Георгий Персиков

Дело о трех рубинах

Издательство благодарит литературного агента Ирину Горюнову за содействие в приобретении прав.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Г. Персиков, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Предисловие

Одиннадцатый год царствования императора Всероссийского Николая II был черен, как кусок антрацита. Как одеяние отрекшегося от мира монаха. Как лютое горе. Как смертный грех. Лето 1905 от Рождества Христова несло жителям второй по величине мировой державы одни лишь беды, разочарования и тревоги. Становилось неустойчивым все доселе незыблемое – грозная слава русского оружия, потом и кровью завоеванные границы, да и власть самодержавная тоже. А ведь еще полтора года назад Российская империя приводила в трепет соседей ближних и дальних одним лишь своим названием, шагала вровень с мировым прогрессом, порой обгоняя его по хитрым тропкам, и была в меру счастливым государством. Глупость и алчность – плохие попутчики, особенно для самых сильных.

В Петербурге маленькую и победоносную войну хотели и ждали сановные советники государя. О необходимости нанести сокрушительный удар по зарвавшейся азиатской островной империи наперебой судачили в светских салонах и призывали с университетских трибун. Столичные журналы публиковали шапкозакидательские карикатуры, в которых бородатые казаки давали прикурить «макакам». В трактирах и чайных разглагольствовали о грядущих баталиях и скорой неотвратимой победе. Даже сам император в беседах с августейшими коллегами весомо произносил: «Укрепление и усиление России в Восточной Азии имею я как важнейшую задачу именно своего правления».

Однако все пошло вопреки радужным планам принуждения к капитуляции «желтозадых япошек» в три месяца. Окончательно закрепить за собой, понимаешь, Маньчжурию и Корею, да обложить проигравших миллиардными контрибуциями – отнять у них китайское серебро, коим островитяне похвалялись десять лет назад. Вспомнились редкие трезвые аналитические оценки, предупреждавшие об опасности войны со стремительно прогрессирующей пятидесятимиллионной державой в десяти тысячах верст от основных своих европейских баз. Неожиданно стали очевидны последствия военного союза Японии с Британской империей и тесного полувекового сотрудничества с Северо-Американскими Соединенными Штатами. Если подзуживание Лондона врагов России не выглядело чем-то новым, то откровенная враждебность американцев смутила многих российских либералов. Как же так, ведь столько взаимных симпатий высказывалось общественностью двух больших стран еще с екатерининских времен. И вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Внешнеполитические просчеты патриотической прессой объяснялись поначалу теорией заговора. Солидное «Новое время» тоже не осталось в стороне: «Нет сомнения, что без обеспечения Америки и Англии Япония не сунулась бы с нами в войну!»

Между тем даже само время было союзником микадо. Мощная эскадра под командованием славного адмирала Вирениуса с Балтики двигалась на Дальний Восток. Пара-тройка месяцев – и Россия получила бы основательное преимущество над флотом Японии. Поэтому островные самураи ждать у моря погоды не стали. На рейде Порт-Артура были внезапно торпедированы лучшие корабли русской Тихоокеанской эскадры.

А в ходе сражения у Чемульпо бессмертную славу завоевали крейсер «Варяг» и канонерка «Кореец». Не так себе представляли начало войны с японцами петербургские стратеги. Один лишь адмирал Макаров во всеуслышание заявлял о превосходстве вражеского флота. Но и отважный флотоводец вскоре замолк – его броненосец «Петропавловск» подорвался на японских минах. Одновременно мощный десант противника взял с ходу Пхеньян, выйдя к китайской границе, а русский форпост Порт-Артур был взят в клещи с моря.

Слава и всеобщая поддержка сопутствуют лишь победителям. Многочисленные союзники Российской империи начали дружно изыскивать причины, по каким они не в состоянии исполнить свои обязательства, прописанные в договорах и секретных к ним приложениях. Франция поспешила объявить, что все обещания о взаимной помощи относятся исключительно к европейским делам. Германия сделала вид, что прислушалась к оживленной общественной дискуссии, в ходе которой правая печать призывала помочь России, а левая, напротив, сыпала проклятия на «попирателей свободы последнего независимого азиатского государства». Кайзер Вильгельм же высказался, что-де неплохо бы русским помочь с расовой точки зрения, но предпочел все же сие оставить своим частным мнением. Через несколько месяцев бесплодного ожидания и жонглирования дипломатической перепиской даже самым упертым сторонникам всеевропейского монархического братства среди окружения Николая II стало ясно – помощи ждать неоткуда.

Дальше события развивались все пасмурнее и пессимистичнее. Японцы начали успешное наступление в Маньчжурии, споро продвигаясь через горы, реки и пески. Без боя был оставлен порт Дальний. Яростным натиском прорвана поспешно возведенная линия обороны на перевалах Волчьих гор. И спустя полгода беспрерывной череды поражений Порт-Артур был взят еще и в сухопутную осаду. Российские войска перешли к героической обороне, заставившей проникнуться уважением к русскому солдату даже не очень-то впечатлительных японцев.

Столичная пресса пересказывала историю о метком стрелке из башкирцев, который на посту в кромешной тьме застрелил троих гусей, приняв их за вражеских лазутчиков. А уже на следующий день этот же невзрачный солдатик отбил раненого поручика и двоих своих контуженых товарищей у взвода японцев. И все это с одной лишь трехлинейкой, кою непатриотичные леваки уже начинали поругивать за худшую точность и кучность стрельбы в сравнении с японскими винтовками. Медаль и Георгиевский крест за сутки – вот как наши-то бьются! Имена лейтенанта Подгурского и троих охотников из Пятого полка стали знамениты на всю страну. Верный глазомер, крепкие руки, несколько мешков пироксилиновых шашек – и трех рот японских горных стрелков, уже праздновавших взятие укреплений, как не бывало! Чудо-богатыри страдали от цинги, жили на хлебе и воде, но продолжали держаться, перемалывая в сражениях один за другим японские полки. Но такое не могло продолжаться бесконечно. Под Рождество Порт-Артур пал.

Японцы торжествовали. Это ничего, что их потери втрое превышали число убитых и раненых у русских. После долгой изоляции и уступок перед играющими мускулами белыми, Ниппон наконец-то снова занимала законное место на мировой арене, овеянная лучами славы. Царские генералы решили пустить в дело лучшие свои части – дивизии забайкальских и донских казаков. Семь тысяч всадников отправились в набег по тылам японцев в Маньчжурии. Почти две недели мчалась конница по степям да горам, рубя в капусту вспомогательные отряды и разрушая железные дороги и мосты. Всего четыре сотни людей потеряли казаки убитыми и ранеными – вот она, первая и такая долгожданная победа! Но не принес рейд долгожданного перелома в войне. Инженерные части японцев споро восстановили пути сообщения. А убитые… Что ж, самураи вспомнят о них потом, когда уже будут праздновать окончательную победу. Ничем завершилась и пехотная наступательная операция при Сандепу. Смелые атаки сибиряков обесценивались кухонной перебранкой генералов, которые никак не могли избрать общую тактику. Ударные отряды штурмом вышибали из укреплений японцев, но затем отступали, не дождавшись поддержки. Двенадцать тысяч жизней было отдано понапрасну только из-за того, что амбициозные русские военачальники так и не сумели меж собой договориться.

А новый год принес новые горькие поражения. Была проиграна трехнедельная битва под Мукденом, которая на тот момент стала крупнейшим сухопутным сражением за всю историю человечества. Подполковник Антон Деникин с горечью говорил, что во время того разгрома впервые в жизни увидел панику среди русских войск. Полностью была уничтожена сильная русская эскадра в яростном Цусимском бою – тоже самом крупном за все тысячелетия военной истории до того. Лишь четыре русских корабля из тридцати восьми смогли вернуться в родные порты. Могучая империя впервые за долгие годы почувствовала себя как боксер на ринге, пропустивший несколько сокрушительных ударов. А в довершение всех бед по всей стране заполыхала самая настоящая революция. Народные массы восставали против векового угнетения и требовали справедливости. Потому, когда в июле японский десант высадился на Сахалин, немногочисленным русским частям на этом острове приходилось надеяться только на самих себя.

Полнокровная дивизия генерала Харагути Кэнсая пересекла узкий перешеек между северной оконечностью Хоккайдо и южной Сахалина в начале июля. Десять пароходов неустанно мотались челноками, перевозя четырнадцатитысячное воинство, артиллерию, припасы и многочисленных гражданских, которые должны были утверждать власть императора Муцухито на завоеванных землях. Берега залива Анива обагрились кровью. После короткого яростного боя русскими был оставлен пост Корсаковский. Попытка полковника Арцишевского закрепиться в селе Соловьевка оказалась безрезультатной. Несколько дружных атак под флагом Восходящего солнца – и сводный отряд защитников откатился далеко на север. Пятнадцатая Императорская дивизия походным маршем дошла до Владимировки, где без промедления начала строить укрепления – по реке Лютоге и на склонах окрестных сопок. По плану, разработанному Генеральным штабом в Токио, именно здесь со временем должна была расположиться столица новой префектуры Карафуто. А пока бывшей Владимировке, а ныне Тоехаре, предстояло отстраиваться и перестраиваться.

С этого момента все боевые действия на Южном Сахалине начали вестись по тому же принципу, что и во время Отечественной войны. Однако материковые крестьяне на своих исконных землях бились с куда большим воодушевлением, нежели каторжане, взявшие в руки оружие, дабы обрести волю. Винтовки-то у них, чай, и так есть – какой же резон слушать офицериков да лезть под пули? Да и оккупационный корпус чувствовал себя на этой земле гораздо увереннее, чем наполеоновские вояки в глубине континента. Те же сопки да непролазные леса, что и в Японии. Те же туманы и та же изнуряющая влажность. А с лесными разбойниками солдаты не церемонились – им был дан четкий приказ уничтожать всех, кто встретится за границами населенных пунктов. Потому налеты малых групп русских не оказывали на японцев ожидаемого воздействия. Враг был постоянно начеку. Вылазки же зачастую заканчивались гибелью всей команды смельчаков.

Отряд штабс-капитана Гротто-Слепиковского закрепился близ озера Тунайча. Отсюда было по сорок верст и до Владимировки, и до поста Корсаковского – достаточно близко, чтобы совершать рейды на япошек, но вместе с тем довольно далеко, дабы иметь возможность укрыться. Немалое значение имели и озера, богатые рыбой, – уж что-что, а голодная смерть партизанам не грозила. Кадровых военных в отряде было совсем немного. Основу его составляли охотники да жители немногочисленных сел южной оконечности острова. Сто девяносто человек, твердо решивших бить неприятеля, покуда остается порох. Недаром военный губернатор генерал Ляпунов почитал сей отряд за наиболее боеспособный.

Именно у Гротто-Слепиковского и оказались братья Родины, полюбившие Сахалин не меньше своей родной средней полосы…

Часть первая

Глава 1

Солнце стояло в зените – ослепительно-белое, словно лампа в операционной. С неба на землю шел удушающий жар, с земли к небу поднималась выпаренная влага – и эти два потока схлестывались вокруг медленно бредущих по сахалинской земле людей.

«Бредущих и бредящих», – флегматично скаламбурил Георгий Родин, искоса глядя на брата. Борис, словно почувствовав взгляд, повернул голову в сторону.

– Бредущих и бредящих! – повторил молодой доктор, уже давно забывший о чистоте своего кабинета и белизне халата.

Борис усмехнулся – чересчур широко, чтобы это было искренне. Его когда-то выбритые до синевы щеки теперь обросли неровной бородой, а великолепные усы запылились и поникли. Из трещин на запекшихся губах сочилась кровь – и только зубы, белые и крепкие, были единственным, что осталось еще от облика того Бориса, молодцеватого и подтянутого. Георгий вздохнул – судя по взглядам, которые на него ронял брат, он и сам выглядел не лучше.

Да и не с чего.

Сколько они уже в этом партизанском отряде? Месяц? Два? Год? Дням уже давно потерян счет. Оружия мало, каждый патрон на вес золота – а они все кружат и кружат своим маленьким отрядом вокруг этого проклятого озера Тунайча, уходя от погонь, скрываясь от разведчиков, и неизвестно, когда закончится эта адская игра в прятки с японцами. «Помощь скоро придет», – сухо отвечает их командир, штабс-капитан Гротто-Слепиковский, поправляя сломанные на переносице очки, и эта краткая, отрывистая, словно выстрел, фраза заставляет их верить, что да – вот-вот, совсем скоро, подмога придет, и все закончится. Закончится хорошо. Но ведь вера в будущее и само будущее – немного разные вещи, не так ли?

Подошва старого, разношенного, не по размеру, сапога отошла, и Георгий на полном ходу запнулся о выступающий из-под земли корень.

– Да чтоб… – начал он, но тут же со свистом втянул воздух сквозь зубы. Не надо, не стоит, не уподобляться. Да, вокруг них с братом сейчас, за редким исключением, каторжники и ссыльные – неплохие ребята, сражающиеся за родину, и жуткие сквернословы, – но нужно помнить о воспитании. Человек всегда должен оставаться человеком. – Господи помилуй, – выдохнул он.

Они уже миновали ели и лиственницы, сомкнувшиеся глухой стеной – что стоило им ободранных рук и излохмаченной одежды, – и вышли к ивам, притулившимся у самой кромки озера. Кроме Георгия и Бориса этот путь от лагеря проделали еще четверо – жилистый и угрюмый силач Гриб, когда-то отрывисто бросивший в разговоре, что каторгу отбывал за грабеж с убийством; худой и высокий щипач Скляр, то и дело дергающий щекой в нервном тике; статный, даже в этих условиях держащийся с достоинством сам Гротто-Слепиковский и заросший волосами практически по самые глаза охотник Марк Карабанов – виновник их маленького путешествия.

– Вот тут, – Карабанов указал рукой, когда они взобрались на берег. – Вот тут я стоял и вон оттуда свет бил.

– Прямо-таки бил? – усомнился Борис, прикладывая ладонь к глазам. Резко выступающая в озеро коса, на которую указывал Карабанов, была от них в паре-тройке верст – не расстояние для опытного охотника, чтобы ошибиться.

– Вот как луч солнца, – закивал тот. – Оттуда – и аж вон дотуда доставал.

– Так может быть, это луч и был? – пожал плечами Борис. – Луна там… от озера отразился, еще где-то преломился, сфокусировался, и…

– Чегой-то? – переспросил охотник.

Борис махнул рукой.

– Да не, не луна… – с сомнением сказал Карабанов. – Что я, луны не видал, что ли… Это разве как солнечный луч, когда сквозь тучи. Только яркий этакой…

Георгий задумчиво присел на корточки, набрал полную горсть сухой земли и медленно растер. Охотник, конечно, что-то путает. В здешних местах, да еще ночью, луч как от солнца? Нет. Но и Борис не лучше – какая луна, о чем он? Полнолуние еще неделю назад прошло. Георгий смотрел на то, как серая почва струится между пальцами, – и так же что-то струилось сквозь давно забытые события, что-то еще мысленно не оформленное, смутное, что так необходимо было припомнить именно сейчас…

– А может быть, ты… того был, а? – гулко щелкнув себя по горлу, хихикнул Скляр. – Луч и привиделся. Рядом с ним ангельской лестницы не было, а?

На угрюмой роже Гриба появилась издевательская ухмылка. Каторжанин с самого начала, как прибился к отряду, отчего-то невзлюбил охотника – и сейчас явно наслаждался его конфузом.

– Да откуда, – огрызнулся Карабанов. – Водка-то тут из-под земли не течет!

– А вдруг? – снова хихикнул Скляр. – Как свет бил, так и водочный ключ, а?

– Марк, – спокойно спросил штабс-капитан. – Ты точно уверен в том, что видел свет?

– Да вот истинный крест! – размашисто перекрестился охотник. – Господин штабс-капитан, да нешто я дурак али пьяница?

– Странно… – Гротто-Слепиковский почесал заросший подбородок. – Что же это могло быть?

– Карманный фонарь, – вдруг хрипло сказал Георгий. – Это свет флэшлайта.

Штабс-капитан резко повернулся к нему.

– Повторите, – потребовал он.

– Флэшлайт «Eveready», – Георгий поднялся с корточек. – Я как-то видел такой у одного американца. Небольшой… – он расставил руки на три вершка. – Вот с этой стороны лампочка, тут выключатель, так вот делаешь – и свет бьет. Далеко, как раз как солнечный луч.

– А источник энергии где? – словно с какой-то тайной надеждой, что Георгий ошибается, спросил штабс-капитан. – Откуда свет берется-то?

– Батарея, – коротко ответил Родин.

– Вот оно как… – покачал головой Гротто-Слепиковский. – Вот какая техника…

О самом главном, том, о чем уже догадался Георгий, он не сказал.

– Ну и что это значит? – с недоумением почесал затылок Карабанов. – Зачем лайт-то этот? Ну, светили и светили, и чего?

Штабс-капитан молчал, крепко сжав губы. Георгий отвел взгляд. Ему не хотелось произносить этого слова.

– Значит, предатель у нас… – вдруг все поняв, медленно протянул охотник. На его скулах забегали желваки.

– Скажешь тоже, – хрипло кашлянул Гриб. – Какой тут предатель? Из одной миски жрем, на одной земле спим. Предатель бы порешил всех, и все.

Охотник все так же медленно, как оживший языческий истукан, развернулся к каторжнику.

– А не ты ли, мил человек, сигнальчики-то подаешь? – вкрадчиво спросил он. – Чтоб япошки пришли да кишочки-то нам и навертели, а? И чего они тебе наобещали, узкоглазики-то?

Гриб молча размахнулся и врезал кулаком охотнику прямо посередь лба. Тот пошатнулся, но успел вцепиться в плечо охнувшего от неожиданности и крепкой хватки Скляра и, неразборчиво выругавшись, кинулся на Гриба.

Секунда – и они, сцепившись в клубок, глухо рыча, катались по земле. Остальные бросились их разнимать, отплевываясь от поднятой столбом пыли.

Над ухом Георгия раздался выстрел.

Клубок распался – и драчуны откатились друг от друга, тяжело дыша.

– Довольно, – рявкнул штабс-капитан. – Сейчас вы все предатели. И ты, – он повел револьвером в сторону Гриба, – и ты, – ткнул дулом в охотника. Нарушение дисциплины на войне – предательство. И пока доказательств нет – никого не подозреваем. Я потратил пулю, чтобы сказать вам это. И чтобы больше такого не повторялось, ясно?

– Но… – начал Карабанов, медленно вставая и потирая кровоточащее ухо.

– Никаких «но», – отрезал штабс-капитан. – Так. Ты, ты, – он ткнул пальцем в Гриба и Скляра, – и… – указал на Георгия, – вы. На разведку вон туда, где луч был. Все переберите, просейте, чтобы ни крошки не ускользнуло. Хоть какие-то следы, но должны были остаться.

– А я… – недоуменно вскинул голову охотник. – Это же я луч заметил.

– Да, и я ценю это. Но Родин знает, что нужно искать, а твои умения сейчас понадобятся нам вон в той роще.

Карабанов покорно кивнул – и маленький отряд разделился.

– Вот выдумщики какие! – восторгался Гриб, когда Георгий, как мог примитивно, объяснял ему принцип действия фонарика. – Вот бусурманы, а могут ишь что придумать! И какое-то падло им япошек на нас наводило, – тут же посмурнел он.

Георгий только пожимал плечами. Жара одолевала его, кроме того, они несколько минут назад на ходу впечатались в столб мошкары, и отдельные кровососы до сих пор преследовали их, нещадно жаля и забивая нос и рот. Да и приказ штабс-капитана нарушать он был не намерен – нечего разводить тут подозрения.

– Вот иуда, – тем не менее не успокаивался Гриб. – Как он мог Расею-матушку предать? Ведь она кормит нас, поит… Как ее можно не защищать?

– А она нас сейчас сильно защищает? – подал голос до того молчащий Скляр. – Сидим тут оборванные, как босяки последние, жрать нечего, пьем тухлятину, а подмоги все нет и нет.

– Да ты ничего не понимаешь, – насупился Гриб. – Штабс-капитан же сказал: «Скоро придут».

– Штабс-капитан еще месяц назад обещал помощь. Откуда она, из Москвы пешком бредет? Вот твоя помощь! – Скляр показал Грибу ловко скрученную фигу.

Грабитель оскалился и сжал кулаки.

– Прекратите, – зло прикрикнул Родин. – Лучше под ноги смотрите внимательнее, я же не могу один за всех искать.

Гриб вздохнул и уставился на землю.

Минут десять назад они вышли на маленькую полянку, поросшую костяникой, и Георгию стоило больших трудов удержать каторжан от набивания пуза ягодой. «Вот столечким временем», как те клятвенно обещались, дело бы не обошлось – там минут десять, там пятнадцать, а потом еще полчаса сидения в кустах со спущенными штанами – о, Родин знал эту коварную особенность сахалинской костяники, сожранной горстями на пустой желудок! Штабс-капитан настоятельно попросил их не задерживаться, да Георгий и сам чувствовал, что время в последние дни дорогого стоит. Японцы обнаружили их маленький отряд и теперь только сильнее сжимали кольцо, перекрывая пути отступления и не давая вырваться. Поначалу враги не торопились – знали, что рано или поздно голод, жара и отчаяние заставят русских бородачей самих броситься на штыки, – но, видимо, что-то произошло на фронте, и теперь японцы просто хотели покончить с назойливыми партизанами, сидевшими в лесу, как больной зуб.

– А давайте уйдем, – вдруг предложил Скляр.

– Куда? – криво усмехнулся Родин. – Тут японцы вокруг вообще-то.

– Вот как раз к ним и уйдем, – осторожно сказал карманник.

– Нет, я не пойду, – мрачно ответил Гриб. – И тебе не советую.

– Вы не понимаете, – затараторил, суетясь, Скляр. – Здесь нам верная смерть. Перемрем все ни за понюшку табаку. Расея-матушка, говорите? Бросила нас матушка, плевала на нас полным харчком. Я еще до каторги слышал, как люди говорили, что японцы – благородные, у них честь есть, у них…

– Тогда зачем им люди без чести? – пробормотал Родин, но Скляр его не услышал, продолжая сбивчиво лепетать:

– Мы же все равно ничего не знаем! Они это сразу смикитят и даже пытать не будут. Зачем нас пытать, если мы никто? А захотят, чтобы мы на их сторону встали, так чего бы и не встать, раз мы тут никому не нужны, мы же…

– Кровь пущу, падло! – внезапно взревел Гриб и выхватил нож. – Пришью иуду!

Скляр тоненько пискнул и прижался спиной к деревцу.

– Пришью, пришью! – как заведенный повторял Гриб, нависая над бывшим товарищем. – Ни нашим, ни вашим! Затемню насмарку, варнацкое слово на варнацкую честь!

Скляр дернулся, и его штаны в районе паха внезапно потемнели. Резко запахло мочой.

– Оставь его, – устало сказал Георгий.

Гриб угрюмо воззрился на него, словно под низким лбом, скрытым шапкой жестких спутанных волос, заворочалась мысль: «А что, барин-то тоже из сучек?»

– Не надо, – повторил Георгий, на этот раз веско и с нажимом. – Его судьба. Его дорога. Сам выбрал.

Гриб начал медленно кивать в такт мерно падающим словам.

– Дай, – Георгий протянул руку и осторожно, словно общаясь с диким зверем, вывернул нож из побелевших от напряжения пальцев каторжника. – Пусть идет. Не нам решать.

Увидев, что опасность миновала, Скляр тихо всхлипнул и опрометью, поскальзываясь и запинаясь о кочки, бросился бежать прочь. Георгий долго смотрел ему в спину, а потом вернул нож уже пришедшему в себя Грибу.

– Зря вы, барин, – хрипло сказал тот, покачав головой. – Сами ему душу-то и сгубили. Предателем теперь будет. Я ж ему только лучше хотел. Э-эх…

Родин ничего не ответил.

Глава 2

Над партизанским лагерем повисла темная июльская ночь. Было тепло, от озера тянуло сыростью и соленым морским духом. Братья Родины едва слышно шептались, привалившись к земляной насыпи перед окопом. Здесь, на берегу Тунайчи, партизаны устроили импровизированную крепость. Много дней вчерашние ссыльные копали рвы, насыпали редуты, пилили бревна для устройства блиндажей. Никогда бы им не осилить такую работу, не будь рядом Гротто-Слепиковского. Неутомимый капитан, сухой и крепкий, не покидал строительство фортификаций ни на минуту, командовал, объяснял, даже помогал, когда надо. Равнодушный к косым, злобным взглядам и к крепким ругательствам каторжан, которые все не могли смириться с тем, что и на войне их заставляют рыть все ту же осточертевшую сахалинскую землю, он разрешил прекратить работы только тогда, когда окопы были достаточно глубоки. Теперь усердие капитана должно было сослужить защитникам крепости хорошую службу.

Несмотря на духоту, оба брата были в застегнутых на все пуговицы гимнастерках, а фуражки натянули по самые глаза. Таким образом хоть немного удавалось защититься от полчищ комаров, которые наполняли воздух противным звоном, изводя любое живое существо, попавшее в их владения. Георгий в очередной раз шлепнул себя по шее, задумчиво скатал между пальцев маленький комочек и тихонько попросил брата:

– Расскажи еще раз про маму, как на тройке катались…

Борис по офицерской привычке подкрутил отросший бесформенный ус. Даже сейчас, грязный и лохматый, он скорее напоминал шиллеровского благородного разбойника, чем сахалинского ополченца.

– Да что рассказывать… Каждые Святки катались. На санях, по речке прямо, самую быструю тройку брали с кучером лихим и… э-эх! Отец никогда с нами не ездил, а она сажала нас к себе под шубу, чтобы не мерзли, меня с одной стороны, Севу – с другой, так что только носы наружу торчали, и смеялась все, смеялась… Любила матушка прокатиться, последний раз тобой была беременна, а все равно поехала. И глаза у нее, как у тебя, были – зеленые, с чертиками.

Родин, не знавший матери, которая умерла при родах, одновременно дав ему жизнь, слушал, затаив дыхание. В глубине зеленых глаз скользнула светлая тоска, словно брат рассказывал ему о далекой волшебной стране, где Георгий не бывал и никогда не побывает. Борис замолчал и, вглядываясь в ночную тайгу, принялся меланхолично разжевывать полоску сушеной медвежатины. Эта презентованная Карабановым сахалинская охотничья закуска, возможно, и являлась, как тот уверял, крайне питательной и полезной для желудка, только здорово отдавала зверем и была жесткой, как сапожное голенище. Наконец он с трудом сглотнул и досадливо заметил:

– Да уж, это тебе не нянюшкины блинчики…

Георгий потянулся, хрустя суставами, коротко зевнул и, мечтательно улыбаясь, поддержал брата:

– Эх… Что тут говорить. Я бы сейчас навернул бы блинцов от Клавдии Васильевны, да с крыжовенным вареньем. И…

– Чу!..

Старший Родин коротко ткнул брата локтем в бок и прижал палец к губам. Впереди, на самой кромке тайги, кто-то ворочался в непролазной куче валежника. Братья замерли с винтовками в руках, но через пару секунд хруст сучков повторился, в этот раз сопровождаемый глухим хрюканьем.

– Кабан, – вполголоса заметил Георгий. – Матерый. Хоть мяса свежего поесть. Сейчас я его…

И Родин, жмуря глаз, принялся половчее прилаживаться к нескладной винтовке. В овражке, где хрустел валежник, уже начал скапливаться предрассветный туман, и кабана совершенно не было видно. Для такого опытного стрелка уложить зверя, ориентируясь только на слух, было несложной задачей, но Борис, недовольно скосив глаза, тихо скомандовал:

– Отставить стрельбу. Ты, Енька, сейчас такой шум наведешь, что со всего Сахалина самураи сбегутся. Вот-вот должны вернуться разведчики, которых капитан к Быкову в Дубки посылал. Если принесут от него хорошие новости – немедля двинемся навстречу его отряду. Побыстрее бы. Ох, чует мое сердце, на рассвете жди гостей заморских.

Но время шло, а разведчики все не возвращались. Близилось утро, густой туман забрался в каждую ямку, наполнил сыростью окопы. Заметно посвежело, и в партизанском лагере стало оживленней. На своих позициях зевали и чихали каторжники, слышались обрывки разговоров полушепотом, приглушенная брань. Вдалеке у озера, невидимые за пеленой тумана, тревожно всхрапывали лошади.

Вот уже сменился караул, озябшие часовые полезли спать в блиндаж, но братья уходить не захотели. Все ожидали внезапной атаки, и разговоры вокруг велись только на одну тему: «Все пропадем, бежать некуда», уснуть в такой атмосфере все равно было немыслимо. Дозорные вглядывались в туман, уже не замечая жалящих комаров. Наконец солнце пробилось сквозь маленькую серую тучку над горизонтом и мазнуло оранжевым еловые макушки. В этот момент вновь захрустел валежник. Георгий, уставился на кромку леса, пытаясь понять, был ли звук на самом деле или приснился ему в секундном сне. Но хруст повторился, и из леса в лагерь полетел по широкой дуге какой-то круглый предмет.

– Бомба!

Борис впечатал брата лицом во влажную землю насыпи и сам рухнул сверху. Все криво стриженные каторжные головы разом исчезли в окопах, но предмет, упав, лишь глухо шмякнулся оземь и, прокатившись немного, замер. Не дождавшись взрыва, Георгий спихнул с себя старшего брата, сплюнул и уставился на подброшенный подарок, не веря своим глазам. «Это просто галлюцинация, вызванная нервным истощением», – подумал молодой врач.

Но нет, перед укреплениями и вправду лежала отрубленная человеческая голова. Несмотря на искаженные ужасом черты, ее хозяина легко можно было опознать. Над лагерем прокатился вздох. Каторжанин Гриб, где-то уже успевший хорошенько принять на грудь для боевого духа, не смог удержаться и вылез из окопа. Крепкий и корявый, словно еловый пень, вихлявой пьяной походкой он подошел к отрубленной голове.

– Ну что, Скляр, сбегал до японцев? – спросил он и пьяно хихикнул.

В этот момент все потонуло в свисте, грохоте и гуле. Поднялись в воздух фонтаны земли, а с деревьев посыпались ветки. Японская артиллерия дала еще два залпа и смолкла. После того как наконец осела пыль, Родин встал со дна окопа и осмотрелся – посреди лагеря зияло несколько воронок, а от Гриба остался только одиноко стоящий стоптанный сапог.

Всеобщее оцепенение прервал голос Гротто-Слепиковского:

– Занять оборону! Патроны беречь! Приготовиться отражать атаку неприятеля!

Партизаны, словно проснувшись, принялись лязгать затворами и занимать позиции на земляных редутах и насыпях. В окоп к Родиным спрыгнуло несколько ополченцев, в том числе и охотник Марк Карабанов, деловито проверявший свою винтовку, бормоча что-то себе в бороду. Истомившись тревожным ожиданием атаки, теперь все пребывали чуть ли не в радостном возбуждении от скоро предстоящей схватки. Солнечные лучи разогнали последние клочки тумана, и видимость значительно улучшилась. Теперь можно было легко различить мелькавшие среди темных еловых лап мундиры песочного цвета. Сквозь звон, оставшийся в голове после обстрела, стали слышны короткие, карикатурно грубые окрики японских сержантов, подгонявших продирающихся через бурелом солдат. Каторжник, занимавший позицию рядом с Родиным, осклабился, демонстрируя недостаток зубов:

– Эвона, как собаки брешут!

Остальные хохотнули в ответ. Сахалинские каторжники, охотники и вольнопоселенцы, составлявшие партизанский отряд, были люди сплошь, по материковым меркам, лютые. Видавшие смерть, многие убивавшие сами. После жизни на каторге их тяжело было испугать даже адом. Вместо страха они находились в предвкушении того, как всадят наконец в подлого противника, осыпавшего их снарядами, пулю или штык.

– Без команды не стрелять! – тихо скомандовал Гротто-Слепиковский и поднял левую ладонь в перчатке. На насыпи заерзали, прицеливаясь. Пальцы напряглись на спусковых крючках. Первые японские солдаты, опасливо пригнувшись, уже показались из бора, стали видны одинаковые усы подковкой, короткие винтовки с примкнутыми штыками. Часть нападавших застряла в куче валежника, другие медленно шлепали по болоту. Задние наперли на передних, откуда-то с тыла офицер спешно принялся раздавать гневные указания, и в этот момент капитан резко опустил руку и крикнул:

– Пли!

С редута грянул дружный залп. Все заволокло дымом. Первая линия японского десанта упала, кто ничком, кто навзничь, вторая сильно поредела. Оставшиеся залегли на границе елового бора и бегло отстреливались. Пули зашлепали об насыпь. Защитники лагеря отвечали редкими выстрелами, патронов оставалось по двадцать штук на брата, мазать было нельзя. Внезапно Борис хлопнул младшего брата по плечу:

– Енька! Туда смотри!

Там, куда указывал Борис, Родин разглядел японский пулеметный расчет, волокущий свое тяжелое орудие по заболоченному склону сопки. Георгий коротко кивнул в ответ и взял пулеметчиков на прицел. Сощурил зеленый глаз, набрал в легкие воздуха, выдохнул немного и плавно нажал на спуск. Один из японцев споткнулся и покатился вниз. Второй спрятался за пулеметный щиток и принялся торопливо заправлять ленту. Родин выстрелил еще раз – пуля ударила о металл. Еще выстрел – снова промах. Георгий сжал зубы от досады.

Японец, с трудом совладав с лентой, выпустил длинную косую очередь по окопам. Раздались крики и стоны раненых. Родин снова прицелился, изо всех сил стараясь сконцентрироваться, но в этот момент пулемет затих. Чья-то пуля угодила японцу в глаз, невероятным образом попав в прицельный просвет пулеметного щитка. Георгий удивленно покрутил головой в поисках волшебного стрелка и увидел, как с соседней позиции ему подмигивает заросший волосами, словно леший, Карабанов.

Охотник хотел что-то сказать, но в этот момент получил пулю в затылок, ткнулся лицом в стенку окопа и сполз на дно. Японцам удалось проплыть в Тунайчу с моря через узкий пролив, и теперь два баркаса, заполненные солдатами в песочной форме, заходили со стороны озера в тыл партизанам, поливая их свинцом. Но у Гротто-Слепиковского уже был готов ответ – не прошло и полминуты, как на северном редуте возник пулемет «Максим» – единственный козырь отряда.

Короткими, экономными очередями каторжане обстреляли ближнее суденышко. За борт с криком полетели несколько десантников, и баркас, потеряв управление, заюлил на месте. Второе судно, не дожидаясь участи товарищей, поспешно скрылось за мысом.

Японцы, отчаявшись взять укрепления лобовой атакой, отступили под матерные крики партизан. Но не успели защитники обрадоваться маленькой победе, как на лагерь вновь обрушился артиллерийский обстрел. Взрывы уничтожили весь правый фланг укреплений. Снаряд разворотил один из блиндажей, толстые бревна веером торчали из земли. Что случилось с сидевшими внутри ранеными и женами вольнопоселенцев из отряда, лучше было не думать.

Когда обстрел наконец закончился, Георгий сидел на земле и пытался отряхнуть от грязи звенящую, словно медный чан, голову. Борис подошел и что-то прокричал брату прямо в лицо, потом снова и снова. Родин помотал головой, прогоняя лишние звуки. И только с четвертого раза разобрал:

– Енька! Стрелять перестали, сейчас в штыки пойдут! Винтовка твоя где?

Георгий что-то промычал в ответ и принялся выкапывать из-под осыпавшейся земли свою заветную «мосинку», подарок матросов с крейсера «Новик». Из леса, изредка постреливая, наступали японцы, их было не менее двухсот человек. Партизаны же к тому времени потеряли убитыми четверть отряда, а из оставшихся каждый второй был ранен. Несмотря на это, отсиживаться в окопах – верная смерть, нужно было прорываться из окружения. Гротто-Слепиковский взвел курок револьвера и, перекрестившись, скомандовал:

– За мной, братцы! Вперед! Ура!

И, спрыгнув с насыпи, устремился навстречу врагу. Его поддержало пять десятков каторжных глоток, и над сахалинской тайгой разнеслось басовитое грозное: «Урра-а-а!» Из тайги с криком «Банзай!» хлынули японские десантники.

Две силы сшиблись на опушке леса. Высокие плечистые русские, снаряженные берданками и тяжелыми, длинными винтовками Мосина, лучше подходившими для штыковой атаки, поначалу стали одерживать верх. Они буквально смели первые ряды низкорослых япошек, словно северные великаны в битве с мелким лесным народцем. Каторжники стреляли, кололи, крушили черепа врагов прикладами в битве за жизнь и свободу. Но численное превосходство постепенно дало о себе знать – из тайги прибывали все новые и новые солдаты, и скоро у каждого русского было по четыре противника. Вновь грохнула артиллерия, в лагере начали рваться снаряды, отрезая путь к отступлению. Ожил и снова застучал пулемет, брошенный на склоне сопки.

Гротто-Слепиковский в упор выпустил последнюю пулю, свалив с ног нападавшего десантника, отбросил в сторону ставший бесполезным револьвер и потянул из ножен кортик. Но в этот момент сзади грохнуло, и отважный капитан, иссеченный осколками, повалился в заросли папоротника.

Братья Родины, стараясь подороже продать свои жизни, спина к спине отражали атаки десятка японских солдат. Патроны давно кончились, штык был сломан, поэтому Георгий орудовал винтовкой как дубиной, не подпуская к себе врага на расстояние укола штыком. С тыла его прикрывал Борис, вооруженный трофейной японской саблей. Солдаты прыгали вокруг этой смертоносной мельницы, пытаясь взять на мушку опасного русского. Но тут среди партизан пронеслась весть: «Капитана убило! Убило капитана!» Это известие подорвало дух оборонявшихся, и они начали бросать оружие на землю, поднимая руки. Японцы сомкнули кольцо вокруг оставшихся в живых защитников крепости.

Все было кончено.

Глава 3

Японцы, словно суетливые желтые муравьи, заполонили лагерь. Они деловито обшаривали окопы и блиндажи в поисках выживших. Кругом звучали грубые окрики, стоны раненых и редкие выстрелы. Братьев Родиных, в числе прочих понурых, грязных и окровавленных, со связанными за спиной руками партизан, погнали на берег Тунайчи. На пленных презрительно покрикивали, а особо медлительных пихали прикладами.

