как гроза или тисовый лес

саркофаг или оберег

3

орех-паровоз, фонарь-огурец, чайник-башмак —

меня окружают удивительные вещи

звезда и сердце сердце и звезда

переводится это так: meine lieben Kinder

я принёс вам что-то… что-то небесное…

[моё горящее сердце]

Вороносталь (хроники забытых городов)

* * *

город Вороносталь на карте никак не отмечен

это город чёрных драконов причудливых водостоков

менты гогоча допрашивают прохожих

как перевезти на пароме куропатку дракона и спаржу

* * *

что-то от сталина что-то от готэм-сити

дверь в стене не-помню-куда вела по небу над кладбищем

над фабрикой над печатниками и текстильщиками

из трубы шёл дымкоромыслом и летел дракон

над инженерным мостом через чёрную реку Гудрон

* * *

я родился здесь на улице подводника и танкиста

сатаниста металлиста хрена-с-горы

я свидетель того как весна приходила в наши дворы

как на промзоне в доме из красного кирпича

маленькая женщина с щелочной улыбкой варила суп

из длинной своей тёмно-русой косы и приговаривала:

сажа в печи крыса в подполье дедовский тулуп и всё такое

* * *

потом Вороностали не стало

о мой суп из косы арочные мосты мои чердаки и подвалы

и мутанты-коты и мутанты-цветы асфодели мои у Гудрона

и лежат средь руин на моих мостовых полые кости драконов

Botanicula

1

последняя маковая росинка

собралась в путь

последнее подсолнечное семечко

собралось в дорогу

последнее семя умирающего дерева

собралось в путь-дорогу

о маковая росинка пёрышко палочка гриб и я

в маковой коробочке с пропеллером

через горы перелетим

пушинки подхватят под руки

ветер рассеет по закуткам заката

по прозрачным тоннелям где струится умирающий хлорофилл

где шарики воздуха лопаются и сияет вольфрам

по венам по лунам тычинок светящейся пыли на балкавалькаду

на пчёлках верхом

и в тыкве-карете где кучер-комар

танцевать-гарцевать

в самое сердце шара цветомузыки

плотоядной бабочки

Луны

2

вырос мак и подсолнух

и дерево проросло

первая почка раскрылась

и в ней

напёрсточек мёда ступочка крови

лунка луны

о маковая росинка пёрышко палочка гриб и я

в лодочке жёлудя под парусом

осинового листка

Море Познанное переплывём

а что там за ним?

нейронные импульсы сны

стволы и ветви дендритов

лес возбуждений

протоплазма

завязь событий

лучи мембран

Темноты

Поиск места абсолютного счастья

1

Холмы в прошлогодней траве. С юга на север уходит

солнце; в сгоревшем доме среди мусора и золы

веселятся альрауны,

и прихоть весны посылает снова

безоблачный день. Ржавый остов машины, покрышки,

гаражи, синева.

2

Люди, живущие в лесу, проводят свои ритуалы, уже скорое

растрескивание скорлупы и жёлтый птенец,

растрескивание почки и клеем древесным окукленный лист,

растрескивание бутона грядущего.

Тревога и кошачья зажмуренная дремота,

острая влюблённость и навязчивости, и сладкая московская пыль

на лёгких весенних ботинках.

3

И те в небесах, что парят или гибнут, нынче парят, несмотря на

уколы; стали легче полёты во сне, но вскрываются, словно лёд на реке,

кошмаром. Зацветут саженцы в рыхлой земле, и погребéнна

будет дохлая мышь под кустом.

В день затмения долго идти по оврагу,

пока не увидишь ворону, сидящую на кочке, кострище,

велосипедное колесо —

Триптих

[собака]

доски лежат

за забором из двух перекладин

в поле слепленная собака

сторожит садоводства за полем кочки столбы

одинока она и как мы безымянна

смотрит на солнце и дождь сторожит

день и ночь —

и уже дожила до весны

и черна

и всё смотрит на лес

чёрный край горизонта

и дым

[ёлочка. бабочка]

…ёлочка

растущая из елового пня

как из крыши труба

как из шляпки гриба

неужели обречена?

бабочка-подёнка

присевшая умереть

на поверхность воды

жаба на ладони

перенесённая через дорогу

не квакающая а кричащая

как раненая птица

поваленная ветром в озеро сосна

как недостроенный мост

ледяной островок

на чёрном озере на болоте

неужели растает?

в прошлогодней траве

новорожденные подснежники

челюсти огня

пожирающие еловые лапы

синий вечер жёлтый свет в окнах

старые вещи ватные одеяла

чай на веранде

спящие старики

[свет облучения]

облучённые сосны и первые травы, прошлогодние иглы и ветви;

отлучённый от расписания времён, на расстоянии дальности броска взгляда

ты видишь расслоение облака, разрезание Солнца:

и мир сквозь нас стремится к гибели своей,

призывая нас стать теми отверженными, обóженными, обожжёнными,

расщепляющими серии сезонов, закатов, менструаций, фрикций…

крик птицы, как лазерный скальпель, проникает так глубоко, как тело времени

разрезает бритва жребия; каждая вещь подсвечена

из разлома в небе, что сделал ты, прорывая защиту

чугунных ободов, стягивающих горизонт корсетом,

в котором миллионы солнц, как материнские груди, текущие светом.

в теле времени, зацветающем белой коринкой поэзии Бога, —

раны поэзии большей, реликтовой, только возможной ещё.

II. Колокольчики по Марии

«он вдохнул и заплакал…»

он вдохнул и заплакал,

был воздух колюч,

была матерью ночь-простыня.

он вдохнул и заплакал:

в замочную скважину

луч проникнет и ранит меня.

жаркое-жаркое лето будет печь меня год от года,

как яблоко в духовке, но стоит меня испечь —

и стылая зима заморозит меня, как воду.

в уши мои войдут звук битвы и звук молитвы,

рёв двигателя, лязг тормозов,

но смогу ли услышать новый, опасный, как бритва,

неисповедимый зов? —

цвет фиолетовый – цадди – стеклянные колокольчики на ветру —

сине-фиолетовый – айин – в безветренном воздухе холод внезапный

и дуновенье тепла,

и облака – ламед – над озером соберутся

в образ, который напомнит мне то, что я полюблю.

и если я брошу в пруд камень – возникнет рябь.

я буду видеть, как солнце пробивается сквозь тучи,

как туман вьётся плющом по склону,

я буду видеть синий, зелёный, сине-зелёный,

я узнаю гром, пар, бьющий из-под земли, и смерч, —

он вдохнул и заплакал.

Ночные ласточки

Ласточки – дневные птицы.

Из гнёзд земных день белый не увидит

вспорхнувших ночных ласточек полёт,

сквозь черноту иная пронесёт

надежду зыбкую и зябкую невинность.

В пустыне нóчи нет богов и слов,

белеет птичья кость, болеет боль.

Летит, хвост расщепив, как «Л» – Любовь,

стремглав подняв крыло, как «Г» – Глаголь,

чтоб Слово молвить, Словом быть,

свет виждя, зиждя твердь,

встречает ласточка в дали

занявшийся Рассвет.

«Мои сёстры – феноменолог и мать Тереза…»

Мои сёстры – феноменолог и мать Тереза.

Я хочу их убить и зарыть на опушке леса.

Я одержима. Мной управляют бесы.

Одна сестра молится, другая читает рукописи Бернау.

Но только открою Гуссерля – бесы кричат мне «мяу».

Рот открою молиться – бесы кричат мне «вау».

Поди взгляни в свет истины, в тень сказки

на раскалённых их поддонах,

пей нейролептик, как отмазку

от армии Армагеддона.

Маленький гимн к гневу и радости

радуйся, гнев мой,

гневайся, моя радость,

на фальшивом празднике нет нам места.

радость моя, нарядная, как невеста,

гнев мой весёлый, в бараках смейся,

плачущий пламень,

amen!

гнев мой прекрасный, как водородная бомба,

радость моя сокровенная в катакомбах,

вместе с богами огнём прицельным

расплескайтесь, как волосы Вероники,

гнев животворный мой,

радость смертельная

dique!

легче крыл стрекозы пари, прекрасный

гнев мой, оставив фальшивый праздник,

ты, сумасшедшая моя радость,

здравствуй!

