Ян Мортимер

Елизаветинская Англия: Гид путешественника во времени

Книга посвящается моей дочери Элизабет Роуз Мортимер

Благодарности

Я хочу сердечно поблагодарить людей, без которых эта книга бы не состоялась. Это мой агент Джим Гилл, редактор Иорг Хенсген и выпускающий редактор Уилл Салкин. Я говорю им громадное «спасибо» за то, что они поддерживали меня с самой первой моей книги «Величайший предатель», выпущенной одиннадцать лет назад. Джим нашел сюжет в огромной и пугающе безликой куче сентиментальной болтовни, Уилл согласился ее издать, а Иорг придал ей форму – и так мы с тех пор и работаем. Я желаю Уиллу всего наилучшего на пенсии и надеюсь, он знает: я всегда буду благодарен ему за то, что он дал мне возможность писать об истории по-своему и с самого начала предложил обратиться к широкой аудитории.

Кроме того, я искренне благодарю доктора Джонатана Барри и доктора Маргарет Пеллинг, которые поддерживают меня практически столь же долго. Особенно я благодарен им за то, что они прочитали по пять глав моей книги до публикации и предложили исправления. Еще я благодарю профессора Ника Грума, который тоже прочитал одну главу до издания. Естественно, вина за все оставшиеся ошибки лежит на мне – невозможно выловить абсолютно все неточности в книге, описывающей всю жизнь страны в течение 45-летнего правления, – но я все же надеюсь, что ошибки благодаря этим людям сведены к минимуму.

Еще я хочу сказать «спасибо» Кей Педдл, которая помогла мне с различными производственными вопросами, в том числе с иллюстрациями, доктору Барри Куку, куратору отдела монет Средневековья и раннего Нового времени в Британском музее, который проконсультировал меня по поводу монет, имевших хождение во времена Елизаветы; литературному редактору Мэнди Гринфилд и корректору Питеру Макэйди.

Наконец, я благодарю свою жену Софи, которая с завидным терпением относилась к моим скачкам между веками. У исторической науки есть тенденция поглощать людей целиком; я часто говорю, что профессиональные историки могут работать, когда им угодно, при условии, что «когда угодно» – это все время. Я благодарен ей за то, что она понимала и поддерживала меня во всем. Еще я рад поддержке, оказанной нашими детьми Александром, Элизабет и Оливером. Надеюсь, вся наша семья будет гордиться выходом этой книги.

Ян Мортимер Мортонхэмпстед, 25 октября 2011 года

Введение

Пятница, 16 июля 1591 года. Обычное лондонское утро. На широкой улице под названием Чипсайд люди занимаются своими делами, расхаживая между рыночными лотками, накрытыми досками. Торговцы кричат, надеясь привлечь внимание купеческих жен. По недавно отремонтированным тротуарам гуляют путешественники и дворяне, заглядывая в лавки ювелиров и ростовщиков. Слуги и домохозяйки пробираются через рыночные толпы к Литтл-Кондуиту, что близ задних ворот, во двор Собора Святого Павла; кто-то из них несет кожаные сосуды для воды в руках, кто-то – небольшие бочонки на коромысле. Утреннее солнце отражается в окнах верхних этажей домов богатых купцов. Служанка, наводящая порядок в спальне хозяина, разглядывает в окно людей на улице.

Внезапно около рынка начинается суматоха.

– Покайся, Англия! Покайся! – кричит во все горло какой-то человек в черном, раздающий на ходу печатные листовки.

– Покайся! – снова и снова кричит он. – Христос Иисус идет с лопатой в руке Его, дабы судить Землю!

Он не юродивый. Это уважаемый житель Лондона, мистер Эдмунд Коппингер. Еще один дворянин, мистер Генри Артингтон, тоже одетый в черное, следует за ним; они вместе выходят на Чипсайд с аллеи Олд-Чейндж. Он тоже выкликает:

– Судный день пришел для всех нас! Люди восстанут и будут убивать друг друга, словно мясники свиней, ибо Господь Иисус воскрес.

В листовках, которые они раздают, изложен проект полного реформирования Церкви в Англии. Для неграмотного большинства они выкрикивают свое послание вслух:

– Епископы должны быть изгнаны! Все священнослужители должны быть равными! Королева Елизавета отказалась от короны, и ее стоит лишить королевства. Иисус Христос пришел вновь. Возродившийся Мессия сейчас находится в Лондоне под именем Вильяма Гекета. Все мужчины и женщины должны признать его божественным существом и правителем христиан.

Сам Вильям Гекет все еще лежит в постели в приходе Святой Марии Сомерсетской. Для современного мессии он довольно необычная фигура. У него прекрасная память: он помнит наизусть целые проповеди и повторяет их в тавернах, сопровождая забавными шутками. Он женился ради приданого, промотал его и бросил жену. Он известен всем как волокита, но еще более знаменит своим неуправляемым и жестоким нравом. Это подтвердит любой, кто видел его на службе мистера Гильберта Гесси. Когда школьный учитель оскорбил мистера Гесси, Гекет встретился с ним в таверне и притворился, что хочет сгладить противоречия. Притупив бдительность учителя, он по-дружески обнял его за плечи, а затем внезапно схватил, швырнул на пол, напрыгнул сверху и откусил учителю нос. Когда Гекет взял этот кусок плоти в руку, пораженные зеваки взмолились, чтобы он отдал его истекающему кровью учителю – тот, возможно, успеет отнести нос к хирургу, и его пришьют обратно. Гекет лишь рассмеялся, после чего разжевал и проглотил нос.

Лежа в постели, Гекет отлично знает, чем занимаются мистер Коппингер и мистер Артингтон: он сам рано утром выдал им указания. Они верят, что он – возрожденный Христос, потому что он обладает даром пылкого убеждения. Вместе они уже шесть месяцев готовят заговор по уничтожению епископов и свержению королевы. Они говорили с сотнями людей и раздали тысячи памфлетов. Впрочем, Гекет не знает, что вокруг его пророчествующих «ангелов» собралась немалая толпа. Кому-то просто любопытно, кто-то смеется над их заявлениями, некоторые хотят пойти с ними. Большинство хочет увидеться с Гекетом лично. Толпа вскоре становится настолько огромной, что мистер Артингтон и мистер Коппингер попадают в ловушку. Им удается скрыться в близлежащей таверне «Русалка» и выбраться через черный ход, после чего они возвращаются в приход Святой Марии Сомерсетской к своему мессии-лежебоке.

Новости быстро распространяются по городу. К полудню городская стража прочесывает дом за домом. К часу дня власти уже нашли и арестовали всех троих. Через две недели двое из них мертвы. Гекета судят за государственную измену, признают виновным и приговаривают к смертной казни. 28 июля его везут на телеге на виселицу, вешают (он все это время выкрикивает оскорбления в адрес палача), затем снимают с нее, отрубают голову и четвертуют в традиционной манере: тело режут на четыре части, каждая из них – с одной конечностью. Мистер Коппингер умирает в тюрьме; власти сообщают, что он заморил себя голодом. Мистер Артингтон обращается за помощью к влиятельным друзьям из Тайного совета и спасается; в наказание его заставляют публично отречься от всего, что он заявлял ранее[1].

Этот эпизод необычен и одновременно характерен для елизаветинской Англии. Случись подобное на два столетия раньше, от Гекета и поддерживающих его дворян народ бы просто разбегался – люди не были привычны к такому богохульству. Двумя столетиями позже Гекета бы подвергли публичному осмеянию, а карикатуристы оттачивали бы на нем свое мастерство. Но вот елизаветинская Англия – другая. Она не то чтобы совсем не уверена в себе, но эту уверенность очень легко поколебать. Серьезность, с которой власти отнеслись к заговору, и безжалостная эффективность, с которой его подавили, очень характерны для того времени. Не каждый день человека публично объявляют восставшим Христом, и уж совсем невероятно, что уважаемые всеми дворяне считают, что мессия – жестокий, неотесанный, неграмотный волокита; но для жителей елизаветинской Англии и радикальные религиозные взгляды, и боязнь свержения монарха – вполне обычное дело. За последние несколько десятилетий столько всего изменилось, что люди уже просто не знают, чему верить и что думать. Они привыкли жить в условиях вялотекущего кризиса, который в любой момент может «полыхнуть», и многие жизни окажутся под угрозой.

Такой образ елизаветинской Англии может удивить некоторых читателей. В XXI веке мы привыкли к значительно более позитивным оценкам «острова власти» Елизаветы. Саму королеву мы называем Глорианой. Мы вспоминаем о победе над испанской Непобедимой армадой и о кругосветном путешествии сэра Фрэнсиса Дрейка на «Золотой лани». Мы вспоминаем писателей Фрэнсиса Бэкона и сэра Уолтера Рэли, поэтов Эдмунда Спенсера и сэра Филипа Сиднея, драматургов Кристофера Марло и Вильяма Шекспира. В самом деле: неужели общество, создавшее такие шедевры архитектуры, как Хардвикхолл, Бёрли-хаус, Лонглит и Уоллатон-холл, можно именовать иначе, как триумфальным? Разве маленькое королевство, посылающее моряков в бой на берега Центральной Америки, можно обвинить в неуверенности в себе?