Каторжники устало огрызались, но брели вперед. Слишком много выпало на их долю, и теперь, когда все было потеряно, огонь, придававший им сил к борьбе, угас, а в глазах не было ничего, кроме обреченности. Борис Родин, напротив, отчаянно выискивал возможность для побега. Он достаточно хорошо понимал японский и из разговоров солдат догадался – если ничего не предпринять в ближайшие минуты, то живыми им уже не уйти. Борис лихорадочно шарил вокруг единственным зрячим глазом. Второй заплыл ужасным кровоподтеком после того, как бывшего офицера попытались связать японские солдаты. Получив несколько мощных ударов, они обозлились и угостили его прикладом винтовки.

Теперь, когда избежать плена не удалось, нужно было найти хоть какую-то зацепку, любую надежду на спасение. Если неприятель узнает, что к нему в руки попал человек, еще совсем недавно носивший мундир полковника секретного отдела русской разведки, то тогда уж лучше сразу кинуться грудью на штык, потому что иначе не избежать многочасовых допросов и пыток, в которых азиаты были большими мастерами.

Пленных тем временем уже вывели на берег и строили шеренгами, подготавливая к допросу. К ним, важно вздернув нос, вышел японский офицер. Кривоногий потомок гордых самураев ежесекундно вытирал от пота свое круглое, как достопамятный нянюшкин блин, лицо и тяжело дышал. Было видно, что злоба распирает его, словно кипящий чайник. Еще бы ему было не злиться, командование приказало проучить партизан, донимавших своими вылазками десантный корпус, но эта простецкая с виду операция против шайки лесных разбойников обошлась чуть ли не в четверть батальона убитыми и ранеными. Теперь эти грозные противники, доставившие столько неожиданных хлопот, стояли на прибрежном песке жалкие и оборванные, многие были контужены, ранены и истекали кровью. Но офицера это, казалось, ни капли не смущало. Он раздраженно пошевелил черной щеточкой усов и в нетерпении прикрикнул на пленных, коверкая на свой лад русские слова:

– Субаяку! Быстро, быстро! Быстро стройся, гайдзин!

Услыхав, что офицер говорит по-русски, Георгий Родин немедленно встрепенулся. Несмотря на то что в последний год в его руках чаще оказывалась винтовка, а не стетоскоп или скальпель, Родин в первую очередь оставался врачом, который чтил клятву Гиппократа не меньше воинской присяги. Молодой доктор не мог спокойно смотреть, как страдают от ран его боевые товарищи, и при первом же случае, поравнявшись с надутым и красным, как индюк, распаренным от жары японцем, немедля обратился к нему:

– Я врач и требую, чтобы вы позволили мне оказать пленным первую медицинскую помощь. Вы офицер японской императорской армии и обязаны соблюдать кодекс обращения с военнопленными!

В ответ японец расхохотался, ощерив мелкие крысиные зубки и схватившись за стянутый портупеей живот. Наконец, отсмеявшись, он ответил, надменно скривив рот:

– Ты сильно глупый, русико доктор! Этот гайдзин не военный. Где их мундир? А? Это обычный вокоу, разбойники! Бандиты! Им не нужен твой помощь, потому что по приказу императора Мэйдзи их ждет расстрел! Глупый доктор хочет лечить мертвецов! Ха-ха-ха!

Но новый приступ смеха длился недолго, потому что Родин, стиснув от ярости зубы, поддел своим рваным сапогом кучку песка и ловким движением отправил его прямо в красную смеющуюся физиономию. Японец взвыл от ярости, отплевываясь и вытирая слезящиеся глаза:

– Ааарр! Глупый доктор! Ты за это заплатишь! Я сразу увидел, вы оба не похожи на разбойник! Вы похожи на шпион! Вы не умрете так просто, как остальные гайдзин, сперва я проведу специальный допрос! О, у меня есть пара способ, как развязать любые языки!

Он что-то коротко гаркнул солдатам, и братьев, предварительно хорошенько отдубасив, потащили в сторону единственного уцелевшего блиндажа, где через несколько мгновений бросили в сырую, пахнущую землей и порохом тьму. Сзади хлопнула тяжелая деревянная дверь.

Родины остались вдвоем. Борис с трудом сел, привалившись к стенке так, чтобы не мешали связанные руки, и ухмыльнулся разбитым ртом:

– Да, Енюха, столько колотушек я со времен военного училища не получал. А впереди еще что похуже ждет.

В подтверждение его слов, со стороны озера раздался ружейный залп, затем еще один. Георгий поежился. Перспектива оказаться в руках японских мастеров пыточных дел была не самой приятной. Нужно действовать срочно, пока солдаты заняты на берегу.

Судя по голосам, возле двери блиндажа остались дежурить всего двое пехотинцев с винтовками. Это шанс, и его нельзя упустить. Но что же предпринять? Нужно как-то заставить стражу открыть дверь и войти внутрь, а дальше уже придется действовать наудачу. Неожиданно Родину вспомнился случай из его медицинской практики, произошедший в старокузнецкой больнице незадолго до его командировки на Сахалин. Врач усмехнулся и пробормотал:

– А что, может сработать… Да-да…

Борис удивленно взглянул на брата:

– Неужели придумал чего?! Давай выкладывай, у тебя с детства голова из нас троих самая светлая была.

Георгий наклонился к уху Бориса и быстро зашептал. Тот слушал затаив дыхание, потом пару раз тихонько хохотнул и сказал: «Ай да Енька!» Георгий закончил и толкнул брата плечом:

– Ну что, понял?

Тот кивнул в ответ.

– Тогда с Богом! Была не была!

И Борис немедля принялся голосить, словно базарная бабка, у которой цыгане увели поросенка:

– Ой, батюшки! Что же делать-то?! Помогите! Брат помирает! На помощь!

Георгий, подыгрывая, принялся сипеть, хрипеть и сучить ногами, виртуозно симулируя асфиксию. Это было несложно, поскольку эти симптомы молодому врачу были прекрасно известны. Солдаты, которым был дан приказ сохранять пленникам жизнь, чтобы ненароком не лишить своего командира удовольствия провести «специальный допрос», немедленно открыли дверь и, выставив вперед штыки, щурились в темноту, непрерывно тараторя что-то вопросительное. Борис обратился к ним с мольбой на нарочито ломаном японском, мешая его с русскими словами:

– Помогите, родненькие! Брат перстень золотой хотел проглотить, чтобы на допросе не нашли, а он возьми и застрянь у него в горле! Здоровый, сволочь, фамильный, с камнем! Помогите достать, а то у меня руки-то связаны. Не губите брата!

Георгий с готовностью захрипел, замотал головой и встал на корточки. При слове «золотой» солдаты переглянулись с интересом, и один из них, поставив винтовку к стене, отстранил рукой Бориса, чтобы поглядеть на злополучную фамильную драгоценность. В этот момент Георгий резко разогнулся, как пружина, и боднул охранника в живот вихрастой головой. Японец, крякнув, отлетел, словно кегля, ударился о бревенчатую стену и обмяк. Старший Родин тем временем одним ударом ноги выбил у оставшегося противника винтовку, а другим врезал ему снизу в челюсть. Солдат рухнул на земляной пол и затих.

Братья ловко перерезали свои путы штыками винтовок и, прихватив оружие, по-пластунски выползли из блиндажа. Кругом тихо, видно, все враги наслаждались зрелищем казни несчастных ополченцев. А до густого леса – рукой подать.

Георгий на секунду замер на опушке, с комом в горле вглядываясь, как на берегу методично шел расстрел его недавних однополчан. Борис положил ему руку на плечо:

– Пойдем. Им уже не помочь. Нужно спешить, пока не хватились.

Родин рассеянно кивнул, и они тяжелой рысью двинулись вдоль опушки, оглядываясь всякий раз, когда под ногами хрустел случайный сучок. Но далеко уйти не успели.

На первой же поляне беглецы столкнулись нос к носу с красномордым усатым офицером, который выходил из-за куста, поправляя портупею. Борис мгновенно вскинул винтовку, собираясь угостить врага свинцом, но его младший брат положил руку на ствол и молча покачал головой – выстрел неминуемо привлек бы внимание солдат, суетившихся на берегу не более чем в ста шагах от поляны.

Вместо этого Георгий шагнул вперед, держа короткую японскую винтовку двумя руками, словно посох для палочного боя. В памяти всплыли уроки драки на палках, данные юному Женюсику его суровым дедом Григорием Евдокимовичем на заснеженном дворе родинского дома. Даже фантомно заныли синяки и ссадины, оставленные когда-то клюкой его неумолимого наставника. Японец осклабился и изящным, отточенным движением, неожиданным для пухлого коротышки, извлек из ножен катану, великолепной работы бритвенно-острый меч с гардой, богато украшенной красными кистями:

– А-а-а-а… Снова ты, глупый иши-доктор! Ты уже надоедай мне! Теперь готовься встретить смерть. Я убью тебя оружием моих предков во славу императора! Ассс!

Потомок самураев сделал стремительный глубокий выпад, так что Георгий едва успел парировать, подставив винтовку. На винтовочном ложе осталась глубокая зарубка, доставшая аж до железа. Родин покачал головой и снова встал в защитную стойку. В этот раз, когда офицер неожиданно атаковал, широко махнув мечом сбоку, параллельно земле, он уже был готов к обороне.

Георгий резко присел, словно в русской плясовой, так что меч только просвистел у него над головой, срезав пару каштановых прядей, и одновременно коротко ткнул противника прикладом в колено. После этого Родин, выпрямившись и чуть отступив в сторону, полоснул штыком по руке, сжимавшей меч. Японец взвизгнул и выронил оружие. Русский боец спокойно смотрел, как его противник, тяжело дыша, попятился, неловко принялся здоровой левой рукой тянуть из кобуры упрямый револьвер, словно позабыв про то, что это оружие считалось «бесчестным».

– Это тебе за погубленные христианские души, за моих боевых товарищей! – процедил сквозь зубы Георгий и обрушил на широкое лицо офицера винтовочный приклад.

Братья неслышно, словно июльский ветерок, скрылись в тайге. Путь предстоял неблизкий: обойти Тунайчу по восточному берегу и до темноты преодолеть по тайге почти пятьдесят верст, чтобы попытаться разыскать партизанский отряд капитана Быкова на условленном месте встречи.

Солнце стояло в зените, превращая сахалинскую тайгу в душную влажную баню. От болот поднимались гнилые испарения, а от полчищ слепней и гнуса просто спасу не было. Беглецы с трудом волочили ноги. Ужасно хотелось пить, после бессонной ночи, боя и тумаков японских солдат болело все тело. Но близость погони заставляла братьев поторапливаться, лезть через склон новой сопки, форсировать очередное зловонное болото.

А преследователи уже наступали на пятки. Японские разведчики, под видом гражданских год за годом проникая на остров, успели прекрасно изучить местность, а благодаря муштровке специалистов искусства ниндзюцу через тайгу двигались бесшумно и стремительно, словно тени.

Перед темневшим впереди еловым бором братья остановились перевести дух, тревожно вглядываясь в заросли. Внезапно с верхушки гигантской стройной сосны заухал филин. Через мгновение, будто в ответ ему, из кустов неподалеку захрюкал кабан. Несколько секунд тишины, и снова уханье филина. Борис чертыхнулся и пальнул с колена в зеленую сосновую крону. Оттуда с отчаянным криком свалился в кусты ежевики «филин», одетый в зеленый маскировочный костюм. Из тайги зазвучали ответные выстрелы – это вслед за разведчиками беглецов настигали пехотинцы императорской армии.

Глава 4

Вскоре начало казаться, что японцы палили со всех сторон. Пули то и дело расщепляли кору, срезали тонкие ветки, свистели над головами. Борис отшвырнул бесполезное ружье – и через минуту, сделав три последних выстрела, ругнувшись, так же поступил и Георгий. Их теснили из леса на открытое место, загоняли, как диких зверей…

Георгий крутил головой, пытаясь высмотреть хоть какое-то убежище. Поваленное дерево, старая медвежья берлога, волчья нора – сойдет все, что угодно, пусть грязное, вонючее, затянутое паутиной и плесенью. Главное – притаиться, чтобы пропустить мимо японский отряд. Пусть уйдут дальше, минуют их – хотя бы на версту, а там уже можно затеряться в лесу, смешать свои следы со следами японцев…

– Сюда, – шепнул он Борису, махнув рукой. – Голову пригни.

Колючий кустарник тесно переплел гибкие ветви, в которых запутались полувысохшие тушки неосторожных птиц, прошлогодняя листва, клочки шерсти кого-то неповоротливого. Но внизу, почти у самой земли, был небольшой – с локоть в диаметре, не больше – лаз. Трава там была примята, на ветках свежие и застаревшие сломы – там явно кто-то пробирался, и не один раз.

– Застрянем, – тихонько пробормотал Борис, неуверенно качая головой. – И нас тут же и повяжут.

– Голова пролезет – все пролезет, – преувеличенно бодро отозвался Георгий. Правда, еще по детскому опыту он помнил, что так получалось далеко не всегда, но терять было нечего.

Острые шипы разрывали ветхую одежду и кололи тело, колени и локти погрузились в вязкую грязь – вода скапливалась у корней кустарника годами, и солнце никогда не заглядывало сюда, чтобы хоть чуть-чуть просушить почву. Поскальзываясь, Родин рванул вперед, чтобы поскорее проскочить кустарник и выбраться с другой стороны, но тут же зашипел от резкой боли в шее и голове, прикусив губы, чтобы не заорать на весь лес. Колючие ветки впились в волосы и бороду, намотали на себя и теперь держали крепко, как самый лучший капкан. Любое движение причиняло адскую боль.

– Ну же, – нервно зашептал за его спиной Борис. – Давай же, вперед.

Родин изогнулся, нащупывая на поясе ножны. О том, чтобы ломать держащие его ветки голыми руками, нельзя было и помыслить – острые шипы изодрали бы кожу до мяса. Вытащил нож, резко, с оттяжкой полоснул, не разбирая, ветки или волосы. Раз, два…

– Ну! – Борис нетерпеливо толкнул его в спину.

Выстрелы раздавались уже совсем близко. Родин зажмурился – и резанул еще раз, одновременно резко кинув тело вперед. Кожу головы ожгло болью, но он уже выкатился с другой стороны кустарника, вымазавшись в глине и набрав на себя мокрую труху.

– Пригнись, – зашептал он Борису. – Голову руками прикрой, натяни что-нибудь!

Борис кряхтел и чертыхался, иногда ойкая от боли, но, кажется, совет брата ему помог. Во всяком случае, он выбрался из кустов без особых потерь.

– Ну? – буркнул он, отплевываясь. – И чем тут лучше? Только время потеряли.

Георгий покачал головой. Кажется, он просчитался – с той стороны ему казалось, что это хорошая идея, что за кустарником начинается бурелом, в котором можно будет затаиться. Но вместо бурелома была всего пара-тройка поваленных деревьев, трухлявых и слишком тонких для того, чтобы за ними спрятаться.

– Ничего… – неуверенно сказал он. – Зато они наши следы потеряют.

– Не думаю, – Борис к чему-то прислушался. – Мне кажется, мы только натоптали там, пока лезли… Тсс!

Но Георгий и без предупреждения уже услышал резкую, отрывистую речь. Японцы, видимо, поняли, что упустили из виду свою цель, и теперь пытались продолжить погоню, рыская то тут, то там.

– Уходим, – поманил Борис рукой. – Пока они не заметили эту дыру.

Георгий кивнул и последовал за братом.

Под ногами утробно чавкнуло. Борис, шедший первым, вскинул голову, пытаясь понять, что произошло, и с досадой втянул сквозь зубы тягучий, липкий воздух. На губах появился привкус тухлятины. Болото! Еще не хватало! Лучше ловушку нельзя было придумать! Врагов много, если кто попадет в топь, то его товарищи вытащат. Братья, случись что, не смогут друг другу помочь – только глубже увязнут. И в итоге или утонут, или их тепленькими японцы и возьмут. Нет, лучше уж утонуть – о том, что японцы делают с пленными, он уже достаточно наслышан. И если хотя бы десятая часть того, что рассказывали, правда – то да, лучше утонуть…

Георгий застыл, осторожно поводя руками, не решаясь сделать шаг. Ноги медленно, но верно погружались в топь. Борис пытался ухватиться за какое-то чахлое деревце, но то сначала гнулось, а потом и вообще сломалось, расщепив ствол.

– Посох, – громко шепнул Георгий. – Сделай посох.

Борис потянул надломленный ствол на себя, но полоса коры не поддавалась, только ползла ниже и ниже, натягиваясь, как лоскут ткани.

– Быстрее! – поторопил Георгий, поглядывая туда, откуда доносилась японская речь. Она слышалась все отчетливее, и уже можно было разобрать отдельные слова. – Давай же, мы не можем тут торчать!

Борис напрягся и рванул ствол на себя. По ушам мазнул отвратительный визг рвущейся коры – и брат, не устояв на ногах, с размаху, навзничь, ухнул в болото. Жижа раздалась – и тут же сомкнулась вокруг пояса Бориса.

– Ах, черт! – ругнулся тот. Однако палку, в которую теперь превратился ствол деревца, из рук не выпустил и теперь пытался прощупать глубину топи. Результат был неутешительным.

– Борис! – Георгий, уже не заботясь об осторожности, бросился брату на помощь. Первая пара шагов была удачной, но через секунду нога провалилась в пустоту, а за ней в грязь потянуло и все тело.

– Лови! – Борис вытянул в его сторону палку.

Георгий потянулся к ней – не хватало буквально пяди – и, не удержавшись, тяжело перевалился вперед. Еще чуть-чуть – и он бы плюхнулся плашмя, лицом в липкую жижу, но его спасли вовремя выставленные руки. Они тут же ушли по локоть, и Георгию пришлось напрячься, чтобы высвободить их, – это стоило ему двух вершков, на которые ноги ушли в топь.

Однако палку удалось схватить за самый конец, и Борис, пыхтя, подтянул брата к себе.

– Смотри, – указал он, – вон там, где мох, кажется, сухо. Если доберемся, можно будет уйти окольными путями.

– Да здесь везде… окольные… – пробурчал Георгий, отплевываясь. Он не верил оптимизму Бориса. Болото никогда никого так просто не отпускает. И вполне может статься, что там не проплешина сухого брода, а застарелая топь со скелетами сгинувших в ней животных, а то и людей.

– Да не, я уве… – начал Борис, но тут же осекся. – Слышишь? Что это?

Георгий прислушался. Где-то в небе рос и приближался глухой, рокочущий звук – как если бы летний гром, ударив раз, так и не кончался, переливаясь и грохоча.

– Взрыв? – неуверенно спросил он, уже понимая, что не прав. Взрыв был бы резок и отрывист – и уж, конечно, не доносился бы с неба.

Борис, видимо, думал о том же.

– Нет… – растерянно сказал он. – Я слышал такой звук раньше, но не может же быть, что…

Японцы, видимо, тоже почуяли что-то неладное, потому что речь притихла и с их стороны слышался только треск ломаемых веток.

Рокот тем временем нарастал. Из леса в небо вспорхнули стаи вспугнутых птиц. Георгий огляделся – может быть, это всего лишь акустический обман? Такое бывает в горах и старых зданиях, где гуляет причудливое эхо… Так и в этом лесу. Или вон там, в той стороне болота, где на поверхности лопаются пузыри, – может, это в глубине топи взрывается болотный газ?

– Смотри! – Борис ткнул его в бок.

Георгий поднял голову и оцепенел.

Из-за верхушек деревьев, медленно и плавно, как гондола в венецианском канале, выплывал странный предмет. Огромный, наверное, с полсотни саженей, вытянутый, как толстая сигара, серебристого цвета – именно он и был причиной этого странного рокота.

С японской стороны донеслись неразборчивые выкрики. В них слышались страх и растерянность. Кто-то пальнул несколько раз.

– Георгий! – восторженно заорал Борис, вцепившись брату в плечо и совершенно не заботясь о том, что японцы вычислят их местонахождение. – Георгий, мы спасены!

– Что? – у Георгия на мгновение мелькнула мысль, что брат от усталости и перенапряжения сошел с ума. – Спасены? Что это?

– Это дирижабль! – шум с неба усиливался, и Борису пришлось орать брату в самое ухо. – Это ди-ри-жабль!

Георгий переступил с ноги на ногу – и тут же, резко, как на эшафоте, провалился по грудь, потянув за собой Бориса. Тот в этот момент наклонялся к его уху и, не удержавшись, макнулся в вонючую жижу до подбородка.

– Это джыжыжабль, – невнятно пробормотал Борис, отплевываясь и вытаскивая брата. – Наш шпашут.

Георгий недоверчиво взглянул на него, схватил за руку и, отбросив в сторону сомнения, потащил к предположительно сухому месту. Все равно помирать – то ли от рук японцев, то ли от этого странного аппарата… Болото дает хоть какой-то шанс.

Мох не обманул. Действительно, это была небольшая земляная проплешина, поросшая чахлым кустарником, но достаточным для того, чтобы укрыться двоим. Георгий вскарабкался на нее и закатился под куст.

– Что это? – отдышавшись, повторил Георгий и ткнул пальцем в летательный аппарат. Борис дернулся было подать наверх какие-то знаки, но Георгий крепко прижал его к земле. – Ты уверен, что это для нас хорошо?

– Совершенно, – быстро забормотал Борис, больше не делая попыток вырваться. – Это дирижабль, не слышал?

Георгий покачал головой. Что-то, кажется, когда-то касалось его слуха… но так, как газетная утка или мимолетная сплетня.

– Секретная разработка графа Цеппелина, – пояснил Борис, поглядывая на небо. Аппарат завис практически над ними, медленно, словно нащупывая в небе какие-то ступеньки, опускаясь. – Их в мире всего… да десятка, наверное, еще и нет… Японцы совершенно не в курсе – слишком высокая секретность, следят, чтобы на Восток не ушла информация, даже в Россию. Но с Германией у нас остались тайные контакты… Тем более сам государь… В общем, совершенно точно – прилетели за нами!

– Ты уверен, что это не ловушка? – недоверчиво переспросил Георгий. Ему очень, очень хотелось верить, что все, что говорит Борис, правда, что это действительно спасение… но осторожность не давала ему очертя голову броситься из укрытия.

– Абсолютно, – закивал тот. – Для ловушки это было бы слишком дорого. Да пусти же меня, а то они нас потеряют!

Борис оттолкнул брата и выкатился из-под куста. Вскочил на ноги и стал размахивать руками – он еще что-то кричал, но в диком гуле Георгий не мог разобрать ни слова.

Японцы, видимо, уже пришли в себя, а может быть, сочли, что все равно помирать и терять нечего, – с их стороны послышались выстрелы. Борис пригнулся, но уже секунду спустя замахал с удвоенным жаром.

Что-то мелькнуло у днища дирижабля – и Георгий рывком метнулся к Борису, оттолкнув, повалил на землю.

– Ты что? – с трудом прохрипел брат.

– Там… там что-то скинули, – прошипел в ответ Георгий. – Ты точно уверен, что это не ловушка?

Борис перевернулся на спину и глянул вверх.

– Ну, даже если это и ловушка, то я, пожалуй, в нее залезу, – хмыкнул он.

Георгий поднял голову.

Над ними, покачиваясь и дрожа, висела веревочная лестница.

– Думаю, что это не для японцев, – усмехнулся Борис, вставая и берясь за лестницу. – Давай, чего же ты?

Георгий медлил.

– Но… почему именно так… и для нас? – неуверенно спросил он. – Ты сказал, что это слишком дорогая ловушка – но не слишком ли дорогой выходит и помощь? Кто мы, чтобы нас спасать вот так? Может быть, они нас с кем-то перепутали? Может быть, они за штабс-капитаном? Ты знаешь, кто это может быть?

Со стороны японцев донеслось несколько выстрелов.

– Понятия не имею, – пожал плечами Борис. – Мне кажется, у нас еще будет время и место выяснить.

Свистнула пуля и, чиркнув по лестнице, чуть не вырвала ее из рук Бориса.

– Давай же, – крикнул он, ставя ногу на ступеньку. – Тут точно убьют – а там еще посмотрим.

Георгий вздохнул и тоже схватился за грубую веревку. Брат был уже высоко, и грязь с его сапог сыпалась вниз крупными кусками.

Японцы поняли, что добыча ускользает, – и выстрелы теперь не смолкали. То и дело около Георгия свистели пули, одна даже на излете царапнула ухо – и кровь теплой струйкой полилась за воротник. Тяжелые, не по размеру, с лишними фунтом грязи на каждом, сапоги мешали, тянули вниз, не давая поднять ногу. Георгий, повиснув на вытянутых руках, стал остервенело сдирать ногами сапоги. Судя по тому, что что-то увесистое пролетело через секунду рядом с его головой, брат поступил так же.

Босиком подниматься стало гораздо легче. А вид выскочивших на берег болота и целящихся в них японцев подстегивал, придавая сил и открывая второе дыхание. В несколько сильных рывков братья вышли из зоны досягаемости пуль, а через минуту уже подтягивались, вцепившись в порог дирижабля.

– Мог… ли… бы… и… по… мочь… – с трудом выдохнул Георгий, кулем свалившись на пол. Борис хрипел с тяжелой одышкой рядом.

– Мне кажется, что мы уже вам и так неплохо помогли, – голос, прозвучавший над их головами, принадлежал женщине.

Георгий автоматически вскочил на ноги, спустя секунду его примеру последовал и Борис.

– Прощу прощения, – они синхронно поклонились, искоса глядя на свою спасительницу.

Ее можно было бы назвать красивой – если бы на ней была подобающая ее полу одежда. Мужской костюм, с точки зрения Георгия, никоим образом не подходил даме, равно как и эта плебейская косынка, небрежно повязанная на короткие, до плеч, светло-русые кудрявые волосы. Будь на ней платье – и Георгий первый бы пригласил эту женщину на танец, сейчас же он приглядывался, прикидывая – суфражистка?

– Мария, – женщина протянула ладонь. – Мария Очеретина.

Борис поцеловал руку, Георгий же осторожно пожал кончики длинных пальцев.

– Мы… – начал он.

– Я знаю, – рассмеялась Мария. – Конечно, на тех фотографиях, что мне показывали, вы выглядели более, ммм… цивилизованно.

Георгий почувствовал, как под бородой и коркой грязи его лицо стыдливо вспыхнуло.

– Ну да не об этом речь, – махнула рукой Мария. – Я по поручению Генштаба. Военный министр решил дать последний шанс вам, Борис…

Тот тихонько охнул.

– …В общем, – словно не заметив этого, продолжила Мария, – там знают, как можно предотвратить эту позорную капитуляцию, – и для этого нужны вы.

– Я не понимаю… – медленно произнес Борис. – Вы хотите сказать… хотите сказать, что операция «Три рубина»… Ей дали ход?

– Именно так, – кивнула Мария.

– Но… но… – Георгий давно не видел, чтобы брат был так растерян. Бориса колотила нервная дрожь, а кулаки то сжимались, так что белели косточки, то разжимались. – Но это же моя разработка! Я же тогда приносил, я объяснял… По крупицам собирал! А агенты! Какие агенты! Я же настаивал! А мне сказали, что не время, что не сейчас, что это вообще глупость… Значит, меня просто обвели вокруг пальца? Как мальчишку, как сопляка! Положили под сукно, выпроводили меня восвояси – а теперь кто-то выдаст мою идею за свою! И получит звезду в петлицу! Я ведь знал, что никому там нельзя верить, что каждый только о своем теплом месте хлопочет, да только и думает о том, чтобы повыше продвинуться!

Борис вцепился пальцами в волосы и глухо зарычал:

– Ненавижу! А в глаза так умильно смотрели, бумаги брезгливо перебирали, да еще и приговаривали: «Забавно, забавно, но совершенно нереально… Хорошая фантазия, хорошая, вам бы романы писать…» А теперь кто-то щеголять будет да моей работой хвастаться! Георгий, – схватил он брата за рукав, – ну вот как я мог так обмануться, так глупо поверить им?

– Подождите, – медленно сказал Георгий, обращаясь одновременно и к Борису, и к наблюдающей за этой истерикой Марии. – О чем вообще речь? Что за операция?

Глава 5

Борис, заметив усмешку на лице Очеретиной, сделал попытку взять себя в руки и успокоиться, хотя по его лицу и сжимающимся кулакам было видно, что он ужасно разозлен. Тем не менее он начал рассказывать под свист ветра, бушевавшего со всех сторон в этой странной машине, к которой Георгий никак не мог привыкнуть. Между тем они набирали высоту, и гондолу начало потряхивать из стороны в сторону.

– Еще пять лет назад, уже предчувствуя надвигающуюся мировую войну, я разработал план, который может спасти Россию от позорного поражения, – начал Борис, обращаясь скорее к Георгию, чем к Марии, – которое нас ждет, если ничего не предпринять. Понятно и младенцу, что враг куда сильнее нас в шпионаже и диверсиях, мы же христолюбиво и смиренно не уделяли внимания этому важнейшему участку военных действий. Предпочитали, подобно Святославу Храброму, идти в бой с открытым забралом после громогласного: «Иду на вы!» – Борис театрально фыркнул. – Ну и что в итоге? В данный момент мы видим, что чертовы япошки… – он осекся, потому что поймал полунасмешливый, полуукоризненный взгляд Марии, – Япония имеет перевес в этой войне. Но был бы микадо столь же силен без шпионажа и поддержки иностранных партнеров? Добытые нашей разведкой сведения доказывают, что тут много заинтересованных сторон.

Георгий слушал с интересом, исподволь разглядывая дьявольскую машину, которая уносила их все выше и выше от земли. Борис рассказывал не торопясь, но иногда ему приходилось повышать голос, чтобы перекричать налетевший ветер.

– В первую очередь это Америка и Англия, которым, разумеется, выгодно ослабление России, – продолжил Борис. – При этом они понимают, что до Европы японцы все равно не дойдут, зато отвлекут наше государство от европейского фронта. Наши разведчики сообщают, что американцы и англичане снабжают японцев новейшим вооружением, стратегическим сырьем и предоставляют выгодные займы.

– Да, верно, по последним данным, общая сумма займов оценивается примерно в четыреста миллионов долларов, – вставила Мария.

Борис обернулся в ее сторону:

– Даже так?

Она кивнула.

– Неплохая такая поддержка! – присвистнул Георгий.

– Да, также известно, – продолжила Мария, – что на английских верфях для японцев строятся военные корабли.

– А ведь я об этом упоминал в своем докладе, – глухо отозвался Борис, и его лицо снова начало приобретать бордовый оттенок.

– Знаю, я ваши слова и цитирую, – без каких-либо эмоций ответила Мария. – Но мы, разумеется, все проверили и дополнили. Хотя ваша идея сохранена почти в первозданном виде.

– Вот уж спасибо так спасибо! – гневно прокричал Борис.

– Борис, перестаньте обижаться, – холодно бросила Очеретина. – Мы ведь вас реабилитировали после вашего провала на Сахалине, вы должны быть благодарны. А ведете себя как обиженная девица.

– Реабилитировали и присвоили мой план!

– Не присвоили, а привлекли вас к исполнению. Вы чувствуете разницу? И вас, и вашего брата, который тоже, скажем так, не был успешен при прошлой операции.

Тут уже вспыхнул Георгий. Однако Мария не дала развить эту тему дальше.

– Джентльмены, давайте все-таки к делу! Вам дан еще один шанс, возможно, последний. Я надеюсь, вы это осознаете. Надо признать, мы все во многом ошибались насчет Японии, и тут не только ваш личный провал. Японцев вообще никто не воспринимал всерьез до недавнего времени, поэтому у нас было так мало данных о них. Может, если бы мы были более осведомлены, эта война была бы совсем иной. С другой стороны, у нас не так много людей, которые бы говорили на местном наречии, а нанятые нами японцы в большинстве случаев оказывались двойными агентами.

– Тут уж вы абсолютно правы, им лучше не доверять! – вставил Георгий. – Так что насчет Европы и Америки?

– Борис, я думаю, вы лучше расскажете о своей идее. Продолжайте.

– Так вот, Япония имеет серьезную поддержку Америки и Англии, кроме того, это военное столкновение выгодно и Германии. Как бы кайзер ни клялся в дружбе нашему царю, я бы не стал ему доверять. Все-таки странный он человек, сумасброд еще тот, от него можно ожидать все, что угодно, да и замашки у него такие, как будто у него в управлении не только Германия, но и весь мир. В общем, в его интересах оттянуть военные силы России от Европы, и особенно от Турции, на которую он уже давно заглядывается. Мы не слышали об официальной государственной поддержке со стороны Германии, – тут он вопросительно посмотрел на Марию, та отрицательно покачала головой, – но немецкие инструкторы занимаются обучением японской армии военным маневрам. Немецкие толстосумы, одуревшие от антиславянских идей, тайно финансируют микадо. Даже Франция якобы сохраняет нейтралитет, несмотря на русско-французский договор, который был подписан в 1892 году, и помогать нам не собирается.

– Они заявили, что договор не распространяется на территорию Дальнего Востока, так как там речь шла только о том, чтобы в случае военной угрозы подтянуть войска к германской границе, – снова вставила Мария.

– Но в данном случае французский нейтралитет выглядит практически как поддержка Японии, мы ведь рассчитывали на их помощь как союзников, – произнес Борис.

– То есть, по сути, против нас, помимо микадо, еще и Америка, Англия, Германия и Франция, – резюмировал Георгий, почесав лоб. Засохшая корка грязи начала осыпаться и тут же была унесена ветром.

– Да, брат, все именно так. Мой план был основан на том, чтобы лишить японцев союзнической поддержки, тогда мы еще сможем выиграть войну. Суть операции «Три рубина» заключается в том, чтобы повлиять на все эти страны через их правителей. За счет собранной агентурной информации было установлено, что это реально осуществить с помощью так называемых «рубинов».

– Да что это за рубины такие, я никак не пойму, – перебил его Георгий.

– Это кодовое слово присвоено болевым точкам, на которые можно воздействовать. Это артефакты, которыми они дорожат, например, новейшее оружие или мистический объект, а может, какие-нибудь секретные сведения. Главное, его исчезновение или уничтожение должно иметь серьезные последствия для правителя и его статуса, вызвать социальные и политические волнения. Ослабление каждой страны приведет к ослаблению антироссийской коалиции в целом, и чем больше «рубинов» – тем больше у России шансов. То есть классический шпионаж, который сперва так не понравился чистоплюям из министерства.

– Это действительно должно помочь? – засомневался Георгий.

– В какой-то мере. Разумеется, это не решение всех проблем одним махом, но если мы сможем приостановить поддержку Японии хотя бы на какое-то время, это даст нам отсрочку в пару месяцев, которая позволит мобилизовать войска с западных границ. И тогда мы еще посмотрим, кто выиграет в этой войне! Я уверен, у каждого человека, а тем более у политического деятеля или правителя страны есть свое больное место, свой «рубин», который мы можем использовать против него. А название такое я дал для конспирации, это такой поэтический код. У древних поэтов «рубинами» назывались родинки – как капельки крови. Сковырнешь – и все, человек – покойник. Понял теперь?

– Идею-то я понял, но что это конкретно за больные места, что за артефакты? У кого – какой? – спросил Георгий, крепко держась за канат.

– Да откуда мне знать! – огрызнулся Борис. – Меня к тому времени уже отстранили от важных операций, так что мне неизвестно, за счет чего можно повлиять на глав государств. Я же говорю, это может быть все, что угодно: женщина, ребенок, драгоценность, компромат… Важна стратегия – найти нечто важное для правителя и использовать это против него. Вы ведь сказали, что доработали мой план, верно? – обратился он к Марии. – Вот вы мне и скажите, что за «рубины»? Согласно моему плану, наши разведчики должны были внедриться в верхушку каждой из трех стран – правительство, масонские ложи, элиту промышленников, творческие и богемные кулуары, аристократические круги и, используя полученные связи, добраться до «рубина» и воздействовать на самого правителя с целью устранить его влияние на Японию.

– Я должна заметить, – как бы издалека начала Очеретина, – в данный момент мы как раз на стадии поиска этих самых «рубинов». На самом деле сбор информации осложняется тем, что у нас нет единой системы взаимодействия всех ведомств разведки. То есть каждое ведомство имеет свою разведывательную структуру, которая обслуживает интересы ведомства. Например, военное и военно-морское ведомства никак не взаимодействуют между собой. Теоретически это осуществимо, но, так как выходит за рамки обычной практики, может отнять слишком много времени.

Борис слушал с интересом и кивал головой. Георгий не совсем понимал, к чему клонит Мария.

– В дальнейшем мы планируем наладить взаимодействие всех ведомств или создание отдельного ведомства для сбора и анализа всей информации, поступающей от разведчиков, но, как я уже сказала, в данный момент у нас нет на это времени. Как верно заметил Борис, успешное выполнение операции «Три рубина» даст России отсрочку на месяц или два. Но действовать нужно немедленно, не мне вам рассказывать, вы ведь только что вырвались из зоны военных действий.

– Это так, – подтвердил Борис. – Без поддержки с западных фронтов эта война уже проиграна, наша армия по численности меньше японской в несколько раз, да и армией ее сложно назвать, это, простите, сброд оборванцев. Вы ведь знаете, что отряды сформированы в основном из ссыльных?

– Разумеется, знаю.

– Эх, если б этой операции дали ход тогда, когда я предлагал, сейчас все могло бы быть совсем по-другому!

– Борис, хватит причитать! Генералы хотят, чтобы вы приступили к исполнению немедленно. То есть чтобы мы приступили к исполнению, – сказала Мария с особым нажимом на «мы».

– Мы-ы?.. – протянул Георгий, вопросительно уставившись на брата. Тот развел руками, показывая, что не он тут главный.

– Да, именно так, – утвердительно кивнула Очеретина, давая понять, что этот вопрос уже решен. – Мы будем внедряться в кулуары и аристократические круги, как выразился Борис. У вас есть шанс реабилитироваться, но вы все еще можете отказаться, если так уж обижены.

– Как бы я ни был обижен, служить на благо отечества я всегда согласен. Тем более эта операция – мое детище, моя разработка!

Мария обернулась к младшему из братьев.

– Георгий, а вы?

– Я, разумеется, тоже, – не задумываясь, ответил он и посмотрел на Бориса. Тот и не сомневался в его ответе.

– Вот и прекрасно, – резюмировала она. – Тогда нам остается только ознакомить вас с материалами дела, ну и… – Мария снова окинула братьев взглядом и усмехнулась, – привести в человеческий вид. Этим и займемся в Хабаровске.