горлинкой бейся, крутись юлою,

бешеным дервишем, русским плясом,

дикими осами, осью земною,

на баррикадах рабочим классом,

пьяной от гнева лежи в канаве,

на фальшивом празднике нет нам места.

гневайся, радость,

радуйся, гнев мой,

ave!

Минас-Моргул

Дозорный закат,

чермный мрак

тлится в колючей траве.

Козы струятся, как воск,

молний полнó руно

грозовых овец.

Ми́нас-Мóргул!

Мы потеряны на века,

мы заблудились

в развалинах крепостей,

барханах песка.

Мы стали прахом

Пепельных гор, но

наш Господин и ваш Враг

собирает войска

времени, нераспечатанного,

как сосуд с древним вином.

Ми́нас-Мóргул!

Азия, Россия, Империя Зла

Да, орки, да, назгулы – мы!

Попрание прав,

разоренье священных дубрав —

на эльфийский Запад,

в страну добра

движутся орды тьмы.

«над мостом три светила: Солнце, Луна и Человек-На-Воздушном-Шаре…»

над мостом три светила: Солнце, Луна и Человек-На-Воздушном-Шаре.

по мосту идёт чернокожий с нимбом бабочек летних;

падает в воду священник, и плутают звёзды по орбитам Влтавы.

загорятся ли ночью аттракционы мира, будут ли танцевать

индустриальные танцы в ядерном бункере, – золотой петушок

утром разбудит парней на скамейках и бродячих артистов,

цыган и бомжей, – он прогонит прочь василиска,

отступят мои инкубы; вдвинутся в ниши ночи

предания синагоги, как смерть рабби Лёва от розового шипа, —

в башне трубач заиграет, забьют часы:

на астролябии ortus, occasus, aurora, crepusculum,

лев, змея, кошка, собака, нетопырь, жаба, ёж,

Ростовщик, Маг и Смерть с песочными часами в руках,

Турок, похожий на наслажденье и грех,

Летописец, Астроном, Архангел, Философ…

Скряга встряхнул кошелёк, Смерть повернула часы,

Ангел карает, вверху проплывает Иисус.

и прозрачный юноша, похожий на героинового наркомана,

стоит, шатаясь, в толпе

/ золотой нитью гимна вышивает трубы игла /

но не упал, и лишь тень его ровно в полдень легла

на линию пражского меридиана.

«Там стояла ты, под медовым буком. Лето…»

Там стояла ты, под медовым буком. Лето

било меня в ознобе, зима меня грела. Стояла ты, как монахиня.

Там, за окном высоким —

кровь, благословенная кожаными передниками шахтёров,

наполняла ванну:

Вáцлава кровь, Якоба кровь, кровь Яна.

Ты стояла, чумная панна, в городе мёртвых.

Святой хлеб в ковчежце воссияет на костяном престоле,

святое вино воссияет в костяном потире.

Zlatovláska, это твой череп.

«Черепица áла…»

Словно Англия Франция какая

А. Горенко

Черепица áла,

белá земля.

Сыро в подвалах

и башнях круглых.

Влтавские лебеди великого короля

вздрогнули, взгоношились.

Кукольный, прозрачный, из богемского хрусталя

Чешский Крумлов

Эгона Шиле.

Ворон выклевал турку глаз.

Мельник созвал сыновей.

Слышу копыта убийц,

и великий король

принимает кровавую ванну.

Руду для королевских ванн

добывают шахтёры Якýб и Ян.

Великий король на языке немецком / небесном пролаял речь.

Сонмы ангелов в форме бросали грешников в печь.

Хоры ангелов в форме его славили у престола:

Он сотворил всё! всё! всё!

Он сотворил чуму и мученье!

Он сотворил меч и мечту!

Великий король умер. Разбрелись по земле

вестники без вести, татуированные:

«Free Eden»

Freie Eden!

Libero Eden!

….

На всех языках мира

Теряя звезду

в радиоактивном саду

в геральдическом небе

я видел, как зажигали октябрьскую астру.

мать держала меня на руках, я смотрел с балкона одиннадцатого этажа,

как фонарщик, поднявшись по лестнице, помахал мне рукой.

он чиркнул спичкой, и начался термоядерный синтез.

лепестки моей астры проницали мир, как рентген,

её познание было озарением; она была

иная, не такая, как все:

гораздо больше, сильнее, прекрасней, опаснее, чище, мощней, горячее.

она говорила со мной, она звала, она приказывала и требовала,

она была нестерпимо жестока, безоглядно жертвенна,

она истекала, как кровью, звёздным ветром.

она пугала меня: я предавал её.

я знал: она плохо кончит.

в радиоактивной вспышке, в ударной волне

я наблюдал катарсическую катастрофу.

не остави мене, ниже отступи от мене, вся мне прости,

мой сокровенный Господь,

ни трифтазин, ни даже аминазин

не понизил градус отчаянья, когда я наблюдал твой гравитационный коллапс.

я больше не вижу тебя,

оттого ли, что свет

не может покинуть тебя, и ты невидим для глаз.

я больше не вижу тебя на вселенском пиру,

там, высоко.

остыв и в потоках нейтрино уплыв

останки твои

участвовать будут в создании новых планет.

тебя больше нет,

и в том месте, где ты была,

малярщик, взобравшись на лестницу, замазывает дыру.

мне же стало легко,

легко.

Старинная городская песенка

Россия, Лета, Лорелея.

О. Мандельштам

тёмное море, наплывающее на

город, отступающий по кромке дня.

когда он преломлен в чёрном глянце,

в гардеробных зеркалах отражается затменное Солнце.

а позади него из дуршлага веретено ветров,

оловянной Луны медикаментозное колесо —

зеркальце, в нём лицо златокудрой Европы,

нестерпимая красота, пустота и всё.

в розгах ливня, исхлеставшего пальто её,

измочившего берет, поставившего на панель,

когда наносит она румяна на скулы щёк,

вдова офицера, нищенка Лорелей.

запотеет ли зеркальце, приложенное к устам,

когда она в лодке плывёт по огромной серой реке,

проступает планеты похоть и нагота,

на берегах громоздятся дворцы и особняки,

все прекрасно-жестоки, в дорическом войске колонн,

в своих портиках и пилястрах стоят повдоль,

ничей и торжественный в центре зияет трон,

и сияет норд, дальний фронт, ледяная боль.

чёрную нефть бережёт бредовый гранит,

имперский циркуль осточертел дотла,

и музы́ка безжизненных сфер планетарно гремит,

пока пустая Вселенная смотрится в зеркала,

и планеты, дворцы и солдаты выстроились в парад,

машинерия неба, геометрия площадей,

и пройдя через строй планет, дворцов и солдат

на себя глядит красавица Лорелей.

«серого озера мреет гладь…»

серого озера мреет гладь

муторно бежит ветерок по траве

ноябрьский лес из болота растёт

между стволов как руны туман

частокол зубьев стволов слом

бурелом дреколье тревожный сон

страшно заиньке спать под кустом

страшно белочке спать в дупле

страшно лисёнку спать в норе

страшно рысёнку спать на суку

оттого что никто не придёт

не войдёт в комнату не зажжёт свет

не стряхнёт с мёртвых листьев снег

не подстелит соломку в дупло

не подложит подушку в нору

не отведёт прицел

только бежит ветерок по траве

только озера мреет гладь

только бы спать до весны

баю-баиньки по голове

поскорее меня погладь

спи мой прекрасный усни

«В свой день рожденья вещь должна принести дары…»

В свой день рожденья вещь должна принести дары

этому дню, который закончится, как докажет её вину.

Она делает торт, устраивает пир, и

каждому гостю этого дня дарит какую-нибудь херовину.

И какой-то двурушник в день рождения вещи единственной среди всех

споёт песнь, созидающую, как слёзы, отрицающую, как смех,

что звучит, ночь пряча, ночь проча,

день для,

но в нём, как тот торт,

делят ножички ночи

дань дня.

Мнимый свет в умноженном лесу

Зеркало-Эхо № 1:

Пеночки в светлом лесу жёлтые груши клевали,

в зеркале песни лес отражался, и в нём

пеночки жёлтые груши клевали и пели.

(Etc.)

Лес отражался и множился дальше и глубже

в коридоре зеркал:

свет его, цвет его, зелень и кислые груши.

Так он сужался к концу, как в подзорной трубе.