Проблема в том, что наши взгляды на историю размывают реальность прошлого. Мы называем историческим событием то, что уже произошло, и, таким образом, не рассматриваем его как момент, который непосредственно происходил. Например, когда мы видим слова «Непобедимая армада», мы вспоминаем победу англичан: угрожающий испанский флот был разгромлен в битве при Гравлине, после которой Фрэнсиса Дрейка чествовали как героя. Но на момент нападения ситуация повисла в воздухе. Поднимаясь на борт своего корабля в Плимуте, Дрейк наверняка знал, что есть реальная возможность того, что Непобедимая армада достигнет успеха, а его собственный корабль будет затоплен. Он знал, что если ветер переменится, то изменится все – его стратегия окажется под угрозой провала, а его флот – в опасности. Сейчас же мы уже не можем представить себе, как Армада высаживает войска на побережье Англии. Взгляд на это событие как на произошедшее в прошлом ограничивает наше понимание современных ему сомнений, надежд и реальности.

Я написал первый «Путеводитель путешественника во времени», чтобы продвинуть мысль о том, что нам не обязательно рассматривать прошлое объективно и отстраненно. В той книге я попытался сделать Средневековье ближе к читателю, рассказав, что бы вы нашли, если бы посетили Англию XIV века. Где бы вы жили? Во что одевались? Что ели? Как здоровались с людьми?

Учитывая, что этот период хорошо известен, профессиональный историк, скорее всего, смог бы ответить на все приведенные выше вопросы. Есть, конечно, определенные ограничения: историк не может прорваться через барьер из источников и по-настоящему воссоздать прошлое. Более того, представить себе личный визит в прошлое трудно и из-за некоторых других обстоятельств. Вы можете хорошо понимать, почему граф Эссекс восстал против Елизаветы в 1601 году – но как он чистил зубы? Носил ли нижнее белье? Чем пользовался вместо туалетной бумаги? Таких свидетельств не слишком много. Так что нам нужно воспользоваться всеми имеющимися источниками, чтобы хотя бы частично удовлетворить наш коллективный исследовательский дух.

Что поразит вас при посещении елизаветинской Англии? В первую очередь, как мне представляется, – запах городов и деревень. Впрочем, через несколько дней запахи уступят место новому ощущению – бренности жизни. Вы с ужасом увидите мертвые тела, лежащие прямо на улице во время эпидемии инфлюэнцы или чумы, и голодных попрошаек в грязном тряпье. Немало обеспокоит вас уязвимость даже самых верхних слоев общества. Сама Елизавета стала жертвой нескольких попыток убийства и восстаний – от бунта джентри до попытки отравления личным врачом. Неуверенностью пронизаны все грани жизни. Люди не знают, Солнце ли вращается вокруг Земли, или же Земля – вокруг Солнца: доктрины церкви противоречат заявлениям Коперника. Богатые лондонские купцы не уверены, что их корабли не захватят берберы в каком-нибудь порту Северной Африки, вырезав весь экипаж и разграбив груз. Чтобы оценить, какова была жизнь в елизаветинской Англии, нужно своими глазами увидеть паникующих мужчин и женщин, которые узнали, что до соседней деревни добралась чума, фермеров 90-х годов XVI века, разглядывающих побитые дождем и почерневшие колосья, – такой урожай приходилось собирать два года подряд. Вот такой была реальность для многих англичан эпохи Елизаветы: сильнейший страх того, что им не удастся прокормить больных и плачущих детей. Мы должны понимать, что такие люди, будь они хоть протестантами, хоть католиками, вполне могли считать свой голод следствием того, что правительство посягнуло на религиозные верования и традиции. Они искали хоть что-нибудь стабильное в своей жизни, и личность королевы служила для них маяком надежды. Не нужно представлять себе гордую фигуру королевы Елизаветы, непоколебимой и невозмутимой, стоящей в платье, украшенном драгоценными камнями, на палубе корабля, безмятежно плывущего в спокойных водах. Лучше представьте, как она с трудом пытается удержаться на королевском судне в бурных водах, привязав себя к мачте и выкрикивая приказы. Вот настоящая Елориана – Елизавета, Божьей милостью королева Англии, оплот веры и стабильности общества среди головокружительных перемен XVI века.

Как и любое общество, елизаветинская Англия полна противоречий. Некоторые обычаи поразят вас невероятной проработанностью и изысканностью, другие же приведут в ужас. Людей до сих пор сжигают заживо за некоторые формы ереси; жен сжигают на кострах за убийство мужей. Ениющие отрубленные головы предателей по-прежнему для острастки вывешивают на воротах Стоунгейт. Информацию, связанную с заговорами с целью государственной измены, разрешается добывать с помощью пыток. Пропасть между богатыми и бедными очень широка, а общество, как покажет вам эта книга, подчинено строгой иерархии. Скромные домики, а иногда и целые деревни сносят, чтобы аристократ мог разбить очередной парк. Люди умирают от голодана столбовых дорогах. А политическую ситуацию лучше всего описывает короткая записка сотрудника правительства о состоянии страны в начале правления Елизаветы:

Королева бедна, королевство истощено, аристократия пришла в упадок. Хороших капитанов и солдат не хватает. Люди живут в беспорядке. Правосудие не вершится. Все очень дорого. Неумеренность в мясе, питии и одежде. Раскол среди нас. Войны с Францией и Шотландией. Французский король встал над королевством: одна его нога в Кале, другая – в Шотландии. Неизменная вражда, никаких друзей за границей[2].

Это описание совсем не похоже на тот «золотой век», каким обычно считают эпоху Елизаветы – но есть, по крайней мере, немало и положительных свидетельств. В 1577 году Рафаэль Холиншед опубликовал свои «Хроники», где описывает вступление Елизаветы на престол следующими словами:

В конце концов все грозовые, бурные и неистовые ветры королевы Марии стихли, темные облака лишений разошлись, густой туман невыносимейших страданий рассеялся, а сильнейшие дожди преследований прошли; Бог с радостью послал Англии тихую и спокойную погоду, ясное и яркое солнце, quietus est* от волнения непокорных сословий и множество благословений от доброй королевы Елизаветы.

Холиншед обращается к протестантскому меньшинству, достаточно грамотному и богатому, чтобы купить его двухтомник. Но нам необязательно смотреть сквозь его розовые очки, чтобы увидеть множество выдающихся достижений страны. Правление Елизаветы – невероятный период накопления богатства и авантюрных предприятий, полных подлинного артистизма. Английские путешественники, движимые жаждой прибыли, отправились в холодные воды Баффиновых островов и Северного полярного круга, к северу от России. Несмотря на войны с Францией и Испанией, на английской земле никаких сражений не идет, так что для большинства англичан вся елизаветинская эпоха – мирная. Кроме знаменитых поэм и пьес тогда появилось множество новшеств в науке, садоводстве, книгопечатании, богословии, истории, музыке и архитектуре. Два английских капитана совершили кругосветные плавания, доказав людям XVI века, что они наконец-то превзошли знания древних греков и римлян. Мыслителям больше не приходится утверждать, что они видят дальше, чем древние, потому что они – «карлики, стоящие на плечах гигантов». Они и сами выросли в «гигантов».

Одно из главнейших различий елизаветинской Англии и той же страны при предыдущих государях – сама личность королевы. Характер Елизаветы и женское правление – вот две вещи, которые сделали Англию 1558–1603 годов совсем другой, нежели при Эдуарде III или даже при отце Елизаветы Генрихе VIII. Еще никогда характер монарха не был так тесно переплетен с повседневной жизнью граждан. Несомненно, Елизавета – самая влиятельная англичанка за всю историю.

Писать о повседневной жизни в ее эпоху немыслимо без упоминания ее самой. Решение увести Англию от католицизма, которого придерживалась ее сестра Мария, и восстановить англиканскую церковь, созданную Генрихом VIII, повлияло на каждого прихожанина каждой церкви королевства. Несмотря на то что подданные приняли ее выбор веры и не высовывали головы за религиозный «бруствер», ее решения все равно заметно повлияли на их жизнь. Молитвенники изменились, символы церкви сорвали, епископов заменили. Человек мог стать персоной нон грата, выразив малейшие религиозные сомнения. Если понадобится доказать, что правители действительно могут изменить жизнь подданных, достаточно взглянуть на деятельность династии Тюдоров. Королевство Елизаветы – в первую очередь именно елизаветинская Англия.