Борис усмехнулся, а Георгий почему-то вспомнил поговорку о том, что женщина на судне – не к добру. Вот интересно, эту конструкцию можно назвать судном или нет?

Часть вторая

Глава 1

Мерзли ноги, оставшиеся без сапог, а вымокшая в болоте одежда сковывала движения, но Георгий, закаленный суровой партизанской жизнью, не замечал неудобств, а во все глаза рассматривал открывавшиеся виды и огромный, сливающийся с сумрачным небом пузырь над головой, и ему не верилось, что такое возможно. На многие километры простирались желто-зеленые горы, поросшие густым лиственничным лесом. В низинах их перемежали блестящие полосы речушек. В небольшом отдалении переливались хмурой сединой воды Амура.

– Скоро уже прибудем, – сказала братьям Очеретина, – до самого Хабаровска не пойдем. Наш цеппелин все еще в новинку для местных, и, чтобы не привлекать лишнего внимания и не вызывать пересуды, нам сейчас предстоит…

Налетевший порыв ветра качнул гондолу, вызвав смятение среди пассажиров. Родин непроизвольно выбросил руку вперед, желая оградить стоявшую рядом женщину от падения, но та словно была готова и ухватилась за канат, свисающий с брюха дирижабля. Очеретина ловко развернулась, и Георгию показалось, что на лице ее мелькнула усмешка. Сам он еле устоял на ногах, непривычно и неуклюже ухватившись за край гондолы. Поднявшийся ветер сбивал с ног. Они приближались к какой-то высокой конструкции. Та разместилась на опушке спускавшегося с гор леса. Вернув себе устойчивость, Георгий с удивлением разглядывал сооружение, похожее на пожарную каланчу. Кому пришло в голову строить ее в этой глуши? Тут и деревень-то поблизости нет. Он поднял глаза и увидел возбужденное лицо Бориса. Тот смотрел на землю, что-то кричал и показывал вниз, но ветер уносил его слова, и Георгий никак не мог понять, что привлекло внимание брата.

– Матвей Степаныч, бросай гайдроп! – вдруг услышал он прямо над ухом голос Марии. Сложив руки рупором, она звучно приказывала одному из военных, что управляли исполинской махиной, и в голосе ее и в позе сквозила невозмутимость, которой не хватало в эти минуты всегда столь уверенному в себе Георгию. Суровый низкорослый мужчина в темно-синей форме с блестящими пуговицами кивнул и с неожиданной для его комплекции сноровкой направился к канатам, что тянулись вдоль мутно поблескивающего, как у выловленной рыбы, бока дирижабля и спускались вниз, на дно пассажирской гондолы, где лежали свернутые бухтами. Подхватив одну из них, он швырнул канат за борт.

Георгий решился глянуть туда, где скрылся канат и куда пристально, не обращая ни на кого внимания, продолжал вглядываться Борис, но тут их снова тряхануло, и он ухватился за борт.

Оправившись, он снова встретился взглядом с Очеретиной, и в этот раз у него не осталось сомнений: в уголках глаз этой странной женщины играли смешливые искорки, словно в лице Родина она хотела бросить вызов всем мужчинам. Она твердо стояла на полу гондолы, будто ту и не раскачивало из стороны в сторону высоко над проносящейся под ними землей. Мужской костюм вызывал в памяти образ то ли Жанны д’Арк, то ли неистовой амазонки будущего, жрицы небес. Родин почувствовал укол совести, и перед ним возник образ Ирины, его Ирины: хрупкая огневолосая умница, бесстрашно продиравшаяся через чужеземные джунгли. У Георгия была самая лучшая женщина на земле, милый друг и соратница, но он не мог отвести от Очеретиной глаз.

– С подветренной стороны заходить на-до, – кричала она сквозь свист воздушных порывов и указывала рукой на каланчу.

– Что это? – спросил Георгий.

– Швартовочная мачта. Сейчас на земле люди подтянут другой гайдроп, канат то есть, свяжут их и начнут опускать нас на стоянку. Задача непростая – ветер разбушевался, штормит, но попробуем.

– Сколько ж силищи нужно, чтобы сдвинуть такую махину…

– До полутора сотен душ, – не замедлила с ответом Мария, – а по такой погоде – и все двести.

– Енька, гляди! – схватил его за плечо придвинувшийся к ним брат, и Георгий посмотрел за борт.

На земле размеренно и быстро действовали люди, кто-то был одет в форму вроде той, что была на Матвее Степановиче, другие в штатском. Они висли на канатах, сброшенных с дирижабля, еще один канат шел от самой мачты, наверху которой тоже готовились к швартовке, но не туда указывал Борис. Чуть в стороне от людской деловитой суеты, на опушке леса, зоркий глаз Георгия приметил двух мужиков и массивный пестрый мешок на земле рядом с ними, в котором что-то шевелилось. Как забрели сюда эти горемыки и кто они такие – простые крестьяне или беглые каторжане, которых Георгий вдоволь насмотрелся на Сахалине, – было не понять: такие же спрятанные в длинных прядях волос лица и бороды клочьями, поношенные овчинные тулупчики, подпоясанные кушаками, желтеющие на ногах лапти. Мужички стояли неподвижно, глядя на разворачивающееся перед ними немыслимое действо. И вдруг один словно не выдержал: начав судорожно креститься, упал на колени и уткнулся лбом в землю. А за ним встрепенулся и второй, стянул шапку и, осеняя себя крестом, повалился вслед за товарищем. А то, что Григорий принял за мешок, оказалось бабой в торчащих из-под кофты пестрых юбках. Она давно уже лежала, приникнув к земле и обхватив руками голову, и раскачивала свое грузное тело из стороны в сторону.

Совсем рядом Родин услышал радостный смех Бориса:

– Это, брат Енька, мы с тобой сейчас наблюдаем удивительную картину столкновения прошлого и будущего. Вот оно сошлось прямо перед нами на просторах нашей родины. И пока прошлое, прильнув к земле, взывает к помощи высших сил, будущее само оседлало эти высшие силы. Вот он прогресс, вот она наша надежда! Но Россия – широкая, открытая душа и все в себя вместить может, всему здесь место есть!

Георгий смотрел на брата и улыбался. Второй раз за последнее время он наблюдал, как обычно сдержанного и уравновешенного Бориса переполняли чувства, и думал о том, что хотя они такие разные, но все-таки братья, в них течет одна кровь и объединяет доставшаяся от деда жажда приключений, которую не скрыть нарочитой серьезностью.

Дирижабль тем временем удалось закрепить на мачте, и собравшиеся внизу люди, словно бурлаки, потихоньку тянули неподатливый аэростат к земле.

Наконец они оказались на земле.

– Господа, нас ждут в штабе, это за нами, – кивнула Очеретина на повозку, что стояла на почтительном расстоянии от места высадки. Извозчик сидел, неестественно выпрямившись и рассматривая удивительную махину, лошадь же нервно переступала с ноги на ногу, настороженно подергивая ушами. – До города верст двадцать, пора в путь.

Дорога шла по холмистой местности, повозка пересекала ручейки, кое-где увязала в напитанной дождями земле, и как ни торопился извозчик, а путь затянулся на добрые два часа, так что Георгий успел вздремнуть, проснуться, насладиться суровой красотой края, подумать о таинственных «рубинах».

Он отдохнул, и к нему возвращалась былая уверенность, а вместе с ней и острота мысли. «Что же это за хитрые камушки? Германия активно идет по пути научных разработок и вполне могла нащупать какие-то методы воздействия на психику человека. Да и англичане не отстают. А если, например, можно управлять радиоволнами, внушая людям определенные состояния? Для чего нужно лишь настроиться на верную частоту… Или в дело пошли новейшие химические соединения? Я же врач, полдетства провел в отцовской аптеке, кому, как не мне, знать, насколько легко влиять на человека правильно подобранными порошочками и пилюлями! Впрочем, как утверждает Борис, это может быть нечто совсем другого порядка, вроде того японского мальчика…»

Родин помрачнел, вспомнив недавние, но казавшиеся уже далекими события на Сахалине. Безумные глаза некогда такой здоровой и почти родной женщины, ужас, застывший на лице ребенка – он-то ни в чем не был повинен, всего лишь человеческая жизнь, по которой проехалась машина не замечающих ничего имперских устремлений двух держав, крохотная звездочка на небосклоне…

Чтобы отвлечься, Георгий взглянул на Очеретину. На земле она словно оказалась вырванной из привычной среды и уже не походила на суровую амазонку, стала мягче, но при этом красивее, женственнее. Мария сняла с головы косынку, и теперь ее короткие волосы локонами обрамляли лицо, чуть подрагивая под легкими дуновения присмиревшего ветра. На балу она была бы среди первых красавиц, думал Георгий, но что-то подсказывало ему: эта свободная птица не частый гость на балах и проводит время за иными занятиями.

– Вот и приехали, – сообщила Очеретина, когда повозка остановилась перед новеньким, из красного кирпича, зданием штаба Приамурского военного округа.

Быстро приведя себя в относительный порядок и переодевшись, они с Борисом и Марией через полчаса уже входили в кабинет, где у массивного дубового стола, покрытого зеленым сукном, лицом к окну стоял среднего роста крепкий мужчина. Одет он был в штатское. Его серые брюки, заправленные в сапоги, клетчатый жилет и поддетая под него белая рубашка смотрелись почти пижонски в строгой обстановке военного штаба. Мужчина резко повернулся, и Георгий отметил, что меньше всего тот был похож на изнеженного франта: внимательные серые глаза смотрели пронзительно и мудро, а под рубашкой угадывалось мощное тело.

– Петр Петрович! – воскликнул Борис.

– Здравствуй, Борис Иванович, не ожидал? Давно жду. Рад видеть, – они направились друг к другу и быстро обнялись, как старые знакомые. – А это, надо полагать, Георгий Иванович?

Он пожал Родину руку, но тут же, смешавшись, направился к Очеретиной.

– Мария Владимировна, прошу прощения, позвольте… – он чуть наклонился.

– Петр Петрович, умоляю вас, вы же знаете, что я думаю обо всех этих условностях, – Очеретина немного отодвинулась, а потом совершенно по-мужски протянула ему руку для пожатия, – привезла наших героев, думала, что не успеем и они сгинут в приморских болотах, но удача нам благоволила.

– Георгий, – вступил в разговор Борис, – хочу представить тебе моего давнего приятеля, человека чести, подполковника Петра Петровича Щекина, одного из помощников военного министра Сахарова. Мы вместе служили в Генштабе и занимались делом о Медвежьем посохе. Только для меня оно закончилось не столь удачно…

– А вот и нет, Борис, – возразил Ще-кин, – тут-то ты ошибаешься, и у меня есть для тебя добрые вести. Как вы знаете, господа, дела на японском направлении складываются не слишком благоприятно для империи. Японцы несут потери, но все же теснят нас по всем фронтам, на суше и на море. Да что тут говорить, ситуация настолько критическая, что государь готов отправить Сахарова в отставку, но дал ему последний шанс исправить ситуацию. Борис, твои оперативные разработки под кодовым названием «Три рубина» получили одобрение на самом высшем уровне – делу дан ход. Посему Сахаров снял с тебя все обвинения за сахалинское дело. Ты восстановлен в должности, и теперь нам всем нужно незамедлительно приступать к новому заданию. Это наша последняя надежда. Если мы не обнаружим необходимые артефакты, Россия продолжит нести потери и исход войны будет предрешен.

– Позвольте поинтересоваться, – вступил Георгий, – а о чем доносит разведка, что слышно о тайных планах японцев?

Щекин поморщился.

– А вот это, пожалуй, наша основная печаль, Георгий Иванович. Несмотря на блестящие, порой даже героические шаги, которые предпринимают отдельные наши агенты в Японии и Корее для получения нужных нам военных сведений, в остальном дела идут из рук вон плохо. Данные недостоверны и отрывочны. Начать хотя бы с того, что большинство агентов не изъясняются на местных наречиях, не говоря уже о понимании обычаев и традиций.

– Нашим людям, брат, – сказал Борис, – приходится брать в услужение местных переводчиков, чтобы хоть как-то собирать данные, а те и сами часто оказываются контрагентами японской разведки.

– Сейчас, – продолжал Щекин, – мы активно работаем через дружественную иностранную агентуру. К несчастью, цепочка передачи информации слишком длинная, и данные до центра доходят с опозданием. Да и сам центр… На высшем уровне сохраняется какая-то необъяснимая для меня беспечность, которая и стала основной причиной нашей полной неготовности к войне. Несмотря на все поражения, мы продолжаем смотреть на японцев как на дикарей, которые выскочили со своих островов и с гиканьем побежали на наши пушки.

– В некотором смысле так оно и есть, – задумчиво проговорил Георгий.

– Нет, Георгий Иванович, нисколько. Прошу вас не совершать ту же ошибку, которой подвержены военное министерство, общественное мнение, да и, страшно подумать, сам государь. Армия этой маленькой, Богом забытой страны на дальних границах российского колосса уже успела заручиться победой над огромным Китаем, она прекрасно оснащена, получает поддержку союзников и использует военную стратегию, основанную на самурайских традициях. Японские воины выносливы, организованны и очень… сосредоточенны. Нет в них нашей излишней самоуверенности, благостности, они не переоценивают себя и не недооценивают противника. А у нас…

Щекин тяжело вздохнул, и Георгий понял, что своим вопросом затронул больную тему. Они нередко обсуждали с Борисом общее состояние разведывательного дела в империи. Помимо отсутствия единого центра сбора информации и скоординированных действий между министерствами, не существовало и школ, готовящих специальных агентов. Нередко самые образованные офицеры, подходящие для выполнения столь сложных задач, смотрели на разведку как на нечто недостойное, чем пристало заниматься низшим слоям послужного состава. Никто не хотел идти в шпионы. Приходилось перебрасывать на важные направления людей, совершенно не искушенных в подобной деятельности, что закономерно вело к провалу за провалом. Долгое время дальневосточное направление и вовсе не считалось важным.

– Господа, – прервала затянувшееся молчание Очеретина, – если позволите, предлагаю оставить вопросы, на которые мы не в силах повлиять. Нам не исправить уже допущенные промахи. Посвятим себя насущным задачам, в надежде, что наш скромный вклад хоть как-то изменит ситуацию.

Все с уважением посмотрели на женщину, Щекин коротко кивнул и обратился ко всем.

– Итак, операция «Три рубина». Вы уже знаете почти все, что необходимо. К сожалению, вынужден сообщить, что к информации, которую Борис собрал до своей отставки, практически ничего не добавилось. Мы так и не выяснили, что за разработки, артефакты, субстанции или невероятные концепты скрываются за тем, что мы называем кодовым обозначением «рубины». Но лишь завладев ими, мы сможем нанести удар по Англии и Германии, вынудить их лишить Японию поддержки, которая сейчас развязывает ей руки на нашем Дальнем Востоке. Также мы планируем повлиять на политику Соединенных Штатов.

– Взять в оборот Тедди Рузвельта, – усмехнулся Борис.

– Да, у американского президента тоже есть таинственный артефакт, – кивнул Щекин. – Этим делом займется одна из лучших наших агентов – Клеопатра. Вместе с дружественным нам сенатором, который согласился помогать на условиях весьма взаимовыгодных, они должны похитить важные для Рузвельта документы и доставить их в Российскую империю.

– Прекрасно, а какая роль в этом деле отведена нам?

– Тебя, Борис, командируют в Британию, ко двору Эдуарда VII. Вам же, Георгий Иванович, предстоит вместе с Марией Владимировной стать добросовестными служащими военного министерства Германии.

Георгий быстро взглянул на Очеретину – как она отреагировала на новость о совместном участии в деле, но та не смотрела в его сторону, а внимательно слушала Щекина.

– Мария Владимировна – человек уникальный, разбирающийся даже в таких устройствах, как дирижабли, знающая немало и о современном оружии, лично участвовавшая в радиооснащении царского дворца в Петербурге. Да что там! Госпожа Очеретина, не побоюсь этого слова, – технический гений нашего времени! Притом она великолепно говорит на пяти языках, умело руководит людьми, оставаясь при этом одной из самых достойных и прекрасных представительниц женского племени.

– Петр Петрович, благодарю, но все эти реверансы, пожалуй, излишни. Впрочем, я могу и готова помогать с вопросами технического характера, где позволят мои компетенция и скромные знания.

– Скромность – еще одно из ее достоинств, – сказал Щекин Георгию и продолжил: – В Германии у нас имеется свой человек, который выступает против войны и симпатизирует России. Он вхож в окружение кайзера. Мы рассчитываем, что на руках у него уже есть кое-какие данные, которые позволят нам контролировать Вильгельма. Ожидать, что будет легко, не приходится, но…

– Легко! – воскликнул, не удержавшись, Родин. – Да это задание близко к невыполнимому! Я немного знаком с немецкой педантичностью – нам, скорее всего, и приблизиться не дадут к потенциальным разработкам.

– У вас будет легенда, а в остальном – per aspera ad astra, – как говорится, через тернии к звездам. Необходимо выяснить, о чем вообще идет речь, и взять кайзера за горло. Слабое место – секретные связи с японцами, или же секретное оружие, или, напротив, «рубин» – это нечто, что поможет его уничтожить, – вам и предстоит выяснить. Успехом операции будет отказ кайзера оказывать дальнейшую поддержку Японии. Для этого дела вы располагаете полной технической и материальной поддержкой министерства, – Щекин потер нос. – А теперь прошу задавать вопросы.

Братья стояли молча. Георгий вдруг с удивительной ясностью понял, что здесь, в России, больше ничего выяснить не удастся. Им сообщили все, что было известно на данный момент, а основное бремя сбора информации, а также обнаружения «рубинов», ложится на них.

– Что же, господа, – снова тишину прорезал уверенный голос Очеретиной, – не вижу причин медлить. Сегодня же вечером мы выезжаем в Петербург, а посему прошу простить, мне необходимо собраться.

Выходя из кабинета, Георгий думал только о том, как он невероятно устал за последние дни, но предстоящее путешествие, да еще и в такой компании, нисколько не тяготило его.

Глава 2

Имея самую многочисленную армию, в России лишь в разгар войны стали задумываться о создании отдельного разведывательного ведомства. Тогда как европейцы, которые никогда не могли угнаться за нашей мощью, были просто вынуждены действовать хитрее, выведывая заранее, куда эта громада может ударить в следующий момент. Поэтому, когда у нас даже не признавали необходимость контрразведки в мирное время, соперники уже имели успешно действующую шпионскую сеть на территории всей Европы, и Российской империи в частности.

Особенно остро вопрос сбора ценных сведений и военных тайн России встал для европейцев в начале XX века. Времена начались нелегкие, обстановка накалялась, так как Германия, укрепив свои позиции Тройственным союзом с Австро-Венгрией и Италией, перетягивала одеяло на себя. Кайзеру никак не давали покоя Турция и Балканы – это как минимум, а как максимум – мировое господство. Англия пыталась усилить свою коалицию, дабы не проиграть немцам, неожиданно начавшим наращивать военные мощности. В этой взрывоопасной ситуации российское правительство тоже старалось найти свою выгоду.

С одной стороны, мы входили в англо-французскую Антанту, с другой – обезопасили себя рядом соглашений с Германией. То есть в случае военного конфликта Берлина и Лондона Петербург мог бы сохранять нейтралитет, наблюдая истощение обоих государств. Такая политика дала бы России небольшую мирную передышку для восстановления былого военного могущества после этой заварушки с Японией. Но подобная перспектива раздражала и англичан, и немцев, провоцируя их наращивать шпионские подразделения и вести сложные разведывательные операции в надежде выяснить, что на самом деле задумал Николай II и какова в данный момент военная мощь нашей державы.

Методы использовались самые различные, вплоть до вскрытия военной корреспонденции, которое наладили австрийские шпионы, внедрившиеся в почтово-телеграфное ведомство в Киеве и до некоторых пор безнаказанно поставлявшие Тройственному союзу ценные сведения военного характера, при этом официально работая на российское правительство. И когда императору поступали предупреждения о том, что в киевском почтовом отделении что-то происходит, тот их игнорировал: шли они из разрозненных источников, а общего ведомства, которое бы детально проверяло такие донесения, еще не было.

Очеретина была ужасно возмущена, что с таким трудом добытую информацию вовремя не приняли к сведению, а теперь вот приходится разбираться с последствиями.

Тем временем Англия, которая натравливала Японию на Россию, имея агентов и в центральной части страны, проявляла живейший интерес к восточным областям, конечно, из-за опасений за Индию. С другой стороны, помимо защиты своих индийских колоний, англичане были не прочь увеличить свое влияние в Азии.

Английская служба разведки действовала не менее профессионально, чем австро-венгерская. В русский Туркестан засылали шпионов, прошедших подготовку в разведшколах Индии, где они изучали русский, персидский, китайский, афганский языки. В Россию обученные агенты попадали через Афганистан и без труда находили контакты с местным населением, говоря на их языке, а то и вовсе прикидываясь афганцами. Уже на российской территории они тайно сопровождали британских офицеров, которые приезжали легально с дипломатической миссией.

Мария несчетное количество раз предупредила Бориса, что в Англии он должен проявить все свои лучшие качества, чтобы соответствовать высочайшему уровню подготовки британских агентов. Не стоило, конечно, забывать и о службе контрразведки, которую следовало опасаться в первую очередь.

– Эти джентльмены действуют быстро, четко и слаженно. Там таких промедлений, как у нас, просто не бывает. Чуть что не так, вас тут же ликвидируют. И это в лучшем случае. В худшем – арестуют и раздуют международный скандал.

Также было недвусмысленно замечено, что любая мелочь, вышедшая из-под контроля, любой неверный шаг станут последними в карьере Бориса, и без того не особо удачливой.

– Это я отлично понимаю, – вежливо ответил Родин-старший, а Георгий, присутствующий при этом разговоре, отметил про себя, что брат непроизвольно сжал кулаки. Все-таки эта женщина иногда слишком много себе позволяет. Даже терпеливый Борис уже не выдерживает. – И знаю, насколько сильна английская служба разведки. Нам до них еще далеко, вы правы. Но будем стараться! – браво закончил он.

– Постарайтесь, милейший, постарайтесь, – приговаривала Очеретина, как бы не замечая реакции Бориса. – Вы же знаете историю о том, как англичане разведали все о крепости во Владивостоке?

– Помилуйте, я был на фронте! Там не было возможности неспешно читать корреспонденцию за чашечкой утреннего кофе, – съязвил, не стерпев, Борис.

– Я думала, вы в курсе основных военных событий, особенно тех, что касаются Дальнего Востока.

– Информационное сообщение работает хуже, чем вы думали. Повторяю: это – война!

– Хорошо, хорошо. Возможно, вы кое-что пропустили, но непременно наверстаете. Если поменьше будете проводить времени в вагоне-ресторане, а проявите больше усердия. И вас, Георгий, это тоже касается, – заметив гневные взгляды братьев, она быстро продолжила: – Так вот, один смелый доброволец, английский офицер из Гонконга, проник во Владивостокский порт во время сильной метели и, пока часовые укрывались внутри от непогоды, быстренько составил план всех ходов и выходов крепости с местами расстановки орудий и даже их калибром! Вот так вот! Разумеется, англичане поделились сведениями с японцами.

– Так вот в чем дело!

– Именно! Теперь вы понимаете, о каком уровне подготовки я говорю?

– Теперь понимаю, – опустил голову Борис. Вскоре они разошлись по вагонам, чтобы продолжить штудировать свои папки.

Немецкий император Вильгельм, хоть и заверял Николая II в лояльности и дружбе, регулярно писал содержательные письма, трогательно называя своего кузена «дорогим Ники», не пренебрегал отправлять своих агентов в Россию. Развернув шпионскую сеть по всей Европе, немцы тщательно следили за всем, что происходит вокруг. Германские разведчики действовали под видом студентов-иммигрантов или просто путешествующих офицеров.

В прошлом году произошел инцидент с одним немецким репортером – Теодором Ройссом, который частенько стал наведываться в Лондон якобы по долгу службы. Разумеется, по службе – но вот какой именно, тут-то и вопрос! А Ройсс в Великобритании времени не терял и, как и полагается, сразу же стал внедряться в местные круги: вступил в ряды масонов и стал активистом «Британской социальной лиги». И оттуда его исключили, как только выяснилось, что он работает на германское правительство и шпионит за семьей Карла Маркса, который жил в Англии после изгнания из Германии, а потом и из Франции. Естественно, кайзер не хотел упускать из виду раздражавшего его революционера. А Теодор Ройсс так и остался в Лондоне и основал германскую масонскую ложу, которая позже стала называться орденом восточных тамплиеров.

Об этой истории Борис уже слышал и надеялся найти дополнительные подробности в папках, которые ему предстояло изучить во время поездки. Эта масонская ложа отличалась от других, поговаривали, что члены общества увлекаются оккультизмом и у них есть какой-то секрет, который они оберегают как зеницу ока. Должно быть, эта тайна имеет большое значение, если масоны так трепетно к ней относятся. Об этом Борис пока не стал рассказывать ни Марии, ни Георгию, а приберег в качестве еще одного запасного варианта. Надо будет попробовать подобраться поближе к этой ложе и разузнать, что же они там прячут.

А тем временем на территории нашей страны немецкая разведка активно работала в тандеме с австро-венгерской. А это означало, что немцы почти так же свободно имели доступ к стратегически важной военной информации, перехваченной австрийцами из уже упомянутых источников. Кроме своих агентов, засланных в Россию из Германии и Австрии, Тройственный союз активно вербовал в шпионы и наших соотечественников.

Например, однажды в военном журнале «Разведчик» было опубликовано объявление немецкой фирмы «Даубе и Ко», которая искала русских офицеров, желающих попробовать себя на литературном поприще. Редакция журнала пустила объявление в печать, не заподозрив ничего странного, и оно разошлось по всей стране. А так как среди офицеров нашлось весьма немалое количество жаждущих литературной славы, объявление имело живейший отклик. Спохватились только через год, когда один из откликнувшихся «офицеров-литераторов» обратил на это внимание Главного управления Генерального штаба. Он, ожидая, что речь идет о составлении какой-нибудь военной энциклопедии, написал по указанному адресу и в ответ получил письмо от некоего господина, предлагающего солидное вознаграждение за систематические отчеты о сведениях военного характера. Можно только догадываться, как много офицеров, имеющих доступ к важной военной информации, соблазнились этим «хорошим вознаграждением» за прошедший год!

Помимо австрийцев, немцев и англичан, конечно же, активную деятельность по выведыванию ценной информации развернули и японцы. Они, надо заметить, в деле шпионажа серьезно преуспели, даже несмотря на то что большую часть своей истории вообще находились в изоляции от всего мира. Тем не менее японское ведомство разведки образовалось задолго до выхода микадо в свет. Японские агенты поднаторели сначала в делах внутренней разведки, тщательно следя за всеми слоями общества. Говорят, что именно шпионаж и немедленное реагирование на малейшие изменения настроений подданных были одной из основных опор деспотичной формы государственного правления, которая господствовала с конца XVI века вплоть до революции Мэйдзи.

Поэтому, как только микадо стал приглядываться к Сибири, начались японские разведывательные операции в России. Вербовали торговцев, студентов, обучавшихся в Петербурге, членов различных японских обществ на территории нашей необъятной родины. Официальные поездки японских дипломатов также использовались с целью выведать рельеф местности, расположение наших войск и их моральное состояние. Царское правительство, не подозревая подвоха, поначалу дружелюбно относилось к дипломатам «молодой державы», как тогда называли Японию. Из Петербурга в Сибирь шли приказы оказывать японским гостям всяческую помощь в передвижении по стране.

Так, в 1893 году подполковник Фукусима под видом любознательного путешественника объехал всю Сибирь, а потом предоставил секретный доклад, на основе которого и был подготовлен план нападения на Российскую империю. Как говорил Фукусима: «Теперь мы знаем о территории Сибири и Дальнего Востока больше, чем сами русские». И, судя по тому, как протекала война, его слова не были далеки от истины.

Именно об этом думал Борис, сидя в своем вагоне, разбирая увесистые папки с информацией, без конца повторяя про себя: «Как же я был глуп! Дал себя провести как мальчишку! А возможно, если б я тогда настоял на своем, все «рубины» уже были бы в деле!»

Глава 3

Колеса вагонов мерно стучали по рельсам, слегка подпрыгивая на стыках. Чахлые рощицы, покосившиеся домишки, будки станционных смотрителей – унылые картины проплывали за запыленным окном.

Георгий, Борис и Мария ехали не только в отдельных купе, но и в разных вагонах – не стоило привлекать к себе пристального внимания. Тесная разнополая компания всегда вызывает интерес и рождает пересуды. Встречались они только в вагоне-ресторане – да и то как будто случайно.

Там они каждый раз делано удивлялись тому, что пришли к завтраку, обеду или ужину в одно время, перекидывались какими-то малозначащими светскими фразами, чтобы усыпить бдительность шпионов, если таковые следовали за ними, и только потом приступали к обсуждению дел.

В чемоданах у каждого была тщательно спрятанная под одеждой и прочими не привлекающими внимания безделушками путешественников кипа папок, выданных им в управлении военного министерства.

Архивариус из отдела разведки – седой, чуть заикающийся, но сохранивший идеальную военную выправку, – пересчитывая папки, заметил:

– Ост-торожно т-только, п-пожалуйста. К-копий, к-как вы п-понимаете, у н-нас н-нет.

– Если операция провалится, то и оригиналы будут вам ни к чему, – кисло усмехнулся Борис.

Архивариус внимательно посмотрел на него, а потом потряс скрюченным артритным пальцем прямо перед его носом:

– Э, н-нет, м-молодой человек! Д-даже если оп-перация п-провалится, было бы в-весьма х-хорошо, чтобы в-вы в-вернули эти б-бумаги обратно. К-кое-какие из н-них п-подороже иного ч-человека с-стоят.

– Ну, если операция провалится, то мы трупы, – попытался пошутить Родин-младший. – Как же мы тогда вернем?

– А это уже в-ваши п-проблемы, – серьезно ответил архивариус. – Н-но с-сдать д-должны п-по описи.

– Эй! – Борис пощелкал пальцами перед глазами задумавшегося Георгия. – Эй, ты тут?

Мария насмешливо смотрела на них из-за книги, которую якобы читала.

– Ах, да-да, – смутился Георгий. – Я так… просто.

– Прекрасно! – развел руками старший брат. – Ты так просто, а я тут распинаюсь сейчас, заливаюсь соловьем в пустоту.

– Извини, извини… Давай еще раз.

Борис покачал головой:

– Слушай, ну нельзя же быть таким рассеянным. Тут каждый факт может оказаться жизненно важным, а ты витаешь где-то.

– Да не витаю я, – обиделся Георгий. – Я все помню. Ты едешь в Лондон, наши аналитики подготовили почву, чтобы ты внедрился в местную ложу вольных каменщиков. Масоны сейчас особенно активны в тайной политике, поэтому необходимо иметь там своего человека. Кроме этого, есть опасения, что они напрямую влияют на английского короля и парламент. Если это так, то ты должен, как можно быстрее прощупав почву, повлиять на власть предержащих, чтобы Россия получила отсрочку в войне.

– Молодец, – кивнул Борис. – Только ты об этом еще вчера знал. Сейчас-то я что говорил?

– Про масонов, – припомнил Родин.

Борис вздохнул:

– Ладно, заново. Итак. Объединенная великая ложа Англии – старейшая масонская ложа в мире. Ее великий мастер – обязательно член королевской семьи. Предыдущим был как раз сам Эдуард VII. Это традиция, поэтому и сейчас управляет ею кто-то из дворца. Не обязательно, кстати, король, и, может быть, даже и лучше, если это не король. Мне так спокойнее будет.

Борис почесал подбородок и задумчиво посмотрел в окно.

– Про масонов, как я понимаю, ты мало знаешь. Ладно, лишней информации давать тебе не буду, чтобы не перемешалось в голове ничего. Есть версия, что масоны произошли от самих тамплиеров, другие говорят, что над ними поработал орден розенкрейцеров… В любом случае возникли они не на пустом месте. И лично мне кажется, что эта история, что, мол, вольные каменщики, строительное братство, – на самом деле всего лишь красивая легенда. Не могли бы обычные каменщики так хорошо запустить свои щупальца в политику.

Он вздохнул.

– Это тайное общество. Настолько тайное, что не все члены его друг друга знают. Особенно мелочь всякая может быть и не в курсе, кто именно мастер или тем более великий мастер. Для того чтобы опознать своих, если понадобится, существует множество тайных знаков – особые рукопожатия, жесты, элементы одежды. Человек со стороны и не заметит, а масон масона издалека увидит. Там вообще все настолько структурировано, столько ритуалов, в том числе и посвящения, ой-ой-ой! Я пока это все изучил, у меня аж голова распухла! И еще, что важно, всему свое время. Не там и не тогда нужный жест сделаешь – все, сразу вычислят, что чужак, причем еще и засланец!

– И ради чего вся эта таинственность? – спросил Георгий. Нельзя сказать, что его это сильно интересовало, но вдруг пригодится?

– Понимаешь, не все так просто, – покачал головой старший брат. – Конечно, прежде всего стремление к власти. Чем более замкнуто общество, тем легче ему сплотить вокруг себя верных сторонников. Во-первых, чужаки так просто не пройдут, и, как следствие, предательства легче избежать. А во-вторых, все тайное манит людей. Все хотят быть избранными, чего бы это ни стоило. Вот представители высшего света – а масонам только и нужны статус и капитал, крестьянин в ложу не попадет – и рвутся к «вольным каменщикам». Некоторые просто безобидно играют с символами и аллегориями, представляя себя причастными к мировым политическим процессам. А другие крепко держат в руках поводья. И получается, что это очень мощная, сплоченная группа, с четкой иерархией, с неограниченными возможностями и действующая как опытная разведгруппа в тылу врага. И при этом в масонских правилах прописана деятельность исключительно на благо общества. То есть любой государственный переворот, любой приказ политической марионетке делается для того, чтобы «стало лучше». Второй вопрос – кому лучше, конечно, – Борис хмыкнул. – Но именно это и есть та ниточка, за которую мне и надо будет дергать. Мне придется доказать, что для блага общества необходимо, чтобы России дали передышку. И если я это докажу, если уговорю с этой точки зрения, то моя миссия будет выполнена. Вот такая сложная моральная штука. Причем с религией масонство никак не связано. Теоретически масон может быть приверженцем любой церкви – хоть католической, хоть православной, хоть англиканской, хоть иудейской. Не знаю, как мусульмане, но их образ жизни вряд ли позволит им стать масонами. Ну и все равно, в Англии, так или иначе, у власти или христиане, или иудеи, никому не просочиться. Причем что забавно, многие почему-то считают, что масоны на самом деле секта, представляешь?

Георгий рассеянно кивнул.

Борис взглянул на него с подозрением:

– Погоди… ты что, и про Лео Таксиля ничего не слышал?

– Ну почему, слышал, – признался Георгий. – Правда, в общих чертах, что доходило. Специально не интересовался.

– У меня просто нет слов! – всплеснул руками Борис. – Ты в какое время-то живешь! Сейчас кто владеет информацией, тот владеет миром. А ты даже не удосужишься узнать чуть больше, чем «доходило».

– Ну ладно, ладно, – миролюбиво пробормотал Георгий, отчего-то чувствуя вину. – Расскажи мне, я правда что-то упустил этот момент.

– Ну, вообще-то, к нему давно уже с подозрением относились. Сам понимаешь, от того, кто пишет всякие памфлеты про церковь да Библию высмеивает, ничего хорошего ждать не приходится.

– Я видела его иллюстрации, да, – кивнула Мария. – Нельзя не признать, забавно. Глупо – но забавно.

– Согласен, – кивнул Борис. – Но не говорите, что вы не слышали о его разоблачении масонства. Об этом же писали все газеты!

– Видимо, мы какие-то разные газеты читали, – пожал плечами Георгий. – Да даже если бы и читали те… я же вижу, что у тебя свои источники информации. Делись уж, не томи.

Борис наклонился вперед, переплел пальцы и начал веско, рассудительно, словно красуясь своими знаниями:

– Первоначально Таксиля знали как противника папства. Все эти картинки, памфлеты… Лет восемьдесят назад он бы получил срок, но в восьмидесятых на это уже смотрели сквозь пальцы. И вдруг этот самый Лео, насмешник, для которого, кажется, нет ничего святого, объявляет, что переходит в католицизм. И вообще отрекается от всего, что говорил и делал раньше: простите, был не прав, раскаиваюсь…

– И что, все так ему и поверили? – с подозрением спросил Родин.

– Ну не все, – кивнул Борис. – Кое-кто от церкви считал, что это какая-то его новая задумка и что в итоге он выставит их в дурацком свете. Но Таксиль так яро уверял всех в искренности своих намерений, так бил себя в грудь, что ему в конце концов поверили.

Мария улыбнулась:

– Главное, быть убедительным.

– О да! – махнул руками Борис. – А Таксиль, судя по всему, был лучшим из тех, кто умеет убеждать. Но если какие-то подозрения и оставались, то они развеялись после того, как он начал разоблачать масонство. Мол, на самом деле те поклоняются Сатане, совершают черные мессы…

– А разве это не был секрет Полишинеля? – спросила Мария. И, стушевавшись под недоуменными взглядами братьев, поспешно добавила: – В том смысле, что ведь это было уже не первое срывание покровов.

– Не первое, – согласился Борис. – Но Таксиль, во-первых, приводил в пример факты, которые не могли знать люди со стороны, а во-вторых, он очень хорошо владел словом и умел убеждать. Писатель как-никак. Было издано две книги – увесистые фолианты с описанием откровений одной из жриц масонского тайного общества. Мол, раскаялась, тоже хочет вернуться в лоно истинной церкви, но не может брать грех на душу и утаить все те ужасы, свидетелями коих она была… Ну и так далее, в том же духе. Как же ее звали-то?.. – он защелкал пальцами, пытаясь припомнить имя. – Диана… Логан? Коган? Воган? В общем, дамочка подробно описала все ритуалы, раскрыла тайные планы по поводу мирового масонского господства.

– И? – осторожно спросила Мария.

– И в итоге оказалось, что этой жрицы никогда не существовало, а ее роль играла профессиональная машинистка. Таксиль даже ей имя менять не стал, чтобы все выглядело естественно.

– На самом деле не так уж и естественно, – хмыкнула Мария. – Причины, почему эта якобы жрица решила сбежать из масонства, были озвучены?