Зеркало-Эхо № 2:

Лес – след

будущего, след сотворённой звезды

до того, как она родилась в первом зеркале песни.

(Etc.)

След, сотворивший причину себя

в грядущем.

В эхолалии зеркал

родилось Божество.

И по первому лесу идущий

попадает в другой, третий, четвёртый и так без конца,

приближаясь

к мнимому свету,

мнимому звуку, который

многомерной стеклянной розой

раскрывается в первом единственном светлом лесу

в удаляющейся перспективе, —

мнимый Рай,

ради которого мы вошли

в Лес Первый.

«свечение поздней осенью…»

свечение поздней осенью:

урбанистические поля

в ковше экскаватора

светится земля

на отвалах и стройках

светится земля

в коготках землеройки

светится земля

удобренная перлитом

осыпанная перламутром

соль её – белоснежные литеры

подземная утáенная премудрость

белые шарики пенопласта

прозрачные плёнки полиэтилена

желатиновые облатки

шприцы разносившие вич по венам

поставляемо тело снега

как соль выступая из ран земли

для проникающих в её недра

пусть мокрый снег любрикантом будет

о, кровь шахтёров, лопата, киркá

под автостоянкой бывшей газоном

ты так близка и так далека

в котловане на кладбище на промзоне

с раннего ýтра и дотемна

на техногенных полях

себя изблевавшая глубина

светится земля

Поминальный концерт для груш и колокольчиков

(колокольчики по Марии)

1. не звон колокольный церковки в шушарах,

и будто бы школа наша на кладбище прямо, и мы выходим,

нет, не звон церковный, а

колокольчики по Марии.

2. все мы стоим, как первоклассники, как на линейке,

подтянутые, с цветами, ещё в школьной форме:

Чистякова и Поляков, Солуян, Троцко, —

колокольчики по Марии.

3. отрешённо, по-детски, и собранно, как святые

в час суда, на линейке, стоят полевые цветы и

ты в платочке, чтоб скрыть следы от удушья лежишь, и звенят

колокольчики по Марии.

4. прямо в могилу бабушка несёт ранец,

дёрнул тебя за косу сосед-засранец,

следователь на даче, ушли домой понятые,

колокольчики по Марии.

5. помнишь, Маша, как дважды в неделю ходила ты в музыкалку,

в физкультурном зале прыгала со скакалкой,

первая в классе объявила себя лесбиянкой, и ржали тупые, —

колокольчики по Марии.

6. ты в шерстяных колготках, с косой-селёдкой

сходишь в Аид, пока они хлещут водку,

и въезжает твой муж на новом автомобиле в кладбищенский сад —

колокольчики по Марии.

7. в этом саду средь тетрадей твоих и игрушек

пронумерованные накренились груши

к твоему рту, обрываясь, звенят, золотые

колокольчики по Марии.

8. одна за другой – они исполняют гамму —

бабушка бьётся у гроба, застыла мама,

груша-до, груша-ре, груша-ми, звенят, золотые

колокольчики по Марии.

9. а когда груша-си оборвётся мышиным писком,

прямо в гроб к тебе забежит шушарская крыска,

заколотят крышку, отстучат до, ми, ре, и

колокольчики по Марии.

колокольчики по Марии

по Марии

Марии

[тающий звон колокольчиков]

…

«звёзды в красном смещении…»

звёзды в красном смещении

расширяют небесную лоцию,

взрываясь в крови́.

но никто не поднимет

семь покрывал —

семь небес, —

они алые,

синие —

всю небесную революцию

украшенные

смещающимися херувимами

и прочими ангелами

на пустоте скинии.

«и плоть смотрящих на меня из глины…»

и плоть смотрящих на меня из глины

истаивала, как солончаки.

в глазах их, как земля

перебродившая, седых, как паутина,

разбитых, как морена,

проплывали

как бельма, голубые ледники.

но вспышкой в редкий миг светоявленье

вдруг озаряло расстоянье, расширенье

зрачка —

меня несло подземное теченье

два тектонических толчка —

швырнув на полюс притяженья

и насадив, как мотылька,

на острие зрачка.

«иные из беспощадных дарят человеку…»

1

иные из беспощадных дарят человеку

его смерть, как яйцо Кощея

в ларце – как подношение

(как решение):

не пощаду твою, но свободу:

она была

в зайце и в утке

на вершине дуба шумела

криком утиным была

и заячьим бегом

и шумела на дубе

и в речные пески шумера

вплеталась стеблями

на дне озера распускалась

растворялась в слезах

как в мёртвом море кумрана

2

белый кочан – голова твоя

руки – грабли, а сердце —

жёваный хлебный мякиш

кто ты таков, что тебе преподносят

не жалость, но храбрость

и вот собралась она вся

на конце иголки

гранула Бога

что тебе отдают в твою волю —

делай с ней, что хочешь

«Ксения женщина красивая но утопленница…»

Ксения женщина красивая но утопленница

работает в клинике медсестрой

ставит мне каждое утро капельницы

горячий укол глюконата кальция

ампулы вскрыты распороты розы бутылок

оборваны нити мицелия утренних звёзд

за МКАДом в лесу наставлены дупла как дула

«воздух полон невидимых лестниц патриарха Иакова…»

1

воздух полон невидимых лестниц патриарха Иакова;

ангелы называют котёнка Мхерст, Мхерстик

(Мой Страх, Mein Herz)

голубые жигули в цветах едут в весну,

в сумеречное лето.

2

мироздание в виде полуразобранной пирамиды маджонга,

расположенной в космосе:

точки и символы, четыре ветра, три дракона,

слива, орхидея, хризантема и бамбук,

весна, лето, зима и осень.

«спускается и обретает тяжесть…»

спускается и обретает тяжесть

огонь с высот огня к деревьям и воде

текучие тела подвластные влеченьям

их осязаемость животный запах страсть

с тех пор как звёзды пали и символы поблёкли

и всё покоится на антиподах и дрожит

воздух от крика демонов и плача

о смерти богов

в каждом цветке и дереве пылинки

тысячи дьяволов в солнечном луче

в каждой барочной складке рёвом ветра

пыланьем пламени чернеющий во мраке

он воет в волке каркает в ворóне

шипит в змее в плоде в траве в песчинке

и в хульной песне нисходя к воде

он превращается

«кровь пили ночью буквы рассвета…»

* * *

кровь пили ночью буквы рассвета

дышал сон в оленьем плену

и дымилась весна над лугами

приходили нищие братья

и уходили в леса народы

и обращались во рвах и тюрьмах

в рубахах исклёванных птицами

ждали разбредшись спасения

от мора пришедшего с ветром

тысячи лет проходили

и равенство звёзд было познано

* * *

что искал ты когда копытца в траве

наполнялись водой журавлей

вдоль борозд в поле стояли

соляные ангелы и накрыты были

в час красной свадьбы столы

и кинжалы кромсали цветы

ты искал меня но я не был зван

был там безымянный палец

и он рассказывал что заклятые словом

камни молили у ночи о сне

и их отпустила объявшая сила

* * *

некто стучал в калитку забора ночи

«всё это кончится как высыхает

лицо от слёз в материнских коленях

в подземной раковине где сердце»

ветер тачает тебе сапоги и паяет рот

стала земля покорной но не точи́т

медовой струи из улья что прóклят

все камни заснули погасли лампы

в дворцах и трущобах угольщиков

в цвели предутренней небо и воды

и потерянное слово открывает путь

III. Короны и молнии

(куплеты Вольных Земель)

1

Собрались котомка, сыр и сухарь

в Вольные Земли.

Там беженцы под сенью теней,

туда бегут каторжники с галер,

ни одна тварь не посмеет туда пронести ублюдочный Закон.

2

Вольные Земли – вечное странствие,

земля – море,

вольная земля пиратов.

Там пропадают без вести

(по-немецки они – Land Verschwinden).

3

Там не живут долго и счастливо:

в Вольных Землях

никогда не кончается

грай воронов над станицами,

Гражданская война.

«от собственной божественности отрекался снова и снова…»

от собственной божественности отрекался снова и снова,

огородные пугала, до пят укрытые волосами,

уходили на волю полей,

каменные кувшинки опускались на дно озёр,

разбивались сосуды, пока шёл он тропами своих желаний среди эонов

в вечный позор.