Эта книга следует за моим средневековым путеводителем, но не полностью повторяет его форму. Снова делать те же самые наблюдения о различиях в повседневной жизни между тогдашней эпохой и нашим временем было бы попросту скучно. Более того, елизаветинскую Англию просто невозможно описать по той же формуле, что и королевство, существовавшее за двести лет до нее. Нельзя, например, уместить религию в один подраздел: ей будет посвящена целая глава, потому что это составляет неотъемлемую часть жизни англичан эпохи Елизаветы. Англия 1558 года по-прежнему в чем-то похожа на королевство 1358 года, но многое и изменилось. Так что эта книга посвящена, по сути, не только различиям между елизаветинской Англией и современностью, но и сравнению ее со средневековым государством.

Историк – всегда посредник, помогающий читателю понять прошлое. Я – такой же посредник, несмотря на то что моя книга написана в настоящем времени и основана на мысли, что лучший способ о чем-то узнать – увидеть это самому. Впрочем, в такой книге к свидетельствам нужно относиться по-особому. Естественно, очень важны литературные источники (пьесы, поэзия, рассказы путешественников, дневники, современные обозрения), а также самые разнообразные печатные издания. Но для того, чтобы осмыслить эти источники и на их основе понять, как тогда жили люди, историк должен обращаться к личному опыту. В «Путеводителе путешественника во времени по средневековой Англии» я писал: «Ключом к познанию прошлого могут оказаться развалины или архивы, но вот осмысляем мы их – и всегда будем осмыслять – исключительно посредством самих себя». То же самое можно сказать и про жизненный опыт читателей. Например, я предполагаю, что никто из читателей не видел состязаний по травле быка собаками, но тем не менее обладает достаточным жизненным опытом, чтобы представить, как они выглядят, и, соответственно, понять, что елизаветинские англичане, обожающие подобные развлечения, сильно отличаются от англичан современных.

Я с большой неохотой упоминаю информацию о периоде после правления Елизаветы. Иногда я все-таки привожу данные из источников позже 1603 года, но только для того, чтобы проиллюстрировать процедуру или обычай, определенно существовавшие до 1603 года. Источники до 1558 года цитируются чаще: немалую часть елизаветинской Англии составляют пережитки позднего Средневековья и раннего периода Тюдоров. Естественно, прежде всего я говорю о замках, городских стенах, улицах и церквях, но также и о книгах, впервые напечатанных при предыдущих правителях, но до сих пор популярных и часто переиздаваемых во времена Елизаветы. Особенно характерно в этом плане законодательство: большинство законов основаны на средневековых прецедентах, и не стоит упоминать, что все законы, действовавшие на момент вступления Елизаветы на престол, были изданы в более ранний период. Важно будет помнить, что любые дома и здания, которые по дате постройки мы называем «средневековыми» или «тюдоровскими», существуют и в елизаветинское время. То же относится и ко многим фразам и обычаям, которые были в ходу до 1558 года.

Если уж об этом заговорили: читатели заметят несколько отсылок к великолепному латинскому фразеологическому словарю «Вульгария» Вильяма Гормана, впервые изданному в 1519 году (я пользовался изданием 1530 года). Горман очень живо описывает простейшие аспекты повседневной жизни, так что мы узнаем, что «немытая шерсть, растущая между задними ногами черной овцы, целебна», а «некоторые женщины, носящие ребенка, имеют странный аппетит и едят совершенно несъедобные вещи вроде углей». Поскольку он поставил перед собой задачу составить повседневные латинские фразы и возродить язык в качестве разговорного, мы можем быть уверены, что эти примеры вполне соответствуют опыту его читателей. Конечно, все, что он в 1519 году писал о модной одежде и религии, к 1558 году совершенно устарело, но вот аппетиты беременных женщин и сейчас бывают не менее странными, чем в 1519 году. Учитывая все оговорки, я со своей стороны сделал все возможное, чтобы как можно точнее изобразить Англию, какой она была между вступлением Елизаветы на престол 17 ноября 1558 года и ее смертью 24 марта 1603 года.

Итак, добро пожаловать в елизаветинскую Англию – со всеми ее сомнениями, уверенностью, переменами, традициями и противоречиями, это инкрустированное драгоценностями грязное королевство, роскошное и голодающее, испытывающее страх и надежду, стоящее на пороге блестящих открытий и кровавых восстаний.

I Пейзаж

Разные общества по-разному видят пейзажи. Вы можете посмотреть на елизаветинскую Англию и увидеть большей частью зеленую страну с огромными полями и лесами, но йомен времен Елизаветы скорее расскажет вам о городах, деревнях, портах, больших домах, мостах и дорогах. Вам страна покажется редконаселенной – средняя плотность населения в 1561 году составляла менее шестидесяти человек на квадратную милю (сейчас – более тысячи), но в описаниях того времени вы найдете жалобы на тесноту и проблемы с перенаселением[3]. Таким образом, описание пейзажа зависит от точки зрения: на то, что вы видите, влияют ваши приоритеты. Если попросить жителей Девоншира описать свое графство, они расскажут о большом городе Эксетере, портах Дартмуте, Плимуте и Барнстапле и десятках торговых городков. Они, скорее всего, даже не упомянут, что немалую часть графства занимает большая пустошь Дартмур, высота которой над уровнем моря доходит до 2000 футов, а площадь составляет более 200 квадратных миль. Дорог в этой пустоши вообще нет, только тропинки. Англичане времен Елизаветы считают ее пригодной только для выпаса скота, добычи олова и получения питьевой воды из рек, берущих там свой исток. Многие люди боятся таких пустошей и лесов. Они «дремучи и безжалостны… природой созданные для злодейств», как писал Шекспир в «Тите Андронике». Уж точно никто не назовет Дартмур красивым. Художники XVI века изображают на картинах богатых людей, процветающие города и еду, а не пейзажи.

Причины такого резкого различия во взглядах найти нетрудно. В обществе, где люди умирают от голода, яблоневый сад прекрасен не сам по себе, а потому, что производит яблоки и сидр. Широкое и плоское поле «лучше» пересеченной местности, потому что его можно легко возделать и засеять пшеницей; таким образом, оно символизирует хороший белый хлеб. Маленький коттедж с соломенной крышей, который покажется красивым современному наблюдателю, путешественник времен Елизаветы назовет непривлекательным, потому что жители коттеджей чаще всего бедны и вряд ли смогут хорошо принять гостя. Гряды холмов и горные цепи – серьезные препятствия для путешественников, а не живописные достопримечательности, которые обязательно надо увидеть. Писатель елизаветинской эпохи, возможно, упомянет холмы в своем описании графства, потому что на них хорошо пасти овец, но с куда большим тщанием он перечислит все дома дворян, их резиденции и парки.

Эту разницу нужно понимать с самого начала. В елизаветинской Англии само собой разумеющимися считаются именно такие вещи, которые больше всего поразят вас: огромные открытые поля, грязные дороги и маленькие домишки крестьян и батраков. Лишь в самом конце правления Елизаветы, в 90-х годах XVI века, в английском языке для описания вида природы появляется слово «landscape» (пейзаж). До этого времени англичанам такое слово просто не требовалось, ибо они видели не пейзаж в целом, а составляющие элементы, важные для них: леса, поля, реки, фруктовые и другие сады, мосты, дороги и, прежде всего, города. У Шекспира нет слова «landscape»; вместо него он использует «country» («местность» пейзаж) – слово, крепко увязывающее между собой и людей, и предметы. Таким образом, описывая елизаветинский пейзаж, каким он кажется вам, вы вряд ли описываете «местность», какой ее видят сами елизаветинские англичане. Каждый новый взгляд уникален – и это верно как для фермера, рассматривающего растущие колосья, так и для вас, путешественников в XVI век.

Города

Стратфорд-на-Эйвоне лежит в самом сердце Англии, примерно в девяноста четырех милях к северо-западу от Лондона. Средневековая приходская церковь стоит в южной оконечности города – всего в нескольких ярдах от реки Эйвон, лениво несущей свои воды вдоль восточной его части. На вершине колокольни стоит невысокий деревянный шпиль. Если посмотреть на север, виден красивый каменный мост с четырнадцатью арками, построенный сэром Хью Клоптоном в 90-е годы XV века. На дальнем берегу реки широкий луг, где пасется скот; внизу по течению, где у сужения реки стоит водяная мельница, – небольшой деревянный мостик.

Стоя в этой части Стратфорда в ноябре 1558 года, в самом начале правления Елизаветы, вполне можно предположить, что город практически не изменился со Средних веков. Дойдя до центра, вы увидите, что большинство зданий – средневековой постройки. Прямо напротив церкви располагается каменный двор колледжа, основанного в 30-х годах XIV века самым знаменитым уроженцем Стратфорда, Джоном Стратфордом, архиепископом Кентерберийским. Миновав фруктовый сад и пару низких двухэтажных коттеджей с соломенной крышей, вы окажетесь на грязном перекрестке – направо будет Черч-стрит. Посмотрите вперед, и увидите типичную для того времени жилищную «иерархию». Большие каркасные дома, многие из которых шириной в полновесных шестьдесят футов, – их построили еще при заложении самого города, в XIII веке[4]. Еще через сто ярдов справа – дома призрения средневековой Гильдии Святого Креста. Это линия каркасных двухэтажных строений с незастекленными окнами, черепичными крышами и балконами, выступающими над улицей на высоте шести футов. За ними – средняя школа и зал Гильдии, похожее на школу длинное, низкое здание из побеленных досок и с деревянными брусьями в окнах. По соседству стоит красивая каменная башня – часовня Гильдии. Ее часы как раз бьют в очередной раз, пока вы идете по грязной улице, вдыхая влажный осенний воздух.