– Я не припоминаю ничего определенного, – пожал плечами Борис. – Ну, конечно, что-то говорилось. Мол, признала свою ошибку, потянуло к корням… все очень размыто и аморфно.

– Ну что и требовалось доказать, – рассмеялась Мария. – Поверьте, чтобы вот так вот, методично и скрупулезно мстить, эту вашу псевдожрицу должны были крепко обидеть. Мстящая женщина способна на многое! А так, просто потому, что раскаялась… И тем более, как я поняла, втайне, то есть никакой славы не получив… Нет, это не женский поступок. Игра не стоила свеч, как говорится.

– Где ж вы были пятнадцать лет назад, – усмехнулся Борис. – Вы бы в два счета раскрыли это дело. А вот всем остальным понадобилось на это двенадцать лет. Точнее, даже и не им. Просто сам Таксиль торжественно признался в том, что была всего лишь огромная мистификация. Но, кстати, некоторые до сих пор верят.

– Прохвост, что уж там, – рассмеялся Георгий. – Хорошо, что политической мистификацией занялся, а не финансовые аферы проворачивал. Все равно меньше народу пострадало.

– Думаешь?

– Но ведь только реноме масонов и оказалось подпорченным, – пожал плечами Родин-младший. – Да еще время и нервы тех, кто это все за чистую монету принял.

– Ну не скажи, – покачал головой Борис. – Время и нервы некоторых людей стоят дороже жизни десятка каких-нибудь обывателей. Да, так или иначе, а зерно сомнения Таксиль заронил. Говорю же, кое-кто до сих пор верит в те его выкладки и считает, что ему намеренно пришлось очернить себя. Угрозы там или большие деньги – версии разные.

– Ну, в таком случае они сами виноваты, что верят, – равнодушно заметил молодой доктор. – Человеческая глупость и легковерность должны наказываться.

– Ох, братец, а ты у нас карающим мечом правосудия заделался! – рассмеялся Борис. – То есть ты одобряешь Таксиля?

– Отнюдь, ни в коем случае не одобряю. Просто считаю, что уж лучше он свои умения на такую ерунду бросил, чем какую-нибудь игру с биржевыми бумагами затеял.

– Бумаги – это мелочь, – возразил разведчик. – Ну, рухнет биржа, сколько это продлится? День, два, неделю? В худшем случае инфляция, переоценка капитала… Все равно не больше месяца. Пострадает тысяча, две или даже сотня тысяч человек – ну и что? А так эта идея будет еще долго аукаться…

– О, так ты, значит, им восхищаешься? И этот человек укорял меня в поощрении правосудия?

– А почему бы мне и не восхищаться им? – мечтательно протянул Борис. – Двенадцать лет, ты только подумай, двенадцать лет! Кирпичик к кирпичику, да так, что никто и не подкопался! С каким каменным лицом он это все вещал, как обстряпал функции подельников! Эх, я бы с ним в разведку пошел!

– С жуликом, да? – язвительно поддел его Георгий.

– А мы что, не жулики? – запальчиво возразил Борис. – Фальшивые биографии, выдуманные имена…

Родин открыл рот, чтобы уесть брата, но тут вмешалась Очеретина:

– Ладно, господа, заканчивайте спор. Это, конечно, было очень познавательно, спасибо вам, Борис, но давайте оставим на потом, хорошо? От Таксиля не убудет, если вы пообсуждаете его неделей позже, а у нас нет больше лишнего времени. Если не выучите факты о Германии – вот примерно так же, как вы выучили их о Таксиле, то провалим операцию с треском. И больше ничего не поможет.

Она вздохнула.

– Так, повторяем еще раз. Я – дочь барона Митте. Вы, Георгий, – купчишка из поволжских немцев. Там народу было много, вы легко затеряетесь, никто вас специально проверять и вычислять не будет. Только купеческое дело хоть немного подучите, чтобы не сесть в лужу. Георгий, вы меня слышите?

Георгий, даже не обернувшись, презрительно фыркнул. Это ему-то, сыну и внуку старокузнецких негоциантов, указывать, что и как нужно подучить в купеческом деле!

Борис усмехнулся и как бы между прочим, словно продолжая их разговор, язвительно бросил:

– Как-то слишком много она на себя берет!

Глава 4

Но Георгий соглашался с Марией и старательно штудировал секретную информацию. Личность германского императора его не сильно интересовала, но он понимал, что должен докопаться до самой сути этого человека. Досье на кайзера в данный момент изучала Очеретина.

Она вздохнула:

– Я уже столько про Вильгельма начиталась, что он мне даже как-то приснился.

Родин искоса глянул на нее и прищелкнул языком.

– Да ну вас, – отмахнулась Мария, даже не покраснев.

Георгий задумчиво взвесил на ладони папку с бумагами.

– Может быть, я так, по верхам, а вы, если что, подскажете? – кисло спросил он.

Мария покачала головой:

– Нет-нет, ни в коем случае. А если придется разделиться? А если именно вам нужно будет говорить что-то или делать? А если просто не будет времени или возможности подсказывать? Я понимаю, надо надеяться друг на друга, но это же не означает, что можно забрасывать свою часть дела! Давайте я вам помогу.

Мария взяла папку, начала быстро шуршать страницами и перекладывать фотографии.

– Может, детство пропустим? – с надеждой спросил Родин.

– Ни в коем случае! – воскликнула Мария. – Что вы, в самом деле, как школьник. Не читать, по верхам, пропустить… Вильгельм вообще мог не появиться на свет – как бы тогда выглядел сейчас наш мир?

– Да? – Родин был заинтригован.

– Ну, собственно, ничего удивительного, – пожала плечами Мария. – Все-таки середина прошлого века, медицина еще диковата. Хорошо, что хлороформ уже использовали.

– Я знаю, – кивнул Родин. – Трихлорметан. Джон Сноу применил его королеве Англии Виктории во время родов восьмого ребенка. А у нас Пирогов использовал его на пять лет раньше – сразу после открытия в 1847 году в Военно-сухопутном госпитале в Петербурге.

– О, – уважительно подняла бровь Мария. – Изучали историю медицины?

– Немного, – махнул рукой Георгий. – Долго рассказывать.

– Ну ладно, – кивнула она. Вильгельма-то как раз хлороформ и спас. Наверное. Во всяком случае, родился он полумертвый – и то только благодаря тому, что мать была под наркозом и не могла сделать ему хуже. Говорили, что героем того дня была некая акушерка-англичанка: пока все бегали и хлопотали, причитая, что и наследника потеряли, и с принцессой-роженицей совсем плохо, тетка оперативно и без шума сделала свою работу.

– Молодец англичанка, – восхитился Родин. – Ее наградили?

– В документах не отмечено, – пожала плечами Мария. – Скорее всего, нет, это же была ее работа. А может быть, даже и наказали.

– За что? – удивился Родин.

– Смотрите, – Мария вытащила из папки несколько старых фотографий. – Ничего необычного не замечаете?

Родин окинул их быстрым взглядом. На всех был явно изображен один и тот же человек – сначала мальчик лет семи – десяти, потом юноша…

– Да это же Вильгельм!

– Удивительно, если бы это был не он, – язвительно ответила Мария. – Нет, другое.

Родин пожал плечами.

– Обычные старые фотографии… Качество и так плохое, плюс их явно в спешке копировали… Классическое позирование – сидя, стоя… Это он с отцом? – показал на одно из изображений.

– Да, – кивнула Мария. – С будущим Фридрихом Третьим. Но это тоже не то, на что следует обратить внимание.

– Да откуда я знаю? Выражение лица? Одежда? Предметы в руках? В глаза ничего не бросается. Разве что поза?

– Вы правы, – с удивленной усмешкой сказала Мария. – Поза.

Мальчик стоял правым боком к камере, повернув тело практически в профиль.

– Вот.

Мальчик сидел на стуле, правым боком, положив одну руку на другую.

– Еще.

Подросток стоял, скрестив руки на груди.

– Еще.

Юноша, приняв горделивую позу, опустил левую руку на эфес сабли.

– Ну и вот, например.

Молодой человек, небрежно облокотившись на столик, держал в левой руке перчатки.

Родин взял снимки, внимательно перебрал их.

– Да… – задумчиво потер бровь. – Все внимание уделено правой стороне тела. Повороты, наклоны…

– Верно, – кивнула Мария. – Можете сказать почему?

Георгий снова вгляделся в старые изображения.

– Да, положение рук. Правая рука бывает вытянута вдоль тела, а вот левая – никогда. Она всегда полусогнута… Паралич?

– Да вам, наверное, Борис рассказал, – Мария забрала снимки. – Вы же пока не читали информацию из этой папки. Именно рука. Акушерка тянула слишком активно и вывихнула младенцу плечо. В итоге рука оказалась парализованной и росла очень медленно, так и оставшись короче правой вершка на три.

– Но думаю, что с ним усердно занимались лучшие врачи. Электросудорожная терапия, корсет на шею, специальный аппарат для распрямления руки…

– Примерно так все и было, – ответила Мария. – За десять лет что-то да должно было исправиться. По донесениям разведки, наследнику провели операцию на шее, что-то там рассекали. Вот и представьте – вам семь лет, правая рука постоянно привязана к телу, чтобы вы хоть что-то делали левой, которую при этом то массируют, то погружают в ванны со всякими травяными настоями, то обмазывают кроличьей кровью… Потом бьют электрическим током… А когда вы только-только начинаете приподнимать ею хотя бы вилку, вдруг замечают, что у вас голова клонится вправо, – и надевают на нее металлическую клетку, дабы держали ровно! И в ней вы должны ходить весь день на протяжении многих месяцев!

– Бедный мальчишка, – мрачно сказал Родин.

– Ну, с другой стороны, это был будущий кайзер, – пожала плечами Мария. – Будь он простым ребенком, да даже сыном придворного, мало кто тратил бы на него столько сил. Стал бы очередным уродцем, получил бы в жены не самую лучшую девушку, прозябал бы где-нибудь на вторых ролях.

– И не факт, что вообще бы выжил при родах, – заметил Георгий.

– Это тоже да, – согласилась Очеретина. – Вряд ли так активно спасали бы обычного младенца. Вот и приходилось фотографироваться, поворачиваясь так, чтобы спрятать искалеченную руку или прибегать ко всяким ухищрениям, как, например, перчатки – смотрите, ведь они визуально удлиняют руку. Скрестить на груди, положить на эфес – я готова поспорить, что в этом ему помогала какая-нибудь гувернантка, это же чисто женские приемы!

– Очевидно, это сильно на него повлияло. На психику…

– …И на характер, – добавила Мария. – Он формируется в детстве. Вильгельм был одновременно и закомплексованным и неуверенным в себе ребенком, и в то же время твердым и упрямым. Вскоре гувернеры сообщили родителям, что не справляются с мальчиком. Он не был хулиганом – не позволяла плохая физическая форма, но его практически невозможно было в чем-либо переубедить, на него не действовали никакие авторитеты. Только отец еще пока оказывал на него влияние.

– Пока оказывал!

– Вот именно. Поэтому кронпринц Фридрих решил заняться его обучением и с истинной прусской деловитостью и скрупулезностью взялся за это очень серьезно. У мальчика не осталось буквально ни единой свободной минуты – уроки фехтования, верховой езды, рисования, математики, истории, тактики… Причем большая часть их – сверх того, что давалось в гимназии.

– Теперь мне еще больше его жалко, – хмыкнул Родин.

– У нас есть копия дневника Вильгельма, мальчишка в то время действительно много ныл по этому поводу, но вскоре втянулся. Можно сказать, что он был одним из самых умных и образованных наследников престола того времени…

Мария сделала многозначительную паузу.

– Но?.. – прищурился Родин.

– Но в итоге родители все-таки перегнули палку. Поступив в университет, Вильгельм пошел вразнос. Конечно, не так, как его сверстники, – все-таки титул и статус давали о себе знать, – но паинькой он не был. По нескольким причинам. Во-первых, на него не смотрели как на инвалида. Может быть, и шушукались за спиной, но он был наследником престола, причем не самого захудалого государства, что автоматически делало его раз в десять красивее. Особенно для девушек. И это как раз во-вторых. Вильгельм мало того что шатался по пивным, ввязывался в драки и гульбища, но и оказался тем еще бонвиваном.

– Спасибо, я уже имел удовольствие ознакомиться с этой частью его жизни! – воскликнул Родин.

– Как угодно, – пожала плечами Мария. – Но я обладаю куда большей информацией о… ммм… предпочтениях кайзера.

– Вот как? – Родин с интересом подпер подбородок рукой. – Значит, он все-таки не просто так вам снился?

– Да ну вас! – снова отмахнулась Мария. – Кайзер водит тесную дружбу с графом Филиппом цу Эйленбургом, причем еще с юности!

– Я очень рад за кайзера, – кивнул Родин. – И за герра цу тоже. И что?

Мария осторожно прокашлялась.

– Вы про Оскара Уайльда слышали?

– Ну естественно! – воскликнул Георгий. – Я все же считаю себя образованным человеком.

– А про его… дело?

– Ах, вот вы о чем! То есть наш кайзер еще и?..

– Насчет Вильгельма точно неизвестно. Граф – да, это не секрет. До суда пока дело не дошло – в Пруссии с этим вопросом очень строго, – но это всего лишь вопрос времени. Думаю, еще год-два, и грянет скандал погромче уайльдовского. Все-таки политические фигуры замешаны, не всякая там богема. В общем, с кайзером не совсем понятно. Вроде бы вкусы графа он не разделяет – с его неосторожностью и неразборчивостью его бы обязательно подловили. Ну, или, – она хихикнула, – утекли бы очередные фотографии. А так – всякие костюмированные вечеринки в непотребном виде, пошлые шуточки, вульгарные потехи…

– В общем, продолжение университетского веселья, – резюмировал Родин.

– Вот да, самое верное определение, – согласилась Мария.

– Так, ладно. С этой стороной жизни кайзера вроде бы разобрались. Что-то еще любопытное или полезное есть?

– Ну… – Мария задумалась. – «Единица и три восьмерки – три кайзера у власти», мнемоническая формула, прусские школьники пользуются ею на уроках истории. В 1888 году правили сразу три императора.

– Одновременно?

– Нет, конечно, – рассмеялась Мария. – Это же вам не Россия во времена маленького Петра Великого. Сначала весной умер Вильгельм Первый, потом его сын, Фридрих Третий, взошел на престол и продержался меньше ста дней, после чего умер, ну а потом и наш герой, Вильгельм Второй, начал царствовать. После скандалов с письмами все думали, что это будет какой-нибудь очередной донжуан, может быть и с криминальными замашками… И вот, первый же манифест Вильгельма – об армии! И не просто так, слова в воздух, пафос и экзальтация – а все четко, точно, по делу. Мол, не нужно расслабляться, времена наступают тяжелые, нельзя забывать военную славу предков, честь и слава армии есть честь и слава страны…

– Ну, я бы не сказал, что тут что-то новое, – возразил Родин. – Классический набор слов. Наверное, какого-нибудь деда или прадеда упомянул, который на поле боя отличился?

– Деда, – кивнула Мария.

– Как раз тоже Вильгельма. Сказал что-нибудь о преемственности имени и судьбы?

– Ну не слово в слово, но в общих чертах да. Георгий, вы не понимаете. Это было прежде всего неожиданно. Неказистый мужчинка, с сомнительной личной жизнью, единственными достоинствами которого были образование и независимый характер, – только кого из народа интересуют образование и характер правителя? Людей волнуют более насущные вещи. И тут вдруг – армия! Военная слава! Я с вами! Все впечатлились, да. А потом молодой правитель стал обрабатывать своих коллег. Еще один неожиданный поступок – его путешествия по странам, посещения иностранных дворов. Швеция, Австрия, Италия, Англия, Дания, Голландия, Греция, дважды Россия…

– А править-то он хоть успевал? – с некоторой завистью усмехнулся Родин, вытягивая из рук Очеретиной пухлую папку.

Часть третья

Глава 1

Медный купол старинного германского собора темнел от дождей и лишь местами еще стрелял золотом из-под причудливых изгибов. Рабочие разбирали и переталкивали к реке строительные леса, где пыхтело черным дымом причаленное облупленное судно. Мимо шумно проехал автомобиль. Из кабины на Георгия покосился немец с бакенбардами, в кепке и кожаном пальто, повернул рулевое колесо и проехал в соседний проулок, оставив повисший в воздухе синеватый дымок. Город заполнялся шумными машинами. Извозчики злились, теряя доход, – все желали прокатиться на бесконном экипаже.

Георгий вышел к Шпрее. От реки ветер потянул утренней влагой. Это странное путешествие с лесистого, заправленного кислым пороховым дымом и треском выстрелов острова в оживленную часть Европы часто заставляло молодого доктора думать о своем предназначении и вообще о смысле жизни.

Неделя в Берлине, после нескольких месяцев скитаний по сахалинским сопкам и неожиданно пришедшей с неба помощи, благотворно повлияла на измученное голодом и лишениями тело. Раны и ссадины затянулись, после бритья кожа приобрела цивилизованный цвет. Руки теперь не приходилось прятать в карманы модного пиджака. Родин с удовлетворением стал замечать, что дамы, молодые и не очень, начали искоса поглядывать в его сторону.

Кстати о дамах. К своему удивлению, Георгий обнаружил, что периодически думает о Марии – и не просто как о напарнице… Он пытался гнать эти мысли, чтобы полностью сосредоточиться на работе. Впрочем, до романтических разговоров дело не доходило – все общение после пересечения границы было решено вести на немецком языке.

– Однозначно у вас будут русские корни. С таким немецким недолго загреметь в полицию, – еще в поезде недовольно произнесла Очеретина после первых проб языкознания.

– Что я могу поделать, если родился и вырос в России? – оправдывался Георгий. – И вы первая, кто критикует мой немецкий. В Южной Африке я общался с…

– Вы не в Африке! А в Германии!

Они поселились на втором этаже массивного здания, бросающего мутную тень на соседние скромные дома. Верхние этажи занимал хозяин, похожий на обточенную дождями злобную химеру с ближайшей крыши. Каждое утро начиналось с фразы, произнесенной закутанной в старый облезлый халат статуей с мраморными, в розовых прожилках волосатыми ногами:

– Доброе утро, если оно, конечно, настолько доброе, что стоит радоваться будущему дню.

– Отчего же не радоваться, смотрите, какое солнце! – однажды поспешила сообщить Мария.

В ответ получила острый из-под косматых бровей взгляд и злобный ответ, после которого они поняли, что лучше отвечать на подобные приветствия не более чем кивком:

– Со дня сотворения этого мира люди не сделали ничего достойного, чтобы светило дарило им хорошее настроение.

Барон Герман Митте вел скрытную жизнь. Его состояние и титул не помогли ему создать семью. Когда будущие претендентки на звание жены узнавали об его увлечениях, то у них сразу возникало желание бежать без оглядки и сожаления об упущенной выгоде. Увлечение алхимией наложило на него печать нелюдимости. Желание создать секретные сверхновые материалы заставило его обратиться к изобретениям. Прохиндеи-ученые, разглядев в нем мецената, поспешили облегчить его банковские счета, предложив поучаствовать в разработках. В результате барон потерял большую часть состояния и переехал из замка в берлинский дом, так и не создав ничего путного. Со временем дела совсем пришли в упадок, и верхний этаж пришлось сдавать.

Раскаявшись в бесполезно прожитой жизни, барон взял из приюта девочку и удочерил ее. К несчастью, она через год умерла. Он же, ввязавшись в очередную авантюру, растранжирил последние средства. В этот момент появилась финансовая помощь в лице агента русской контрразведки. Дела Германа Митте вновь пошли в гору.

– Очень неплохо, что покойную девочку звали Марией, – сообщил Георгий, – в критической ситуации не спутаешь имя. И кстати, вы, госпожа Очеретина, теперь прямая наследница этого богача, можно сказать, швабская баронесса! Случись что с бароном, будете первой невестой Берлина, – подытожил Георгий.

– Я попрошу вас про это не говорить, Родин.

– Хорошо, простите, больше не буду.

– Давайте повторим еще раз легенду, кратко.

– Я Готфрид Ридель, ваш кузен. Я из поволжских немцев.

– Не дай бог, если случится попасть на допрос, вы будете отвечать как сейчас, словно автобиографию читаете.

– Будьте уверены, все будет в другой манере и форме, но хотелось бы, чтоб до этого не дошло.

– Запомните, Георгий, важно отрабатывать версии событий, не упустить ни одного, даже самого мелкого элемента. Опытный взгляд заметит недостающее звено, и вся легенда рассыплется, словно бусины с нити.

Георгий слегка удивился, насколько быстро и правдоподобно Мария перевоплотилась в дочку швабского барона. Кроме того, с его мужской точки зрения, перемены пошли ей только на пользу. Конечно, он еще с первого момента подозревал, что в женской одежде Мария будет выглядеть гораздо лучше, но чтобы настолько! Хоть это и был строгий дневной наряд, но длинная темная юбка и белая блузка гораздо более выигрышно подчеркивали женскую фигуру его напарницы, чем эти ее причудливые брюки. В первую секунду он даже забыл весь свой и без того не идеальный немецкий.

– Великолепно выглядите, фрау Мария, – тут же ввернул Георгий, чтобы дама не заметила, как он замешкался, и тут же добавил: – Это я как ваш кузен говорю.

– Благодарю, герр Готфрид, – улыбнувшись, ответила Мария. Даже тон ее голоса как будто изменился, стал более нежный, что ли.

– Все-таки женская одежда идет вам гораздо больше мужской, позволю заметить.

– Не нужно позволять себе слишком многого, – едко бросила Очеретина. – И вообще, что за странное разделение: женская или мужская одежда? Женщина может носить самую любую одежду, а вот мужчина в юбке, если он не шотландец или грек, выглядит странно! Но мы ведь идем на встречу с церковником, который еще больший шовинист, чем вы, дорогой мой кузен, – продолжила она с нотками сарказма, – не думаю, что он поддерживает идею, что женщина вольна сама выбирать то, во что ей одеваться. А я хочу произвести на него хорошее впечатление. И вам рекомендую.

– Так я всегда готов! – сказал Родин, галантно подставив свою руку в качестве опоры, упорно игнорируя ее едкую интонацию.

Тем не менее он и вправду был готов и выглядел гораздо более солидно, чем во время их с Борисом чудесного спасения из японского плена, болота и погони. Выбритый и одетый в новый костюм, он вполне соответствовал своей спутнице. Согласно материалам дела, им предстояла встреча с влиятельным священником, представляющим интересы партии католического центра в качестве депутата рейхстага, епископом отцом Августином.

Католическая партия всегда была в оппозиции к политике кайзера и к его правительству, а после активной программы, направленной на уменьшение влияния церкви в стране, проводимой правительством во главе с Отто фон Бисмарком, противостояние это еще больше усилилось. Именно эти внутренние разногласия и собирались использовать агенты операции «Три рубина» для осуществления своих планов. Встреча была назначена в пивной «Zur letzten Instanz», что в переводе на русский звучало как «У последней инстанции».

– Вы знаете, откуда это название? – спросила Мария, когда они расположились за столиком в углу.

– Нет, – честно ответил Родин.

– Неподалеку отсюда находится здание суда, так вот после удачного завершения дел отмечать идут именно сюда. Согласно легенде, два крестьянина, которые долго судились друг с другом без какой-либо надежды на удачное разрешение дела, в итоге подписали мировое соглашение только после того, как пропустили по кружечке, а может, и не по одной, именно здесь, в этой пивной.

– Интересно, – протянул Родин. – Надеюсь, и наша встреча с епископом пройдет удачно и принесет нам долгую мировую между Россией и Германией. А вы неплохо подготовлены к встрече!

– Дочери швабского барона стыдно такое не знать, да и вам, пожалуй, не помешает. Признайте, женщины не так безнадежно глупы, как вы полагали, – лукаво улыбнулась Мария.

Не успел Георгий ответить на этот выпад, как в дверях появился тот, кого они ожидали. Отец Августин, высокий крепкий мужчина, твердой походкой направился к стойке бара и, перекинувшись парой слов с кельнером, обернулся в их сторону и так же уверенно широким шагом пересек зал, подойдя к столу.

– Добрый день, дамы и господа! – пробасил он, пожал протянутую руку Марии и обменялся рукопожатием с Георгием. После коротких приветствий они сразу перешли к делу.

– Я крайне обеспокоен тем, – начал отец Августин, отхлебнув из кружки, принесенной кельнером, пиво-тезку – «Augustiner», что Германия ввязывается в это грязное дело, оказывая поддержку выскочкам-японцам, которые слишком много о себе возомнили. А ведь это только оттого, что на их стороне англичане. Как по мне, доверять нельзя ни тем, ни другим. О косоглазых я вообще молчу, варварский народ, в Господа Единого не верят! Придет им еще от Него кара, вот увидите. Но и англичане тоже хороши, протестанты вечно делают все против Германии. Нельзя нам с ними объединяться, просто нельзя! Как же кайзер этого не видит?! Видимо, матушка его настраивает, она ведь обожает все английское.

Родин усмехнулся. Всем вокруг было известно, насколько мать Вильгельма II не любила Пруссию. Дочь английской королевы Виктории, она мнила себя англичанкой, невзирая на то что была родом из Ганноверской немецкой династии, правившей в Англии. Между тем Георгий припоминал, что кайзер не слишком жаловал свою матушку, как, впрочем, и она его. Так что вряд ли в этих взаимно отрицательных отношениях мог сложиться какой-то положительный союз.

– Горе нам, горе! – охнул епископ, напоминая старую кликушу. – Видимо, последние дни уже грядут.

– Мы здесь, чтобы помочь вам не дать этому случиться, – сочувственно произнесла Мария на идеальном немецком.

– Может быть, это я здесь, чтобы помочь вам? – с холодной улыбкой отозвался отец Августин, и все его простодушие как рукой сняло. – В любом случае наш с вами союз пойдет на пользу и вашего, и нашего государств. Германия и Россия – две великие державы, мы должны держаться вместе, а не воевать друг против друга, как задумал Вильгельм и его военачальники. Слышали про план Шлиффена?

Георгий переглянулся с Марией. Он знал, что Альфред фон Шлиффен – знаменитый генерал, прославившийся в Австро-прусской и Франко-прусской войнах. Но о плане он ничего не слышал. Судя по тому, что говорил Борис, несмотря на то что последняя война закончилась в пользу Германии, Франция все еще не давала немцам покоя, и они продолжали рассматривать ее как потенциально опасного соседа. Вступать в коалицию с Францией явно не входило в планы Вильгельма II. Но если он планирует присоединиться к Англии и Америке, открыто поддерживая японцев, то это означает, что кайзер намерен воевать с Россией, имея за спиной взрывоопасное соседство. Очень смело с его стороны. Так в чем же заключается этот план?

– Шлиффен готовит антироссийскую операцию? – спросил Родин.

– Да, и безумную по своей смелости – войну на два фронта: сначала планируют напасть на французов, молниеносно разгромить их, а потом развернуть армию на Россию. Горе нам, горе! – снова запричитал Августин. – Бисмарк ведь говорил Вильгельму, что ничего хорошего из этого не выйдет, а тот вышвырнул его как котенка. Знаете, мне на днях было видение – эта война погубит Германию. Бог указал мне, и я должен сделать все, чтобы спасти свою страну.

– Мы все должны служить Богу и отечеству, – поддержала его Мария. – Каждый в меру своих способностей. Вы, я вижу, человек влиятельный, поэтому Он и выбрал вас.

Хоть это и было бесстыдной лестью, из уст Марии это прозвучало весьма искренне, Родин даже удивился. А ведь полезно иметь такого компаньона! Отец Августин просиял, осенил себя крестным знамением слева направо, а потом скромно добавил:

– Возможно, возможно, дитя мое, но я не из тех, кто одержим гордостью или славой. Я лишь хочу смиренно служить своему Богу и своему народу. А вот Вильгельм поступает слишком опрометчиво, видимо, в погоне за этой самой славой. Что поделать, молодость горяча, по этой горячности и случаются ошибки. Надо немного остудить пыл молодого кайзера. Этим мне и понравилось ваше предложение с кораллом.

Родин вопросительно поднял брови.

– То есть не кораллом, простите, а рубином. Такой красный камушек у нас имеется, очень деликатный камушек, – он усмехнулся, – и даже не один, хе-хе. А главное состоит в том, что этот «рубин» совсем не повредит великой Германии, а только самому Вильгельму, и то даже не повредит, а в чувства его приведет, что пойдет нам всем на пользу. Я ведь не предатель, а патриот своей страны! – гордо заявил епископ, и глаза его загорелись фанатичным огнем. Он оглянулся вокруг и, убедившись, что не привлек лишнего внимания, положил на стол папку. – Тут сразу несколько «рубинчиков», – произнес Августин, придвигая папку к Георгию, и снова усмехнулся. – Какой из них сработает – решать вам. На этом я с вами прощаюсь! Был рад знакомству!

Отец Августин поклонился и решительно покинул пивную.

– Как будто по хронометру! – удивился Родин. – Пришел минута в минуту, причитал тут и ухмылялся, а ушел ровно через час, как и было обозначено в записке. Вот уж немецкая точность!

– И не говорите, – отозвалась Мария на этот раз без сарказма. – Поедем и мы. Хочется скорее узнать, что же такого в этой папке! – от ее иронии не осталось и следа, она выглядела как озорной любопытный мальчишка, которому не терпится поиграть с новой игрушкой. Георгий вдруг почувствовал себя совсем как в детстве с братьями и нянюшкой. Интересно, эта барышня осознает, что все это вовсе не игрушки, а дело государственной важности?

В папке были собраны весьма деликатные сведения, касающиеся личной жизни Вильгельма II.

Первой была предприимчивая француженка, куртизанка Эмили Клопп по прозвищу мисс Лав, с которой кайзер имел удовольствие состоять в весьма близких отношениях достаточно продолжительное время. Идиллия закончилась, когда любвеобильная дама посчитала недостаточной цену, в которую правитель оценил ее услуги, и она собиралась восстановить справедливость путем шантажа. У мисс Лав имелись письма и фотокарточки, которые монарх лично посылал ей, пока был благосклонен. Дело в том, что содержание этих писем выдавало крайне пикантные подробности интимных предпочтений Вильгельма II. Оказывается, помимо обычного сумасбродства, которое, скажем прямо, было присуще многим правителям разных лет, молодой немецкий кайзер еще и отличался пристрастием к садомазохизму, о чем в подробностях писал в тех самых письмах, адресованных Эмили Клопп. Если бы эти сведения получили огласку, то правитель Германии был бы просто уничтожен.

Видимо, Вильгельм и сам понимал, какой урон его репутации может нанести эта история, раз обратился с данной проблемой к самому Бисмарку! Сыновья канцлера закрыли дело, заплатив француженке солидную сумму в 25 тысяч марок в обмен на злополучные письма. Какое-то время дама хранила молчание, но недавно снова решила взяться за старое. Может, она приберегла какой-нибудь компромат, а деньги кончились…

К делу были также прикреплены перехваченные письма братьев Бисмарк, один из которых делился с другим: «Ужасает, что подобные вещи были начертаны на бумаге. Я бы тоже отрицал свое авторство».

«Хорошо, что самих писем в папке нет, – подумал Родин, – не придется марать руки в чужом грязном белье. Втянул же меня Борис в такое!»

А вот, кажется, его напарница была бы не против узнать побольше подробностей. Глаза у нее горели.

– Что вы думаете по этому поводу, дорогой кузен? Какой козырь будем использовать – первый или второй?

– А есть еще и второй? – удивленно спросил тот.

– Да вы, судя по всему, не до конца изучили дело, – строго начала Мария. – Помимо Эмили Клопп есть еще одна дама – графиня фон Ведель, которая также решила встать на путь своей французской предшественницы. Наверное, кайзер и ей чем-то не угодил. Впрочем, ясно чем – ценой. Однако эту дамочку оперативно упекли в психиатрическую лечебницу, чтобы она не успела поведать миру о пикантных подробностях личной жизни немецкого монарха.

– Да, этого я еще прочесть не успел, – задумчиво произнес Георгий. – Но я думаю, проще будет начать с первого варианта. Француженки все-таки более разговорчивы.

– Мне тоже больше нравится первый вариант, не так просто будет проникнуть в психлечебницу. Хотя… вы ведь врач! Это могло бы нам пригодиться, – загадочно протянула Мария.

– Откуда вы все знаете?

– Мне положено.

– Но тогда вам известно, что я не психиатр.

– Тем не менее будем иметь это в виду. Как дополнительный вариант.

Георгий видел по ее глазам, что она уже что-то задумала.

Глава 2

Родин еще раз перелистал папку с пикантным компроматом, представляя себя лжепсихиатром, проникающим в лечебницу для душевнобольных. Нет, пожалуй, довольно маскарадов. Хватит с него и того, что теперь он Готфрид Ридель, поволжский немец.

– Георгий, смотрите!

Очеретина проворно вытащила двумя тонкими пальцами из-под обложки папки конвертик размером не больше визитки.

– Наверняка там что-то важное! Может это и есть главный «рубин» или путь к нему.

Родин еще не успел слова сказать, а Мария уже вскрывала конвертик с помощью перочинного ножика. Ее глаза горели, кончик языка вылез между губ, словно помогая в кропотливой работе. Ни дать ни взять гимназист за очередной проказой. Наконец она победно выудила на свет маленький бумажный прямоугольник, на котором аккуратным почерком были выведены два слова: «Регинлейв Артемида».

Очеретина в недоумении покрутила карточку – больше ничего. Да и эта надпись, к изумлению, волшебным образом начала бледнеть, пока вовсе не исчезла.

– Симпатические чернила! – улыбнулся Георгий.

И начал нагревать бумажку над пламенем свечи, попутно объясняя Марии, состроившей недовольную гримасу, оттого что на сей раз ее обошли:

– Знаем мы их шпионские штучки! Пигмент разрушается от контакта с воздухом, и чернила превращаются в простую воду. Повышение температуры может помочь. Эх, нет. Вот пропасть, ничего не выходит, – он с досадой кинул пустую карточку на стол. – Ну да ладно, главное мы прочли. Хм, Регинлейв, забавно…

Очеретина несколько раз смерила комнату шагами, задумчиво закусив губу.

– Родин, вы догадались, что это значит? – обратилась она к погруженному в свои мысли Георгию. Тот изо всех сил припоминал, откуда ему знакомо это грозное нордическое имя.

– Да, конечно… – рассеянно встрепенулся он. – Регинлейв – это из скандинавской «Эдды». Имя одной из валькирий – Всадницы бури.

– Но что это нам дает? – фыркнула Мария. – Вряд ли так зовут германскую баронессу. Гораздо больше похоже на псевдоним проститутки. Наш Вильгельм явный приверженец Захер-Мазоха. Без сомнения, ему пришлась бы по вкусу безжалостная строгая воительница.

Очеретина даже прыснула от смеха, видимо, представив себе картину.

– Наверняка его «Венера в мехах» – огромная тевтонка, с фигурой метателя молота, раз ее зовут Регинлейв! Уж точно она сделала фотокарточки с кайзером, который в неглиже и закован в цепи, или еще что похуже, и теперь шантажирует его. Георгий! Это наш шанс! Эмилия Клопп под колпаком у Бисмарка, незаметно к ней не подобраться. Фон Ведель в лечебнице… Как бы нам…

Мария с сомнением смерила Родина взглядом.

– Да-а-а… Боюсь, с вашим актерским талантом нас там ждет полный провал. А эта «валькирия», про нее в папке ничего не было, кроме имени. А это очевидно значит, что у немецкой разведки на нее тоже ничего нет! Нам нужно выйти на нее любым способом, раздобыть фотокарточки кайзера. Придется завербовать ее или обмануть. Как угодно. Это даст нам отличный козырь против Вильгельма. Под угрозой нашего шантажа он послушно свернет всю помощь, которую готовил для японцев, лишь бы дело не получило огласки.

– Хорошо, по поводу «валькирии» я все понял. Но что же тогда значит «Артемида»? Богиня охоты как-то не подходит сюда.

Очеретина усмехнулась в ответ.

– А вы в поезде не слишком-то внимательно читали документы из второй папки.

Родин хотел запротестовать, потому что эту папку Мария ему отдала только в Берлине, но сдержался. Она между тем продолжила:

– «Артемида» – это берлинский публичный дом. Славится своей закрытостью, конфиденциальностью и особыми услугами. Под этим, помимо гомосексуализма, подразумевается удовлетворение клиентов, склонных к причинению или получению боли. Думаю, там нам и нужно искать нашу шантажистку!

Родин возмущенно встрепенулся, изо всех сил стараясь не покраснеть.

– Почему это «нам»? С чего это вы решили, что мы пойдем в публичный дом вдвоем? Там вовсе не место для приличной дамы. И, кроме того, это будет выглядеть нелепо и подозрительно! Нет-нет, я собираюсь отправиться туда один. Мужчина, пришедший в бордель, не привлечет особого внимания. Я как клиент закажу эту Регинлейв. И если она и вправду там работает, то уже в номере постараюсь между делом разузнать, что ей известно… В чем дело?

Мария еле сдерживала смех, закрыв рот ладонями.

– О господи, Георгий! Это смешно. Вы ведь даже не владеете техникой допроса. Она раскусит вас в момент. Если она собралась шантажировать самого Вильгельма – ясно, что это не простая штучка. Стоит спугнуть ее – и все, ниточка будет потеряна. Послушайте, мы вызовем ее вниз, к фрау Шиллер, придумаем подходящий предлог, и там уже, стоит ей попасть мне в руки, я разговорю ее по всем правилам тайной службы. Будьте уверены, она расскажет все, вплоть до того, как ее дразнили в родной баварской деревне.

– Возможно, – не унимался Родин, – только до этого не дойдет. Потому что, едва увидев в борделе женщину, она немедля даст деру, и тогда плакали наши «рубиновые» фотокарточки! Ведь она поклонница не Сафо, а маркиза де Сада!

Очеретина тряхнула волосами и с едкой иронией взглянула на молодого врача.

– А-а-а… Так вот оно что. Вы так хотите идти в одиночестве, дабы прельститься пышными формами этой Брунгильды! А между тем, как мне известно, вас в Старокузнецке невеста дожидается! Стыдно, господин Родин!