сверху вниз сквозь него текло азотнокислое семя

в нечистый голод земли на костяницу хлебов,

сожжённых пожаром,

и завлекало киборгов и мутантов фальшивым спасеньем,

и он отдавался рыцарям тени в сортирах /

в кошмарах.

он желал быть вещью, принадлежащей какому-нибудь садисту,

наручники времени, случайный секс и безвестность,

и голод малых сих —

превыше горней славы аметиста,

сапфира высоты надежд небесных

и гиацинта кротости святых.

даже звёзды в небе умирают,

что он может сказать на прощание

огородным пугалам, каменным кувшинкам, разбитым сосудам?

вы были ошибками и свободны,

никому не нужны и прекрасны,

бесцельны и безусловны.

и сосуды себя не склеят, каменные кувшинки

не всплывут со дна, и огородные пугала, до пят укрытые волосами,

будут вечно бродить в полях.

Музыка системы «Периметр»

Ты слышишь беспредметную

непритязательную музыку.

Прогноз погоды по радио,

воображаемая камера

над Ледовитым океаном,

Таймыром, плато Путорана.

Ты слышишь её в тумане

над изрезанными холмами,

ты видишь посёлки и города.

Ты летишь над картой,

за камерой вслед, туда,

где Енисей впадает в Карское море,

в державу камня и льда,

где избушки полярных станций,

и над Эвенкией всходит весеннее солнце.

Дружелюбные народы

на бесчисленных землях

приглашают тебя к себе,

и музыка плывёт в облаках

до самых гор Бырранга.

Это поёт во сне Мёртвая Рука

– Dead Hand, Мёртвая Рука —

стерегущая девочек и мальчиков,

мониторящая сеть датчиков,

уровень радиации, сигналы телеметрии.

Моя любимая музыка —

лёгкая бесчеловечная

музыка системы «Периметр».

«Голубиная лапка…»

Голубиная лапка

стирает заповеди, высеченные в камне.

Утро наступает, чтобы вернуть

блеск, шелест, звон, капли, запах, ветер.

Мириады образов:

светлых, как капустницы,

с синими очами на крыльях, как павлиний глаз,

узорных, как махаоны,

мрачных, как траурницы, —

выпущенные в мир, разбросанные, как манна в пустыне,

отрясающие сладость в чаши отчаяния, —

лето кончается. Созвучия

возвращаются в колыбель глухоты. Цвета сливаются в белой радуге.

Мы откладывали гроши

на чёрный день, держали зубы на полке.

И был чёрный день. Он длился семь тысяч лет.

Но белый день хуже чёрного дня.

Жалую вас вечной волей. Её одну

возьмёте вы, такими уйдёте, жившие ради жизни,

пока я следовал путями своих инстинктов в сладостных оковах времени.

«в центре циклонападает давление, замедляется пульс, отпускает нервы…»

(циклон)

в центре циклонападает давление, замедляется пульс, отпускает нервы,

морская звезда в глазу бури, длинные рваные воронки ветров,

улыбающийся лик туземного бога на коре хлебного дерева,

капельки латекса проступают на кожуре плодов.

буря сжимает кулак – ветра собираются к центру циклона:

один видел царевича в шлеме с пером в алмазной траве,

другой видел, как князь седьмого чина, раздоров и войн Аббадона

снял в баре девушку с татуировкой «Fuck you» и ирокезом на голове,

третий видел девушку с бритым лобком, дрочащую на куче

костей мертвецов, а четвёртый видел прямоходящих волков,

кричащих «Хайль Гитлер», и они спорят кто круче, среди дождевых облаков.

«чёрная магия белый шум…»

чёрная магия белый шум,

мощность сигнала равна бесконечности:

странные сэмплы и ритмы в потоках помех,

поиграем на нервах, на клеммах

большого сопротивления,

пусть генерируются случайные числа,

пусть сыплются из подола белоснежки ложные яблоки айвы.

лежит кореянка в траве в провинции Пхёнан-Намдо,

губы её как гибискус: расцвели на рассвете, опадают с заходом солнца.

она шепчет: «пророки питаются акридами и диким мёдом,

слова их пророчеств в белом шуме едва различимы, вот: «бойся…», «сгорит…»,

в электромагнитную радугу вливаются волны,

фантомные тела, шумовые реки и государства; чёрный король говорит мне:

«в подземном царстве

есть Мулен Руж, бульвар Клиши, как в Париже, и чайна-таун;

каждый мужчина ищет свою сокрытую под землёй невесту».

если вывернуть звук наизнанку, останется шум:

насилие —

под лязг самурайских мечей расцветает анальное барокко,

рёв реактивных двигателей, дисторшн.

хрипит женщина, совершившая сеппуку:

«он полюбил девушку из города Хиросима,

костянистую, как ягода кизила, и не отходил от неё, как Дьявол

не отходит от кизилового дерева», и шепчет: «прежде

кизилы были самыми большими деревьями в Иерусалиме»,

а другая орёт: «мне заменили тело

на совокупляющихся, хлопающих крыльями птиц и животных,

на оси позвоночника установили

песочные часы».

произвольные голоса

имеют одинаковую мощность сигнала на всех частотах,

красным барбарисом расцветают взрывы —

бесконечная мощность сигнала,

чёрная магия белый шум.

«Били молнии в море, били по лицам возлюбленных…»

Били молнии в море, били по лицам возлюбленных,

повреждали трансформаторы, создавали помехи,

а ныне, гляди —

море, где мать заблудилась, поднимается к солнцу.

Падает свет с солнечных гор в безвременье матерей.

Горы на солнце, чтобы любить и разрушать

возлюбленному возлюбленную.

Высветлена земля насквозь лучами рентгена:

в желудке её кости динозавра, в кишках кости мамонта.

Остов её – бригантина акульих зубов.

Там и ты на самой высокой из солнечных гор

возьмёшь меня за волосы,

там и я под одеялом бессмертным и лёгким

желаю быть разрушенной

в тёмную пору любви.

«Там ходили мы и плавали…»

Там ходили мы и плавали

в море холода, море дождей, море зноя.

Сколько шёпотов у ночлега —

столько историй издалека в дом наш в Гемских горах

принесли бродяжки, вручая свои дары:

окаменелости, карбоновые кислоты

помнят полёт и потерю себя в полёте.

В месте пустом для падших небесных тел

у базальтовых озёр Радости и Зимы

там сидели мы и плакали.

«Только с теми, кто выжжен, как я…»

«Только с теми, кто выжжен, как я,

я могу говорить», —

ходят по волчью ягоду волки,

выжженные дотла,

просят детишек у матушки бузины,

волчата с неба посыплются —

метеоритный дождь.

А в доме висельника только и разговоров,

что о колдуне,

поднимающем мёртвых.

Так что ж —

ни греха, ни спаса.

«над тюремной башней – огни святого Эльма…»

над тюремной башней – огни святого Эльма.

на ветровом стекле боинга «City of Edinburgh»

в пепле вулкана Галунггунг с острова Ява.

электрометеоры: короны и молнии.

коронованный эпилептическими волнáми,

заброшенный в космос на электрическом стуле,

ты, украденный эльфами с галактики Андромеды, —

нелегал, визионер, проститутка и гастарбайтер.

беженцы и джинны и нарядные трансвеститы

окружают тебя на Елисейских полях Магеллановых облаков.

ты забыл свой гендер,

ты только помнишь своё предложение —

своё «уникальное-предложение-этому-мирозданию»:

Anal, Role play, Fisting, Rimjob, Toys, Bondage,

Shibari, Spanking, Deepthroat, Squirt, Electrosex, Psy humiliation.

ты спишь в самолёте, садящемся без двигателей в Джакарте,

ты идёшь по сломанному мосту из Бруклина в Санкт-Петербург

сквозь проточный туман.

«спит король под горой…»

спит король под горой,

спит Суворов в дремучем лесу

среди мхов и болот, где в пещере горит лампада.

любимых народом героев скрывают горы,

холмы, пещеры замков;

мечи их в скале, их кони жуют пшеницу.

пещеры Ирландии, замки Уэльса,

горы Тюрингии, горы Зальцбурга.

но герои вернутся

в день, когда засохшая груша принесёт плоды,

птицы на это укажут.

они проиграли свои последние битвы,

они погибли, но мы никогда

не поверим в это.

они вернут независимость нам,

они победят врагов,

они защитят нас.