Идите дальше. Справа, прямо через дорогу от часовни, стоит самый престижный дом во всем городе: Нью-плейс, построенный сэром Хью Клоптоном – тем самым, который возвел каменный мост. В доме три этажа, он тоже каркасный, но между досками проложен кирпич, а не ивовые ветки со штукатуркой. Ширина дома составляет пять пролетов; по обе стороны главного крыльца – по большому окну, на втором этаже – пять окон, и еще пять на третьем. Каждое из пяти окон на третьем этаже располагается в отдельном фронтоне; из них видно чуть ли не весь город. Все это достопочтенное здание – прекрасная дань уважения успешному бизнесмену. В 1558 году сэр Хью был вторым по славе уроженцем Стратфорда (после архиепископа), и горожане его искренне почитали. Мальчики, которые выходят из средней школы и возвращаются в центр города, считают это здание свидетельством успеха. Будущий ученик этой школы, Вильям Шекспир, в конце концов пойдет по стопам сэра Хью: заработает состояние в Лондоне, а потом вернется доживать свой век в этом самом доме.

Пройдя несколько дальше по улице, вы увидите несколько более узких зданий: старые владения разделили, и получились дома шириной в тридцать (половина надела), двадцать (треть) и даже пятнадцать футов. Более узкие дома растут в высоту: три этажа, с деревянными балконами на каждом из них, выступающими на фут дальше, чем на предыдущем. Впрочем, в отличие от некоторых городов, дома в Стратфорде не заслоняют свет верхними этажами. В торговых городах, тщательно спланированных в Средние века, главные улицы настолько широки, что в магазины и мастерские на первых этажах попадает достаточно солнечного света. Здесь, на Хай-стрит, вы найдете перчаточников, портных и мясников, а также продавца шерсти и пару богатых торговцев тканями. Шесть дней в неделю они выставляют около магазинов столы с товарами, чтобы привлечь внимание прохожих. У большинства лавок есть деревянные вывески с изображениями драконов, львов, единорогов, котлов или бочек, которые свисают на металлических крюках с деревянных перекладин. Стоит отметить, что символы, изображенные на вывесках, далеко не всегда соответствуют ремеслу владельца лавки: ювелир, например, может назвать свое заведение «Зеленый дракон», а перчаточник – работать под вывеской «Белый олень». Теперь справа от вас – Шип-стрит, ведущая к пастбищу на берегу реки. Там живут другие торговцы шерстью; кроме шерсти, на этой улице торгуют и животными. Слева от вас, на Или-стрит, торгуют свиньями. Пройдите еще ярдов сто по Хай-стрит, и выйдете на главный торговый перекресток: крытое место, где свои товары продают иголыцики, чулочники и другие ремесленники. Еще дальше – главная рыночная площадь Бридж-стрит. Это скорее большое прямоугольное открытое пространство, чем улица – по крайней мере, так было раньше: сейчас ее центр полон лотков и лавок на первых этажах и жилых комнат на этажах повыше.

Сейчас, если вы повернетесь вправо, то увидите величественный мост сэра Хью Клоптона через мелкую, но широкую часть реки. Повернувшись влево, вы увидите еще две улицы с каркасными домами. Одна из них носит название Вуд-стрит и ведет к рынку животных. Другая, идущая на северо-запад, называется Хенли-стрит. Пройдите туда, и справа найдете дом перчаточника Джона Шекспира, его жены Мэри и их первой дочери Джоанны. Как и почти во всех остальных домах в городке, каркас здесь проложен смесью штукатурки и прутьев, а три пролета покрыты низкой крышей. Именно в этом доме в 1564 году родится их одаренный сын.

В конце Хенли-стрит практически заканчивается и весь город. Пройдя еще сто ярдов, вы уже окажетесь на дороге к Хенли-в-Ардене. Как и на окраине любого города, вы почувствуете зловонный запах мусорных куч, которые с течением времени пополняются больше и больше. Известно, что Джон Шекспир использовал под свалку часть собственной территории; кроме того, на заднем дворе у него оборудована дубильня, где он готовит кожу для перчаток – а ничто другое не издает такой вони, как дубильня. Обойдя сзади дома на Хенли-стрит, вы увидите, что мистер Шекспир не одинок в использовании собственной территории под свалку. Многие его соседи поступают точно так же, выбрасывая внутренности рыб и животных, фекалии, остатки овощей и старые камышовые подстилки в ямы на краю огромного поля. Если вы внимательно приглядитесь к неопрятным задним дворам покрытых белилами домов, то увидите там огороды, навозные кучи, яблочные, грушевые и вишневые сады, курятники, сараи для телег и амбары – места, где избавляются от гнилой пищи и вместо нее выращивают новую. Можно даже сказать, что Стратфорд – в одинаковой мере город фермеров и ремесленников. Многие хозяйственные постройки покрыты соломой: какой резкий контраст с изящной штукатуркой, которую видно с улицы! Стоит еще заметить, что у некоторых старых домов есть в саду кухонная пристройка; кое в каких садах бегают свиньи, питающиеся помоями с кухонь.

В этот момент вы, наверное, снова подумаете, насколько же «средневеково» выглядит город. Помойки в Стратфорде воняют так же, как двести лет назад, а дома по-прежнему строятся из деревянных каркасов. Многим из них больше сотни лет. Границы и планировка городка практически не менялись с 1196 года. Рынки тоже никуда не перемещали. Так что же изменилось?

Самые главные перемены трудно, а иногда и невозможно увидеть глазами. Например, в 1553 году Стратфорд получил от Эдуарда VI хартию об инкорпорации, так что сейчас, пять лет спустя, городом управляют бейлиф, олдермен и несколько выдающихся горожан. До 1547 года все дела города вела Гильдия. Но сейчас ее распустили, а всю собственность передали новым городским властям. Несмотря на то что в 1558 году город выглядит так же, как в 1500-м, система управления резко изменилась. Более того, вопрос даже не в том, что изменилось, а в том, что меняется. Большая часть средневековых домов, еще стоящих в 1558 году, – это «зальные» дома: одна или две комнаты на первом этаже (холл и спальня) с полом из утрамбованной земли и крышей, а посередине холла стоит очаг. Там нет печных труб. Но просто представьте, как все меняет печная труба: она позволяет построить одну отапливаемую комнату над другой. Таким образом, на той же территории, что и один старый холл, можно построить множество комнат. Нет никаких сомнений в том, что здание, когда-то стоявшее на территории Джона Шекспира, было «зальным» домом; теперь же там стоят два очага с печной трубой, проходящей через весь дом и отапливающей две комнаты на первом этаже и две – на втором. Еще одна печная труба высится в дальнем конце здания, обогревая мастерскую и спальню над ней. Многие соседи Джона до сих пор живут в одноэтажных домах, но уже в ноябре 1558 года Стратфорд, как и многие другие маленькие английские города, начал расти – больше не вширь, а ввысь.

Вы увидите, насколько быстро изменился Стратфорд, если вернетесь туда через сорок лет, в 1598 году – незадолго до окончания эпохи Елизаветы. Церковь по-прежнему стоит, дороги не поменялись, здания Гильдии и школу тоже не тронули – но более половины зданий в городе перестроены. Отчасти это случилось благодаря двум разрушительным пожарам в 1594 и 1595 годах, которые уничтожили 120 домов и оставили почти четверть населения без крыши над головой. В городе стало намного больше кирпичных печных труб и, соответственно, больше высоких домов. Собственно, один из главных ключей к переменам – это как раз кирпичи. Дешевое производство прочного и огнеупорного материала для печей позволяет строить двух– и трехэтажные дома даже там, где мало камня и каменная кладка дорога. Пройдите обратно по Хенли-стрит, через рынок и на Хай-стрит, и увидите, что контуры города совершенно изменились. Почти все дома справа от вас – трехэтажные; деревянные конструкции стали намного элегантнее и симметричнее, а балки, которые видно с улицы, украшены резными узорами. В окнах некоторых из этих домов на сетке закреплены – промасленная бумага или ткань, пропускающие свет, но удерживающие сквозняк; впрочем, в других домах окна застеклены. Стекло, очень редкое для городских домов в 1558 году, стало намного доступнее для зажиточных горожан в 70-х годах[5]. Не все новые здания будут изначально ориентированы на стеклянные окна, так как в 1598 году достать стекло все еще трудно; но большинство людей, у которых есть лишние деньги, попытаются приобрести оконные стекла – даже завозя окна в уже собранном виде, с рамами, из Бургундии, Нормандии или Фландрии, если английского стекла не досталось. Кроме того, домовладельцы не обязательно вставляют стекла абсолютно во все окна: чаще всего стекла устанавливают в холле и гостиной, а другие, не такие важные комнаты оставляют незастекленными. В 1558 году «статусной» вещью, которой хвастались перед соседями, была печная труба. В 1598 году это оконные стекла.