Георгий, не в силах сдержаться, покраснел как рак и подчеркнуто вежливо напомнил, что они находятся на служебном задании и переходить на личности совершенно недопустимо. Но Очеретина уперлась, как строптивая лошадка:

– Нет. Как бы там ни было, я вас одного к проституткам не отпущу. Хотя бы просто из женской солидарности с вашей невестой! Разговор закончен! Идемте, нужно найти экипаж.

После этих слов она удалилась вниз по лестнице, победоносно цокая каблуками. Родин посмотрел ей вслед, покачал головой и, не найдя слов, пошел вслед за Марией, попутно делая дыхательную гимнастику, чтобы успокоить нервы. Лишние эмоции могли здорово навредить в ответственном деле.

Глава 3

О Артемида! Ироничная девственная богиня дала свое имя дому, где трудились далеко не столь невинные девицы. А спутанные нити жизни привели сюда разных тружениц: пышнотелых и стройных, вздорных и невозмутимых, меланхоличных и хохотушек, почти девочек и опытных львиц. Но все они за награду дарили удовольствие мужчинам. Обычное дело, профессия ведь и правда древнейшая. Уже в каменном веке не каждой женщине хотелось загонять оленя, проще было выкупить его тушу. А может, и пару шкур выторговать. Ритуал в честь богов? С опытными жрицами, готовыми дарить телесные радости, боги откликнутся быстрее. Зашли в гости к радушному хозяину? Кроме яств и ночлега он мог предложить путнику, готовому раскошелиться, свою жену или дочь.

Один из древнейших найденных сводов прав и законов – Кодекс Хаммурапи, написанный в Месопотамии, – защищал права проституток наравне с другими гражданами. Общество относилось к продажным женщинам по-разному. Были и презираемые «девочки с флейтами», которые дарили радость на пирах, и наложницы для ежедневных посещений, и почитаемые гетеры, удовольствие встреч с которыми мог себе позволить не каждый мужчина. К тому же гетера могла и отказать неугодному клиенту. А о некоторых библейских блудницах, например Раав из Иерихона, принято говорить даже с пиететом, ведь она отважно укрыла израильских солдат и стала считаться героем веры.

История публичных домов тоже немолода. В Древних Афинах считали, что доступные девушки нужны для поддержания здоровой семьи, а в Помпеях приблизительно на каждые шестьсот жителей приходилось по борделю. Тысячелетием позже во многих странах публичные дома организовывало государство, но лишь с той оговоркой, что они не будут работать в дни религиозных праздников и по воскресеньям.

В России с древнейшей профессией стали бороться сразу, как только она стала широко распространяться. И если Петр I только издавал запреты, Елизавета Петровна приказывала непотребных девок ловить и приводить в Главную полицию, то сердобольная Екатерина даже перевоспитывала барышень работой на фабриках. До того как в середине XIX века было решено, что разумнее столь прибыльную деятельность регламентировать, были и ссылки падших дев в Иркутск, и обязательства носить желтые платья, чтоб не спутать их с порядочными женщинами, и медицинские «желтые свидетельства» вместо паспортов.

Наверное, нет ни одной страны, где нет желающих купить женское (да и не только) тело. И Германия – очередное тому доказательство. В документах публичные дома стали фигурировать здесь уже с XIII века. Спустя три столетия вмешались лютеране, не посчитавшие это богоугодным занятием, и по стране под натиском религии стали закрываться бордели. А с середины XIX века их стали запрещать и законодательно, а за сутенерство могли лишить свободы.

Но веселые дома продолжали манить клиентов. Так было и с «Артемидой». Непримечательное снаружи здание впечатляло своим внутренним убранством. Далеко не каждый зажиточный берлинец мог себе позволить подобную роскошь. Стены были украшены полотнами эротического содержания, шикарная мебель, зеркала от пола до потолка. Клиентам подавали изысканные блюда в дорогой посуде, шампанское текло рекой. Сюда мужчины приходили ощутить власть или же подчиниться самим, а девушки из «Артемиды» мастерски владели не только своим телом, но и плетью.

Боль всегда жила рядом с человеком, начиная с ритуальных инициаций, как и жрицы любви. Со временем он даже с ней подружился и научился получать от нее сладострастное удовольствие. Этим воспользовались мудрые гетеры и начали мучить страждущих, даря им вожделенную радость. Исследователи назвали это явление «алголагния», что означает влечение к причинению или претерпеванию боли. Потом запретную страсть воспели в книгах, что увековечило имена авторов в терминах «садизм» и «мазохизм».

И вот сейчас автомобиль новых многообещающих клиентов салона, покачиваясь, выезжал за пределы людных кварталов Берлина. Строения становились ниже и острее, исчезли присущие центру кукольные формы. Неожиданно линия домов запрыгала математическим графиком разных по высоте зданий. Брусчатка сменилась на окатанный булыжник, отчего шины недовольно заворчали, а пассажиры смешно запрыгали вверх и вниз.

– У нас в Старокузнецке хоть и грунтовые дороги, да поглаже этих будут, – пробормотал Родин.

Проехав еще около километра, автомобиль остановился у высокого дома с висящим перед окошками бельем. После шумного даже вечером центра города здесь немного удивляло полное отсутствие транспорта.

Шофер вышел из автомобиля и открыл дверцу. Первым спустился мужчина, легко развернувшись, протянул руку в салон и помог сойти женщине. Та, кокетливо придерживая шляпку, огляделась по сторонам. Мужчина рассчитался с водителем и что-то спросил. Тот хохотнул и указал рукой в краге вдоль улицы. Какое-то время парочка еще смотрела вслед уезжающему автомобилю, после которого в воздухе висел сизый, пахнущий бензином дымок, а потом двинулась в указанном направлении. Шли не торопясь, аккуратно выискивая место для следующего шага. Мусор в этом районе убирали не часто, скорее всего – по большим праздникам.

Между Марией и Георгием снова завязался оживленный спор. Непосвященному немцу со стороны могло показаться, что это супружеская пара, которая беззлобно ссорится, но на самом деле шла подготовка к выполнению задания.

– В бордель люди идут для известных целей. Наше появление на пороге должно выглядеть естественно, – заговорил Родин, украдкой посматривая на Марию.

– Что вы предлагаете?

– Допустим, мы семейная пара. Живем вместе, конечно, не так долго, но обыденность уже приелась. Жизнь постельная скучна, все, когда-то неизвестное, познано, и хочется, как бы вам сказать… Так вот, – он мечтательно посмотрел на первые звезды.

– Так вот?.. – настороженно подхватила Очеретина.

– Предлагаю сообщить о себе как о паре, желающей отведать нечто новое, необычное, – закончил Родин и поглядел на Марию.

Она отстала, затем остановилась и в упор глядела на него. Даже в сумерках был заметен легкий румянец, покрывший ее веснушчатые щечки. Кисти сжались в крепкие кулачки.

– Вы предлагаете…

– Да, – бесцеремонно перебил ее Родин, – предлагаю проникнуть в тайны известным способом, через близкое общение с труженицами заведения.

– Нет, нет и миллион раз нет! – с легким визгом выплеснула раскрасневшаяся Мария. – Да как вы только могли такое предложить, как вам не стыдно! У вас же невеста есть! Этот номер у вас не пройдет!

– Это необходимо для успеха предприятия! Перед нами ответственность за судьбу нашей страны! На кон поставлено все! Россия может лишиться куска территории, части карты! – наступал Георгий.

– Послушайте, Родин, об этом не может быть и речи! – резко остановила наступление спутника Очеретина.

– В таком случае наше появление в злачном месте выглядит странным, и мы попадемся на первых минутах общения!

– Родин, ну какой же вы разведчик! Разве можно так примитивно рассуждать? Вы развиваете мысль только в одном направлении и других вариантов вообще не желаете рассматривать. Почему не думаете шире, более объемно и… чище?

– Ах, вот как! Тогда выкладывайте свой план, если он у вас, конечно, присутствует. Хотя думаю, он прост и смешон, – у Георгия боевой дух ослабел и быстро начало портиться настроение.

– Конечно, есть. И он отличен от того, что вы предложили. У вас не план, а нескромное желание, все более разгорающееся по пути к борделю.

– Нельзя во взрослой игре использовать детский совочек, так как ставки разные. Скорее выкладывайте, что там у вас, скоро уже будем на месте!

– Предлагаю воспользоваться троянским конем, известным ходом, применяемым по-настоящему творческими людьми. Для понимания сути явления они лезут в самый его эпицентр, а потом описывают в своих шедеврах!

– Вы хотите мне напомнить о Викторе Гюго, который посещал злачные места, а после их прообразы находили на страницах его романов? Так я вам то же самое и предлагаю, а именно – почувствовать себя на месте действующих лиц. Это позволит нам до последнего момента не открывать планов и добраться до того, кто нам нужен, – Георгий вновь оживился.

– Не только он, но и множество известных личностей. Лев Толстой, заметьте, тоже пишет на основании исключительно личного опыта, но нам для этого нет необходимости непосредственно участвовать в оргиях.

– Позвольте, Мария, так кем же мы представимся?

– Предлагаю – драматургом и композитором. Легенда такая… – Очеретина живо потерла ладони. – Мы пишем для берлинского театра трагическую оперу об отверженных людях и в поисках новых идей вынуждены посещать дно общества. Искусство требует свежих впечатлений, и мы познаем трагедии падших душ, заправляем соусом из темной любви и боли и создаем чудесное либретто. Со стороны звучит правдоподобно?

– Думаю, что падшими они себя не считают. Подобное сообщение вызовет в борделе недовольство, а то и гнев, и нас выставят за двери быстрее, чем мы даже сможем сообщить истинную цель нашего визита. Во-первых, фрау Очеретина, я не настолько музыкален, чтобы быть композитором. Во-вторых, я и на драматурга не похож. Посмотрите на мои руки, они в шрамах.

– Хорошо, выдадим вас за поэта, – Мария пожала плечами. А я представлюсь автором музыки. Поэты по-разному выглядят – есть те, кто во фраках на сценах берлинских театров блещут, другие, случается, и на помойках роются. Все, решено, будете поэтом. – Очеретина радовалась своей сообразительности.

Гостиница, возможно, ранее выглядела более приветливо, но сейчас отгородилась от внешнего мира массивным забором. Окна из-за плотных штор светились тускло. Уличные фонари скорее прятали здание в темной дымке вечерних испарений, освещали только ограду и вход, отчего бордель напоминал затаившегося в темноте монстра, окруженного железными щупальцами.

Ко входу подъехала конная повозка. Оттуда, придерживая шляпу, выскользнул мужчина в длинном плаще. Дверь ему открыл белокурый громила размером с троих братьев Родиных, пропустил посетителя, оглядел улицу и исчез в освещенном проеме. Чудовище, скрытое во тьме, поглотило очередную жертву.

– Не обижайтесь, скажите, вы знаете много женщин-композиторов? Да и вопрос, который может задать мадам: откуда мы узнали о той самой Регинлейв?

– Адрес мы получили от одного высокого чиновника, – Мария нахмурилась. – В ходе общения сведем разговор на интересующую нас персону – на Регинлейв. Когда же мы с ней встретимся, то будем расспрашивать о жизни, я буду напевать, вы записывать. Постепенно перейдем к ее контактам с первым лицом государства, к шантажу, объясняя, что все это необходимо для оперы – мол, для создания гениального сюжета.

– Как вы думаете, через сколько минут после того, как наши ноги переступят порог борделя, мы вновь окажемся на улице?

Очеретина промолчала. Они остановились у металлической изгороди.

– Как вы продолжите беседу, – спросил Георгий, – если у нас получится войти в доверие?

– Вот тогда мы представимся фанатически настроенными монархистами, желающими одного – спасти кайзера от позора за счет своих покровителей из мира искусства! – многозначительно подняла палец Мария. – И предложим ей крупную сумму, больше, чем она вымогает у Вильгельма. Благо денег нам выделили без ограничений.

– Мы же не знаем мотивов, почему она так поступает. А вдруг это даже не ее воля и она принуждена заниматься шантажом? Считаете, что она клюнет на эту наживку?

– Я уверена в этом, и потому мы возьмем наш «рубин» – фото кайзера, в коже и цепях, или как он там выглядит, – утвердила Очеретина. – Поставим Вильгельму свои условия и получим возможность временно затормозить немецкую помощь Японии. За это время наши войска наконец-то доберутся до Сахалина и нанесут микадо сокрушительный удар. Наша миссия будет считаться выполненной.

Родин немного поморщился и, небрежно подхватив под локоть Марию, направился к дверям притона. Из урны струился дорогой дух недокуренной сигары. Красная, плетенная из тростника дорожка жалась к ступеням. Дверь подалась внутрь с томным звуком, напоминающим любовный стон, и навстречу понеслись яркий свет, запахи лаванды, роз и воска, легкая музыка. В холле на пышных голубых с золотой вышивкой диванах кошками лежали милые подушечки. На пестрых обоях, наверняка еще оставшихся от гостиницы, были изображены аккуратные крестьяне, которые сгребали сено в стога, и домики с черепичными крышами. На столах гордо высились серебряные подсвечники с зажженными свечами, в ведерках лежали запотевшие бутылки шампанского. По бокам диванов и кресел стояли напольные бронзовые вазы, наполненные благоухающими розами.

– Смотрите-ка, – вздохнул Георгий, кивая на предыдущего гостя, который быстро тыкнул в альбом с фотографиями и удалился вверх по лестнице, – посетитель перед нами уже определился.

– Скромнее вас быть не прошу, не то место, – пожаловалась сама себе Мария и лишний раз утвердилась во мнении, что Родина одного на это задание отпускать не следовало.

Неожиданно двое огромных мужчин поднялись со стульев. Расцветка их одежды сливалась с обоями, потому они оказались незамеченными до того, как пришли в движение. Своими водянистыми глазами амбалы удивленно уставились на вошедшую пару, один что-то медленно дожевал и сглотнул, а второй засунул руки в карманы брюк, немного сгорбился и, наклонив голову вперед, посмотрел из-под бровей. Из-за ширмы вышла, поправляя кудрявую шевелюру, высокая, сухопарая женщина лет пятидесяти в широком золотом ошейнике.

– Добрый вечер! – она широко улыбалась и в приветствии расправила тонкие руки-палки в стороны. На ее пальцах, бликуя в огнях свечей, заблестели кольца с драгоценными камнями. Родин отметил про себя, что она довольно некрасива и попытка компенсировать этот недостаток дорогими украшениями ей не удалась. К тому же он заметил, что ошейник прикрывал большую волосатую родинку.

– Здравствуйте! – начал Георгий. – Далековато вы забрались.

– О да, – улыбнулась хозяйка. – Мы не мясная лавка, чем дальше от людных мест, тем спокойнее клиентам. Заведение у нас особое, секретность чрезвычайно важна! Мы так же надежны в хранении тайн, как и швейцарские банки. Вы – семейная пара? Да?

Родин кивнул, а Очеретина, наоборот, замотала головой. Хозяйка же понимающе улыбнулась и продолжила:

– Как же это хорошо! У нас на этот счет есть отличные предложения. Может, у вас есть пожелания? Да, и зовите меня фрау Шиллер. Рассказать вам о наших прелестницах?

– Расскажите, – заинтересованно посмотрел на стол с альбомом Георгий. Конечно, пожелания у него были. Женщины в его объятиях ахали настолько давно, что любое предложение для него являлось подарком. Возможность тратить деньги в любом количестве натягивала пружину мечты, и яркие образы любовных утех возникали кинолентой в израненной мужской душе. Непринужденная обстановка расслабляла, и невидимый запах плотской любви, пропитавший воздух, заставил его на минуту забыть об истинной цели посещения дома терпимости.

Дама раскрытой ладонью пригласила гостей на диван, крепыш принес бутылку шампанского и фужеры. Гости сели рядом, а хозяйка пододвинула к ним альбом с фотографиями раздетых девушек, и не только…

Родин перевернул лист и почувствовал укоризненный взгляд Марии, подкрепленный вдохом и жарким выдохом.

– Это вот, – начала фрау, – самая молоденькая и чудесная козочка, у нас она совсем недавно, неумелая, кроткая, но в этом весь шарм. Вот две райские птички, удивительное яркое сочетание – блондинка и брюнетка, прекрасно играют дуэтом, но, если пожелаете, и соло. А это Константинос – наш греческий герой, Геркулес, посмотрите, какая мускулатура, в свое время он слыл хорошим борцом в Афинах! Пальцы из стали, горяч как горн, силен – скажу вам, дорогуша, это титан, истинный жеребец. Ну а если желаете восточных сладостей – вот, посмотрите, какой яркий мужчина, из Японии, мастер уникального массажа, у него грудь женщины, а там, между прочим, все на своем месте и в отменном состоянии.

Очеретина сидела раскрасневшись и небольшими глотками отпивала шампанское из поданного фужера. Ей почему-то не нравилась реакция Георгия. Внутри жгло злое женское чувство, способное испортить не только жизнь, но и погубить операцию. Когда он листал альбом, рассматривал фотографии и иногда переспрашивал хозяйку, Мария с трудом сдерживала себя.

Родин с интересом слушал описания, косился то на напарницу, то на Шиллер. Кроме того, с момента их появления в заведении он не переставал следить за двумя вышибалами, те находились на своих местах и вроде бы беспечно дремали. Да, понимать расстановку фигур на шахматной доске, которая в любой момент могла превратиться в ринг, необходимо.

– Майне фрау, а нет ли у вас того, что в вашем альбоме не показано? Конечно, понимаю, что некоторые пикантные особы могут отпугнуть клиентов, потому вы наверняка припрятали что-то интересное?

– О, вы ищете кого-то конкретного?

– Мы ищем себе Домину, – и Родин мечтательно откинулся, сжав под мышкой подушку.

– О, вы понимаете толк в удовольствиях! – расхохоталась хозяйка. – Конечно же, вам нужна госпожа! В верхних этажах нашего приюта – обыкновенные земные радости. Но там, ниже, во мраке подвала, царят неземные удовольствия. Вы окунетесь в мир боли, унижения и подчинения! А если вы еще неискушенные в столь порочных забавах, мы подберем вам опытную богиню…

– Богиню нам рановато, начнем с валькирии, – кивнул Родин. – Да, мы спускаемся во мрак, правда, ради творчества. А вот чтобы по-настоящему – еще не пробовали. Проводите нас к валькирии.

– У нас все валькирии, – мадам поджала ярко накрашенные губы и чуть нервно оглянулась назад. Вышибалы, поняв, что начался деликатный разговор, послушно удалились.

– Нам необходимо с ней поговорить, – Очеретина посмотрела за спину хозяйки, где на стене висела картина с пышнотелыми купальщицами. – Мы, признаться, не совсем те, кем представились. Познакомьтесь, – это Алекс Фридрих Циммерман, он известный поэт. Я же Луиза Шмидт, пишу музыку. Возможно, вы слышали о нашем творческом тандеме – мы служим искусству, наши произведения исполняются не только в берлинских театрах, но и в Вене, и в Риме. Для создания оперы важно живое общение. Регинлейв обязательно нам поможет, и мы наконец возродим увядший сценарий. Мы хорошо заплатим. Можно ли ее позвать?..

Родин заметил, что при упоминании имени проститутки Шиллер вздрогнула. Очеретина допустила непростительную оплошность, и события сразу двинулись для них не в лучшую сторону. До последнего момента «Регинлейв» ни разу не звучало, и для фрау это послужило сигналом для начала наступательных действий. Кроме того, она создавала впечатление женщины далеко не простого происхождения и, возможно, неплохо знала театральный мир германской столицы, а Мария, придумавшая им имена, сразу забросила зернышко сомнений в изворотливый ум хозяйки заведения.

– Да, конечно же, я читала о вас в газетах, – Шиллер слегка нахмурилась. Осведомленность гостей и странная просьба не заставили долго думать. Ее рука привычно скользнула под край стола, где имелась тайная кнопка. – Безусловно, мы ее сейчас же пригласим.

Колыхнулись ближайшие портьеры, как оказалось, прикрывавшие секретный вход, и вышибалы один за другим втиснулись в комнату, сложив руки на животе. В помещении сразу потемнело и стало тесно. Очеретина с Родиным вскочили.

– Так, – щелкнула пальцами хозяйка и указала на посетителей, – эти шпики совсем обнаглели. Приходят в порядочное заведение и, не таясь, начинают выведывать наши секреты. Вот этого бравого ухажера, по говору вижу, полячишку, выпроводить за дверь. Да не церемоньтесь, угостите его хорошенько. А дамочку сдайте нашему жеребцу, пусть научит ее правильным манерам, он как раз сегодня без работы сидит, хоть разомнется.

– Беги! – крикнул Родин Марии.

Несмотря на свои крупные размеры, огромный немец резво бросился на Георгия и попытался схватить его за воротник. Второй быстро оказался у дверей и загородил их своей тушей. Для Марии, которая побежала к выходу, путь оказался отрезан, сзади ей на спину запрыгнула Шиллер и заключила шею в замок. Мария укусила ее за руку и, высвободившись, ударила коленом в живот, женщины завизжали, пустили в ход ногти. В мелькающих пальцах затемнели клочки волос.

Родин с детства хорошо бился на кулаках. Он мог стоять против двоих, а то и троих. Но громадный вес и неожиданная верткость оппонентов не давали возможности скорой победы. Вышибалы, наверняка бывшие борцы, закрывали головы огромными руками и танцевали на месте, намереваясь его схватить. Георгий безуспешно пытался нанести решающий удар, но кулаки попадали в прочные блоки или в чугунные, непробиваемые головы. Его бы обязательно сграбастали, если бы он не отбивал тянущиеся к нему руки. Толстый слой мышц и жира прошибить, казалось, было невозможно. Второй охранник, заметив, что Мария уже катается по полу в обнимку с хозяйкой и не может сбежать, начал сзади наседать на Георгия, который отступал к столу.

Бегло осмотрев помещение, Родин понял, что может заменить ему оружие. Огромная бронзовая ваза, словно мечтавшая стать боевым молотом, как будто сама прыгнула в руку. Хрясть! – первый удар тяжелым сосудом угодил в локоть вышибалы. Тот охнул, схватился за ушибленное место и застонал. Бум! – следующий удар с гулким звуком пришелся по голове, и здоровяк, закатив глаза, рухнул мордой в диван, а верхняя часть вазы пушечным снарядом отлетела в сторону.

Второй бугай оторопел, но совладал с собой и сунул руку в карман. В пухлых пальцах сверкнул стилет, и вышибала со скоростью кошки бросился на посетителя. Родин только этого и ждал. Присев, он резко дернул за край персидского ковра, и немец повалился на пол. Георгий молниеносно подскочил к упавшему охраннику, ударил его ногой в шею и набросил на него свободный конец тяжелого ковра.

– А-а-а! – в холл с пронзительным боевым визгом вбежали четыре полураздетые проститутки. Одна пришла на помощь уже готовой сдаться фрау Шиллер, и они вместе набросились на обессиленную Марию, а троица разъяренных львиц подскочила к Родину. На него посыпались колкие, ощутимые удары. Острые коготки впивались в кожу колючей проволокой, но Георгий вошел в раж и совершенно не по-джентльменски отвесил каждой по смачной тяжелой оплеухе раскрытой ладонью. Проститутки разлетелись по полу, как котята, которых расшвырял бульдог. Одна из них, правда, нашла силы, поднялась на четвереньки, но он крепко поддал ей под зад ногой, и она растянулась на ковре. Мадам с девицей увидели подскочившего на помощь Марии Родина и спешно ретировались за портьеру.

Георгий схватил за руку растрепанную, всю в царапинах напарницу, и они побежали к выходу. Преодолеть даже половину пути не получилось – к ним наперерез уже неслась та, к которой они пытались попасть «на прием» – огромная женщина, именуемая Регинлейв. Ослепительно снежные, роскошные волосы развевались вокруг круглого, пылающего злобой лица, короткий кожаный доспех плотно облегал тучное тело, а толстое желе рук покачивалось непрошибаемой броней. Вышибалы казались рядом с ней мальчишками. Родин оттолкнул от себя Марию и сразу почувствовал, как неведомая сила подняла его к потолку, а через мгновение он уже грохнулся вниз, сломав спиной деревянный стол.

«Бежать, только бежать…» – полетели панические мысли.

Краем глаза Родин увидел, как, покопавшись недолго с дверью, Очеретина уже выскочила на улицу. Он ринулся за ней, но пресс мощных рук сдавил его, в глазах потемнело. Георгий несколько раз пнул валькирию в живот и грудь, но эти комариные удары не только не причинили ей вреда, богатырша их даже не почувствовала. Когда он понял, что не может вырваться, сокрушительный бросок впечатал его в стену с картиной, вместе с которой он рухнул на диван. На его голове зрела гематома. Огромная, как туча, Регинлейв надвигалась, желая, возможно, сделать последний захват и расплющить молодого врача об пол.

Ужас и непонятно откуда взявшийся восторг вдруг охватили Родина: «Так вот что нашел в ней Вильгельм!»

Валькирия, уцепив его за ногу, подтянула к себе, обхватила за туловище и подняла на уровень лица. Бешеные, в красных прожилках глаза посмотрели внутрь перепуганного Енюши Родина.

«Руки-ноги захватили – башкой бодайся», – вдруг отчетливо прозвучала в голове неторопливая присказка деда.

«Это шанс», – мелькнула спасительная мысль, и он, откинувшись назад, ударил Регинлейв лбом в переносицу, а когда она от боли отвернулась – нанес удар в висок. В глазах его потемнело, и он потерял сознание, рухнув на пол вместе с великаншей.

Очнулся Георгий от того, что Очеретина трясла его и била по щекам ладонью. Под ее левым глазом краснела ссадина, волосы спутались, как у горгоны Медузы:

– Уходим, Родин, быстро уходим!

Ночная свежесть, словно из ушата, охладила разгоряченные от драки молодые тела. Они спешно удалялись от злополучного дома. Внутри борделя что-то происходило: шевелились шторы, из окна выглянула хозяйка, к выходу подъехал извозчик. Какой-то старик, возможно посетитель, испуганно озираясь, выскочил из дверей и, придерживая шляпу, заскочил на подножку.

– Кажется, нам сегодня не повезло, – задыхаясь, сообщила Очеретина.

– По мне, так очень даже повезло. Я же говорил, что из меня поэт не получится! А вы… – Родин ощупывал крупную шишку на затылке.

– Это позорный провал, – простонала Мария, не слушая его.

Родин не слышал ее ответа, а думал о драке.

Раньше он только один раз видел, как дерутся женщины, – когда в Старокузнецке сцепились две торговки. Стычка началась с боевых криков, а закончилась визгом, круговертью сцепленных тел и летевшими в разные стороны клочками выдранных волос, которые ветер после долго катал по рыночной площади. Ужас! Он покосился на Марию – она насупленно молчала, на ходу поправляя растрепанные волосы. Периодически девушка вытягивала вырванную прядку и со вздохом бросала ее на землю. Ему стало жалко ее, и он взял Марию под локоток, нежнее, чем перед борделем, и она покорно пошла с ним рядом, свободной рукой продолжая вытаскивать героически погибшие волоски.

Глава 4

Парк был заброшен уже несколько лет – дорожки заросли, вокруг лавочек раскинулся разлапистый лопух, в ветках запутались обрывки газет, под ногами хлюпали какие-то гнилые тряпки и хрустели осколки бутылок.

Георгий с Марией, не останавливаясь, пробежали несколько аллей, прорвались сквозь колючий кустарник – это стоило им порванной одежды и нескольких дополнительных царапин – и наконец остановились в самом темном углу парка, тяжело дыша и прислушиваясь, нет ли погони.

– Объясните, пожалуйста, – зло процедил Георгий сквозь зубы, не глядя на Марию. – Какого черта вы влезли в разговор?

– Вы бы там еще час турусы на колесах разводили бы, – огрызнулась она. – И остались бы ни с чем. Я же говорю…

– Так мы и так остались ни с чем! – всплеснул руками Георгий. – А могли бы еще и без уха, без глаза и еще без чего-нибудь, что нам оторвали бы. А я, знаете ли, Мария, очень дорожу своими частями тела.

Она презрительно фыркнула и тут же охнула, согнувшись, – кажется, в схватке ей сильно попало по ребрам.

– Ну вы же не разбираетесь в людях, – смягчился Родин. – В машинах вы специалист, но люди же не машины. Да и вряд ли бы вы полезли в тонкий механизм с кувалдой, правда? Зачем тут-то так поступили? Все как по маслу шло – еще чуть-чуть, и… а тут вы!

– Ни с какой кувалдой я не лезла, – упрямо ответила она. – Все правильно сделала. Как раз у меня и было бы «еще чуть-чуть, и…»

– То есть это я все испортил, да? – ядовито спросил Георгий.

– Это же бордель, – зло мотнула головой она. – Там люди ненормальные! С ними ведут себя по-другому. Они все понимают не так!

– Да замечательно они все понимают! – Родин сунул Марии под нос руку со стремительно наливающимся синяком. – Посмотрите, как они все правильно поняли! Еще немного, и нам бы свернули шеи!

– Ну и ладно, – упрямо шмыгнула носом Мария. На ее скуле алел кровоподтек. – Ну не получилось, бывает. Зато мы теперь знаем, с чем имеем дело! Осталось совсем чуть-чуть… Черт, вот только как теперь поймать эту валькирию? Она же знает, как мы выглядим.

Родин представил себе еще одну схватку с могучей женщиной и содрогнулся.

– Э нет, – предостерегающе поднял он руку. – Давайте все-таки я доведу дело до конца. Будьте любезны больше не вмешиваться.

– Погодите, так не пойдет! – запротестовала Мария. – Между прочим, я…

– Между прочим, вы еще живы только благодаря мне. От вас бы уже остались только рожки да ножки – и то в виде трофеев у тех боевых дамочек! Так что вы уже сделали все, что могли, хватит.

– Но… – начала Мария. Она явно злилась и от этого не могла подобрать слова.

– Нет, – жестко сказал Родин, пока она раздумывала над своими доводами. – Теперь я один решаю, что и как делать. За мной.

Редкие прохожие с удивлением наблюдали за тем, как сквозь ограду старого парка протиснулась какая-то неряшливая парочка, а потом, негромко переругиваясь, отправилась в сторону ближайшей аптеки. «Спиртовые настойки», – понимающе подумали некоторые эксперты. «Морфий», – со знанием дела покачали головами другие.

– Сельтерской воды, – кинул на прилавок мелочь Родин.

– Что? – окинул его оценивающим взглядом провизор. В аптеке в этот час было пусто, но за углом лениво прохаживался полицейский, так что можно было не бояться грабителей и буянов. Хотя, надо сказать, эти посетители вызвали у него неподдельный интерес – слишком уж колоритно смотрелись они со своими синяками и царапинами в сочетании с явно благородным видом и дорогой, хоть и потрепанной одеждой.

– Сельтерской, пожалуйста, – терпеливо повторил Георгий. – И вон ту колбу.

– Герр студент изучает химию, – понимающе кивнул аптекарь, забираясь за колбой на самую верхнюю полку.

– Что-то вроде того, – согласился Родин.

– Ничего больше герру студенту не нужно? – спросил аптекарь, принимая от Георгия деньги.

– Нет, – мотнул головой Родин, взвешивая на руке колбу. Со стороны она казалась полегче, он не учел толстое стекло, ну да ладно. Все равно ее роль лишь на пару минут.

– А вашей даме? – аптекарь бросил быстрый взгляд на Марию, которая усиленно делала вид, что разглядывает витрину. А потом наклонился и заговорщически прошептал: – У меня есть чудесный порошок. Его делает старый Зюйс по рецепту своей бабушки. Ингредиенты ему доставляют прямо из Мертвого моря.

– А? – рассеянно поднял голову Родин. – Что?

– Для вас, – многозначительно подмигнул аптекарь. – И для вашей дамы. Чтобы она довольна была.

Родин недоуменно оглянулся на Марию. Та все еще изучала какие-то травяные сборы, которые уныло вяли на пыльных полках. В стекле отражались он сам – взъерошенный, расстегнутый, помятый – и бледное, вытянутое лицо аптекаря с острой бородкой клинышком и тонкими хищными губами.

– Замечательный порошок, – зашелестело у Георгия за спиной. Лицо в отражении сально подмигнуло.

И только тогда Родин понял, о чем толкует фармацевт.

Он расхохотался так, что жалобно звякнуло стекло в витрине, а сам он чуть не уронил колбу. Мария вздрогнула.

– Что случи… – начала она, метнув настороженный взгляд на стойку.

– Ничего, ничего… – Георгий взял ее под руку, продолжая смеяться. – Идем отсюда… дорогая!

Мария с подозрением посмотрела на него, но ничего не сказала.

Двухместная коляска-купе была арендована им заранее и уже ждала в условленном месте. Родин хозяйским взглядом окинул лошадь не первой молодости, а потом забрался вместе с Марией в экипаж.

– Ловкость рук… – медленно сказал он, переливая сельтерскую воду в колбу, – и никакого мошенничества! – заткнул горлышко пробкой и встряхнул. Вода забурлила.

– Зачем? – Мария в недоумении наблюдала за его манипуляциями.

– Мы договорились же, я решаю, что и как делать. Какая разница, что это. Вот, – он сунул ей ворох тряпок. – Выберите что-то почище, закройте лицо.

– Не буду, – упрямо ответила она. – Вы где эту дрянь откопали? Чтобы у меня потом язвы пошли?

– Выбирайте, – процедил он. – Нет времени привередничать.

Мария театрально вздохнула и начала преувеличенно брезгливо копаться в тряпках.

– Ну, кажется, вот, – неуверенно сказала она, вытягивая одну. – Кажется, не слишком грязная.

– Достаточно того, что плотная, – ответил Георгий, обматывая шею и нижнюю часть лица каким-то шарфом, который от старости потерял цвет, надеясь, что в нем не водятся блохи.

– Неудобно, – пожаловалась Мария, примерив «вуаль». – Говорить не могу, в рот лезет.

– И хорошо! – хмыкнул Георгий, выходя из коляски. И, расположившись на месте извозчика, добавил: – Вы уже и так достаточно наговорили.

Мария буркнула ему в спину что-то неразборчивое.

Минут через двадцать они снова подъехали к дому терпимости. Прежде чем остановить коляску, Георгий сделал несколько кругов по окрестным улицам, наблюдая, нет ли засады. И только потом будто рассеянно притормозил напротив заведения. Спрыгнул на мостовую, делая вид, что разминает ноги, поправил шарф, потянулся, покрутил головой, пошарил в кармане, словно нащупывая мелочь, – просто кучер остановил коляску возле публичного дома, что в этом такого? Бордель средней руки, коляска видала виды – такие картины тут можно наблюдать чуть ли не каждый час. Какая-то парочка прошла мимо, даже не обернувшись. Это вдохновило Родина.

– Сидите и молчите, – мрачно сказал он через стенку Марии. – Поняли? Просто сидите и молчите. Это вам по силам.

Очеретина ничего не ответила.

На противоположной стороне улицы скучающе цыкал зубом мальчишка-посыльный.

– Эй, псс! – Георгий окликнул его. – Подойди-ка сюда, любезный.

Тот недоверчиво замялся на месте, но, заметив в руках Родина крупную купюру, в два прыжка оказался рядом.

– Скажи, что фрау Регинлейв просит к себе важный вельможа. Кто – не велено говорить. Ей предлагают проследовать к нему в усадьбу.

Мальчишка кивнул, не сводя глаз с банкноты.

– И да, – добавил Родин. – Пусть фрау не забудет… ммм… свои инструменты.

Мальчишка порочно хмыкнул. Родин поморщился и сунул ему деньги.

– Не вздумай обмануть, – веско предупредил он, влезая обратно на козлы.

– Обижаете, уважаемый, – развел руками посыльный.

Очеретина нарушила запрет, вышла из коляски и проследила взглядом за удаляющимся вприпрыжку посыльным.

– Врет, – скептически обронила она. – Как пить дать, врет. Как вы можете быть таким наивным, Родин?

– Что?.. – растерянно отозвался Георгий, погрузившись в мысли.

– Не вернется, – язвительно пояснила Мария. – Сбежал. Удрал. Какие еще там синонимы есть?

– Утек, – пожал плечами Георгий. – Ну и еще несколько, но при даме я о них даже и думать не буду.

– И вы так спокойно об этом говорите? То есть вас обманули, а вы и рады?

– Ну, во-первых, я не рад… – Георгий устроился поудобнее. Спина от неудобного положения затекла и предательски начала ныть. – А во-вторых, не надо так плохо думать о людях. Тем более когда вы в них совершенно не разбираетесь.

– Не разбираюсь? – всплеснула руками Мария. – А что тут разбираться-то? Разве честный парень пойдет в посыльные? Да еще и при публичном доме! Это самые ушлые пройдохи, каких я только встречала! И нашим и вашим за копейку спляшем! Попомните мое слово, он уже снес ваши – а точнее, наши! – деньги в ближайшую рюмочную.

– Ну почему сразу в рюмочную… – пробормотал Родин. – Может быть, старушке матери или сестренке, чтобы не торговала спичками…

– Родин! – негодующе воскликнула Мария. – Как вы можете в такой момент паясничать?

– Я не паясничаю, – был ответ. – Готов спорить, что он выполнит обещанное. А вы бы вернулись обратно в коляску, от греха подальше, пока Шиллер вас в окно не увидела. Когда Регинлейв сядет с вами в коляску, уткнитесь носом в окно и рта не раскрывайте. Не думаю, что она вас узнает по одежде, ведь вы к моменту ее появления уже почти выбежали на улицу. А начинать разговор первой она вряд ли станет.

Мария недовольно дернула плечом, но повиновалась. Однако дверцей она хлопнула так, что на соседнем дереве встревожилась заспанная ворона.

Посыльный действительно не обманул.

Уже через несколько минут валькирия быстрым шагом спустилась с лестницы с саквояжем в руках и направилась к коляске. Георгий напрягся – он был наслышан о профессионально наметанном взгляде подобных дам. Но то ли тень и маскировка сыграли свою роль, то ли Регинлейв не ожидала подвоха, но она легко села в экипаж и даже властно указала: «Трогай!»

Родин заехал на дальний край пустыря на окраине города – туда, куда не добегали даже бездомные собаки. Спрыгнул с козел и сел в коляску напротив валькирии. Мария молчала рядом.

– Фрау Регинлейв, советую не дергаться, – тоном, не допускающим возражений, сказал он. – Надеюсь, вы знаете, что некоторые кислоты могут за секунду превратить лицо человека в кровавую кашу?

Валькирия побледнела и метнула быстрый взгляд на дверь.