голос скорби нашей разбудит их,

но разве удержит их земля,

земля неправды?

когда ячменное зерно будет с орех,

когда пшеничное зерно будет с ягоду шиповника,

они возвратятся.

никогда

никогда

никогда

они растворились во тьме

но кто там стоит на вершине с мечом в короне

на Гластонберийском холме

на острове Авалоне

«в камне огонь…»

в камне огонь

в ноже блеск

в воздухе лешева дудка

дай мне зажигалку, чтоб высекать огонь

дай мне нож, чтобы резать луну, как дарницкий хлеб

доставай стаканы́ для чистого спирта духа

на сумасброженной сыворотке

на дрожжах дождя мы пекли пироги

вынимали их на вожжах

конденсируется непоправимо

водный пар

спиртной перегар:

оседает роса

туман

испаряется хмель

мы не будем смотреть друг другу в глаза,

пустые, как выморочные дома, —

только мимо:

в утренний парк,

нутренний мрак,

в Хель.

«забыт и узнан утра свет зелёный…»

забыт и узнан утра свет зелёный

имя цидонии

melanglanz прекрасный

бежевый тюль

междустекольный мир трещинок старых рам

опавших крыл

в одуванчик засовывала она хоботок свой

и снова рождался в разуме запах

забытый зимой, где спала она в обители

мушек

в четвёртый миллиард раз

он был забыт и узнан:

о! запах горячего песка в дюнах

солнце тореро, заходящее в пыльные стёкла,

городá мёртвых в цветущих степях

вновь родившейся

памяти

«тропа по горящему воздуху на воздушный остров…»

(земля не держит)

1

тропа по горящему воздуху на воздушный остров

за края свои он держится на цеппелинах

когда под ногами нашими горела земля

мы искали его и когда

под ногами нашими земля превращалась в воду

тлели угли и разливались

поёмные луга

сожжённые молниями дубы подпирают снизу

остров

2

корни торчат из дёрна в ангельских облаках

почва для тех кто никогда не умел твёрдо стоять на ногах

выходят наружу клинки раскалённые добела

оплывает земля как воск

правда тяжела и продавливает землю насквозь

ступни тяжелы как свинец но через воздух горящий

икры несут и растут в святилищах гроз

крохотные крылья

на пятках

«мы возвращаемся вместе в древнее море…»

(притяжение)

мы возвращаемся вместе в древнее море

в молекулярный эдем повествующий нам

о том что сделан из одного дуб и я; о том что

в кровяные тельца превращались дикие травы

что ел зверь, и ел зверя зверь, и ел солнце и воздух

в сок растений внутрь крови войти чтобы услышать

неотменимое знание клеточных ядер как сделать

человека/дерево/зверя/птицу/медузу/рыбу

о, внутри твоей крови сладостную энергию

вырабатывают митохондрии; там живу я

в запретном городе за священными стенами:

так глубоко и давно что это

больше любви

«пленная вода спит лягушачьей икрой…»

пленная вода спит лягушачьей икрой

в чашах измолотого серебра и песка

на ободе земли висят замки на мантии магмы

выступают и падают огненные гольцы

чёрные головастики плавают в зеркалах

расцветают колёса велосипедов повиты

усиками земляники и колосками травы

светится ландышей пресноводный жемчуг

деревянные обручи катятся как шаровые молнии

и скрипят изнутри валуны как яйца из гнёзд

каменных птиц что вот-вот полетят над водой

на вершину горы —

пока эхо бежит по кромке архейской эры

пока прозревают слепые глухим возвращается слух

и немым дается первенец песни

луна дарит жизнь мёртвому как солнце живому:

одно – сиреневому кусту, другая – рассечённой яблоне

но и тебя проводит остывающий плач

Сад существ

(minimal visions)

1

(рыбы в ветвях)

донный свет сквозь чешую

рыб поющих в ветвях

листья готовы черпать

благо захороненья:

влагу поющую в мышцах

слезý из-под сердца

дыру в полулунной кости

2

(змеиная флейта)

на непрерывном дыхании

сквозь сушёную тыкву

призыв змеи

из воды

из обмелевших источников

неба дождя и воды

выползают

слышит ли кобра флейту

и обвивают радугу

3

(вознесение к ложным солнцам)

солнечные столбы на закате

летняя пыль

вверх по спирали восходят

маленькие былинки

змеиные радуги свернулись

в ложные солнца

и в разноцветных столбах

восходят

разбитые кувшины

ирисов

4

(гало вокруг фонаря в тумане)

фонари горят между кедров

как свечи

поминовения

в каплях тумана

паук-крестовик

на щите луны

ткёт короны шиповника

в саду облаков

и мерцающих нитей слюны

в голубом гало

явь мотыльков

5

(мантикоры дождя)

мантикоры дождя

выбрались из пещер

рыжие стрелы —

скорпионьи жала

песнь мантикоры

труба и свирель

в красной глине

лежат как львы

мантикоры дождя

25I

в эдемском саду электронные облака

кристаллы бдолáх фракталы

разбитого света

дифракция волн кодировка небес ISO

и полимеразная цепная реакция

видима взгляду

о в этом саду конденсация капелек пара

распад белизны радужная дисперсия

хроматическая аберрация

иероглиф Красота написанный в облаках

где пролетела стая

диких уток

девичий виноград в брызгах росы

розовые репьи в ожогах зари

в тысячебитном цвете

и Адаму прозревшему на коленях в красной грязи

имя приносит для первобытной лозы

стохастический ветер

Играя на флейте для феникса

в жёлтом небе падает чёрный дракон

играя на флейте для феникса

кто отыщет чашу в северных горах

играя на флейте для феникса

на западном небе водяными знаками плывёт рыба с городом на спине

в городе пирамиды дворцы из песчаника

там живут мёртвые гиппопотамы

играя на флейте для феникса

мы идём по району недоношенным утром

когда заря над домами из lego

в озере долгом плещутся водомерки

играя на флейте для феникса

по детской дороге узкоколейке

чухает поезд до станции «юный»

посидим на вокзальчике на скамейке

играя на флейте для феникса

старик с посохом – бог всех богов его называли зевс его называли óдин

но присмотрись – он игрушечный: шулер и шут

за его спиной ущелье туда идут

играя на флейте для феникса

на вдохе иероглифы светятся на выдохе

разлетаются мириады дхарм

покурю на балконе прокачусь на драконе

играя на флейте для феникса

Критские песни

1

между скал они сражаются как греки:

шалфей и лаванда тимьян розмарин

снег на горных зенитах и деревушки

у оливковых рощ под эгейским солнцем

поют августовские пчёлы в деревьях

с барабанными перепонками в животе

от виноградной водки дневного жара

пота литавры кличущие самку к самцу

на острове сотворения в тени времени

царство дворцов бронзовая весна орхидей

красочные просторы выгорели от зноя

дворцы разрушены оранжевые камни

песок багрового цвета но влага в ущельях

земля полна ароматов кустарников

и под водой семицветной играют

рыбки для дайверов

2

просят дождя обожжённые плоскогорья

останутся зимовать перепёлки и беркуты

разрушены дворцы ликования и веселья

игры с быком принц с лилиями богиня со змеями

всё разрушено всё и вечно плакать об этом

остались руины зной камни и аромат шалфея

о, Ирáклион! рыбацкая гавань твои каики

высоко натянуты шафрановые сети и сквозь

эхо войны арканарской резни эрозия шейки

каменной матки и кладки медово-жёлтой

опустошение мертворождённым ребёнком

соты оставлены мёд превратился в дёготь

о, Ирáклион! на прилавках сушёные травы

сыр оливки ковры солнце светит я умираю

останови мой господь мановением воли

излучение света приливы-отливы моря

беспощадную красоту

3

каменное дерево из каменного леса

цвело миллион лет назад и секунду

когда жива была встречная ласточка

под гусеницами воздушного танка

когда осёл рыдал поднимаясь в гору

крутился гончарный круг созревал горшок

из серой слизи маленьких нанороботов

киборги лепят горшки из репликаторов

люди с автоматами съевшие воздух и воду

умножают себя оставляя меня исчезать

в забвении яви любви в абсолюте отсутствия

я и каменное дерево я и ласточка

расцветает как жезл ааронов взлетает как боинг

надпись на джипе сафари don’t follow me

I’m lost

каждый день по сторонней земле

пока движется природа

IV. Гнёзда бабочек

«Кто она – чьи длинные волосы выстилают логово рыси…»

Кто она —

чьи длинные волосы выстилают логово рыси?