Менее привлекательный аспект изменений, происходящих в Стратфорде, – жилье для бедняков. Вы наверняка считаете что до переоборудования амбаров в жилые помещения додумались только недавно, но один взгляд на задние дворы некоторых домохозяйств вас тут же переубедит. Немалое число старых амбаров сдают внаем беднякам, которым больше просто некуда податься. Население Стратфорда в 1558 году составляло около 1500 человек; к 1603 году оно увеличилось до 2,500. Причем вторая цифра, скорее всего, не учитывает количество бедняков и бродяг в городе и вокруг него – в одном докладе 1601 года говорится, что городскому правительству с трудом удается справиться с 700 нищими. Теперь вы понимаете, почему богатые живут в нарочито красивых, застекленных домах: это отделяет их от неимущих. Вы понимаете, почему Вильям Шекспир, сын перчаточника, так гордится тем, что в 1597 году ему удалось купить Нью-плейс с его кирпичной кладкой, стеклянными окнами и печными трубами – это огромная разница с тем зловонным домом, где он провел все детство (и где до сих пор живет его постаревший отец). А еще вы понимаете, почему жена Вильяма Анна радуется, что живет в Нью-плейсе, а не в двухкомнатном крестьянском домике в Шоттери, где она выросла. Там прямо над холлом виднелись стропила, пол был земляным, а спальню приходилось делить с семью братьями и сестрами. Да, в Нью-плейсе ей приходилось мириться с тем, что ее муж часто и надолго уезжает в Лондон, но за шестнадцать лет брака, заключенного в 1582 году, качество ее жизни невероятно преобразилось: отчасти из-за того, что у нее стало больше денег, отчасти из-за изменений, которые можно себе на эти деньги позволить.

То, что справедливо для Стратфорда и его обитателей, вполне подходит и к другим городским поселениям. В 1600 году на территории Англии и Уэльса существует двадцать пять «сити» (городов с кафедральными соборами) и 641 торговый город. Перестройка, которой они все подвергаются, делает невозможным прямое сравнение их размеров, потому что население городов быстро меняется. Число жителей Лондона, например, в 1558 году составляло 70 тысяч человек, а в 1603-м – уже 200 тысяч; он стал уже не шестым (после Неаполя, Венеции, Парижа, Антверпена и Лиссабона), а третьим (после Неаполя с 281 тысячью жителей и Парижа с 220 тысячами) по населению городом Европы[6]. Некоторые другие английские города растут с не менее впечатляющей скоростью. Население Плимута, например, в начале правления Елизаветы составляло 3–4 тысячи человек, а в конце – 8 тысяч. Население Ньюкасла в 1600 году удвоилось по сравнению с 1530-м. С другой стороны, в некоторых городах показатели застыли на месте: в Эксетере на протяжении всего XVI века жило около 8 тысяч человек. Некоторые города даже уменьшаются, например Солсбери и Колчестер: в обоих этих городах в 1600 году стало на 2 тысячи душ меньше, чем в 20-х годах XVI века. Но общий рост населения заметен по тому, что в тех же самых 20-х годах лишь в десяти городах жило более 5 тысяч человек, а к 1600 году количество таких городов выросло до двадцати.

Из этой таблицы можно сделать несколько выводов. Во-первых, хоть Стратфорд-на-Эйвоне и нельзя назвать большим городом – его население в 1600 году составляло всего 2500 человек, – лишь у двадцати городов во всей Англии население вдвое больше. Таким образом, можно сказать, что Стратфорд действительно репрезентативен для выборки из всех городов Англии и Уэльса. Во-вторых, в таблицу входит лишь половина английских епископальных «сити». Остальные одиннадцать – Винчестер, Карлайл, Дарэм, Эли, Линкольн, Херефорд, Личфилд, Рочестер, Чичестер, Питерборо и Уэллс – имеют население менее 5 тысяч человек, так что не стоит думать, что «сити» – это обязательно густонаселенное место. В-третьих, одиннадцать из двадцати самых населенных городов – порты (двенадцать, если учитывать скромный причал в Йорке). Собственно, самые быстрорастущие крупные города – Лондон, Ньюкасл и Плимут – это морские порты, что напоминает нам, что благодаря длинной береговой линии острова и его географическому положению жителям елизаветинской Англии открываются бескрайние возможности. В Средневековье люди считали море преградой или границей. При Тюдорах же его признали одним из главнейших природных ресурсов страны.

Впрочем, самая важная информация, содержащаяся в таблице крупнейших английских городов, не так бросается в глаза. Если сравнить ее с аналогичной таблицей по средневековой Англии, то сразу станет заметен процесс урбанизации. В городах из вышеприведенного списка живет 336 тысяч человек; в двадцати крупнейших городах 1380 года жило как минимум вдвое меньше народу. Кроме того, в маленьких торговых городках живет больше людей, чем в прошлые века. В некоторых из этих городков всего по 500 жителей, расселенных в сотне домов, сгрудившихся вокруг главной дороги или площади. Но есть и десятки городов, подобных Стратфорду, – с населением 2–3 тысячи человек и всеми службами и должностными лицами, которые приличествует иметь любому «нормальному» городу. В 1600 году в городах живет примерно 25 процентов всего населения – сравните с примерно 12 процентами в 1380-м. Это важное изменение: если один из четырех англичан растет в городе, то вся английская культура становится все более городской. Общество в целом становится не так тесно связано с сельской местностью. Уверенный в себе горожанин, освоивший ремесло и стремящийся улучшить положение в обществе и качество жизни, быстро становится главным двигателем общественных и культурных перемен. Крепостное право, древняя традиция, по которой крестьяне и индивидуально, и коллективно привязаны к землевладельцу и продаются вместе с землей, – уже практически нигде не встречается[7].

Как и в Стратфорде, во многих городах еще сохраняется средневековая планировка улиц. Не менее чем в 289 из них сохранились еще и средневековые стены. Практически во всех городах остаются длинные ряды каркасных домов с фронтонами, нависающими над улицами; между ними – средневековые церкви и старые залы. В большинстве городов есть районы, где дома с большими садами выглядят практически как «городские фермы»: в Норидже, как говорят, столько деревьев, что его с одинаковым успехом можно назвать «городом во фруктовом саду или фруктовым садом в городе». Но больше всего вас наверняка поразит количество строящихся зданий – либо с деревянным каркасом, открытым всем ветрам, либо с лесами, приставленными к каменной передней стене. Старые монастыри переоборудуют в склады или разрушают, чтобы освободить место для новых домов. В летние месяцы английский город напоминает гигантскую стройплощадку: выкопаны десятки фундаментов новых домов; мужчины, раздетые до пояса, ведрами вычерпывают грязь из погребов или поднимают тяжелые дубовые бревна, из которых строится «скелет» дома. Смотрите, как они передают длинные доски из ильма своим товарищам на верхних этажах, разговаривают с главным плотником, измеряют и вырезают оконные рамы и ставни, заполняют пустоты между бревнами штукатуркой или кирпичами. Похоже, в города сейчас переезжают все.

Города работают не только на благо собственных жителей. Это еще и точки пересечения: места, где деревенская жизнь встречается с городскими профессиями, услугами и администрацией, где договорам можно придать юридическую силу. В городе размером со Стратфорд могут работать до ста пивоваров, но это не означает, что весь город беспробудно пьянствует; это всего лишь говорит о том, что никто из тех, кто придет из глубинки в базарный день, не будет страдать от жажды. Городские хирурги и врачи тоже работают не только на нужды города: они выезжают в деревенские приходские церкви, а в окрестностях в общей сложности может жить в несколько раз больше народу, чем в самом городе[8]. Посмотрите на дома и лавки в Стратфорде, и увидите полный набор профессий, обязательный для такого поселения: колесники, плотники, каменщики, кузнецы, жестянщики, портные, сапожники, перчаточники, трактирщики, мясники, пивовары, солодовники, виноторговцы, торговцы дешевыми и дорогими тканями, юристы, писцы, врачи, хирурги и аптекари… В большинстве городов, подобных Стратфорду, будет не менее шестидесяти признанных профессий; в крупных городах вроде Нориджа или Бристоля – намного больше сотни.