– Вот это я и называю «дергаться», – уточнил Родин.

Великанша замерла.

– Значит, так, – продолжил Георгий. – Сейчас мы вернемся обратно в бордель и пройдем в ваш номер. Разумеется, с вами. Вы отдадите мне все, что у вас есть на кайзера: письма, фотографии… И я уйду. Потом явится посыльный и передаст вам конверт. В нем будет ваш гонорар. Не смотрите на меня так – мы не грабители, а патриоты своей страны. Правда, кажется мне, что эти слова вам незнакомы. И не вздумайте кричать или подавать тайные знаки – стекло в колбе очень хрупкое, а вот кислота ядреная. – Валькирия судорожно сглотнула. – Ваши напарницы тоже в таком случае легко не отделаются.

Великанша задрала вверх трясущиеся руки. Мария напряглась, а Родин угрожающе поднял колбу. Но вместо этого валькирия вцепилась себе в волосы. Ее лицо исказилось, а глаза наполнились слезами.

– Пожалуйста… – неожиданно тонким и срывающимся голосом забормотала она. – Пожалуйста, не надо. Я же не специально… я не хотела… мой мальчик, это только ради него.

– Хватит, – резко оборвал ее Георгий. – Больные дети, умирающие родители, покалеченные собачки – я все это слышал десятки раз. Приберегите свои байки для наивных юнцов.

– Родин! – с отвращением воскликнула Мария.

Валькирия покачала головой и, прежде чем Георгий успел снова прервать ее, начала свой рассказ.

– Не надо смотреть на меня с таким презрением, я не всегда занималась этим ремеслом. Я тоже была ребенком – как и все вы. Невинной, наивной, верящей в сказки… О, сколько их рассказывали в нашей маленькой баварской деревушке! Как и многие девочки, я мечтала быть принцессой – пока не поняла, что с такими руками, с таким ростом и таким весом принцесс не бывает… Разве что великанши… Родители мои умерли рано, они стали единственной жертвой эпидемии, что бушевала тогда в окрестностях, – на свою беду поехали на ярмарку, чтобы купить что-нибудь для меня… О, знали бы вы, как тяжело девочке остаться одной в деревне! В городе можно худо-бедно прожить, найти пропитание, что-нибудь украсть, прибиться к таким же несчастным и отверженным. А в деревне? На мое счастье, в тех местах как раз проезжал бродячий цирк. Его хозяин увидел крепко сбитую девчонку, прикинул опытным глазом, что у меня есть будущее, и позвал с собой. Вы понимаете, что отказаться я не могла, голодная смерть не лучший вариант.

Знаменитый борец Тибальт Шнайдер, вы слышали о нем? О, сейчас его имя уже полузабыто, а тогда оно гремело по всей Баварии! Он начинал как раз в этом цирке и, даже став известным, из благодарности и какой-то ностальгии продолжал путешествовать с ним. Я чем-то приглянулась ему – нет, не тем, что вы думаете, он предпочитал мужчин. Может быть, он видел во мне дочь, которой у него никогда не было и не будет, а может быть, просто забавлялся, лепя из гром-девки бой-бабу. Но надо отдать ему должное – он хорошо натренировал меня. Половина боев оставалась за мной, и хозяин цирка, мэтр Тибо, не мог нарадоваться. Мэтр Тибо… Я спала с ним. Иначе никак, это же цирк, с нравами там все гораздо проще – а с работой сложнее. Мэтр Тибо был стар, хоть и крепок, но, вы же понимаете, молодая девушка так или иначе будет поглядывать на ровесников. Мы стояли тогда в небольшом тихом городке – целебные источники, толпы отдыхающих богачей… Франк был студентом, он приехал сопровождать свою тетушку – и, на мою беду, мы встретились. Через неделю он уехал, даже не предупредив меня, а через девять месяцев на свет появился Шульц. Из труппы меня выгнали на следующий же день после родов. Почему мэтр Тибо не сделал этого раньше, не знаю – может быть, надеялся, что ребенок умрет и я снова буду послушно делить с ним постель и безропотно выходить на арену. Его надежды чуть было не сбылись – Шульц был совсем слабеньким, то и дело задыхался и почти не ел… Я пробовала выступать сольно – вызывала зрителей из толпы на поединок, но антрепренеры меня постоянно обманывали…

Она перевела дух.

Георгий скучающе скользнул взглядом по ее лицу. За свою жизнь он уже успел наслушаться подобных историй. И во всех них были тяжелое детство, разбитое – подчас и не по одному разу! – сердце, трагическое настоящее – больной ребенок или умирающая мать… И все их, как будто писал, используя копировальную бумагу, один и тот же не очень умелый сочинитель. Вот и сейчас ему казалось, что он может продолжить за валькирией любую фразу – настолько это все было знакомо.

Он посмотрел на Марию, скорчив было разочарованную мину, и опешил. Та сидела белая как полотно, внимая каждому слову валькирии. В полутьме ее глаза влажно поблескивали, а руки нервно мяли невесть откуда взявшийся платочек. Георгий осуждающе покачал головой. Женщины, что с них взять. Как бы обучены они ни были, какую бы должность ни занимали, до каких бы секретов допущены ни были, какое важное дело ни выполняли бы, но стоит только грамотно надавить на нужные болевые точки – и все, дамочка поплыла. Просто поразительно, как эта же самая Мария буквально час назад была готова словесно разорвать ни в чем не повинного посыльного, просто потому, что ей что-то там показалось. И ведь даже не признала свою неправоту потом…

Валькирия снова что-то забормотала, всхлипывая и заикаясь. Родин прислушался.

– А потом… Потом появился этот человек. Умнейший человек, великий ученый! У меня была травма на выступлении под Дрезденом, он мне помогал, выходил меня… И предложил устроиться… Я подозревала, что все не просто так, что благодетели не приходят из ниоткуда и за все рано или поздно приходится расплачиваться… Но на кону стояла жизнь моего сына, вы понимаете? Этот человек выходил Шульца, забрал его на воспитание, а меня устроил в это заведение. Не смотрите с таким презрением, это всего лишь работа, не хуже прочих. И, кроме того, он сказал, что я тут смогу заработать большие деньги. А Шульцу так нужны лекарства, хорошее питание и морской воздух!

Он взял на себя все – клиентов, решение вопросов с полицией… Фотоаппарат в смежной комнате, снимки, проявка, печать…

– Тоже он? – сухо спросил Георгий.

– Да, – кивнула валькирия. – Это была его идея. И Вилли он снимал… И он же – я узнала об этом потом – требовал от него деньги. И…

Она затряслась мелкой дрожью.

– Простите… – прошептала она. – Я больше не могу говорить. Я и так слишком много рассказала. Если он узнает… О, если он узнает, то моего сына ждет смерть! Простите, я не могу. Я понимаю… но не могу. Боже, я запуталась!

Она забилась в рыданиях, обильно размазывая по лицу тушь.

Георгий презрительно скривился. Мария не смогла больше этого выносить – и резким рывком распахнула дверцу. Валькирия с ловкостью, неожиданной для такого грузного тела, выскользнула наружу. Георгий осуждающе покачал головой, глядя на Марию.

– Ну и зачем? – кисло сказал он. – Вы как нежная институтка, ей-богу. Да таких историй вы на каждом углу услышите с десяток.

– Но это же… Это же ужасно! Родин, так же нельзя! И так относиться к этому, и чтобы… Чтобы так происходило… Родин, почему мир такой гадкий?

Глава 5

Георгий невероятно разозлился. Если Очеретина будет продолжать в том же духе, то провал операции, которая и так под угрозой срыва, им будет гарантирован.

– Какого черта вы ее выпустили? Вы понимаете, что мы остались ни с чем, разве что обеднели на пару сотен марок?

– Как вы можете говорить о деньгах после того, что рассказала эта несчастная? – Мария сидела поникшая, с мрачным лицом, забившись в угол коляски, как будто хотела спрятаться от окружающей действительности. Родину даже стало ее жалко, и на мгновение в нем проснулось желание защитить слабую женщину. Но как только он вспоминал о том, что она только что натворила, злость снова возвращалась к нему и побуждала к активным действиям. Только вот что они должны сейчас делать?

Георгий опасался, что любой его план обречен на провал, если Мария будет рядом. Вот ведь знал, что не нужно ее брать с собой в бордель, – и надо было настаивать на своем. Мария все еще вжималась в угол и что-то бубнила про отвратительность и мерзость этого мира.

– Вы вообще понимаете, что мы только что упустили важного свидетеля? – продолжил Родин. Очеретина как будто не слышала его, продолжая смотреть в одну точку перед собой. – И не просто упустили, а отпустили самолично и добровольно, несмотря на все мои усилия спасти ситуацию. В итоге мы не приобрели никакой информации, а время уходит, – он нахмурился. – У нас осталась ровно неделя для того, чтобы нанести удар по немецкому «рубину» – слабому месту Вильгельма. Вы это понимаете?!

Мария не отвечала.

– Я вот что хочу сказать, мне кажется, что в данной ситуации я должен… – начал он, но так и не договорил.

– Надо искать этого таинственного добродетеля, – неожиданно резко перебила его Очеретина, не поворачивая к Георгию головы. – Того, у которого содержится ребенок Регинлейв и хранятся нужные нам фотокарточки.

– Вот именно! А вы ее выпустили! Вы понимаете, что теперь она и носа на порог борделя не покажет! А если еще и расскажет мадам о случившемся или благодетелю своему, то дело наше, считай, провалено. Да и черт с ним, я особенно страдать не буду, но как подумаю, что это бросит тень на репутацию Бориса! Я ему как в глаза буду смотреть? Да ведь тут даже и не в этом дело, я бы и добрыми отношениями с братом пожертвовал, если бы нужно было на благо родины. А то, что вы сделали сейчас, – это же прямые действия против России, государя и русского народа! Вы что, хотите, чтобы мы воевали с немцами? – все сильнее распалялся Родин, злясь и на Марию, и на себя, так как в голову не шло ничего путного, а действовать надо было немедленно, пока валькирия не разболтала об их беседе каждой собаке. – Сомневаюсь, что вы этого хотите. Но вы опять все испортили, что это у вас за дар такой! Нет, ну правда, вы весьма умны, но всегда забываете, что люди – не механизмы.

– Исследования показали, что мозг работает вполне себе как механизм… – пробубнила Очеретина. – Я допускаю, что вы ничего не знаете об этих исследованиях, но все же…

– Как вы можете видеть из практики, исследования бывают ошибочны. У меня собственные исследования, основанные на жизненном опыте, и я, скажем так, лучше понимаю, как надо общаться с людьми. Может, мы все-таки доверим это дело мне, как сведущему в этом вопросе?

– Родин! – возмутилась Мария, но молодой доктор не унимался.

– Как вообще можно было поверить в эту байку про ребенка, ее же все проститутки мира рассказывают своим клиентам, чтобы разжалобить и денег побольше вытянуть!

– А вы-то это откуда знаете, почти женатый человек, с невестой, которая вас там дожидается где-то на Волге? – колко заметила Очеретина.

– Старшие товарищи рассказывали, – буркнул себе под нос Родин, слегка покраснев, а про себя отметил: «Снова включила саркастический тон, значит, в себя приходит».

Мария подбоченилась.

– Хорошо, вы говорите, что это я ее упустила. Ну а вы что бы делали, если б меня рядом не было? Пытали ли бы несчастную женщину? Выбивали из нее имя этого человека, который при всех своих недостатках все же заботится о ее несчастном больном сынишке?

– Прошу заметить, что эта «несчастная женщина» чуть из меня дух не вытрясла, – ввернул Родин, потирая ушибленное ребро. – Она сама у кого хочешь что угодно выпытает. И, судя по размерам саквояжа, у нее с собой пыточных инструментов больше, чем у всей испанской инквизиции! А я бы обошелся лишь словами. Ну, припугнул бы ее чуть-чуть, зато она бы рассказала нам, где искать ее благодетеля.

– В этом нет нужды, и так ясно, кто это и где его найти, – спокойно заявила Мария.

– И кто же?! – остолбенел Георгий.

– Доктор, обслуживающий этот дом терпимости.

– Почему вы так решили?

– Сами подумайте. Он помог женщине-борцу после травмы в Дрездене, – загнула палец Мария. – Разумеется, помочь мог только доктор, а не шляпных дел мастер или пивовар.

– Ну, допустим, – Родин закусил губу. Похоже, на сей раз он оказался на лопатках.

– Он же и содержит маленького Шульца в своей клинике, лечит его или делает вид, что лечит! – второй палец. – Он же в обмен на свои услуги и привел в публичный дом бедняжку – наверняка мадам приплачивает ему за каждую несчастную завербованную. – Третий палец.

Родин нахмурил брови, а Очеретина продолжала развивать свою теорию:

– Таким образом, Регинлейв видится со своим ребенком, приходя в клинику для своих ежемесячных осмотров, тогда же она, наверное, еще и платит лекарю за содержание сына. Наверняка он на хорошем счету у мадам, а скорее всего, ее любовник и поэтому имеет доступ в любые комнаты, где беспрепятственно мог спрятать свой фотографический аппарат.

«Черт возьми, неужели все сходится?» – думал про себя Родин. Сначала он хотел было протестовать, но с каждым словом понимал, что расчеты Марии могут вполне оказаться верными на сто процентов. Тем не менее вслух сказал:

– Это всего лишь предположения.

Очеретина вопросительно подняла бровь.

– Мы не можем на них строить всю версию, – категорично заявил Георгий.

– Родин! Пока эта версия единственная, или у вас есть другие идеи? Времени у нас немного, это вы сами сказали, поэтому нужно действовать быстро. Прошу не забывать, что главная в нашей экспедиции все же я, так что извольте выполнять.

– Давайте так – будем отрабатывать вашу версию, но, уж позвольте, исполнять буду это я, а вы, пожалуйста, на этот раз не вмешивайтесь. План будет таков: сейчас мы возвращаемся в дом барона, приводим себя в порядок и отсыпаемся, а завтра с утра снова арендуем коляску, подъезжаем к заведению, и я попробую еще раз поговорить с мальчишкой-посыльным.

– Хорошо, будь по-вашему, – согласилась Мария и добавила многозначительно: – По крайней мере, посмотрим. Ну и сделаем соответствующие выводы.

«Вот ведь чертовка! Еще и испытывать меня будет! Эх, Борис, тебе бы такого напарника!» – подумал про себя Георгий.

* * *

На следующий день при подъезде к борделю они, к счастью, увидели того самого мальчишку.

– Эй, парень, поди сюда! – окрикнул его Родин, останавливаясь чуть поодаль от дома терпимости. Чем меньше людей их сейчас увидят, тем лучше.

– Ах, снова вы? – спросил паренек, и Георгий подумал – уж не успела ли мадам дать на их счет указаний? Но времени что-либо менять уже не было, поэтому он решил действовать напролом. Вытащил еще одну купюру, уже покрупнее, и сунул посыльному в руку.

– Нам нужен доктор, который приходит смотреть молодых фрейлейн.

– А-а-а… – протянул мальчишка. – Герр Людвиг?

– Он самый, – было видно, что посыльный никуда особо не спешит. Родин старался говорить так же неторопливо, как и паренек. – Скоро ли он должен прийти? Он ведь часто здесь бывает?

– Герр Людвиг-то? Часто заезжает. Да вот всего третьего дня был последний раз.

– А аппарат приносил? – наудачу спросил Родин.

– Ага, приносил.

«Так, значит, предположение Марии подтверждается, этот доктор – значительная фигура! Он-то нам и нужен», – подумал Родин.

А мальчишка между тем важно продолжал:

– Ух, и знатная вещица – бокс-камера эта! Не то что наша «Retina» – а настоящий «Kodak Brownie». Он обещал и меня тоже научить фотокарточки делать. То есть снимать-то я, конечно, и так могу, дело тут нехитрое, а вот с проявкой сложнее выходит. Очень прибыльное дело, я вам скажу. Может быть, герр Людвиг даже и фильму снимать будет, потому что это, говорят, тоже будет популярно.

– Нам бы к этому доктору попасть. Покажешь дорогу? Я привез одну даму – ведь он их осматривает?

При этой фразе Мария, наблюдавшая за диалогом в окно экипажа, вспыхнула так, что сполохи, пожалуй, и на Сахалине увидали.

– Фрейлейн немного боится, – сообщил Родин, нагнувшись поближе к мальчику.

– Конечно, – фыркнул мальчишка. – Герр Людвиг – специалист! Не надо бояться, все сделает чин чином. Он и барышень смотрит, и потом каждый месяц осмотр проводит тоже. И фотокарточки делает, если кавалеры пожелают.

– Так что, дорогу покажешь? Нам бы поскорей, а то фрейлейн нервничает.

– Конечно, покажу! – просиял паренек. – Только путь-то неблизкий! Миль десять с лихвой.

– Садись, – скомандовал Родин, указывая на место рядом с собой.

Мальчишка с важным видом запрыгнул на козлы и начал указывать:

– Сейчас прямо, а потом налево. Как выедем на большую дорогу, через лесок, вдоль речки, там уже по прямой до усадьбы доктора. У него огромная усадьба, и клиника там же. Он там осматривает девушек и пациентов других тоже.

– А какие у него еще пациенты?

– Разные бывают. Герр Людвиг очень хороший доктор, уважаемый человек, к нему и издалека приезжают, если какой неизвестный недуг. Он больных в свою клинику кладет, наблюдает, лечит.

«Уважаемый, значит, человек. А это значит, что и весьма влиятельный. Разумеется, раз он покровительствует борделю. Может даже, он и владеет им», – подумал Георгий.

– И есть положительные результаты? – спросил он мальчугана.

– Конечно, многих уже вылечил. Но есть и болящие, которые подолгу у него живут. Некоторые по нескольку лет. Никак не исцеляются.

– А что за такие тяжелые случаи?

– Матушка моя там уже лет пять как, никто не знает, что с ней. Она большую часть времени в себя не приходит и просто лежит без движения, а иногда вытворяет такое! Как будто бес ею овладел! Но потом становится такой хорошей, разговаривает, обнимает меня и плачет постоянно… – Тут показалось, что мальчишка сейчас и сам заплачет. – Она сильно заболела после того, как меня родила, а отец мой умер еще через три года. Руку ему на заводе у Бенца придавило станком, а потом болезнь распространилась по всему телу. Немфекция – так герр Людвиг говорит.

– Инфекция? – машинально переспросил Родин и тут же понял, что сейчас не время показывать свои медицинские знания. Иначе зачем им вообще доктор, если он и сам все знает. – Видимо, гангрена.

– Да-а-а, правильно! Гангрена, точно. Я все время путаю. Поэтому герр Людвиг говорит, что мне еще рано учиться, – с грустью продолжал мальчик. – Он еще сказал, что если б отцу отрезать руку вовремя, то он бы остался жив. Но денег на докторов у нас не было… Когда отец умер, мы с сестрой остались без средств на пропитание и с больной матушкой на руках. Не знаю, что бы мы делали, если б не доктор.

– Он вам с сестрой помог? – спросил Родин, уже догадываясь, чем закончится история. Неужели Мария настолько точно все просчитала? Он-то уж был уверен, что эта сказочка про больного ребенка валькирии явно выдумка.

– Да, помог, нашел сестре моей работу, матушку нашу лечит и обо мне заботился, пока я не вырос. Вот теперь ему помогаю.

– А сколько лет тебе?

– Десять! – ответил мальчуган, выпятив грудь. – Я все жду, пока доктор начнет меня учить, но он говорит, я пока еще мал. Но я ведь уже взрослый, все знаю, понимаю.

– А сестра твоя где работает? – осторожно спросил Георгий.

– Сестрица моя у мадам работает, помогает там, – сказал мальчик, опустив голову. – По хозяйству.

«Ясное дело, чем она помогает», – подумал Родин и не стал расспрашивать дальше.

– А еще какие пациенты у доктора? – спросила вдруг сзади Мария, и они оба резко обернулись к ней от неожиданности. Георгий наградил ее взглядом, в котором явно читалось: «Опять вы за свое!» – но она ни капельки не смутилась. – Поди все мужчины интересные? В самом соку?

Паренек устало глянул через плечо на фрейлейн, мол, бабы они и есть бабы, чего с них взять. Ничего серьезного, один ветер в голове.

– И такие имеются. В последнее время солдатиков часто привозят, если кто занедужил, прямо из казарм.

Однако Очеретина к молодым мужчинам интерес почему-то не проявила.

– Этакого добра-то и у нас полно. А что поинтересней? – не унималась она.

Мальчик приподнял бровь и язвительно ответил:

– Старики тоже имеются, и даже один маленький мальчик.

Родин резко обернулся к Марии, и та окинула его победоносным взглядом.

«Ну неужели и тут она оказалась права?! – Георгий не переставал удивляться. – Что ж, тем лучше для нас».

– Долго ли еще ехать? – наконец спросил он.

– Да нет! – хохотнул посыльный, точно как русский сорванец из-под Старокузнецка. – Часочек-другой!

И Георгию явно послышалась волжская присказка: «С гаком да с крюком, а в гаке – десять верст!»

Часть четвертая

Глава 1

Гулкие удары наполнили кабинку повозки. Они проехали старую часть города, долго колесили по грунтовке, а потом затряслись на проселочной дороге среди густого леса. Пахну́ло рекой и болотами, и Родина передернуло – сразу вспомнились недавние приключения на Сахалине. Запах дыма из трубы одинокой избушки у дороги заставил вжать плечи и замереть. Георгий зажмурился, понеслись картинки прошедших злоключений – сполохи взрывов, дым горящих блиндажей, крики раненых, казнь пленников.

– А вон там и клиника герра Людвига! – наконец радостно объявил мальчик. – Вон там, за лесочком!

Вскоре за поворотом вырос кирпичный забор высотой сажени четыре, за которым, видимо, и скрывался один из «рубинов». Верх ограды мрачно украшали усыпанные острыми шипами металлические перекладины, обтянутые новым шедевром немецкой инженерной мысли – колючей лентой, куда более опасной, чем американская колючая проволока.

Когда повозка подкатила к железным воротам, из смотрового окошка выглянуло заспанное мужское лицо.

Мальчишка подбежал к дверце, поднялся на цыпочки и бросил пару слов. Мужчина внимательно посмотрел на прибывших людей, на лошадь, зыркнул по сторонам и исчез.

Несколько минут разведчики находились в томительном ожидании. Кругом царила тишина, в лесочке неподалеку пели птицы, вдоль забора пробежала облезлая поджарая собака. Наконец калитка распахнулась, и к экипажу твердым шагом направился человек в коричневом костюме-тройке, с седой бородкой-клинышком. Отвесив легкий поклон и при этом сверкнув плешью, он помог спуститься Марии, профессионально ощупав ее взглядом, после поздоровался с Родиным. Рукопожатие у него было крепкое.

– Доктор Людвиг Шварцмайер, к вашим услугам, – бросил он.

– Герр Людвиг, – сказал Георгий. – Мы просим у вас прощения за этот маскарад. Увы, даже патриотам отечества весьма сложно пробиться на прием к такому гиганту мысли, как вы.

– Простите? – поднял брови доктор.

– Я – Готфрид Ригель, ваш начинающий коллега, а эта дама – моя невеста Мария Митте, приемная дочь знаменитого барона Митте, – и добавил шепотом: – Дела ее отца пошли в гору, и, будучи наслышанной о вас, она решила поддержать ваши исследования значительной суммой. Надеюсь, вы не откажете в любезности показать нам ваши владения… Чек будет подписан прямо здесь!

– О, радостно видеть молодых людей, живо интересующихся наукой! – доктор покачал головой, сжав губы. – Молодому поколению сегодня не до науки. Книги умные юноши не читают, если не заставишь. Одни развлечения на уме. Гибнет наука без молодой крови!

– Очень приятно, что мы нашли общий язык. Я с вами всецело согласен. Но прошу не стричь всех под одну гребенкуу, – Георгий многозначно покачал головой.

– Фрейлейн, – доктор ловко поцеловал протянутую руку в перчатке. – Наслышан о вашем батюшке и о его помощи ничтожным Фаустам вроде меня. Как его здоровье?

Мария расплылась в улыбке.

– Увы, папенька слегка ослаб, но просил вам кланяться и узнать о том, как продвигаются ваши исследования на благо великой Германии – разработки великого Людвига Шварцмайера, как он их назвал! Уверяю вас, он не привык оставаться в долгу!

Доктор покраснел от удовольствия.

– Пройдемте, господа, думаю, у меня есть чем вас заинтересовать. Ну а если имеете представление о медицине и технике, в чем я, разумеется, не смею сомневаться, то удивить.

Усадьба внешне напоминала цеха старинной мануфактуры, переделанные под жилье, – об этом говорили огромные дугообразные окна и крыша, покрытая листовым железом. Они отправились по выложенной камнем дорожке мимо сторожки с дюжим усачом. В крепком кирпичном доме Родин заметил решетки на окнах изнутри и переглянулся с Марией.

Доктор постучался в металлическую дверь. С той стороны, словно замок орудия, грозно щелкнул тяжелый засов.

– Меры предосторожности, – успокоил доктор. – Вы поймете причину этой необходимости, когда окажетесь внутри. – И очень вас прошу, не подходите близко к палатам с больными, это небезопасно.

Войдя в здание, Родин убедился, что усадьба не что иное, как бывшая фабрика, переделанная в психиатрическую лечебницу. Центральная галерея проходила между зарешеченных палат – бывших цехов и вспомогательных помещений. Под высокими потолками висел туман испарений: кислый аромат эфира, запах лекарств, пищевых отходов и немытого тела, дымок горелой древесины и бумаги – все это смешалось в едкий ансамбль запахов, от которого слезились глаза. Мария прикрыла носик платочком и покашливала.

– Наши пациенты, прошу любить и жаловать, – потирая руки, сообщил Людвиг о выглядывающих через решетки людях, которые, заметив доктора, быстро отходили в дальнюю часть палат, многие ложились на облезлые койки и накрывались одеялами. Родину даже показалось, что некоторые больные моляще смотрели на прибывших, желая что-то сказать или даже предупредить. Под взглядом доктора они опускали глаза и отворачивались.

– Есть человек, который водит за нос полмира! – фыркнул доктор. – Имя его Зигмунд Фрейд. Для меня он шарлатан, книжный червь, воспитанный в библиотеках и не имеющий абсолютно никакого опыта. Мои исследования в психиатрии не оставят цемента меж кирпичей его хилой теории, и смешное учение растворится под напором моих железных доказательств.

– Каких доказательств? – заинтересовался Родин, рассматривающий давно не мы-тые полы. Да и палатами эти комнаты нельзя было назвать – все это напоминало зверинец, где вместо животных в клетках содержались живые и, как казалось на первый взгляд, вполне здоровые люди. Георгий ежился от роя глаз, жалящих его со всех сторон обреченными взглядами.

– Я пишу научную работу, и скоро ученый мир познает торжество истинной науки, – гордо сообщил доктор Людвиг.

Сзади послышались торопливые шаги. К ним бежал обеспокоенный толстый мужчина в белом халате. Он в нерешительности остановился, переминаясь с ноги на ногу. Доктор извинился перед гостями и вместе с толстяком ушел в конец галереи, где исчез за дверью. Мария и Георгий остались одни.

– Для того чтобы содержать этот санаторий, извините за злую иронию, необходимы средства, к тому же, как говорит доктор, он проводит эксперименты, которые наверняка требуют баснословных расходов. Именно поэтому он так легко клюнул на нашу наживку. Так вот, внимание, вопрос: откуда у него деньги? – Георгий покрутился на месте, посмотрел на потолок, на Марию.

– Вы буквально сорвали мысль с моих губ. Думаю, что именно от шантажа знатных вельмож, в том числе императора, доктор Людвиг выручает деньги на свои делишки. И думаю, расчет ученого-хитреца оказался точным. Бордель в тихой части города привлек много жертв из богатеев – у них есть все, да жизнь скучна, вот и ищут они развлечений, а попадают в силок. С другой стороны, доктор использует вырученные деньги на науку.

– Да. Это, конечно, хорошо, но разве можно, имея средства, так относиться к людям? Больные плохо одеты, в палатах грязь – видно, что денег не хватает. Здоровье людей здесь не на первом месте. Значит, исследования имеют темную сторону, – Родин кивнул в сторону решеток.

– Что же, у нас есть возможность профинансировать доктора. Тем более что у нас карт-бланш на неограниченные расходы. Думаю, стоит предложить ему сто тысяч марок для поддержки его дальнейшей работы. Естественно, без гарантий на успех, но попросить о…

– Друзья, – к ним шел улыбающийся Людвиг, – прошу прощения, что оставил вас одних. Надеюсь, вы не успели заскучать. Я заставил себя ждать. Клянусь, больше этого не повторится. Никакого порядка, подчиненные сами не в состоянии справиться с рядовыми проблемами. Замечу, все, что вы видите, – доктор очертил рукой в воздухе дугу, – всего лишь скучные исследования особенностей человеческой психики.

– Не понимаю, вы что-то от нас припрятали? – заинтересовался Родин и подумал, что многие пациенты здесь оказались не по своей воле и, будучи абсолютно здоровыми, находятся у доктора в заточении. Возможно, что у Людвига есть связи в полиции и он получает людей с улицы, ну а в крайнем случае заманивает бедолаг куском хлеба. Голодный человек пойдет на что угодно, лишь бы раздобыть пропитание. – Нам хотелось бы посмотреть на истинные шедевры великого доктора!

– Жемчужины всегда скрываются в раковинах на дне океана, – с предвкушением причмокнул доктор, – не желаете познакомиться?

– Отчего же, – улыбнулся в ответ Родин, – очень интересно, я как-никак имею отношение к медицине, но только где же находятся ваши главные сокровища?

– Коллеги, прошу следовать за мной, – приветливо пригласил доктор. – Думаю, скоро я утолю ваше любопытство!

Каменная лестница вела в подвальный этаж, несколько скупо светящих ламп с трудом позволяли разглядеть выщербленные винтовые ступени. Наконец широкая дверь скрипнула и пропустила гостей в хорошо освещенную галерею с множеством комнат. Здесь пахло почему-то ладаном. Родин даже предположил, что фабрика раньше производила церковные товары.

– Пройдемте в мой кабинет, – пригласил доктор. – У меня для дорогих гостей всегда припасена бутылка доброго рейнского.

Кабинет напоминал библиотеку. На деревянных полках важно выстроились фолианты с позолоченными переплетами, книги с множеством закладок лежали на массивном столе, из глиняных стаканов, как стрелы из колчана, торчали острия карандашей. В углу комнаты Родин разглядел несколько небольших бочек с надписью «Weihwasser» (святая вода), отчего он даже загордился своей сообразительностью. На серебряном подносе стояли хрустальные фужеры. Доктор открыл бутылку, наполнил их вином и подал гостям.

Несколько минут Шварцмайер рассказывал о своих исследованиях, как тяжело давались первые шаги, как однажды удалось получить средства от некоего благодетеля, и дальше начался новый этап его деятельности.

– Посмотрите на мою библиотеку, я начал ее собирать еще во времена моего школярства. Иногда я предпочитал купить книгу у букиниста и остаться голодным. – Он вздохнул.

– Доктор, скажите, а сейчас у вас есть финансовые трудности? – задала вопрос Мария с самым легкомысленным выражением лица.

– Естественно, – затараторил доктор. – Каждый новый этап моей работы выводит меня не только на новые перспективы, но и на новый уровень расходов. Потому я постоянно в поисках дополнительных средств. К сожалению, в нашем меркантильном мире толстосумы предпочитают запирать деньги в хранилищах банков, а не заставляют их служить на благо Германии.

– Тогда как вы посмотрите на то, чтобы мы профинансировали вашу благородную деятельность? Мы готовы дать столько, сколько вам необходимо, мы довольно богатые меценаты, – уверенно произнесла Мария. – Надеюсь, вы наслышаны о щедрости моего батюшки.

– Я старик и давно не верю в чистые мотивы, да еще когда передо мной стоят молодые люди с горящими глазами и предлагающие помощь. Что же вы желаете взамен? – Шварцмайер аккуратно поставил фужер на поднос.

– Думаем, что у вас есть то, что мы ищем, – осторожно произнесла Очеретина. Она почувствовала, что слишком рано сделала предложение, но, с другой стороны, его все равно пришлось бы сделать, какая разница – сейчас или позже.

– Вот это уже деловой разговор, – доктор присел на край стола, сдвинув спиной высокую стопку книг, и начал поглаживать бородку. – Что же это?

– Отдайте нам фотографии кайзера Вильгельма из публичного дома «Артемида», – сказал Родин. – Мы заплатим больше, чем он.

– Ха-ха! Да, деньги бы мне не помешали, но, поверьте, того, о чем вы спрашиваете, – он поднял руки, словно сдаваясь, – у меня не было и нет. Да и быть не могло.

– Жаль, очень жаль. А мы могли бы договориться, – Очеретина заметно сникла. – Мы, как патриоты Германии…

– Возможно, но не со мной.

Родин понизил голос:

– Нам прекрасно известно, что вы обслуживаете этот публичный дом и что вы устанавливали фотографический аппарат в алькове проститутки по прозвищу Регинлейв. Известно, что вы шантажировали императора.

– Все это не важно, – прервал его Шварцмайер. – Как говорится: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Я ничего вам не продам и на эту тему сотрудничать не желаю. Но не будем грустить. У нас были прекрасные планы, посмотрим мои лаборатории? Возможно, когда вы поймете, какие просторы я могу открыть перед Германией, вы забудете про эту нелепицу с Вилли.

Очеретина кивнула Георгию, мол, авось, когда доктор оседлает любимого конька, сердце его дрогнет. Они вместе пошли в операционные. Странно, но с одного фужера вина Родина начало мутить. Выпить он любил, даже, бывало, употреблял чистый спирт в куда более серьезных дозах и чувствовал себя куда лучше…

– Прошу вас, пройдемте теперь вот сюда, здесь самые интересные экземпляры, – доктор открыл дверь, и гости шагнули в небольшое помещение, напоминающее кладовую. Низкий потолок практически касался макушки Георгия. Сзади щелкнул замок, и они оказались запертыми. В крошечное зарешеченное окошечко, откуда проникал тусклый свет, заглянуло лицо доктора.

– Я ужасно не люблю, когда посторонние суют нос в наши с полковником дела. Кстати, у меня разрешение на неограниченные исследования, в коих вы, между прочим, скоро поучаствуете. Пока же наслаждайтесь, а я приготовлю оборудование.

Окошко захлопнулось. Родин и Очеретина услышали удаляющиеся шаги и старую австрийскую песенку про гуся.

Глава 2

В кромешной темноте Георгий услышал глубокий, со скрипучей ноткой вздох Марии.

– Мне страшно! Мы попались, как глупые котята, – уже со всхлипом вздохнула она.

Родин сделал шаг и обнял девушку, она положила голову на его плечо. На руку Георгия упала слеза. Еще одна и еще. Напарница дрожала мелкой дрожью, медленно опускаясь на пол.

– Мария, вам тоже плохо?

– Да, у меня сил уже не осталось.

– В наших фужерах, скорее всего, находилось снотворное, – произнес Родин. – Так что, как только мы переступили порог этой клиники, наши жизни уже были в его руках. Надеюсь, что вино еще не впиталось полностью, – он смущенно кашлянул. – Вы сможете очистить желудок самостоятельно?

– Не знаю, я попробую.

Георгий отошел к стене, согнулся. В воздухе запахло кислым. Еще около полминуты его рвало. После он распрямился, достал платок, обтер губы, повернулся и сделал шаг к Очеретиной.

– Получилось?

– Нет, – прокашляла Очеретина.

– В таком случае… простите, но я вынужден вам помочь.

Вскоре им стало немного легче. Оба стояли, прислонившись к двери, пытаясь дышать проникающим в щели чистым воздухом. Несмотря на толстые стены, снаружи слышались душераздирающие вопли. Наверняка это были пациенты, которых для экспериментов доставляли с первого этажа. Георгий предположил, что если доктор упомянул какого-то полковника, то здесь содержатся и раненые солдаты, по соглашению отданные на верную погибель, которую они скоро могут разделить с ними. Да и мальчишка-посыльный говорил про служивых, доставляемых сюда из казарм…

Снаружи снова хлопнула дверь, загромыхали шаги. Проскрипел замок, и два огромных, словно бегемоты, санитара заслонили своими тушами свет в проеме. Один из них сделал шаг и, схватив гигантской ручищей Георгия, вытащил его наружу, другой здоровяк ловко застегнул на нем наручники. То же самое проделали и с Марией. Под конвоем двух амбалов их повели по коридору. Замыкал процессию сам Шварцмайер, продолжавший напевать детскую песенку. За поворотом стояли больничные каталки – санитары положили на них Родина и его напарницу, сняли с них наручники и закрепили конечности пленников тугими кожаными ремнями.

Проехав всю подземную галерею, они остановились у двери, за которой открылась большая, похожая на библиотеку комната, только полки были заставлены не книгами, а толстыми папками.

«Как в регистратуре, – пронеслось в голове у Марии. – Наверное, здесь, среди карт больных, Шварцмайер и хранит компромат на кайзера…»

Она подняла голову и встретилась взглядом с Георгием – он, скорее всего, думал о том же.

– Не скучайте, друзья – улыбнулся герр Людвиг, – еще пара минут, и ваши постные мины сменятся на счастливые улыбки! Прошу! Моя гордость!

Ослепительный свет ударил по глазам – разведчиков завезли в операционную, напоминающую физическую лабораторию. Вдоль стен на металлических стеллажах лежали бухты гудящих проводов. Посреди огромного помещения, под тарелками операционных ламп, стоял массивный металлический шкаф, от которого спрутом расходились щупальца проводов. Шкаф гудел бархатным звуком, мигал лампочками, ресницы стрелок на приборах нежно трепетали. Он напоминал огромное задремавшее существо, ждущее, когда ему принесут поесть. Пищей ему наверняка служили пациенты этой клиники. От вида железного чудища Мария поежилась – она понимала технические особенности лечения.

– Оставьте нас наедине, никуда они не денутся, – приказал санитарам Шварцмайер и обратился к лежащим: – Вот, пожалуйте, мое чудеснейшее устройство, которое остановит лгуна Фрейда с его пустыми учениями. Пока тот продолжит пудрить мозги своим пациентам, мои испытуемые уже будут здоровыми. Да, понимаю ваши удивленные взгляды, путь к идеальному здоровью лежит сквозь штабеля умерших живых существ, но поверьте, это стоит того, – доктор развел руки в стороны. – Начнем мы с безнадежно больных, которым даруем душевное равновесие. Или же с лжепророков, которые сами отрекутся от опасных заблуждений. А затем перейдем к солдатам, которых избавим от страха. Потом займемся пьяницами, которых исцелим от их порочной тяги, и перейдем к рабочим, которые заражены ленью и социалистическими мечтаниями!