Кроншнеп на болоте заносчивый в медно-зелёном мху,

веселье, оборачивающееся виселицей, и будущее наше

градом страданий побитое, но убелённое лепестками.

Все души, украденные у нас, все потерянные нами сердца мира

пропали средь белого клевера любви и более не нужны,

как вассальная клятва мёртвому сюзерену.

«Исчезновение пахнет ночью и дымом вдали…»

Исчезновение пахнет ночью и дымом вдали.

Растворяются сёла в вишнёвых садах.

Пропавшие без вести не знают свои имена, но овражная тьма

шепчет им названия заброшенных деревень:

Чёрный пень, Ракитовый куст.

Те, что ищут их, желают отнять то, что у них осталось,

те, что плачут о них, желают дать им не нужное, не единое на потребу.

В больничных тапочках на босу ногу он войдёт в порушенный дом.

Они войдут в свои дома, полные запаха исчезновения и медовой травы.

«На старика в окно дощатого дома…»

На старика в окно дощатого дома

смотрит заросшее шерстью чудище, смесь кикиморы и медведя.

Замерев, чудище стоит неподвижно под окном.

По описанию я узнаю его:

в повадках этих чудищ всегда стоять неподвижно у окон сельских домов.

Его коричневая шерсть мешается в лесу с ветвями,

проглядывает в листве его круглая морда. Оно глупое

и живёт, словно в вязком тяжёлом сне. Оно медлительно.

Оно относится к одному из вымирающих видов крестьянской нечисти.

Я вспоминаю, как вечерами они стояли у окон и смотрели на мою кроватку.

Когда я буду стара, мне будет приятно,

если кто-то из них придёт и встанет с той стороны окна.

«спать поздним утром под шум дождя…»

[спать поздним утром под шум дождя]

спать поздним утром под шум дождя

проснуться – никого нет

только мы навсегда

друг для друга

что нам делать друг с другом

в вечно сумеречном лесу

вода на листьях осин

цветущая сныть

сладок розовый клевер

моё бедное сердце

и как не скучать

вечера коротая

[лепестки жасмина в чёрной воде бочки]

лепестки жасмина плавающие

в чёрной смоляной воде ржавой бочки

куда выливает каждое утро ведро мочи

старуха живущая в этом ветхом доме

запах сладкий и мятые скомканные цветки

настежь распахнутый куст кровоточащие лепестки

вдоль каймы её склизкой изъеденной источённой

ходами внутри где как в пещере песчаной

проедая беззубыми ртами прокисший песок

живут существа, и им чёрная слáдка тоска

на дне ржавым угрём изгибается водосток

и на него налипшие едкие облака

[качаться на кроне берёзы]

качаться на кроне срубленной берёзы

когда она лежит на участке зелёной грудой

как твои состриженные волосы мама

твои зелёные волосы твои сожжённые волосы

мама берёза покачай меня в небе где ветер и облака

проходят цепляясь за твои зелёные волосы твои любящие руки

упругая зелёная пахучая толща качает меня

я зарываюсь лицом в тебя мама берёза в твоё руно

я падаю на тебя и подпрыгиваю как на батуте в небо

[лепестки жасмина на земле под умывальником]

лепестки жасмина на земле под умывальником

чей алюминиевый голос

утопает и звенит тонущим колокольчиком

над умывальником яблоня и жасмин сплелись

и возложили свои тяжёлые ветви друг на друга

в тазу дождевая вода

волосы-слёзы девушки-мамы

родная ущербность любимых вещей

на яблоне маленькие яблочки завязались

как пупы на животе покрытые нежным пушком

«…»

1

В

чистилище образов

когти коршуна

пролетающего над крепостью пендрагона

видевшего части речи что месились как глина

деревья из извести

дворцы затвердевающие в воздухе

из гуммиарабика

акации

2

Дятел

выбивает из себя мозги

чернокожий старик из варьете владеющий магией вуду

собирает зомби

пахнет убийствами

все эти джазмены и разносчики пиццы

агенты сети

её ослепительная иерофания

камень и дерево

воплощение Бога в Иисусе Христе из малых народов

самоеды маори микстеки инки пигмеи

я слышу твой пульс натираюсь спермой мы смешиваем дыхание

нейронные звёзды Иисус маори нейтронные бомбы

Богоматерь инков

корни деревьев трава пища ритуалы инициации

менструирующая женщина и палач в исподнем крови

3

я —

внутри розы анголы

когда её обнюхивает гепард

Гнёзда бабочек

[напутствие]

«пейте да не упейтесь»

напутствует деревенский дурачок

[гнёзда бабочек]

разорить гнездо бабочек

по дороге в Аид

летающие цветы

с глазами смерти

откровение призраков

покажет путь

на лужайку экстаза

полную бабочкиных гнёзд

[бес]

монастырских служек

искушает бес

он дарит коням

наслаждение

кататься на спине на закате

и морочит коров

[коровы вечером возвращаются в монастырь]

коровы

дарят удой —

подаяние солнца и трав

[летний сон о половодье]

где река

не знает на лодке плывущий

как можно

в половодье плыть по лесу

плыть по полю

[жнецы тумана]

косить туман

по дороге в Аид

перед восходом

заговорённой косой

жнецы тумана

немые на полях экстаза

срезанные копны

наплывая дарят наитие

[нагорное откровение]

мошки стихли —

откровение на горе

вдали распадается солнце

конец света —

это легко как целуясь

прислониться к стене дождя

[спать у окошка в поля]

дневной сон

у окошка в поля

на полатях мышь

бабочки на постели

[перина]

наслаждение телом любимого —

возвращённое детство

на перине у окон в поля

ватные одеяла матрасы

погрызенные мышами

[дети Божьи – неистовые и нежные]

кошечка Фимка

живёт в Царстве Небесном

проснётся – и скачет

уморится – и прикорнёт

дикая и ласковая как лучшая девка

[крик]

не-человеческое

любим мы в человеке

даймон скрытый внутри

желает другого даймона

его любовь —

крик сквозь всё людское

[строгая красота]

рвать полевые цветы

превозмогая жалость

оплакивая каждый

собирать нелегкий букет

красота требует жестокости

но только оплаканная

становится выше красоты

становится светлым искусством

букет полевых цветов

опадает на голубую скатерть

[летний сон о листопаде]

сухие листья вязов

посыпались на веранду и летнюю кухню

падают в кастрюли и тарелки

все пять вязов в саду осыпаются и как будто

колокол с разрушенного монастыря звонит

[Царь-Овод]

лакомство оводов —

потное тело

Царь Оводов вонзает

жало в плоть

и пьёт из раны

зудит облепленный

оводами

круп

коня

[купаться в пруду у заброшенной электростанции]

окунаться в сосны

с кривыми ветвями

падать на илистые

кирпичи растворяться

в клекочущей пене

у взорванной горы

вертеться волчком

на порогах и в ржавых

колёсных механизмах

нырять с плотины

в запруженную реку

[цеппелин в монастырском гараже]

на закате в поле

снижается цеппелин

[обитатели]

деревня —

русский Дикий Запад

с индейцами казаками конокрадами

домушниками беглыми сумасшедшими

художниками в скитах хиппи братками

старообрядцами…

[вездесущая мышь]

мышь упала в бак

с питьевой водой

доставали на сковороде

благодарная мышь

ночью ходила по одеялу

подходила к лицу

ласково попискивая

[летний сон о снеге]

снег…

все дороги завалены

но есть печь и дрова

и запасы крупы в шкафу

кто-то скребёт в углу

и за окном кто-то ходит

комьями падает снег

с еловых лап когда птица

заденет вспорхнув…

[пустое]

подметать землю от земли

отмывать воду от воды

выветривать воздух из воздуха

сжигать на костре огонь

[тени облаков]

ставить силки

по дороге в Аид

в них запутаются

ползущие тени облаков

пойманные несут

райское помрачение

отпущенные станут

тьмой падающей на гору

[тень вяза]

боковым зрением

тень ветки вяза

кажется тенью чужака

за окном кухни

потому что вяз

вырос за годы

твоего

отсутствия

[по усам текло, а в рот не попало]