Прежде чем покинуть Стратфорд, давайте представим, как на внешний вид города в елизаветинской Англии влияют времена года. Улицы не мостили (мощеными они были в очень немногих городах), так что в апреле после дождей на дорогах возникает настоящая трясина, особенно на перекрестках, где телеги поворачивают, перемешивая грязь. Сколько гравия на главные подъездные дороги ни высыпай, он все равно почти ничем не помогает. Летом грязь засыхает лепешками, а потом рассыпается, так что те же самые телеги и лошадиные копыта теперь поднимают клубы пыли. Улицы более многолюдны – большинство предпочитает путешествовать именно летом. К деревенским жителям, приходящим на рынок, прибавляются еще и торговцы свежей рыбой из прибрежных городов. Когда дело клонится к осени, дороги уже не такие оживленные. В некоторые дни улицы вообще почти пустуют: жители деревень отправляются на сбор урожая и берут с собой корзины с едой, чтобы было чем подкрепиться долгим рабочим днем. Поздней осенью снова начинаются дожди; коров, свиней и овец гонят в город, чтобы продать перед Днем святого Мартина (11 ноября); в этот день забивают скот, а мясо засаливают на зиму. Если же вы посмотрите на те же улицы зимой, когда в морозном воздухе повсюду стоит запах дыма, вы увидите совсем мало людей. Средняя температура почти на два градуса Цельсия ниже, чем та, к которой вы привыкли, а в 70-е и 90-е годы случались и еще более суровые холода. Если ночью идет снег, то вы, просыпаясь, видите на другой стороне улицы белую пелену – по краям она чуть тоньше, потому что под нависающие карнизы снега попадает меньше. Двери домов украшают вечнозелеными растениями. С крыш, не оборудованных водосточными трубами, свисают длинные сосульки, так что люди стараются не ходить близко к стенам. Телеги оставляют колеи, вдавливая снег в грязь и слякоть. Многие люди сидят дома, даже не открывая ставней на незастекленных окнах. Так что внешность всего города сильно меняется в зависимости от времени года – намного сильнее, чем в современных городах с асфальтовыми дорогами и застекленными окнами, где большая часть деятельности происходит в помещениях.

Сельская местность

Выйдя из Стратфорда-на-Эйвоне по длинному каменному мосту, вы можете отправиться в Лондон по одной из двух дорог. Одна идет через Банбери, другая – через Оксфорд (если предпочитаете вторую дорогу – сразу после моста поверните направо). Местность здесь ровная и редконаселенная: упомянутые в начале главы шестьдесят человек на квадратную милю явно не касаются этого региона, где в основном выращивают хлеб. В среднем в местных приходах живет около тридцати человек на квадратную милю, кое-где – даже всего семнадцать. В первую очередь ваше внимание привлекут не дома, а поля: огромные, в сотни и даже тысячи акров длиной; каждый акр делится на фарлонги, каждый фарлонг, в свою очередь, – на четыре-двенадцать полосок земли, каждая из которых принадлежит одному из жильцов поместья. Между каждым фарлонгом проходит узкая дорожка непаханой земли, или межа, по которой крестьяне добираются с тачкой до своих участков. Тогда такие земли называли «шампань» (champaign country, от французского champ – «поле»). Таким образом, сельская местность – это, по сути, гигантское лоскутное одеяло из фарлонгов, различающихся направлением участков и культурой, которую на них возделывают. Некоторые крестьяне на одних участках сажают пшеницу, а на других – более стойкие культуры, например рожь, вику или ячмень. Некоторые чередуют: в этом году посадят ячмень, в следующем – пшеницу. Часто поля оставляют невспаханными или выделяют на них участки, на которых пасутся коровы и свиньи. Там и тут на краях огромных полей вы увидите небольшие огороженные участки для скота (англичане зовут их «closes», или «огороженные поля»). Система открытых полей в Мидлендсе превалирует: Оксфордшир в 1600 году практически нигде не огорожен; как минимум в 125 из 128 сельских приходов в соседнем графстве Беркшир поля тоже открытые.

Далеко не вся Англия так распахана. Более того, пахотные земли вообще составляют меньше трети ее территории. Примерно 11,5 миллиона акров Англии и Уэльса – под плугом (29 процентов общей площади). Почти столько же – около 10 миллионов акров (26 процентов) – занимают невспаханные пустоши, горы и болота. Вы удивитесь, узнав, сколько в Англии пустырей и «дикой местности». В графствах вроде Уэстморленда это вполне ожидаемо; учитывая, что местность там очень пересеченная, а неподалеку – граница с непокорной Шотландией, неудивительно, что три четверти земли в графстве не обработаны. То же самое можно сказать и о гранитных плоскогорьях юго-запада: в Девоне пустоши занимают не менее 300 тысяч акров. Но даже в Гемпшире 100 тысяч акров земли не обрабатываются, а в Беркшире пустуют 60 тысяч акров. Более того, 10 процентов территории составляют леса и лесохозяйства, а еще 30 – пастбища, парки, меловые холмы и общинные земли. Оставшиеся 5 процентов занимают города, дома, сады, церковные дворы, фруктовые сады, дороги, реки и озера[9].

Столько английской земли отдано под пастбища из-за высокой ценности овец. Они не только и не столько источник мяса: более важная причина разводить их – дорогостоящая шерсть. Многие сельские общины получали свой основной доход именно с торговли шерстью. Государство зарабатывает огромные деньги, облагая таможенной пошлиной шерсть, шкуры и руно, вывозимые в Европу. В 1564–1565 годах ткань и шерстяная одежда составили 81,6 % всей выручки Англии от экспорта – около 1,1 миллиона фунтов стерлингов, – а наибольшая доля от оставшихся 18,4 % принадлежит шерсти и овечьим шкурам. Именно поэтому вы увидите в Англии столько овец: их там более 8 миллионов, вдвое больше, чем людей[10]. Впрочем, это не те овцы, которые известны вам: они очень маленькие. Средний вес постепенно растет благодаря улучшениям в содержании – с 13 кг на овцу в 1500 году до 21 кг в 1600-м; крупнейшие экземпляры весили 27 кг. Тем не менее, они очень маленькие по сравнению с современными овцами, весящими 45–90 кг (современный баран и вовсе может весить более 160 кг)[11]. То же самое можно сказать и о крупном рогатом скоте (около 160 кг во времена Елизаветы, 540–720 кг фунтов сейчас).

Поля, общественные земли и реки – самые заметные элементы пейзажа на пути к Лондону. Но во время путешествия вы встретитесь и с последствиями многих других методов ведения сельского хозяйства. Один житель Дарема уже начал свою долгую карьеру дровосека – к 1629 году он своими руками срубит более 30 тысяч дубов. Поскольку дубы достигают зрелости лишь через сто с лишним лет, их выживание оказывается под угрозой; но многие помещики не горюют о безвозвратно потерянных лесах, потому что расчищенную землю можно использовать для других сельскохозяйственных целей. Таким образом, масштабная вырубка лесов оказывает двойное действие: поскольку она необратима, цены на древесину растут, так что помещики рубят еще больше деревьев. Добавим к этому прирост населения и рост потребности в древесине для производства инструментов, шкафов, столов, постелей и сундуков, не говоря уже о материалах, необходимых для постройки (или перестройки) домов, и сразу становится понятно, что дерева остается не так уж и много. Помимо всего прочего, войны с Францией и Испанией привели к еще более высокому спросу на древесину – на строительство одного военного корабля уходит более 600 дубов. Дрова, таким образом, стали дорогим и дефицитным товаром, пошли даже разговоры о «топливном голоде». Правительство сделало попытку поправить ситуацию, приняв Парламентские акты 1558, 1581 и 1585 годов, запрещающие излишнее использование древесины, но тем не менее спрос все равно намного превышает предложение. За время правления Елизаветы цена на древесину увеличивается практически вдвое.

Вырубание лесов – не единственная значительная перемена, происходящая с сельской местностью. Вторая перемена – огораживание. Многие помещики сгоняют с земли крестьян и разрушают их дома, превращая хорошую пахотную землю в пастбища для овец. Другие разбивают на месте деревень оленьи парки. Некоторые землевладельцы даже устраивают рядом со своей резиденцией по два заповедника: один для благородных оленей, другой – для ланей. В каком-то отношении это можно считать попыткой воспротивиться переменам и воссоздать потерянный «природный мир», где люди спокойно могут добывать себе пропитание охотой в лесном раю. С другой стороны, это – просто еще один символ статуса. Но разрушение пахотных земель и деревень (не важно – для выпаса овец или для охоты) не может не беспокоить семьи, согнанные с земли. Не меньше это беспокоит и власти городов, в которые бездомные землепашцы приходят побираться. Постепенная потеря земли крестьянами и их семьями – это вторая главная причина народных волнений во время правления Елизаветы (первая – религия). К 1600 году в некоторых графствах огораживаниями уничтожили каждую шестую из существовавших в 1450 году деревень. Как мы увидели, Оксфордшир и Беркшир практически не огорожены, но это скорее исключение. 58 деревень были разрушены в Уорикшире, 60 – в Лестершире.