Он плотоядно потер руки.

– Идеальное общество, господа! Добро пожаловать на его алтарь!

– Почему вы не проводите исследования на животных? – спросил Родин. Один вид железного шкафа с лампочками и проводами пронизывал его ужасом.

– Животные не умеют говорить. К тому же у них нет психических заболеваний. Все наши исследования для блага людей, а потому лучше, чем их самих, не найти для работы. Человеческого материала больше, чем бездомных кошек и собак, которых необходимо еще поймать. Да и зачем искать, когда испытуемые сами идут к тебе в руки?

– Не по своей воле, – вставила Мария.

– Вас никто не заставлял сюда идти, – отрезал доктор. – Фрейлейн, я вижу по вашим заинтересованным взглядам, вы больше, чем молодой человек, интересуетесь моим аппаратом? Вы имеете отношение к технике?

– Более чем! В чем принцип его работы? – Очеретина с момента появления в операционной не сводила глаз со шкафа, приподняв голову.

– Совсем недавно человек получил возможность пользоваться электричеством, но будучи не до конца смелым и развитым, так и не использует полностью его потенциал. Хорошо, когда у тебя светит фонарь, прекрасно, что вращается колесо, но то, что не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха, располагает мощным электрическим разрядом, который в разумных количествах будет лечить, а в больших, естественно, убивать. Цель моих исследований – определить количество электрического тока, способного не только оставить человека в живых, но и исцелить его.

– Вы проводите через человеческое тело электричество? – Мария испуганно посмотрела на доктора и снова задрожала.

– О, – улыбнулся Шварцмайер, – вижу, вы знакомы не понаслышке об этих ощущениях. Узнаю любителя науки и техники. Нет, я воздействую только на определенные участки коры головного мозга.

– Но вы же можете убить человека, но еще страшнее – сделать его хуже, чем животное! – испуганно крикнула Очеретина. – Погубить его разум!

– Я же вам сказал, коллега, это во благо человечества! Пусть лучше сгинет тысяча, но мы вылечим миллионы! Новое оборудование еще не испытано и собрано только вчера. Вы и есть те самые ключи, которыми я открою ущербным согражданам возможность быть полноценными людьми, – доктор подкатил каталку с Родиным ближе к железному ящику. Георгий задергался, пытаясь вырваться, но путы держали надежно. Доктор крепко закрепил его голову, сдавив лоб блестящим обручем.

– Прекратите! – закричал Родин. – Это ошибка! Давайте обсудим все условия! Вы неправильно нас поняли, мы патриоты Германии!

– Послушайте, молодой человек, – сердито заговорил Шварцмайер, как строгая нянька, – если не прекратите брыкаться, я поставлю укол или позову санитаров. Они у меня ребята крепкие, быстро усмирят. А чтобы вы не шумели, рецепт имеется, – Шварцмайер ловко заклеил рот Георгия пластырем, но тот продолжал мычать и бешено вращать глазами.

– Доктор, одумайтесь, вы идете к своим призрачным целям через смерть здоровых людей! – заплакала Мария. – Мы бы дали вам столько денег, что вы могли бы создать лучшую в мире лабораторию!

Доктор, не обращая внимания на всхлипывания девушки, размеренно продолжал работу. Взял опасную бритву и аккуратно выбрил небольшие участки на голове Родина. После прикрепил к проплешинам пластинки с проводами и, в последний раз оглядев и ощупав соединения, подошел к гудящему, мигающему лампочками зверю. Покрутив ручки резисторов, он посмотрел на стрелки приборов, положил палец на выпуклый грибок кнопки и, повернувшись к зажмурившему глаза Георгию, уверенно нажал.

Внутри железного ящика раздался треск. Несколько ламп заискрилось и погасло. Доктор удивленно уставился на аппарат, сделал шаг назад. Запахло горелым. Родин открыл глаза. Похоже, он все еще был в сознании.

– Странно, все соединения правильные, разряд выставил верно, что же может быть? – доктор поскреб затылок точно как русский крестьянин. – Молодой человек, вы ничего не чувствовали? Хотя обычно результат заметен сразу, – он осматривал провода, прикрепленные к голове возмущенно мычащего Георгия.

– Инженерный просчет, – фыркнула Очеретина. – Этот прибор не может сломаться, оттого что неправильно подключен к объекту исследования. Однозначно, разряд должен быть, какие бы параметры вы ни задали. Я видела – подключение правильное.

– В какой области техники у вас знания, милейшая? – приподнял брови Шварцмайер.

– Механика и электротехника. В вашем приборе нет ничего сложного. Самый обыкновенный генератор разряда. Выдает те величины, что зададите.

– Я вам об этом не говорил, значит, вы в самом деле что-то соображаете. В чем вы видите поломку?

– Пока могу только предполагать, – после короткой паузы ответила Мария. – Чтобы увидеть, мне необходимо заглянуть внутрь. Внешне аппарат выглядит эффектно, но думаю, что там с технической точки зрения все примитивно.

– Надо попробовать еще раз нажать, вдруг сработает, – доктор направился к аппарату.

Родин так задергался на каталке, что она закачалась из стороны в сторону, а провода задрожали.

– Остановитесь, доктор! Тогда его точно не восстановить! Выгорит полностью, – уверенно сообщила Очеретина.

– Вы думаете, что выгорит? – Шварцмайер вновь поднес палец к кнопке. Родин замер и зажмурился.

– Защита не сработала. При повторном нажатии на кнопку короткое замыкание уничтожит генератор, выключатель зажигания у вас не имеет защиты, возможно, он тоже сгорит, – Очеретина говорила более чем убедительно и даже как могла двигала связанными руками.

– Тогда что могло сгореть? – убрал палец от кнопки доктор.

– Скорее всего, провода силовой части, идущие от генератора к выключателю зажигания.

– Но лампочка готовности горит! – указал он пальцем на зеленую лампу.

– Она и будет гореть, так как запитана от слаботочной линии. Я уверена, что нарушена селективность, так как вместо предохранителей сгорели провода. Значит, у предохранителей слишком высокий порог горения. Ошибка инженеров, как я и говорила ранее!

Шварцмайер открыл дверцу сбоку аппарата и начал осматривать белевшие предохранители, напоминавшие зубы.

– Странно, все целы, а горелой резиной пахнет. Знаете, во мне борется инстинкт исследователя с жадностью бухгалтера. Хочется нажать на кнопку и получить результат, но возможные потери останавливают. Здесь…

Тут раздался оглушительный треск, помещение разрезала небольшая молния. Доктор странно дернулся и упал ничком на пол. Возможно, он хотел сказать что-то о будущем науки, но рука, показывающая на аппарат электронно-судорожной терапии, попала в блок предохранителей. Удара электрического тока было достаточно, чтобы он потерял сознание.

– Какое мощное устройство! Эх, хотела бы я заполучить его в свою лабораторию, – сообщила Мария, продолжая извиваться на своей каталке. Санитар слабо закрепил ей руки, подумав, что хрупкая женщина, ослабленная снотворным, не предпримет попытку развязаться. Но он ошибся, как и большинство мужчин, до этого знакомых с Очеретиной.

– Ммм… – послышалось сбоку.

– Все же интересно, что там сгорело? – Мария освободилась от пут, спрыгнула с каталки и подошла к устройству. Посмотрела на приборы. – Так, напряжение есть: стрелка вольтметра отклонена, амперметр показывает, лампочка готовности горит…

– Ммм, – снова замычал Родин.

– Ах да. – Мария расстегнула ремни, стянувшие ему руки, ослабила обруч, держащий голову, и одним движением сорвала пластырь со рта.

– Для вас, Мария, важнее техника, чем живые люди. – Георгий сел и принялся растирать затекшие запястья. Затем освободил ноги, слез с каталки и подошел к доктору.

– Он живой? – спросила Мария.

– Дыхание и пульс есть, правда слабые, – Родин подхватил Шварцмайера под мышки и с трудом погрузил на каталку, закрепил ремнями руки и ноги. Рот заклеил пластырем. Доктор зашевелился и открыл глаза.

– Пусть теперь побудет на нашем месте. Герр Людвиг, а хотите, разряд через вас пропустим? – новый пациент задергался, замотал головой и снова потерял сознание. С края каталки струйкой полилась моча.

– Давайте закатим его за этот чертов ящик, чтоб санитары не увидели.

– Скорее, Родин! – обеспокоенно прошептала Мария, помогая Георгию. – Нам еще в архив. Как вы, отходите от снотворного?

– Я отошел еще на каталке, страх хорошо трезвит. Такого натерпелся, что чуть не обмочился, как только что наш дорогой коллега. Бежим?

– Сейчас. Жаль, конечно, но…

Мария взяла бутылку с водой, зашла за оборудование и, открыв сзади дверцу, плеснула внутрь, там затрещало, легкий синеватый дымок завился из щелей. Потухшие лампочки на железном монстре сообщили о его гибели.

После этого, убедившись, что доктор надежно зафиксирован на каталке, разведчики ринулись в архив, находившийся у входа в операционную. Тут им повезло: помимо бесчисленных полок, стены украшали охотничьи трофеи, бинокли, подзорные трубы, сабли и кинжалы, винтовка и даже револьвер. Теперь они были вооружены.

В тысячах папок, стоящих на стеллажах, находились дела пациентов. Некоторые папки были тонкие, другие – раздутые. Большая куча из документов белела в углу, возможно, приготовленная для уничтожения. Родин подошел и взял первый попавшийся том в руки. Полистав, в конце обнаружил запись, свидетельствующую о смерти пациента.

– Родин, не копайтесь в этом мусоре, время поджимает. Вот, смотрите, – Очеретина стояла около одного из стеллажей. – Похоже, здесь не только сотрудницы борделя, но и посетители.

Огромное количество папок и записных книг с четким учетом посещений и детальных отчетов говорили, что публичный дом являлся детищем Шварцмайера. Именно на сексуальных извращениях посетителей он основывал свою основную научную работу. Кроме того, дом терпимости давал неплохой доход. Но как только доктор ввязался в серьезные исследования на коре головного мозга, то начались проблемы с деньгами. Тогда из-за своих слабостей и попался на крючок кайзер Вильгельм.

Родин и Мария копались в папках, сваливая документы в общую кучу. К их разочарованию, все имена оказались зашифрованы. Множество фотографий подтверждало, что за посетителями вели наблюдение постоянно и все действия по-немецки четко документировались.

– Я не могу понять, как можно было поместить фотографический аппарат в крошечную кладовку. Причем из-за приглушенного освещения была необходима магниевая вспышка. – Георгий свалил в общую кучу очередную порцию бумаг.

– Это нетрудно объяснить. Все фотокарточки сделаны на компактную камеру. Это новейшее изделие, которое используют пока только разведчики. Стоимость ее настолько высока, что даже именитому фотографу она не по карману. У нас в управлении тоже подобные используются.

– Похоже, нашел, – оживленно выкрикнул Родин. – Смотрите, «Усач», затертая папка, толстая. Выходит, частый посетитель.

В описании завсегдатая публичного дома под псевдонимом Усач в самом деле проглядывались черты кайзера. В досье говорилось о человеке из военной среды, высшего света, склонном к мазохизму, ценителю женской доминации, унижения и пассивного насилия. Однако, как назло, фотографий не было. Очевидно, доктор держал их в более надежном месте.

– Предлагаю здесь все перевернуть вверх дном, пока не очнулся Шварцмайер. – Родин выглянул в галерею.

Через несколько минут посреди библиотеки выросли бумажные горы. Но то, что они искали, скорее всего, находилось не здесь. Послышалось мычание очнувшегося доктора и приглушенные удары – он бешено застучал ногами о железный ящик.

– Я сейчас, – Родин вышел. Мария услышала глухой одиночный звук, после которого опять воцарилась тишина, а вернувшийся Георгий бросил: – Всего один раз.

Мария стояла у стены и разглядывала большую фотографию. Среди альпийского пейзажа был запечатлен Шварцмайер рядом с высоким, плотным усачом с военной выправкой. Оба были в охотничьих костюмах, с винтовками, ноги победно водружены на тушу убитого вепря. Очеретина сняла изображение и принялась рассматривать.

– Да это же Мандельштейн! Полковник Карл Мандельштейн! – в восторге закричала она. – Один из оружейных магнатов Германии. Как нам известно, он курирует секретные разработки всех видов современного оружия!

Она радостно потерла руки.

– Он финансирует поставки оружия в Японию, отправлял туда инструкторов! Теперь понятно, почему Вильгельм его не укоротил! Да, все сходится! Видимо, он снабжает доктора пушечным мясом для опытов, а тот помогает ему шантажировать кайзера, чтобы получить деньги для военных заказов. Обратите внимание вот сюда, – указала Мария пальцем на место у ноги полковника, – видите небольшую коробку? Это футляр для портативного фотоаппарата, которым сделан снимок! В самом деле, зачем тащить в Альпы тяжелую камеру на треноге, если есть миниатюрный!

В этот момент где-то наверху раздался шум.

Глава 3

Георгий резко, чуть было не порвав, сдернул с вешалки два белых халата. Один, не разбирая – мужской, женский, по размеру или нет, – сунул Марии, второй накинул на себя.

– Да скорее вы… И револьвер со стены возьмите, – прошипел он Очеретиной, пока та путалась в рукавах. Закидывая винтовку на плечо, Родин быстро просчитал дальнейшие действия. Так, выбраться из здания, проскочить палисадник, в котором нет охраны, затем миновать ворота, сесть в коляску, не привлекая постороннего внимания – и лететь, лететь быстрее ветра! Пока враги не очухались, пока не поняли, пока не кинулись в погоню!

Родин крепко сжал винтовку. Ничего, главное – преодолеть двор, а там уже коляска вывезет… Главное – не броситься очертя голову, как парочка тупых оленей, у которых в мозгах бьется только одно: «Бежать!» – и не заметить при этом, как охотники берут их на мушку… Спокойно, Родин, спокойно! Вы успеете, если все будете делать слаженно и четко.

– Ну? – Мария нетерпеливо толкнула его в плечо.

– Да, – кивнул он, прислушиваясь. – Кажется, тихо. Пошли!

Быстрым шагом они пересекли коридор, осторожно, чтобы предательски не скрипнули ступеньки, сбежали вниз по лестнице. Мария, взбудораженная первым порывом Родина, рвалась вперед, и ему стоило огромных усилий ее сдерживать. Да и себя, впрочем, тоже. Интуиция кричала ему не торопиться, в то время как здравый смысл так же громко настаивал, как можно скорее покинуть это место. Что-то тут было не так…

У входных дверей он резко остановился, сдернув с плеча винтовку.

– Тсс! – сделал знак Марии. – Сначала я!

Ноги дрожали, в висках пульсировала кровь. Вдох-выдох, вдох-выдох, я не тороплюсь, я внимательно смотрю по сторонам…

Родин осторожно приоткрыл дверь, готовый в любой момент, при любом подозрительном движении отпрянуть назад…

Но, на их счастье, двор был пуст. Георгий несколько раз с подозрением прислушался, не осмеливаясь выходить из здания, но зрение его не подводило – им действительно повезло. Махнул рукой Марии, чтобы следовала за ним, и они поспешили к воротам.

– Зря, – вдруг пробормотал он, качая головой. – Зря…

– Что? – Мария вздрогнула, лихорадочно оглядываясь. – Мы что-то забыли?

– Почти… – Родин снова покачал головой. – Доктор. Надо было бы его придушить. Черт… Черт! Сами себе проблемы создаем – на ровном месте!

Он сделал движение, словно собирался метнуться назад, но Мария схватила его за руку и громко, свистяще зашептала:

– Нет! Не делайте этого! Я вам запрещаю! Насилие ужасно! Мы не должны опускаться до него! Чем же мы тогда лучше? Мы должны добиться победы бескровно… Вы понимаете это? Бескровно!

Родин недовольно мотнул головой, вяло попытался вырвать руку, но вскоре прекратил сопротивление. Ему и самому было почему-то муторно думать об убийстве, и он предложил его просто потому, что было надо, а не потому, что ему этого хотелось. И такой жаркий отпор Марии… снял камень с души, что ли.

Они выбежали за ворота и остановились, с удивлением озираясь. Коляска! Ее не было. Она же осталась стоять именно на этом месте, даже следы колес еще видны, значит, увели совсем недавно… Но кто это мог сделать? Охрана госпиталя? Просто воры?

Так вот о чем интуиция предупреждала его, когда говорила не торопиться! Если бы они появились тут минутой раньше, то наткнулись бы на похитителей – и кто знает, может, были бы уже мертвы…

– Надо бежать, – растерянно сказала Мария.

Родин потер виски. Бежать, да, но куда?.. Впереди поле, это не вариант, они будут как на ладони. Сзади лес – тоже не самое лучшее решение, кто знает, что там, в чаще, может, непроходимый бурелом. Направо – проселочная дорога, по которой им навстречу уже вполне может кто-то ехать…

– Куда? – вслух спросил он.

– Дорога? – предложила Мария.

Родин покачал головой. Слишком простое решение. Нельзя доверять простым решениям.

– В лес, – решительно сказал он.

– Думаете… – неуверенно спросила Мария.

– Некогда думать, – пробормотал он, схватив ее за руку и потянув за собой. – В лес!

– Думаете… – повторила она, упираясь. – Но…

– А! – Родин махнул рукой и отпустил Марию. – Делайте что хотите.

Он размашисто шагал по полю. Через минуту Мария поравнялась с ним.

– Мы заблудимся, – тяжело дыша, проговорила она. – Будем петлять и все равно вернемся сюда.

– Они тоже заблудятся, – не оборачиваясь, сказал Родин. – И поверьте, я достаточно находился по настоящим лесам, чтобы не заплутать здесь.

Мария недоверчиво покачала головой, но ничего не ответила, лишь прибавила шаг.

Ей было тяжело поспевать за Георгием, но она старалась не подавать виду. Им надо было бы идти еще быстрее, но шаг то и дело сбивался, сердце, непривычное к такому ходу, колотилось где-то в горле, а рты жадно хватали сухой воздух. Ничего, еще немного, сотня-полторы шагов, и они скроются в лесу, а там ищи-свищи…

И как бы в ответ на эти мысли, что-то громко хлопнуло за спиной, а потом тоненько свистнуло над ухом. Родин похолодел: он узнал эти звуки. Это проклятые, трижды проклятые звуки, означающие, что по ним стреляют и что они находятся в досягаемости пуль.

– Черт! – ругнулся он сквозь зубы.

Раздались еще три выстрела. Одна из пуль подняла фонтанчик земли совсем рядом с его ногой.

Мария тихо ахнула – она тоже все поняла.

– Бежим, – он крепко схватил ее руку и на этот раз не встретил сопротивления. – Еще немного, мы успеем!

За спиной послышались крики. Им вторили лошадиное ржание, а затем и заливистый собачий лай.

– Подготовились… – процедил сквозь зубы Георгий. – Серьезно взялись.

Он потянул Марию за собой сильнее. Та споткнулась, на секунду сбилась с шага, но тут же нагнала его.

– Быстрее, – оглянулся Георгий на нее. – Быстрее, а то загонят, как зайцев!

Он успел выхватить взглядом преследователей. Много, черт, много! Целая свора собак, десяток всадников – это только те, кого он заметил, а сколько еще могут нагонять основной отряд?

Любопытство сыграло с ним жестокую шутку. Он упустил из вида изрытую вздыбившимися корнями опушку леса, и произошло то, что и должно было произойти. Нога запнулась о корень, и молодой доктор, не удержавшись, полетел кубарем, потянув за собой Марию. Что-то хрустнуло в плече, больно пронзило спину, лоб обожгла сухая колючая трава. Очеретина тихо вскрикнула и, кажется, даже выругалась.

Георгий осторожно, пошатываясь, встал на ноги. Быстро ощупал себя – нет, все в порядке. Мария копошилась рядом, она тоже не пострадала. Родин метнул взгляд в сторону погони – и обомлел.

Это действительно была охота. Загонщики грамотно рассыпались цепью, собаки рвались со шлеек, роняя слюну, охрана перезаряжала ружья – и доктор, этот чертов доктор, скакал впереди!

– Надо было тебя придушить… – процедил Родин, сдергивая винтовку с плеча.

Чтобы прицелиться – каждый патрон был на счету, – ему пришлось скрыться за деревом и затащить туда Марию. Пули свистели совсем близко, то и дело выбивая щепы из ствола.

– Надо. Было. Придушить, – жестко повторил Родин и поднял винтовку.

Выстрел!

Доктор нелепо взмахнул руками и криво, боком, повалился с лошади.

– Вы все еще против насилия? – спросил Родин у Марии. – Победа бескровно, все такое?

Очеретина ничего не ответила.

Георгий пальнул еще раз, метким выстрелом сняв с коня ближайшего загонщика.

– Побежали, – дернул он Марию, стараясь скрыть нехорошую ухмылку. – Слишком мало патронов, бежим.

Собаки заходились утробным лаем, лошади храпели, всадники орали что-то неразборчивое – все это плотное месиво то и дело разрывалось громкими выстрелами. Родин скользил по грязи, цепляясь за ветки, – винтовку он давно уже выбросил, когда израсходовал патроны, – чудом удерживаясь от того, чтобы снова не покатиться кубарем. К его удивлению, Мария не отставала от него, держась практически бок о бок.

– Стой! – Георгий вдруг замер.

Его ноздрей коснулся нехорошо знакомый запах. Сладковатая, удушающая гниль – именно так пахнут перепрелые в стоячей воде растения…

Он осторожно сделал шаг, перенеся вес вперед. Нога ушла во влажно чавкнувшую почву. Господи, только не это…

– Болото, – с горечью сказал Родин. – Они все-таки загнали нас.

– Нет! – Мария вцепилась ему в рукав. – Не может быть. Ну посмотрите… Посмотрите, там же твердая почва! Это просто лужа – а там, там можно будет пройти.

– Это болото, – повторил Родин. – Вы же вытаскивали нас с Борисом из такого же, неужели не помните?

Мария упрямо мотнула головой. Конечно же, она помнила – просто не хотела верить. Болото… это значит, что все кончено. Они проиграли.

– Не бойтесь, – Родин успокаивающим жестом положил ей руку на плечо. – Меня дед учил ходить по болотам. Мальчишкой у меня получалось… Может быть, и сейчас все обойдется?

Он быстро огляделся и, заметив подходящее дерево, выломал из него две большие ветки.

– Смотрите, – сунул одну Марии. – Берете слегу вот так и проверяете глубину. Не только воду, но и насколько мягкая почва, понятно?

Очеретина кивнула.

– Так… – наморщил он лоб, припоминая. – Идете… Идете вот так, видите? Как будто скользите. Не ждите, когда встанете на ногу всем весом, шагайте дальше, иначе увязнете. Получается?

– Вроде бы… – робко сказала Мария.

– Тогда давайте, – осторожно подтолкнул ее Родин. – Быстрее, быстрее, они тоже могут уметь ходить по болоту.

Конечно, у Марии выходило не очень, она то и дело оступалась, практически повисая на шесте, да и сам Георгий уже порядком подрастерял навыки, но у их преследователей все было гораздо хуже. Один из них, не рассчитав, на полном скаку ворвался в болото, намереваясь, видимо, нагнать беглецов единым рывком, но лошадь тут же грузно осела. Всадник пытался удержаться, натягивая поводья, но соскользнул с седла и ухнул в топь вниз головой, не успев издать ни звука. Лошадиное ржание было слышно еще минут пять, но и оно вскоре стихло.

– Насилие? – тяжело дыша, повторил Родин. – Бескровно? Вы все еще против?

Мария ничего не ответила, лишь с размаху вогнала шест в топь.

И тут ее посох с громким, подобным выстрелу, треском сломался.

Мария вскрикнула, взмахнула руками в тщетной попытке удержаться на ногах – и упала навзничь. Черная жижа хлюпнула и начала засасывать девушку.

– Без паники! – в ужасе закричал Родин, нащупывая слегой твердую почву. – Я сейчас!

Подобраться к Марии не было никакой возможности – слега то и дело уходила на пол-аршина, а то и больше, в тину, Георгия разом затянуло бы по пояс. Но медлить было нельзя – болото поглотило Очеретину уже по грудь и продолжало неумолимо подбираться к лицу.

– Не надо… – растерянно пробормотала Мария, глядя на безуспешные попытки Родина. – Я как-нибудь сама… попробую…

– Не говорите глупостей! – делано бодро сказал Георгий и сделал шаг вперед. – Все в по…

Первые два шага ему еще дались, хоть и не без труда, но на третий он ухнул вниз, даже не договорив фразу. Болото сыто чавкнуло.

– Все в порядке! – повторил он, с усилием двигаясь вперед, надеясь, что Мария верит ему. – Тут твердо… просто глубоко очень. Немного грязи, но твердо.

– Вас засасывает, – всхлипнула она. – Не врите.

– Ну и ладно, – мрачно сказал он, протянув ей руку. – Хватайтесь.

– Нет, – мотнула она головой.

– Хватайтесь! – повторил он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более зло. – Иначе оба и помрем тут, как дураки. А мы же не дураки, правда?

– Дураки… – грустно сказала Мария. – Не справились… Вылезайте и бегите, Родин, у вас есть задание.

– Не глупите, – он начал злиться по-настоящему.

– Идите, – повторила она. – Таких, как я, – десятки. А Россию сейчас можете спасти только вы.

– Как… же… мне… надоела… – пропыхтел он, с усилием проталкивая свое тело вперед по вязкой жиже, – эта… демагогия…

Он выбросил руки вперед и сгреб вяло сопротивляющуюся Марию. Жижа дошла той уже до подбородка.

– Расслабьтесь, – приказал он и потянул тело Марии на себя. Болото не отпускало добычу.

Родин дернул еще и еще, чувствуя, что еще немного, и сам окончательно и бесповоротно провалится в объятия цепкой тины.

Но тут что-то хлопнуло – и хватка болота ослабла.

– А теперь сами, – приказал он.

Мария, помогая себе руками, цепляясь за него, медленно, вершок за вершком, выползла на сушу.

– Ну, вот и все, – делано небрежно сказал Родин, помогая ей встать. – Ничего страшного. А теперь бежим, пока они нас не обошли вокруг болота.

Он сделал несколько шагов вперед – и тут Мария дико завизжала, так, как не визжала еще никогда.

Родин обернулся, готовый увидеть что угодно – настигшую погоню, внезапно ожившего доктора, свору оскалившихся псов, но Мария всего лишь дрожащими руками тыкала в присосавшихся к ней пиявок. Их было не более десятка – лоснящихся, черных, стремительно раздувающихся от крови.

– Уберите их! – продолжала визжать Мария. – Уберите их сейчас же!

– Нет времени, – попробовал успокоить ее Родин. – Ничего страшного, они сами отвалятся. Они же не ядовитые, они не…

– Уберите! – Мария вцепилась ему в плечо. – Ну, пожалуйста!

Ее трясло от отвращения и страха – в таком состоянии она совершенно не могла продолжать путь.

Негромко чертыхнувшись сквозь зубы, Родин принялся обирать пиявок. Те, охочие до свежей крови, держались крепко, то и дело выскальзывая из мокрых пальцев.

– Вот еще, вот! – показывала Мария.

Последнюю пиявку Родин уже не стал снимать – просто оторвал кусок подола.

– Все? – зло спросил он, жалея о потерянном времени. – Теперь все в порядке?

Мария ничего не ответила. Она стояла, замерев, вперив взгляд во что-то за спиной Родина.

Георгий оглянулся – и тоже замер.

Видимо, загонщиков через топь провели крестьяне, знающие тут все ходы и выходы. Да вот же они – два мужичка в оборванных рубахах и стоптанных сапогах, трясутся на закорках у самых тощих всадников. Собаки не лают – болотная грязь залепила им морды. Но ружья у охотников сухи – и они уже поднимают их…

– Черт! – вскрикнул Родин. – Ваши проклятые пиявки! Мария… ох, черт!

– Бежим! – она потянула его за рукав. – Бежим, нет времени! Не стойте!

Он ошалел от такой наглости, но последовал за ней.

– Вы уверены, что там есть путь? – задыхаясь, выкрикнул он, прислушиваясь, не перезаряжаются ли ружья за спиной.

– Нет… – растерянно охнула она и резко остановилась.

Родин тоже едва успел – ему пришлось даже откинуться назад, чтобы не соскользнуть вниз с внезапно возникшего на их пути края обрыва. Желтый, как топленое масло, крутой глинистый берег уходил вниз на добрый десяток саженей, а там бурлила водоворотами неспокойная река.

На самом краю обрыва, вывернув пласты земли раскинувшимися, как щупальца, корнями, чудом держался кривой тополь, наклоненный практически горизонтально. Родин, вцепившись в шершавую кору, подтянулся и забрался на ствол.

– Давайте, – протянул руку Марии. Та с неожиданной ловкостью последовала за ним.

Тополь угрожающе заскрипел под их весом и накренился еще сильнее. «В любом случае иного пути нет», – рассеянно подумал Родин.

Кажется, Мария прочла его мысли, потому что глянула вниз и тут же отшатнулась.

– Опять вода! – в истерике закричала она. – Я не пойду в воду!

– Значит, полетите! – Родин пихнул ее в спину, скидывая вниз.

И сам прыгнул следом.

Глава 4

От удара о воду Георгий задохнулся и судорожно забил руками, чтобы всплыть. Холодная вода залепила нос и рот, мышцы свело судорогой, спину скрутило, как белье, что выжимают бабы. Родин задержал дыхание, а потом резко фыркнул, одновременно вытолкнув себя на поверхность.

Всплыв, он, отплевываясь, быстро огляделся.

Мария бултыхалась неподалеку, и ее сносило в сторону.

– Я тут! – крикнул Георгий, широкими гребками двигаясь к ней. – Все в порядке, лицо над водой держите!

Мария бросила на него недовольный взгляд.

– Между прочим, – ядовито сказала она, отплевываясь водой и водорослями. – Между прочим, я была лучшей в школе по плаванию.

– Ну, это же была женская школа, – хмыкнул Георгий и тут же пожалел о своей несдержанности.

Мария еще более обиженно фыркнула и демонстративно попыталась отплыть от него подальше. Однако то ли сил не хватило, то ли случилось еще что-то, но водоворот закрутил ее, и она вдруг погрузилась в воду с головой.

– Эй! – растерянно воскликнул Родин, бросившись к месту, где она только что была.

Раздалось бульканье, и Мария, отфыркиваясь, снова показалась на поверхности.

– Холодная вода, – высокомерно пояснила она. – Судороги. Бывает. Ничего страшного.

– Держитесь за меня, – Георгий протянул ей руку. – Тут лучше поодиночке не плавать.

Мария поморщилась, но все-таки схватилась за его ладонь.

– Все нормально, – подбодрил он ее. – Смотрите, они не решаются.

Она подняла голову.

Действительно, преследователи сгрудились на краю обрыва и о чем-то переговаривались. Высокий скуластый мужик бурно жестикулировал и тыкал пальцем в сторону уплывающих беглецов. Остальные упрямо мотали головами и отмахивались, указывая то на свои сапоги, то на куртки.

– Не хотят, – объяснил Родин. – Может, плавать не умеют, может, течения боятся. А может, – он хохотнул, – опасаются, что, пока будут купаться, подельники их вещицы-то и стырят.

Мария тоже усмехнулась.

– Как вы думаете… – начала она и осеклась.

В эту же секунду мужик резко дернул головой и вскинул ружье.

– Ныряй! – заорал Родин и погрузился в воду, рывком потянув за собой Марию. Та пискнула и, не успев набрать воздуха в легкие, стала захлебываться.

Сверху раздались глухие выстрелы, и воду пронзило несколько пуль.

«Черт! – мелькнуло в голове у Родина. – Мы теперь как на ладони. В лесу и то было больше шансов». Мария судорожно задергалась, ей не хватало воздуха. Георгий вытолкнул ее наверх и спустя несколько секунд – пока преследователи не успели прицелиться – втянул обратно под воду. Еще несколько пуль скользнуло совсем рядом с ним, оставив за собой белые пенистые дорожки.

Сам Родин частенько тренировался задерживать дыхание, так что еще минуты две мог пробыть под водой без особых проблем, но Мария не выдержала бы так долго. Он оглянулся по сторонам. В мутной сине-зеленой глубине слева темнели камни берега. Казалось, что тот даже ближе, чем это выглядело с поверхности. Хотя почему «казалось»? Вполне может быть, что надводная часть обрыва сменяется нагромождением камней. И если так, то это было бы очень хорошо…

Он дал Марии еще раз всплыть и тоже хлебнул воздуха, быстро оценив обстановку. Преследователи продолжали топтаться на краю обрыва, водя дулами ружей вдоль реки. Кажется, они не ожидали, что Родин с Марией все это время продолжают бултыхаться на одном месте, – заметили не сразу, и, пока целились, беглецы успели снова нырнуть.

Под водой Георгий потянул напарницу за рукав и знаками указал в сторону камней. Та, помедлив, кивнула. «Кажется, она не так уж и уверена в своем умении плавать», – подумал Родин и ободряюще потрепал ее по плечу.

На пути к берегу им пришлось всплыть еще, но на этот раз преследователи не заметили их – с обрыва эта часть реки совершенно не просматривалась.

– Ну вот, как-то так, – резюмировал Родин, пробираясь через камни и помогая Марии.

– Повезло, – мрачно сказала она. И добавила: – Больше я в воду не полезу.

Они сидели на перевернутой рыбацкой лодке, наполовину присыпанной песком. Мария чихала и шмыгала носом, но Родин не хотел рисковать и разводить костер, чтобы просушить одежду – кто знает, что решили предпринять преследователи. Вполне может статься, что они прочесывают берег, и тогда даже тоненькая струйка дыма может выдать беглецов.

– Поместье Мандельштейна, – внезапно сказала Мария, указывая пальцем куда-то вверх.

Родин поднял голову.

– Вон там, на той горе, видите? – показала Мария. – Замок из серого камня, сразу и не заметить.

Георгий прищурился. Действительно, в версте от них, на горе, практически сливаясь с гранитной породой, высился угрюмый замок.

– Ман-дель-штей-на… – задумчиво повторила Мария по слогам и возвышенно процитировала: – Старый замок со шпилем и сводом, на высокой скале средь полей. Нагоняет он страх пред народом, на гербе – роза, меч, соловей.

– А как вы герб отсюда разглядели? – с недоверием спросил Родин.

– Никак, – пожала плечами она. – Это из старинной баллады. Ну а замок – точь-в-точь как в бумагах было описано. Готова поклясться, фотографии с кайзером и валькирией находятся там.

– Ну, я не знаю… – неуверенно протянул Родин. – Они могли быть в тайнике у Шварцмайера! Просто теперь там их никогда не найти…

– Доктору они не нужны! А вот его покровителю, милитаристу Мандельштейну, без них никуда! С их помощью он может давить на Вильгельма, чтобы тот скорректировал политику в сторону войны!

Что-то мелькнуло на другой стороне реки. Родин повернулся на вспышку.

– Авто кайзера! – крикнула Мария. – Конечно, он едет к шантажисту! Кружным путем тут около часа… Эх, если бы…

– Вы видите кайзера? – Родин с недоумением прищурился.

– Вижу императорский штандарт, – ответила Мария. – Просто так эта машина здесь бы не появилась. В ней точно кайзер. И скорее всего, он привез деньги.

Георгий с недоумением повернулся – и улыбнулся: Очеретина, оказывается, стянула со стены в помещении архива полевой бинокль и сейчас наблюдала за огоньками вдалеке через окуляры.

– И как вы только умудрились ни в болоте, ни в реке его не потерять?..

– Я и револьвер умудрилась не выронить и не утопить, – фыркнула напарница, и Родин опять улыбнулся.

– Если сейчас будет обмен денег на компрометирующие фотокарточки… Это было бы просто замечательно! – воскликнул он.

– Это было бы замечательно, если бы мы опередили его, – охладила его пыл Мария. – Пока это… никак. У вас есть идеи, как добраться туда первыми?

Георгий покусал губу, озираясь и быстро просчитывая варианты.

– Лодка? – предложил он, похлопывая по крутому просмоленному боку. – Течение очень быстрое, как раз в нужную сторону, пока машина будет пробираться по объездным дорогам, мы срежем напрямик.

– Вы уверены, что с ней все в порядке? – скептически спросила Мария. – Хорошую лодку вряд ли бы бросили просто так.

– Не уверен, – признался Родин. – Но ведь вы же были лучшей пловчихой в школе…

Мария скривилась, но ничего не ответила.

Георгий быстро осмотрел лодку. Кое-где доски разошлись, и течи не избежать, но минут пятнадцать пути, наверное, выдержит.

– Сойдет, – бодро сказал он. – В любом случае других вариантов нет.

Мария с сомнением покачала головой.

– Вот только потому, что нет других вариантов, – вздохнула она, помогая тащить лодку к кромке воды.

Лодка дала течь почти сразу, и Родин, чертыхаясь сквозь зубы, разорвал на длинные полоски носовой платок.

– Сворачивайте и затыкайте щели, – сунул он их Марии. – Нужно продержаться всего пятнадцать минут, думаю, этого хватит.

Он просчитался. Полусгнившее весло, обнаруженное под лодкой, рассыпалось в труху уже после первых гребков, превратившись в корявую палку. Лоскуты платка не столько забивали щели, сколько распирали их, опасно расширяя. Вода пузырилась на дне, бурлила маленькими водоворотами.

Мария осторожно подобрала ноги:

– Успеваем? – спросила она.

Родин бросил быстрый взгляд на берег.

– Должны, – неуверенно пробормотал он. «Если не наткнемся на мель, не попадем в сильное встречное течение, не воткнемся в корягу, если, если, если…» – подумал он. Не стоит Марии знать обо всех этих «если». Как и о том, что сейчас вопрос не в том, успеют ли, а в том, доберутся ли вообще… Если лодка потонет, на середине реки им в одежде долго не продержаться на плаву.

– Должны! – повторил он, на этот раз преувеличенно весело.

Мария с подозрением взглянула на него и еще выше подобрала ноги.

Глава 5

Все-таки они успели. Лодка ткнулась носом в берег в тот самый момент, как доски днища окончательно разошлись и вода хлынула внутрь.