деревня —

это такая сказка

вот – Петька

женившийся на вдове

вот – Витька

лежащий в траве

вот – трава

в человеческий рост

тут и сказке

конец

Десант ночных слонов

ночные слоны подплывают к балконам и окнам

дирижабли-лампады на чугунных цепях

выбрасывают протуберанцы

есть солнечный кормчий он видит сквозь тьму рок-н-ролла

и орангутанга

летучий десант проплывает мимо стеклянных лоджий

в хлопьях двоеточий и кавычках

конфетти

Сентябрьская голубятня

затерянная во дворах

за забором увитым красно-зелёным плющом

сентябрьская голубятня

и в этом месте —

все краски ярче и небо

после дождя смягчилось посулом бабьего лета

замерзает краснея плющ

есть голуби сизые есть белоснежные

Вторая сентябрьская голубятня

(на горах Араратских)

1

голуби сизые и белоснежные

замерзает краснея плющ

зерно воздуха пасмурная крупа

крошки семечки семена травы

после дождя смягчилось небо посулом бабьего лета

droit du colombіer право иметь голубятню

высоко под крышей здания жили студенты и голуби

воркованье голубки сентябрьские астры

и как чудо из снов о средневековой Франции —

маленькая голубятня и двое влюблённых кормят из рук пшеном

голуби на площадях и вокзалах

среди туристов гастарбайтеров велосипедистов

черноглазый мальчик на площади сплёл мне фенечку

на городских окраинах где лущат семечки и сидят на скамейках

где мамаши прогуливаются с колясками у прудов —

всюду нищие голуби пернатые коммунисты:

им принадлежат оброненный хлеб и утренний свет

невинный уличный секс неотлучная смерть

нищета блаженство короткая жизнь масличная ветвь

2

двое влюблённых кормят голубей из рук вокруг взрывается мир

замерзает краснея плющ

высоко под крышей здания в каморке голодный студент

замышляет изменить мир

вызревают и осыпаются астры

дождь кончается рассеивая по земле

солнечную крупу ячмень чечевицу овёс

семена уходят под снег и восходят травой и так каждый год

на площади выходили толпы по ним открывали огонь

на вокзалы больше не будут приходить поезда

больше не будет велосипедов туристических панамок бараков

фенечка стала змеёй и ни одно дитя

больше не грезит уткнувшись в подушку и ни один

юноша не целует любимую девушку но

голуби мира верят что больше не будет войны на новой земле

в седьмом месяце на семнадцатый день на горах Араратских

(дерево ведьм)

Он был назван обутою в красное благосклонной Гекатой,

Чтобы так тому и быть

Пиндар

память не может быть read/written, обоюдоострая боль

ножницами капитала, как куриные сердца, обрезает

сердца человеков: потреблять, размножаться, работать…

птичий глаз камеры слежения видел: поймали ведьму.

перед смертью жертва сказала: вам не победить,

вновь срастутся расчленённые тела моих боевых подруг.

ногти и волосы совьются в лианы, обовьют феррари и порше,

кишки расползутся змеями по коридорам ведомств,

все основы обрушит нарастающий гул, будто раскол Гондваны

из-под земли, из-под моря растущее дерево ведьм,

расщеплённые буквы в кататоническом ступоре, уличный ритм,

рисунки с агитационных плакатов, и твоя власть

рухнет, ментовский Рим, перед в красное обутой Гекатой…

«Чёрное зеркало появляется на небе в полдень, так рождается ночь…»

Чёрное зеркало появляется на небе в полдень, так рождается ночь,

подобная обсидиановым зеркалам ацтеков.

Зеркало прорезает ладонь, и солнце возвращается на восток.

Среди тумана и воды растут помидоры и тыквы, бобы и цветы.

Далеко на севере воины запивают свинину мёдом,

эскимосы в лучах северного сияния играют с головой кита.

Греки считают концентрические сферы в Саду Гармонии.

Я просыпаюсь и ищу тебя в холоде, окутанная пылью, на дне воронки.

Я – девушка-на-дне-вулкана.

Я лежу здесь, как сломанная кукла с оторванными руками.

Там, над кратером, цветут тучи.

Там – ты, в доме солнца, рядом с Кецалькоатлем.

Я просыпаюсь и думаю о тебе.

Расскажи мне, как цветут тучи,

как весна не померкла в вулканических зеркалах.

Помидоры и тыквы, бобы и цветы любят солнце.

Ты – любишь солнце. Я одна в этом баре.

Я сижу в этом баре в темноте, окутанная дымом, на дне воронки.

Ты не придёшь сюда.

Дымящееся Зеркало – брат Змея в перьях птицы Коатль.

Мой незнакомый ты.

С волосами полными глаз я лежу здесь.

Расскажи мне, как весна не померкла

в обсидиановом зеркале, которое прорезает ладонь.

Я просыпаюсь и ищу тебя. Ты там, где порхают боги-колибри.

Ты – любишь солнце. Солнце

поднялось и достигло зенита – создаётся Империя.

Расскажи мне, как она рухнет,

как цветут тучи, как весна не померкла

в вулканических зеркалах, как ты никогда

не придёшь в этот бар, как в солнце

соединяются блеск светила и отблеск чёрного зеркала.

Я лежу здесь, над кратером цветут тучи, я ищу тебя, я думаю о тебе.

Возможно, ты видишь светило,

а я – его чёрный двойник, но он —

солнце рая. Знаешь ли ты, что рай

создаётся одновременно с ночью?

Солнце умирает и совокупляется одновременно.

Небесную сферу, как череп,

рассекает чёрное зеркало, как тесак.

Мать, дитя и ангел

1

– почему есть нечто,

а не ничто? —

спрашивает ребёнок у матери —

шизофренички, чья речь

в разрывах и шперрунгах

превратилась в руину.

мать молчит, но ребёнку

отвечает некто на языке

Лютера, на языке Библии

столь прекрасное что-то,

что ребёнок забыл в один миг.

2

некогда с его матерью тоже

беседовал ангел, а теперь

корчатся знаки, сжимаются

влагалища суффиксов.

облезлый туалетный бачок,

гнилой картофель, матрац

с клопами тоже вопрошали

когда-то, и им отвечали…

3

ребёнок тоже исчерпан:

дождь, понедельник,

экзема, школьная драка,

струйка крови из носа,

мать.

о чём говорить мне

когда всюду висят

бессильные, пустые

мошонки смыслов.

Проспект Героев

я обходила на коленях

дворы полные статуй, монументов войны

серый камень, статуи героев на проспекте Героев

памятники великим поэтам

вечный огонь, гимн

на коленях, по этим дворам, этим улицам и проспектам

ходят только на коленях!

монумент памяти юности

монумент ностальгии по детству

монумент психоза, монумент развода, монумент депрессии,

монумент подённого труда, монумент преданной любви,

монумент потери близких, монумент разрушенной жизни,

монумент героизма, монумент преодоления,

монумент самопожертвования, монумент веры-вопреки-всему,

монумент любви-спасающей-всё —

на коленях!

по разливам гимна

по марсовым полям снов

по облачным рострам по звёздочкам октября

на коленях, здесь ходят только

на коленях

Вид из окна в разные сезоны

(небесные знамения)

осенью видела Землю на небе вместо Луны

светлую-светлую ночь

золотые фигуры сложенные

свечением в облаках; зимой —

как перед утром падают звёзды

(они не перестают быть видны,

они действительно падают)

как ангелы чьё падение еженощно

а потом за плотными облаками стал разливаться свет

и я увидела Солнце, круглое

за завесами воздуха;

весной

была в пол неба полная Луна

и рядом что-то похожее на нетопыря —

вампир в агатовом плаще

летел по небу; а летом

последний бог прошёл мимо моего окна

с сачком для бабочек и взял под козырёк

Сельский рынок

(90-ые)

у молочницы из Сосново просить налить

молока:

льётся, не проливается молоко

а бидон бездонен

на лотках продают свиные головы

огромные, зажмуренные, кровь на досках

алкоголики тяпают

и пристают к молодым особам женского пола

называя их ангелами

(льётся, не проливается водка

а стопки бездонны)

на лотках продают ягоды и грибы

никому крыла за плечами

не мешают выпить с чертями

никому копыта с рогами

не мешают желать любви!