Пейзажи в Англии не везде одинаковы. В сердце королевства, от Йоркшира вплоть до южного побережья, преобладают большие открытые поля, но вдоль границы с Уэльсом их нет, равно как и на северо-западе, в Восточной Англии и Кенте, где поля практически везде огорожены. Западнее Браунтона в северном Девоне вы тоже вряд ли найдете большие открытые поля. Деревни в этих регионах тоже другие. Дома там не сгруппированы вокруг «ядра» – церкви, как в графствах с открытыми полями, а расположены более свободно, иной раз – довольно далеко от центра деревни.

В разных регионах выращивают разные культуры. Оксфордшир – это по большей части «шампань», где растят высококачественную пшеницу. В Норфолке, с другой стороны, преобладает рожь. В Уилтшире примерно одинаково популярны пшеница и ячмень. Еще дальше к западу, в более влажном климате, ячмень растет лучше. В Ланкашире и севернее самый популярный злак – овес. В Йоркшире ржи выращивают втрое больше, чем пшеницы. В Кенте, «саду Англии», больше фруктовых садов, чем где-либо еще, там выращивают лучшие яблоки и вишни. Кент и в целом обеспечен лучше всех, ибо в графстве действует особая система наследования, при которой состояние йомена делится поровну между всеми сыновьями. Таким образом, большие фермы часто дробятся на более мелкие участки, за которыми тщательно ухаживает следующее поколение йоменов – собственники-владельцы более эффективно используют свою землю.

Еще одна быстро меняющаяся часть сельской местности – это ее внешняя граница, побережье. Порты, конечно, существовали еще с римских времен, но сейчас хорошо заметно изменившееся отношение к морю: люди теперь готовы основывать на берегах небольшие поселения. Опасности раннего Средневековья, когда любой город на побережье мог быть разорен норвежскими и датскими налетчиками или ирландскими и шотландскими пиратами, давно миновали. Люди по всей Англии стали строиться намного ближе к морю; вдоль всего побережья выросли рыбацкие деревни. Некоторые из них специально основывались землевладельцами. Джордж Кэри в елизаветинскую эпоху строит каменный пирс в Кловелли (север Девона), подражая более старым пирсам в Порт-Айзеке (начало XVI века) и Лайм-Реджисе (средневековой постройки). Сэр Ричард Гренвиль в 1584 году строит порт в Боскасле. Возможности, дарованные морем, сполна используют корнуолльцы: они начинают в огромных количествах экспортировать в Испанию сардины. Н отстают от них и жители Суссекса, где рыболовство преобразило множество деревень. В Брайтоне рыбаки жили еще со времен Книги Страшного суда, но сейчас благодаря усилению рыбной промышленности он превращается в процветающий город. Несмотря на то что в 1514 году французы сожгли Брайтон дотла, город построили заново, и к 1580 году он обладал рыболовецким флотом из 80 судов, вылавливавших камбалу, макрель, морского угря, треску и сельдь в местных водах, Ла-Манше и Северном море. В 1519 году Вильям Горман предлагал своим ученикам выучить фразу «Жить на морском побережье нехорошо», но во времена Елизаветы многие семьи обнаружили, что верно прямо противоположное утверждение.

Многие крестьянские коттеджи – до сих пор «зальные» или двухкомнатные и одноэтажные. В деревнях Уэст-Кантри часто встречаются глинобитные дома – те места далеки и от гранита, которым богаты пустоши, и от красного песчаника в эстуарии Экса. Деревни и усадьбы намного лучше демонстрируют геологическое устройство страны, чем города: их строят местные жители, сообразуясь с требованиями практичности, так что используют они только местные материалы. По всей стране, от Восточного райдинга Йоркшира через Линкольншир, Оксфордшир и Елостершир до Уилтшира и восточной части Сомерсета проходит широкий пояс известняков, так что, естественно, местные крестьянские дома и коттеджи построены именно из них. Многие дома в Чешире, на границе с Уэльсом и в Мидлендсе – с деревянным каркасом, потому что камня там мало. На севере большинство домов построено из больших глыб известняка или песчаника. На юго-востоке Кент может похвастаться более чем тысячей каркасных двухэтажных домов – они появились в результате постепенной перестройки, начавшейся в конце XV века. Там печные трубы уже практически стали нормой, хотя застекленные окна все еще редки. Но во всех регионах четко видны социальные различия. Богатые люди – дворяне и зажиточные йомены – перестраивают свои внушительные дома практически так же, как купцы в городах. Крестьяне и батраки же живут в тех же условиях, что и их праотцы, – в старых одноэтажных коттеджах, темных, маленьких и продуваемых всеми ветрами.

Любая деревня – это не просто набор домов. В ней обязательно есть общинные здания – церковь и церковный дом. Повсюду вокруг стоят амбары, коровники, склады зерна, курятники, конюшни, сараи для телег и мельницы. Водяных мельниц намного больше, чем ветряных, но вы найдете немало ветряных мельниц на вершинах холмов юго-востока страны. Украшенные флагами, они практически ничем не отличаются от мельниц позднего Средневековья. Их крылья покрыты тканью, высотой они с двух– или трехэтажный дом; но самое замечательное в них – то, что они построены на толстых стержнях и могут поворачиваться, следуя за направлением ветра. В большинстве деревень вы также увидите распилочные ямы, поленницы, навозные кучи, копны сена, ульи и, конечно же, сады. По закону 1589 года для каждого нового построенного дома выделяется четыре акра земли: это считается необходимым минимумом для того, чтобы семья могла себя обеспечить. Все хозяйственные здания располагаются так, чтобы избежать «инеевых карманов» и подтоплений; кроме того, есть и другие советы по лучшей расстановке зданий. «Овин близ конюшни поставишь – жди беды», – увещевает Вильям Горман; да, расположение сараев и других построек должно быть очень тщательно продумано.

Впрочем, сколько ни продумывай планировку деревни, само то, что люди живут близко друг к другу, неизбежно ведет к антисанитарии. Во многих деревнях есть общие дренажные или сточные канавы, которые регулярно забиваются фекалиями и помоями. Пройдите, например, в 60-х годах XVI века по Ингейтстону в Эссексе, и обнаружите, что люди строят уборные прямо над общей сточной канавой. В 1562 году поместному суду пришлось прямо запретить людям оставлять трупы свиней, собак и других животных на улицах. В 1564 году местного жителя заставили убрать навозную кучу, которую он устроил в общественном месте, и прекратить выбрасывать навоз и внутренности убитых животных на главную дорогу, а также постоянно забивать общую сточную канаву мусором, издающим ужасный запах. В том же году был издан указ, запрещающий жителям деревни строить уборные прямо над сточной канавой из-за невыносимого зловония, вызываемого этим. Еще два подобных указа были изданы в 1565 и 1569 годах. Но не думайте, что Ингейтстон – какое-то особенно вонючее место. Эти записи в протоколах поместного суда говорят скорее о том, что деревенские власти очень чувствительно относятся к тому, что их поселение построено на большой дороге между Лондоном и Челмсфордом, а владелец поместья, сэр Вильям Петри, не желает, чтобы его имя связывали с деревней, которая воняет. В собственном доме сэра Вильяма, Ингейтстон-холле, оборудована одна из самых совершенных дренажных систем в стране (к слову, в Челмсфорде можно запросто увидеть людей, справляющих малую нужду прямо на рыночной площади; а в близлежащем Маулсэме многие жители взяли за обычай опустошать свои ночные горшки в саду дома, известного под названием «Мужской монастырь», к вящему неудовольствию его обитателей).

Лондон

Лондон не похож ни на один другой английский город или «сити». Как мы уже отметили, он намного больше остальных и по населению, и по площади. Его общественная организация тоже другая: она намного космополитичнее, а его роль в управлении королевством, в том числе Вестминстером, уникальна. Даже в начале правления Елизаветы, когда население Лондона составляло всего 70 тысяч человек, налогооблагаемое богатство его жителей в десять раз превышало богатство второго по величине города, Нориджа, где жило около 10 600 человек. Таким образом, Лондон не просто более густонаселен – он еще и гораздо богаче. К 1603 году, когда население Лондона достигло 200 тысяч человек, сравнивать стало просто не с чем. Но забудьте о статистике: задолго до того, как вы вообще дойдете до города, вы заметите вполне ощутимую социальную разницу. Просто посмотрите на огромное количество людей, которых вы встретите на большой дороге. На старой римской дороге, которую называют Уотлинг-стрит, вам будут попадаться гонцы в одежде для верховой езды и крестьяне, перегоняющие скот в пригороды Лондона, врачи, выезжающие из города к деревенским пациентам, и иностранные путешественники, направляющиеся в экипажах к Оксфорду. В городе скопилось столько богатства и жизненного разнообразия, что в 1599 году швейцарский путешественник Томас Платтер объявил: «Не Лондон находится в Англии, а Англия – в Лондоне». Большинство лондонцев с этим согласятся. Историк Джон Стоу в «Обзоре Лондона» описывает его как «самый красивый, большой, богатый и населенный город мира».