– И что теперь? – спросил Родин сам у себя.

Мария нервно кусала губы. Издалека эта скала не казалась такой крутой, игра света и тени создавала ощущение выступающих камней и глубоких расщелин – на деле же трещины были не глубже, чем между бревнами старой избы, а на узкие каменистые выступы ногу можно было примостить с большим трудом.

– Есть обходные пути? – отрывисто спросил Георгий.

Мария пожала плечами и ответила:

– Конечно, есть. И как раз по нему сейчас и едет машина.

Родин покачал головой.

– Не вариант. А еще какие-нибудь?

Мария снова пожала плечами.

– Теоретически какие-то звериные тропы, может быть, охотничьи тропинки… Но кто знает, где они и куда ведут? Только на их поиски уйдет не менее часа.

Родин вздохнул и смерил взглядом скалу.

– А как у вас в школе обстояли дела со скалолазанием? – спросил он у Марии.

– Не смешно, – мрачно буркнула та.

Родин вздохнул.

– Не смешно, – согласился он. – Но других вариантов нет.

– Вам не кажется, что как-то уж слишком часто в последнее время у нас нет других вариантов? – ядовито поинтересовалась Мария.

Георгий ничего не ответил, сосредоточенно ощупывая камни руками и что-то прикидывая в уме.

– В принципе, попробовать можно… – медленно пробормотал он. – Вроде бы выветривания породы нет, сидят крепко, нас выдержат…

– Дело не в том, выдержат ли они нас, – резонно возразила Мария. – Вопрос в том, сможем ли мы удержаться на них.

Георгий поднял голову и прикинул расстояние.

– На самом деле не так уж и высоко, – сказал он. – Кроме того, смотрите – вон там скала становится менее отвесной, и можно будет цепляться за корни, видите, они выворочены?

– До корней еще надо добраться, – вздохнула Мария.

– Я бы смог, – с уверенностью сказал Родин. – В детстве мы с братьями часто лазили по старокузнецким горам, а там было еще более отвесно и вообще никаких корней… Но для того, чтобы забраться вдвоем, необходима сцепка. Ах, если бы у нас была веревка!

Мария весело фыркнула.

– Ну да, веревка, – с недоумением повернулся к ней Родин. – Во-первых, тогда будет эффект противовеса, во-вторых, если один соскользнет, второй его сможет удержать. А в-третьих, если сделать петлю, то можно будет дополнительно помогать себе. А в-четвертых…

– Да я верю вам, верю… – Мария почему-то была очень весела. – Отвернитесь, пожалуйста.

Родин с подозрением взглянул на нее, пытаясь прочесть на лице напарницы признаки начинающегося сумасшествия, но потом пожал плечами и отвернулся.

– Готово, смотрите, – услышал он через минуту и повиновался.

Мария одной рукой поправляла одежду в районе груди, а второй протягивала ему тонкий, но крепкий шнур, длиной где-то в три аршина.

– Совсем забыла про него, – извиняющимся тоном сказала она.

– А топора там у вас, случайно, не припрятано? – с веселым подозрением спросил Родин.

Мария загадочно усмехнулась.

Шнур был сплетен из какого-то неизвестного Родину материала. Легкий, но прочный, он не резал руки, не скользил, не затягивался в нерасплетаемые узлы. Один его конец Георгий закрепил на талии Марии, середину обвязал вокруг себя, а из другого конца сделал петлю.

– Ну, на абордаж! – бодро воскликнул он и ринулся штурмовать скалу.

Ему было стыдно признаться в этом, но кажется, Мария держалась на камнях увереннее его. Во всяком случае, она ни разу не соскользнула и не заставила его судорожно цепляться за шнур – в то время как сам Родин несколько раз чуть было не сорвался, умудрившись лишь чудом сохранить равновесие.

– Уф-ф-ф, – последние силы он потратил на то, чтобы тяжело перевалиться через край обрыва и рухнуть на жухлую траву. – Добрались!

– Нет времени лежать! – Мария озабоченно затеребила его рукав. – Машина вот-вот подъедет. Мы обошли ее на несколько минут, нельзя, чтобы нас тут заметили.

– Угу, – кивнул Родин, с сожалением поднимаясь и сворачивая шнур.

Видимо, когда-то здесь была небольшая деревянная терраса, но время и непогода сделали свое дело – обрыв начинался внезапно, в десятке саженей от старой, укрытой зарослями хмеля площадки. От нее вверх вела узкая тропинка, вымощенная камнями, – дорога к замку, буравившему небо где-то далеко в вышине горы. Понятно, что было до него не более двух верст, но из-за крутизны казалось, что до замка даже на автомобиле нужно ехать целые сутки.

– Какое замечательное место для убийства! – не смог не восхититься Георгий. – Стоит заманить злейшего друга полюбоваться звездами, пара неверных шагов – и прости-прощай!

Мария с подозрением взглянула на него.

– Мне не нравятся ваши настроения, – ядовито сказала она. – На всякий случай: я звездами не интересуюсь.

– Ну, значит, найдем другой повод, – хитро усмехнулся Родин, махнув рукой в сторону беседки. – Например, что это единственное место поблизости, откуда хорошо просматривается дом.

– Не могу не согласиться. – Очеретина поспешила за ним, прислушиваясь, не тарахтит ли мотор приближающейся машины.

В зарослях хмеля было места как раз на двоих. Георгий аккуратно развел в стороны лозы и выдернул несколько плохо держащихся реек из беседки.

– Сюда, – шепнул он Марии, которая внезапно замешкалась, пристально разглядывая зелень.

– Это что, хмель? – неуверенно спросила она.

– Вот давайте ботаникой займемся чуть позже. – Родин раздраженно схватил ее за руку и потянул на себя.

– Но… – напарница попыталась упереться, но Георгий был сильнее и довольно быстро затащил ее в укрытие.

– Что с вами такое? – зашипел он ей. – Хотите, чтобы нас заметили? В паре шагов от нашей цели?

– Извините, – пробормотала Мария, уставившись на шишечки хмеля, висевшие прямо над ее головой. Она осторожно протянула руку, стараясь отодвинуть их подальше от себя, но только подняла облако золотистой пыли.

Родин пожал плечами и отвернулся.

Обзор был не очень хорош. Дыра на месте выдернутых реек террасы позволяла худо-бедно следить за главными воротами и частью двора перед ними, но флигель, оба крыла, подъезды к замку – все скрывалось за плотными сочно-зелеными зарослями. Георгий вздохнул и начал осторожно обрывать мешающий хмель, в глубине души надеясь, что со стороны это не выглядит так, будто в укрытии ворочается огромный медведь.

Вдруг над его ухом раздался оглушительный чих.

Родин вздрогнул и обернулся.

Мария за его плечом остервенело терла распухший нос, ее глаза покраснели и слезились.

– У меня аллергия на хмель, – мрачно пробормотала она. – Я хотела вам сказать, но вы же не дослушали.

– Надавите пальцем под носом, – буркнул Родин, внимательно вглядываясь между рейками беседки. – На первых порах поможет. Надеюсь, мы тут не задержимся.

Мария снова чихнула – на этот раз гораздо тише.

– Сильнее надавите, – сказал Георгий, не оборачиваясь. – Прям до боли, тогда получится.

Очеретина сдавленно засопела, потом как-то странно булькнула.

– Получается, – спустя несколько секунд с удивлением сказала она.

– Ну вот и прекрасно, – хмыкнул Родин, следя за дорогой.

Звук клаксона раздался практически одновременно с фырчаньем мотора и шорохом гравия под колесами. Заскрипели ворота – автомобиль со штандартом кайзера въехал в замок.

Глава 6

На отвесной скале, возвышающейся над водами Шпрее, среди густых лесов упирался в мрачное небо старинный замок. Каждый камень в его стене был пропитан историей. Замок выглядел неприступно и неприветливо. С главной дозорной башни открывался вид не только на мирную гладь вод Шпрее и густые леса, но и на всякого неугодного, кто решил пройти незамеченным. Выступающие контрфорсы придавали и без того несокрушимым стенам тяжеловесный вид. Так и стоило ожидать, что из маленьких окон-бойниц выкатятся дула артиллерийских орудий. Две массивные деревянные герсы на воротах, редко открывавшиеся для кого-либо кроме хозяев, красноречиво сообщали, что случайному гостю сюда не попасть.

В одной части замка располагались жилые помещения, в другой – кузница, амбары и сараи. Прямо в скале с невероятным трудом был прорублен глубочайший колодец, а территории вокруг замка хватило бы на то, чтоб выращивать все, что душа пожелает, и пару месяцев сытно жить даже в случае осады.

Замок, в котором жил Мандельштейн, был так же основателен, как его хозяин. В главном зале над камином с обеих сторон висели головы животных, некогда вольно ходивших среди окрестных дубов. Массивные потолочные балки сочетались с такой же громоздкой мебелью, а на стенах висели портреты рыцарей в доспехах с геральдическими знаками. Полы были выложены мозаикой с изысканным цветочным орнаментом.

За резной дверью, укрытой тяжелой шторой, притаилась лестница, ведущая в оружейную комнату. Здесь хранились доспехи, кольчуги и шлемы, топоры и алебарды, мечи и щиты, которые помогали снискать славу их владельцам и принесли много горя врагам. А пройдя оружейную комнату насквозь, можно было попасть в плохо освещенный коридор, который зловеще нашептывал приглашения зайти во вселяющую ужас темницу.

Бесстрастный замок стоял, пока погибали миллионы людей в разрушительной Тридцатилетней войне, спустя больше века спокойно пережидал 1760 год, когда Берлин был взят русскими и австрийцами. Замок неискренне скучал по регулярно сменяющимся хозяевам, которые даже после смерти не покидали его, ведь их истлевшие останки покоились в фамильном склепе, расположенном в подвальном помещении.

Легенды говорили, спалось усопшим в склепе неспокойно. В ясные ночи можно было заметить бестелесные фигуры на крепостной стене. Крестьяне из окрестных деревень, хаживавшие вблизи замка при свете луны, утверждали, что призраки приоткрывали для них завесу тьмы и сообщали скорую или далекую дату их смерти.

Карл Мандельштейн унаследовал замок от отца. Их род был древним и уважаемым и владел этой землей и постройками на берегах Шпрее много веков. Карла назвали в честь отважного предка, смело сражавшегося плечом к плечу с великим магистром и основателем ордена тамплиеров Гуго де Пейном, посвященным в рыцари в пятнадцать лет. Когда несколько благородных рыцарей организовали этот орден и обосновывались в иерусалимском храме, они не смели надеяться, что их потомок спустя много веков будет столь же неустрашимым и сможет влиять на судьбы стран. Все мужчины рода Мандельштейн были воителями, и другой участи они себе не желали. В этом роду не было посредственностей, и все они отстаивали свои идеалы и на поле боя, и в борьбе духа. Предкам Карла пришлось претерпеть потери и во время Крестовых походов, и от инквизиции – двое мужчин из этого чтимого рода погибли на кострах в Марбурге во времена преследования тамплиеров.

Иногда Карлу снились поединки. Ему виделось, будто он в тяжелой кольчуге, шоссах и белой накидке поверх доспехов сражается на мечах с двумя противниками. Его атакуют, и он отходит по винтовой лестнице, остервенело отбиваясь от врагов. Щит надежно укрывает красный крест на груди. Свирепый лязг металла от ударов мечей, стук железных шпор о каменные ступени, тяжелое дыхание воинов разрывают пространство и отбиваются взрывным эхом от стен. Повороты лестницы дают возможность Карлу свободно наносить удары, а его противникам – лишь пропускать.

Вот расколотый шлем одного из врагов с грохотом летит вниз по ступеням, но противник продолжает преследовать тамплиера. Бедный рыцарь Христа парирует выпад, вновь блок, и вот еще раз в изнеможении заносит меч, замирает на долю секунды, услышав удар своего сердца, и наконец карающее оружие Карла находит преследователя. Поверженный враг оседает на ступенях, и моментально перед вторым противником мелькает кинжал в левой руке ловко извернувшегося Карла Мандельштейна. Больше недруг не видит ничего, а тамплиер отбрасывает треснувший щит и кладет руку на обнажившийся взору священный красный крест на груди.

Поединки Карла Мандельштейна продолжались и тогда, когда он бодрствовал, только наяву у него было другое оружие – его тонкий ум и огромное состояние, которое он не боялся истратить на достижение своей цели.

Техническое видение Мандельштейна было гениальным. Он изобретал и конструировал технику, которую инженеры даже не смели представить. В эти годы научно-технический прогресс не спеша внедрял в жизнь радио, автомобили только начали заменять лошадей, но в армиях Франции, Великобритании и Германии уже появлялись бронированные машины. И вооружение интересовало Карла Мандельштейна больше всех других открытий. Днями и ночами, недели напролет он мог работать в своем кабинете, разрабатывая танки, которые наводили бы ужас на пехоту, деморализовали ее и заставляли бежать с поля боя без оглядки. Конструировать машины, которые дадут неоспоримое превосходство на фронте, не оставляя ни малейшего шанса противнику, – вот что его вдохновляло. Не менее эффективным он счел химическое и бактериологическое оружие, ведь благодаря таким технологиям не нужно даже приближаться к врагу, поэтому Мандельштейн не жалел средств на работу докторов и ученых-химиков. Орден тамплиеров никогда не бедствовал, и семейное состояние Карла позволяло ему развернуться в меценатстве и покровительстве направлений, которые он полагал перспективными.

Главным врагом Германии потомок храмовников считал Российскую империю, потому к Японии, желающей контролировать Маньчжурию и Корею, он относился благосклонно. Война, ослаблявшая ненавистного врага, была ему на руку. Карл активно сотрудничал с японцами, даже за свой счет отправлял инструкторов и экспертов для поддержки японских войск. И не забывал сам пользоваться услугами авторитетных специалистов. Он брал уроки единоборств, фехтования, следил за своим телом и закалял дух.

На инициативу кайзера в вопросе изменения курса отношений с Россией Мандельштейн не рассчитывал, он был уверен, что Вильгельму не придет в голову мысль выступить против своего кузена Николая, потому решил искать другие рычаги влияния. Кайзер не заслужил уважения Карла, последний считал его слабой фигурой, а прощать убожество было не в его правилах. Нужно было отыскать слабое место Вильгельма, и оно нашлось: кайзер не был образцовым семьянином, и его страсть к девушкам, роскоши и специфические вкусы часто приводили его в публичный дом, чтоб провести время с крепкими доминантными женщинами. Сделать снимки донжуана в самые откровенные моменты посещений «Артемиды» было делом техники – на помощь пришел Шварцмайер. Этот докторишка ради минимальной поддержки своих сумасшедших идеек (пара тысяч марок и пара десятков болезных солдатиков – это ерунда) наделал чуть ли не сотню самых пикантных фотографий Вилли.

Мандельштейн быстро сориентировался, что кайзер не захочет огласки своих девиаций и при помощи всего лишь конверта и человеческих страхов он, Карл, сможет добиться своей главной цели – войны с ненавистной Россией. Новые территории для Германии будут очень полезны, давно пора расширить границы на восток, а Мандельштейн уже и новые виды оружия разработал, и результаты исследований в области химии его воодушевляли. Он знал, что если сумеет грамотно создать условия для нападения, то возможные потери Германии не пойдут ни в какое сравнение с тем, что она сможет приобрести. О такой мелочи, как жизни солдат и искалеченные судьбы мирного населения, он думал в последнюю очередь. Каждый должен заботиться о себе, а слабакам в этой жизни не место. Это естественный отбор.

У Карла Мандельштейна были все основания считать себя исключительной личностью, он был обладателем изысканного вкуса, сильного характера и гениального ума. Такого же мнения придерживались и его союзники, и враги. Он предпочитал вести поединки благородно, хотя само понятие благородства у него было искажено.

Сострадательность, как рудиментарная функция, не была ему свойственна, ведь уже много веков назад тамплиеры на полях сражений научились даже не подбирать и не хоронить павших товарищей. Его холодный рассудительный ум помогал управлять людьми не хуже, чем техникой, а единственной достойной привязанностью он считал любовь не к персонам, а к идеалам.

И вот – последняя игра, которая, безусловно, стоила свеч, и его партнерами в ней выступят его давнишние союзники, соратники его семьи на протяжении столетий – рыцари древнего масонского ордена.

Глава 7

Густая шевелюра хмеля источала дурманящий запах, зрелые шишечки белели гроздями. Пряный аромат пропитал окружающий воздух, утяжеленный испарениями с реки, тихо журчавшей где-то далеко внизу.

Мария подставила палец, и божья коровка, осторожно вытянув тонкие лапки, ухватилась за край ногтя, аккуратно перебралась на кончик пальца и закрутилась на месте.

– Пожалуйста, без считалки, – шепотом предупредил Георгий, ухмыльнувшись.

Насекомое, словно обидевшись на слова молодого врача, вскинуло пятнистые крылышки и улетело прочь. Очеретина, проводив взглядом красную точку до места посадки, укоризненно посмотрела на Георгия.

В открытом автомобиле находилось двое. Вильгельм в сером полевом мундире что-то спокойно говорил сидящему рядом бородачу в черном костюме, при этом сердито осматривая встречающих. Высокий седой мужчина с офицерскими усами, очевидно сам Мандельштейн, в графитового цвета кимоно с драконами вопросительно застыл под острым взглядом кайзера и терпеливо ждал, когда прибывшие выйдут из автомобиля. Слуги открыли дверки, и гости выбрались из автомобиля. Кайзеру это далось с некоторым трудом, несмотря на предложенную помощь, от которой он резким движение руки отказался.

Поправив складки на брюках, Вильгельм, хмурясь и покусывая ус, направился в сторону беседки следом за Мандельштейном – окружающие красоты его не радовали. Его нагонял чернобородый спутник.

Родин и Мария бесшумно сделали несколько шагов вперед, их взорам открылся стол, уставленный блюдами и бутылками с вином. Сбоку разместился небольшой бочонок с пивом.

Запах хмеля перебивал дурманящий аромат запеченной свинины и козьего сыра. Пестрая пирамидка экзотических фруктов возвышалась в серебряной вазе посреди стола. Георгий проглотил слюну и, скосив глаза, увидел, как облизнулась Очеретина.

Заросли, откуда вели наблюдение разведчики, находились довольно близко к месту дислокации кулинарных изысков. Беседку, где должен был состояться деловой разговор, было плохо видно, но здесь главное – слышать. Правда, дурманящие запахи блюд мешали сосредоточиться.

Голоса приближались, и скоро около столов остановились три человека. Слуга, отвесив поклон, спешно удалился.

– Лорд Перт, – бородач протянул руку хозяину замка.

– Будьте добры… – Мандельштейн вопросительно наклонил голову вбок, спрятав руки за спиной.

– Ах да, извините, – аккуратно перебил бородач, показав золотой перстень с молоточком и мастерком. – Лорд Перт, мастер английской ложи вольных каменщиков, правая рука короля Эдуарда Седьмого, основателя сей ложи.

Мандельштейн удовлетворенно кивнул и вытянул вперед руку с отвисшим шелковым рукавом. На пальце блеснул другой перстень – мастера великой германской ложи.

Лорд Перт поклонился, так что колыхнулась метлой густая черная борода. Кисти с перстнями скрепились в странном рукопожатии – обстановка обросла таинственными ритуалами. Со стороны даже непосвященному стало бы понятно, что персона германского правителя была умалена ловко сыгранным показом могущества тайной организации.

– Масоны, – в голосе кайзера почувствовалось лезвие ненависти и презрения. – Вас не видно, но вы есть. Вы малочисленны, но ваши дела ужасны. Вы молчите, но вашим языком говорят правители. Для меня всегда останется загадкой, как отец с дедом оказались в ваших рядах, – Вильгельм заметно нервничал, говорил резко и сжато.

– Ваше величество, боюсь, вы несправедливо судите о небольшом сообществе, уже много веков служащем человечеству. Заметьте, мы не делим себя на классы, не воюем между собой и общаемся без всяких преград. Мы умеем договариваться с внешним миром, с которым, между прочим, живем в полнейшем согласии. Смею обобщить – мы передовой отряд, мы есть элита человечества.

– Однако не по Божьей воле я здесь, – прекратил его монолог кайзер, – у меня много государственных дел, от которых я сейчас вынужден отвлечься. Все ваши манипуляции с масонскими регалиями мне неприятны, о чем вам, господа, хорошо известно. Если у вас ко мне разговор и если вы готовы уничтожить порочащие меня фотографические карточки, то прошу не медлить и начинать.

– Думаю, что сказанное сейчас не будет новостью, и я постараюсь быть предельно краток, – Мандельштейн посмотрел на заросли хмеля, отчего Родин с Марией присели.

– Так вот, – продолжил он, – мы, масоны, уже давно обеспечиваем армию вооружением – артиллерийскими орудиями, крейсерами, способными изменить вектор силы в любом бою. Все это сделает Германию сильнейшей державой. Мы готовы пойти на серьезные финансовые потери, потому что перестаем торговать военной техникой с другими странами, а это, вы понимаете, сделает Германию еще могущественнее. Да, можете забыть о наличии фото и негативов, вы их собственноручно сегодня уничтожите. Копий не сделано, лично я ручаюсь своей репутацией. В дальнейшем посещение вами известных заведений перестанет отслеживаться нашими людьми.

– При чем здесь англичане? – глянул на бородача кайзер.

Тот вежливо поклонился и ответил:

– Среди вольных братьев нет ни эллина, ни иудея, как завещал апостол Павел, ни германца, ни бритта – ибо все мы одно во Спасителе нашем. Мы, со своей стороны, гарантируем поддержку Германии в Марокко. Франция, оставшаяся без признания соседями прав на территории, потеряет возможность контролировать северную часть и северо-запад Африки. Результатом станет отход марокканского султаната под ваше влияние. Недоразумение с племенами гереро и нама, которые вы немного истребили, чем заслужили необоснованное международное неприятие, легко разрешимо с нашей помощью, – сделал небольшой шаг к кайзеру лорд. – Да, и еще: известна ваша заинтересованность в новинке, которая показала себя очень неплохо в бою.

– Что вы имеете в виду? – спросил кайзер.

– Я о пулемете «Максим», который вам очень понравился на смотре техники. Это новое оружие дает многократный перевес в сражениях. Вы сбережете жизни своих солдат и сыщете у них уважение. Мы готовы продать Германии лицензию на его производство за чисто символическую сумму, – Перт замолчал.

Все присутствующие замерли – Вильгельм молчал, сидя в кресле, лорд с Мандельштейном смотрели друг на друга, пытаясь взглядами договориться о том, кто из них двоих скажет нечто важное. Это придало окружающей обстановке торжественность.

Лорд сунул руку в карман.

– Мы предлагаем вам стать одним из нас. Думаю, что вы уже догадались об этом. Но поверьте, это новый ход развития мировой истории и возвеличивания Германии. Вы получите звание Великого мастера ложи. Открывшиеся возможности позволят вам влиять на мировую политику. – Перт достал руку из кармана, и на раскрытой ладони блеснул перстень.

– Но позвольте, что вы желаете взамен? – кайзер несколько сник и начал гладить больное плечо. Этот непроизвольный жест был известен очень небольшому кругу людей, куда входили в основном родственники и самые приближенные особы, и означал то, что кайзер ослаблен и подавлен. Его заинтересовали щедрые предложения. Метроном мировых событий раскачал не в лучшую сторону положение страны. Но плата за подобные уступки всегда превышает предложения, даже если их несколько и они выгодны. Два масона почувствовали, что сегодня выдался редкий шанс и им нужно воспользоваться.

– Россия оскорбила Англию. Смерть невинных английских рыбаков на совести их эскадры. Британская общественность требовала мести, но только ваши действия сдержали тогда занесенный над пороховой бочкой фитиль войны, и…

– Неужели я должен отменить свое решение и напасть на кузена? Уж извините, лучше пущу себе пулю в лоб!

– Что вы, что вы, нет! – широко заулыбался Перт. – Этого не потребуется! Вам всего-то надо организовать встречу с Николаем где-нибудь в Финляндии, убедить его отвести войска от западных границ и отправить на Дальний Восток громить армию микадо. При этом вы сообщите ему, что готовы его поддерживать впредь.

– И что же будет дальше? – кислая улыбка появилась на лице кайзера.

– После Англия нанесет свой удар, но Германия при этом не потеряет ни одного своего солдата.

– Но это же форменное предательство! – взорвалось ненавистью лицо Вильгельма. Он вскочил с кресла, нервно зашагал по беседке, разминая плечо.

– Вы отведете от себя подозрение, демонстративно остановив финансовую и военную поддержку Японии. – Перт протянул кайзеру кубок с вином.

– Я не поддерживаю Японию! – исказилось гневом лицо кайзера. – Чтобы поддерживать желтую расу против белой, никогда! Был один крейсер, да разве это поддержка? – Вильгельм движением руки отказался от предложенного напитка.

– Вы – нет, но германские финансовые воротилы поддерживают крупповскими гаубицами и военными инструкторами. Мировая общественность не замечает спрятавшихся за вашей спиной промышленников и уверенно обвиняет первое лицо. Для них вы виновник всех бед и поражений. Вы, ваше величество!

Кайзер хохотнул.

– Герр Мандельштейн, уж вам куда более чем известно, что главный среди этих воротил, поддерживающих микадо, – не кто иной, как вы!

Тот склонил голову.

– Ради военной хитрости я готов это прекратить. Пусть Россия окончательно ослабит тылы в битве с восточным тигром, а потом мы нанесем решительный удар. Ваша задача – убедить Россию в нашей благонадежности, для чего отдайте приказ всем этим купчишкам прекратить поддержку Японии.

– Это наша общая задача! – добавил лорд Перт.

– Для вас это важно, а им, извините, как с чайки дождь. Делают свое дело – набивают счета в банках. Как говорят англичане, бизнес – это всего лишь бизнес, – Мандельштейн потер руки.

– Надо немедленно остановить любую помощь Японии! – вскрикнул Вильгельм и неожиданно пришибленно заулыбался, озираясь, словно ища поддержки.

– Да, – лорд Перт понимающе закивал.

Кайзер выпрямился, оглядел застывших собеседников. В тишине мирно насвистывали птицы, и внизу, под скалами, успокаивающе пела песню река.

– Великому мастеру ложи никто не сможет отказать. – Мандельштейн склонил голову и протянул раскрытую ладонь кайзеру.

Вильгельм взял двумя пальцами оживший в лучах солнца перстень. Знакомые символы вызвали воспоминания, он задумался, окружающие замерли. Когда он надел кольцо, они с выдохом и дружескими улыбками преклонили колени, опустив головы.

– Вы – один из нас! – торжественно произнес Мандельштейн.

– Главный среди равных! – добавил лорд Перт.

В беседке зазвенели столовые приборы и бокалы, вопросы политики вытеснили яства. Седовласый лакей принес жареную дичь на большом блюде. От темно-красного мяса, обложенного тушеными овощами с вставленными по краям серебряными соусницами, шел пар. Гости с удовольствием принялись за предложенное угощение. Кайзер поднес кусочек мяса к носу и вдохнул. Родин усердно жевал найденную травинку, Очеретина старалась не смотреть в сторону стола и тихо шмыгала носом.

– Николай никогда не согласится отвести войска от западных границ. – Вильгельм посмотрел сквозь пустую вилку, словно в прицел, на горы.

Сотрапезники взглянули на кайзера, затем друг на друга. Мандельштейн положил прибор и потянулся к кубку с вином. Лорд сосредоточенно продолжил есть. Затем, отпив из глиняной кружки эль, неожиданно заулыбался. Его рука нырнула в карман пиджака.

– Но если вы предложите ему вот это, то он задумается.

В руке кровяной каплей блеснул крупный камень, и Перт протянул его Вильгельму. Кайзер его подбросил и взвесил, покрутил и сквозь него посмотрел на солнце.

– Это, если я не ошибаюсь, рубин?

– Именно. Русские еще называют эти камни яхонтами.

– Что в нем такого? – нахмурился кайзер. – Знаю, что у кузена найдутся штучки дороже – вроде алмаза персидского шаха, который подарили за убитого посла, который писал комедии… Смешная фамилия, означающая – поедающий грибы…

– Не сомневаюсь, но ценнее – точно нет. Этот рубин в свое время выкрали французы из легендарной могилы князя Олега, брата великого Рюрика, под Ладогой, – воскликнул Перт. – Давно, еще при Петре Великом. Николай уже про него забыл, а скорее и не знает, хотя мы уверены, что упоминание в русских архивах есть. Получается, что в руках вы держите не что иное, как символ княжеской власти. Обладание им даст Николаю признание того, что род Романовых древнейшего происхождения – из Рюриковичей. Для мира подобные заявления имеют вес.

– Считаю, что он не пойдет на подобный обмен. Даже убежден в этом. Ему этого и не требуется, ведь никто в России не претендует на его место, а значит, игра не даст вам того эффекта. Он посмеется, а я окажусь в дураках, – кайзер потер перстень о край рукава, и лицо его приобрело очарованное выражение.

– Его привлечет другое. Камень обладает целебными свойствами. Он останавливает кровь. Кстати, именно из-за этого Олег выходил живым из битв, но змеиный яд впитался в кровь быстрее, чем зажила ранка, и он умер от укуса гадюки. Два дня назад рубин передали для этой миссии по тайным каналам французские масоны. – Перт поглядел в сторону зарослей хмеля, где затаились Георгий и Очеретина.

– Так это же идеальное средство для лечения гемофилии у цесаревича Алексея! Этот мистик Николай согласится на любые наши условия! – восторженно озарился Мандельштейн.

Подобной раскладки кайзер не ожидал и замер. Стыд раскрасил в пурпурную краску лицо германского лидера. За лечение российского цесаревича поплатятся жизнями тысячи солдат. Ссора с Бисмарком настроила против него многих политиков. Подобное предложение русскому царю может еще больше ухудшить его репутацию. Но перстень, сидевший на пальце золотым клещом, напомнил ему о новом положении. Теперь он повязан с этой малозаметной, но могущественной организацией, готовой ради своей выгоды поправить и его, Вильгельма, положение, поэтому у него не оставалось другого выхода.

– Завтра мы выезжаем с вами в Финляндию, где я буду представлять английскую масонскую ложу. Просим поговорить с Николаем, рассказать о камне. А о его чудесных свойствах он узнает уже у своих историков, и тогда все козыри окажутся у нас. Как только вы убедите кузена отвести войска и бросить их на Японию, мы передадим ему рубин.

– Ваше величество, мой кабинет в вашем распоряжении. Вы сможете сделать все необходимые звонки с моего телефона. У меня отдельная линия, так что о секретности не беспокойтесь, – вежливо предложил Мандельштейн. – Там же, в камине, сможете уничтожить фотографические карточки и пластины.

– Действительно, мы засиделись, – заметил Вильгельм, посмотрев на массивные карманные часы, – в таком случае проводите меня до аппарата. Вы не будете против, лорд, что оставим вас на некоторое время одного?

– Пожалуйста! – ответил тот. – В Германии прекрасная погода, не то что наша слякоть. Не донимают насекомые… Хоть отдохну от суеты городов.

Кайзер с хозяином усадьбы ушли. Перт, развалившись в плетеном кресле, задремал. Слуги, собравшиеся убирать со стола, почтительно удалились, чтобы его не тревожить.

Родин приблизился к уху напарницы и зашептал:

– Мария, нам необходимо что-то предпринять. Уже очевидно, что тактика «трех рубинов» Бориса провалилась. Шантажировать кайзера фотографиями поздно. Сейчас он их уничтожит. Помогать Японии он отказывается, но для отвода глаз. Скоро на Россию, ослабленную войной с японцами на востоке, с запада нападут англичане, и страна окажется как между молотом и наковальней. Нужно действовать незамедлительно. Давайте ваш револьвер! Сейчас тот шанс, когда одна пуля может изменить ход истории. Мы заберем у лорда рубин и отдадим его нашему императору. Без этого – самого главного предложения Вильгельма – Николай не согласится отвести войска. Цесаревич излечится. Если же камень не получится передать, то мы его просто выкинем. Россия в любом случае окажется в лучшем положении, чем в том случае, если игру с камнем начнут англичане.

Мария достала из-за пояса юбки револьвер и протянула Георгию. Он взял оружие, прицелился и нажал на спуск. Выстрела не последовало.

– Надо же, осечка, патроны отсырели! – горько усмехнулась Очеретина.

– Ничего, ничего, – зашептал Родин. Он перекрестился и снова, прицелившись, нажал на спуск.

Выстрел. Лорд вздрогнул и медленно соскользнул со стула. Георгий помог Марии спуститься со скалы, и они подбежали к лежащему на полу беседки англичанину. Кровь темным пятном окрасила пиджак. Борода умирающего задралась, и Георгий с ужасом увидел знакомые черты.

– Борис! Это же Борис… – застонал Родин и начал расстегивать пиджак брата. Пуля прошла над сердцем. Очеретина предусмотрительно выудила рубин из кармана Бориса и спрятала у себя.

– Господи, я убил брата…

Слуги уже бежали от замка, сверху раздавались крики. Борис зашевелился и открыл глаза.

– Послушайте, я выполнил свою часть операции… Если Германия прекратит помогать Японии, то мы можем использовать войска с западной границы. Мы разгромим микадо и одержим победу на Дальнем Востоке, – Борис закашлялся, струйка крови потекла из уголка рта.

– Но тогда же англичане нападут на Россию, – заволновался Георгий.

– Пусть нападают. С Англией мы справимся, у меня есть то, из-за чего Германия вынуждена нас поддержать. Вот оригиналы фотографий… пластины… возьмите во внутреннем кармане… я подменил пакет. Тогда… мы сможем управлять кайзером. А… вместе с ним мы сможем управлять всем ми… – Борис закатил глаза. – Бегите же, черт бы вас побрал!

– Где рубин? – Родин зло посмотрел на Марию, она, покопавшись в складках юбки, вытащила камень. Он забрал его. – Вот, возьмите фотографии и спрячьте у себя, смотрю, у вас это хорошо получается. Да, и бегите так же, как забрались сюда! Прямо по веревке… мы догоним!

Очеретина бросилась к зарослям, а Борис снова зашептал:

– Проваливай, дурачок! Вас, если поймают, повесят как шпионов! А я свалю все на японских диверсантов, это еще один повод рассориться с микадо! Беги, Енька, беги! Это приказ!

Из его рта снова вылетели капельки крови.

– Погоди, брат, – улыбнулся Георгий. – Рубин вещего Олега? Останавливает кровь?

Он медленно приложил камень к ране, и… – о, чудо! – кровотечение остановилось!

– Тогда это и впрямь поможет цесаревичу! – улыбнулся он. – Ты настоящий герой! Ты всех нас спас! Ты спас Россию! Прости, брат! – Георгий поправил парик Бориса и оглянулся. Очеретина уже подбегала к заросшей хмелем скале. Молодой доктор бросился за ней.

– Дурачок ты, Енька, – едва слышно прошептал Борис. Кровь снова полилась из раны. – Какой еще вещий Олег… Обычный камень из антикварного, правда древний… Но Россию мы все же спасем…

Слуги окружили раненого, и Георгий, с облегчением хватаясь за тонкий шнур, вдруг понял, что, несмотря на все их просчеты и ошибки, операция была выполнена практически безукоризненно. В их руках оказались не только пластины снимков, которыми можно управлять немецким кайзером. Они стали обладателями древнего мистического сокровища, которое вернет здоровье больному цесаревичу Алексею и отвадит от двора придворных целителей, которым иногда излишне доверяет несчастная государыня. Это, без сомнения, вернет силы и уверенность самому императору и снова возвратит нашему государству былое могущество.

Осталось лишь добраться до явочной квартиры и передать пакет в нужные руки. Уже завтра дипломатическая почта ляжет на стол Николая – и ход истории будет изменен окончательно и бесповоротно. В нашу сторону. В сторону великой России!

Послесловие

Милостивые государи!

Ознакомился со служебной запиской, представленной руководителем секретного разведочного отдела Главного управления Генерального штаба. Пришел в недоумение.

Предоставленные вами фотографии моего кузена, кайзера Германии, даже не стал смотреть. Бросил пакет в камин, не открывая. Как бы греховен ни был Вильгельм, но это его личное дело, и мы не можем унижать себя тем, что будем строить наши военные замыслы на хамовом грехе – подглядывании в замочную скважину за помазанником Божьим.

Я нахожу нынешние методы российской разведки неприемлемыми для цивилизованного ведения войны, равно как и для христианского государства. Лучше пасть с верою в Господа, как наши храбрые пращуры, чем победить бесчестными шпионскими методами.

Ваше предложение отказаться от дружбы с Германией и ценою шантажа оголить западную границу также недопустимо. Если же мы снимем войска с запада и двинем их на восток, то тем самым будем открыты для возможного удара со стороны Англии. А англичане не преминут немедленно атаковать, Лондон так и не успокоился после Гульского инцидента.

Поражение с японцами Россия выдержит, но после второй Крымской войны уже не оправится.

Да будет вам известно, милостивые государи, что нами подписан секретный русско-германский союзный договор, содержащий обязательства о взаимопомощи и незаключения сепаратного мира с одним из общих противников Я также собираюсь предпринять необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему.

Таким образом, ваши попытки спасти Россию чуть было не привели к обратному результату. Это ли, милостивые государи, тот самый последний шанс, что наша разведка так долго разрабатывала и готовила?

Засим я не могу отказать г-ну военному министру генерал-адъютанту Сахарову в его прошении о немедленном увольнении и принимаю его отставку сегодня же.

На все воля Божия. И уж если нам надлежит проиграть противостояние с Японией, то не должно забывать: на павшего льва набросятся шакалы.

Тем более следует опасаться данайцев, дары приносящих. Я признателен господам агентам за преподнесенный целебный рубин, тем более принадлежащий самому вещему Олегу. Однако я не могу пожертвовать безопасностью России ради здоровья цесаревича – замечу, выторгованного языческим колдовством, а не ниспосланного благодаря моим молитвам. Тем более что Божий человек Григорий, который с недавних пор помогает наследнику, посоветовал выбросить «красный камень» в реку – слишком в нем много, по его словам, невинной крови. И я последовал его совету.

Тем не менее агентов, выполнивших сие задание и, бесспорно, рисковавших своими жизнями на благо отечества, надлежит повысить в чине и представить к награде.

Николай

Content

Георгий Персиков
Дело о трех рубинах

Предисловие

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Послесловие