Песня про Москву

для дурацкого радио

мидихлорианы в моей крови

на голубиных полях Москвы

как жуки в прожилках травы

на воробьёвых горах Москвы

автомобили как звери в норе

в подземных парковках Москвы

зато протуберанцы любви

испускает подсветка Москвы

на кольцевой спишь ты одна

в наушниках снова Москва

ты совсем не любишь меня

счастливая Честнова Москва

…

«Когда Ивана Кузьмича коварная доска…»

Когда Ивана Кузьмича коварная доска

занозой укусила вдруг струился мир как сель

и что заноза если в нём средь грязного песка

всех нас как щепки наобум несёт от сель до сель

Когда Ивана Кузьмича на кухне бутерброд

вверх колбасой на грязный пол торжественно упал

то стало всё наоборот и ангелов полёт

по кухне той сопровождал ликующий хорал

Что есть по сути бутерброд Ивана Кузьмича?

Что есть заноза что впилась в Ивана Кузьмича?

Ведь ликование и боль сияют, как свеча

страданье обжигает рот и радость горяча

Песенка слесаря механосборочных работ 6-го разряда Ивана Кузьмича Зубиловао любви и снегепосле явления ему во сне каббалиста Ицхака Луриии полученного от него откровения

или просто

Песенка о любви и снеге

привет снежинка и квазар

цветок пульсар

на яблоне поют киты

и лунный свет

и воробьиные кусты

и мира нет

мой снег лежащий на ветвях

и подоконниках

Адам

потоки света на губах

и мир встаёт из света глаз

Олам

я вспомнил всё но я забыл

снежинку и квазар

я не забуду никогда

тебя цветок пульсар

потоки света на губах

Адон Олам

пробившись взглядом сквозь зарю

к планетам и звездáм

я не забуду и люблю

Адон Олам

и снег лежащий на ветвях

и воробьёв

заря из пикселей

детсад машины снег

и тонким лазерным лучом

пронзает свет

и в нём из света человек

Адам

прощай снежинка и квазар

цветок пульсар

я улечу на Магадан

на Гибралтар

цветы на яблоне

распустит поздний снег

(падалица. птица)

на небе горит Земля

порох как снег

под ним уснули споры

сопрелых козлят

дорога к кротовой норе

к стоячей воде

лосиного копытца

вот любовь моя

тёмная как торфяное болото

вот падалица

пушица

птица

…

(маточный сад)

на изнанке листьев не разбирая руны

в маточный сад не найдя калитки в ограде

в эндометрии как в розарии будут розы

спрашивать: кто ты? будешь со мной играть? и

на острие резонанса мгновенных ритмов

сына розы маточного молочка мёда

нацедив из пчелиных грудей по всему миру

добыв амбру из кишечника кашалота

немного слёз немного слизи улитки

в старой беседке вспоминая умершего деда

трещина ржавчина сумерки и калитка

в маточный сад в перинатальное лето

дочери розы спящей в листе осины

добывая квалиа мира из насекомых

манная каша текущая по пуповине

немощные старики в реанимации в коме

сепия каракатицы пурпур морского гада

на острие растущая амплитуда

будут розы спрашивать: кто ты? если из сада

маточного ты мыслишь родись отсюда

(лес. ветер)

ветер ломает

чудище-лес

по сколам тентаклей

стекает ртуть

в ноябре будут призраки

плясать у осин

листьев заточки хрустят

сапоги прорезая

мшистые пни —

казаны чадящей трухи

дятлов ксилофон

щёлкает на ольхе

«Алиса упала…»

… Алиса упала

в кротовую нору

в петле меркурия

у мшистого камня

где спит король гоблинов

и вынырнула

среди сосен и кедров

Фазелиса

в руинах некрополя

где смерть —

неказистый утéшитель —

поливает из шланга

цветы-галлюциногены

и об руку с чёртом

летает над акведуком

«вот – снег в бардо умирания…»

вот —

снег

в бардо умирания,

длящемся жизнь,

где я встретил тебя и полюбил.

вот – чёрт.

(с копытами и рогами, подрагивающий хвостом.

жалкий).

вот – смерть.

(в чёрном платье на голых костях.

жалкая).

«спрятанные солнца ночи…»

спрятанные солнца ночи

высыпают на лице,

как веснушки.

в нечеловеческом диком море

обломки смысла мерцают,

как доски от кораблей,

потерпевших крушение,

среди почкования звёзд.

Content

Алла Горбунова
Пока догорает азбука. Стихотворения

Радуйся, гнев мой

I. Реликтовый свет

Nachtwachen

«может быть наше время тянулось как будто мы дети…»

«отец – форма сына, в теле отца живёт сын…»

«жарко в тот час синели цветы водосбора…»

«если люди то мёртвые, живые только деревья…»

Землекопы (песенка)

«Пение стёкол; насурьмлённые ветви…»

«Замёрзла вода…»

«на суходольном лугу мерцание снега…»

MIX

«свечение снега морских рыб и планктона…»

«листва одуванчиков страны лестригонов…»

1

2

3

Вороносталь (хроники забытых городов)

Botanicula

1

2

Поиск места абсолютного счастья

1

2

3

Триптих

II. Колокольчики по Марии

«он вдохнул и заплакал…»

Ночные ласточки

«Мои сёстры – феноменолог и мать Тереза…»

Маленький гимн к гневу и радости

Минас-Моргул

«над мостом три светила: Солнце, Луна и Человек-На-Воздушном-Шаре…»

«Там стояла ты, под медовым буком. Лето…»

«Черепица áла…»

Теряя звезду

Старинная городская песенка

«серого озера мреет гладь…»

«В свой день рожденья вещь должна принести дары…»

Мнимый свет в умноженном лесу

«свечение поздней осенью…»

Поминальный концерт для груш и колокольчиков (колокольчики по Марии)

«звёзды в красном смещении…»

«и плоть смотрящих на меня из глины…»

«иные из беспощадных дарят человеку…»

1

2

«Ксения женщина красивая но утопленница…»

«воздух полон невидимых лестниц патриарха Иакова…»

1

2

«спускается и обретает тяжесть…»

«кровь пили ночью буквы рассвета…»

III. Короны и молнии

(куплеты Вольных Земель)

1

2

3

«от собственной божественности отрекался снова и снова…»

Музыка системы «Периметр»

«Голубиная лапка…»

«в центре циклонападает давление, замедляется пульс, отпускает нервы…» (циклон)

«чёрная магия белый шум…»

«Били молнии в море, били по лицам возлюбленных…»

«Там ходили мы и плавали…»

«Только с теми, кто выжжен, как я…»

«над тюремной башней – огни святого Эльма…»

«спит король под горой…»

«в камне огонь…»

«забыт и узнан утра свет зелёный…»

«тропа по горящему воздуху на воздушный остров…» (земля не держит)

1

2

«мы возвращаемся вместе в древнее море…» (притяжение)

«пленная вода спит лягушачьей икрой…»

Сад существ (minimal visions)

1 (рыбы в ветвях)

2 (змеиная флейта)

3 (вознесение к ложным солнцам)

4 (гало вокруг фонаря в тумане)

5 (мантикоры дождя)

25I

Играя на флейте для феникса

Критские песни

1

2

3

IV. Гнёзда бабочек

«Кто она – чьи длинные волосы выстилают логово рыси…»

«Исчезновение пахнет ночью и дымом вдали…»

«На старика в окно дощатого дома…»

«спать поздним утром под шум дождя…»

«…»

1

2

3

Гнёзда бабочек

Десант ночных слонов

Сентябрьская голубятня

Вторая сентябрьская голубятня (на горах Араратских)

1

2

(дерево ведьм)

«Чёрное зеркало появляется на небе в полдень, так рождается ночь…»

Мать, дитя и ангел

1

2

3

Проспект Героев

Вид из окна в разные сезоны (небесные знамения)

Сельский рынок (90-ые)

Песня про Москву для дурацкого радио

«Когда Ивана Кузьмича коварная доска…»

Песенка слесаря механосборочных работ 6-го разряда Ивана Кузьмича Зубиловао любви и снегепосле явления ему во сне каббалиста Ицхака Луриии полученного от него откровения или просто Песенка о любви и снеге

(падалица. птица)

(маточный сад)

(лес. ветер)

«Алиса упала…»

«вот – снег в бардо умирания…»

«спрятанные солнца ночи…»