Любой город можно назвать «городом контрастов» – и вам об этом довольно грубо напомнят на пересечении Уотлинг-стрит и длинной дороги, ныне называющейся Оксфорд-стрит. Это место носит название Тайберн; здесь стоят виселицы, на которых казнят воров. Обычно вешают по несколько человек одновременно. Из города на казни приходят смотреть целыми толпами, словно это отличное развлечение. После повешенья обнаженные тела обычно оставляют раскачиваться на ветру на несколько дней. Когда их снимают и зловещие виселицы остаются пустыми, гнетущая атмосфера никуда не исчезает.

Слыша шелест высоких вязов, растущих здесь, вы просто не сможете не окинуть взглядом древнее место казни.

Повернитесь на восток. Вдалеке виден город. Если ваше путешествие придется на 17 ноября 1558 года, день вступления на трон Елизаветы I, вы услышите колокольный звон во всех церквях города и близлежащих деревень. Дорога отсюда до Лондона практически прямая: она ведет из Тайберна к Ньюгейту, до которого примерно 2^3/4 мили. В отдалении возвышается над городом невероятно высокий средневековый шпиль Собора Святого Павла, высота которого более 500 футов. Если же вы придете сюда тремя годами позже, 3 июня 1561 года, то, возможно, увидите, как молния ударила в шпиль и ярко осветила крышу. Шпиль рухнул, забрав с собой колокола и свинцовую крышу и оставив только саму башню. Один из самых славных образцов средневекового зодчества стал похож на улыбку, в которой не хватает зуба. На церковь, конечно, поставили новую крышу, но вот новый шпиль так и не построили: хорошо заметный и для лондонцев, и для гостей города символ изменчивости времен.

Дорога, по которой вы идете, с обеих сторон окружена полями вплоть до перекрестка с Сент-Мартинс-лейн и Тоттнем-Корт-роуд. За этим перекрестком, позади большой рощи, стоит церковь Святого Эгидия в Полях. Еще дальше дорога переходит в улицу, по обе стороны которой стоит где-то с дюжину домов. Следующий поворот направо – Друри-лейн, через поля выводящая к Олдвичу и Флит-стрит. Если вы не свернете, а пойдете дальше прямо, то увидите обнесенное рвом здание – Саутгемптон-хаус. Дорога, слегка повернув, приводит в деревню Холборн. Отсюда и до самых городских стен вдоль улицы стоят дома. Здесь располагаются несколько судебных иннов: слева от вас – Грейс-Инн, Бат-Инн и Фарнивальс-Инн, справа – Клементс-Инн, Линкольнс-Инн, Степль-Инн, Барнардс-Инн и Тевис-Инн. В этих заведениях, расположенных поблизости от Чансери-лейн, живут и учатся студенты-юристы. Далее справа вы видите приходскую церковь Святого Андрея в Холборне, а напротив нее – внушительная средневековой постройки резиденция епископа Или. После этого вы проходите мимо поворота на Шу-лейн, пересекаете мост через реку Флит (Холборнский мост) и оказываетесь посреди огромной массы домов, словно исторгнутой городом. До городской стены вы, впрочем, еще не добрались, хоть ее и видно впереди: 18 футов в высоту, над входом располагается сторожевое помещение Ньюгейта с зубчатой крышей. Тем не менее, вы уже находитесь в юрисдикции лорд-мэра и шерифов Лондона.

Если вам доведется пойти по этой дороге в последние годы правления Елизаветы, вы увидите, что город еще дальше разросся на запад. Несмотря на то что еще в 1580 году королева объявила, что любое расширение за счет пригородов запрещается, Лондон продолжает расти. В 1593 году правительство издает указ, запрещающий любое строительство новых домов ближе, чем в трех милях от города; но даже это лишь немного замедляет расширение. В 1602 году королева приказывает снести все построенные без разрешения дома в пригородах, но распространение домов уже не остановить: к 1603 году на главной дороге между церковью Святого Эгидия и Холборном дома стоят непрерывной стеной. Через двадцать лет после смерти Елизаветы полностью застроенной окажется и Друри-лейн – там разместятся 897 домов.

Но давайте предположим, что вы все-таки пошли в Лондон не этим, самым коротким путем. Что в Тайберне вы повернули на проселочную дорогу, ведущую на юг, вдоль частных охотничьих угодий королевы под названием Еайд-парк. Рано или поздно вы дойдете до перекрестка с дорогой в город, которую лондонцы называют «дорогой в Рединг». В следующем столетии это будет улица Пикадилли, уставленная домами аристократов. Сейчас, впрочем, это просто широкая тропа между полей. Если вы придете сюда в ясный день, то увидите, как прачки раскладывают одежду, постельное белье и скатерти на траву для просушки. Но вы, конечно, пришли сюда не смотреть на прачек, а для того, чтобы насладиться видом дворцов. Если вы свернете и пойдете по дороге, которая позже превратится в Хеймаркет, то дойдете до высокого средневекового креста – Черинг-Кросса. Отсюда вы увидите сверкающие воды Темзы, а справа от вас, если смотреть вдоль ее берега, будут королевские дворцы Уайтхолл и Вестминстер.

Что вы увидите у ближайшего дворца, Уайтхолла? Ни одна из построек не будет вам знакома; единственное уцелевшее старое здание (Банкетный зал) еще не построено, так что вашему взору, по сути, предстанет беспорядочное нагромождение домов и крыш. Никакой гармонии, никакого структурного единства. Несмотря на то что все двадцать три с половиной акра зданий, которые однажды назовут «самым уродливым дворцом в Европе», еще не построили, даже имеющаяся застройка оставит похожее впечатление. Если вы подойдете ближе к большому сторожевому зданию, то справа увидите арену для турниров: узкую полоску земли с барьером для церемониальных поединков посредине. Рядом с ареной – королевский теннисный корт. Слева – апартаменты и большой зал исходного здания, Иорк-холла, вокруг которого и вырос этот так называемый дворец. Поймите меня правильно: все эти здания невероятно роскошны, их строили с большой заботой и вниманием, а на внутреннее убранство не жалели никаких денег. Но вот в целом дворец больше похож на «кучу домов», по выражению одного французского гостя.

Идите дальше, под арку сторожевого здания, на Кингс-стрит. Слева – личный сад королевы: большой квадратный двор с клумбами. В величественных апартаментах в дальней стороне двора, из которых открывается прекрасный вид на реку, она проводит большую часть своего времени. Идите дальше по Кинг-стрит, мимо всех домов Уайтхолла. Впереди – сторожевое здание старого Вестминстерского дворца. Там, рядом с большой церковью, стоит старый зал Вильгельма II. Сейчас в нем заседает суд лорда-канцлера. Другие здания средневекового королевского дворца, не пострадавшие в результате пожара 1512 года, тоже переоборудовали в бюрократические конторы и правительственные учреждения. Большая королевская часовня Святого Стефана превратилась в зал заседаний Палаты общин. Члены Палаты лордов заседают в старых покоях королевы. Впрочем, Елизавета всего десять раз созывала парламент, а заседал он в сумме около двух с половиной из сорока пяти лет ее правления, так что эти огромные комнаты чаще всего остаются пустыми и холодными. Если вы пройдете вверх по реке до дворца Хэмптон-Корт, то обнаружите, что стены сделаны из побеленной штукатурки и деревянных каркасов, а все гобелены с них снимают, когда королевы нет в резиденции. Вы не увидите снующих повсюду слуг, которые несут еду для пира или дрова для очага, – только пыль, которую ветер носит по пустым дворам.

Стренд – большая улица, соединяющая Вестминстер и Уайтхолл с самим Лондоном. Вы увидите, как каждое утро из города по ней выходят сотни юристов и клерков и как каждый вечер они возвращаются обратно. Но это не просто улица: на ней находятся самые великолепные дома во всем Лондоне.

Там, где заканчивается Уайтхолл, чуть к северу от Черинг-Кросса, располагаются королевские конюшни, где держат охотничьих соколов и лошадей и экипажи королевы. За ними, прямо у реки, стоят Хангерфорд-хаус, Иорк-плейс, Дарэм-плейс, Савойский дворец и Арундел-плейс – внушительные особняки, в которых живут государственные деятели и епископы. Высокопоставленные лорды всегда предпочитали эти места, потому что здесь спокойнее, чем в самом городе, воздух чище, много места для размещения слуг и, что важнее всего, есть еще и прямой выход к реке. Отсюда лорды и их гости могут запросто добраться до нужного места на баркасе; им не нужно ехать по дороге, рискуя привлечь внимание большой толпы. Основная масса этих больших домов построена вокруг четырехугольного двора; из окон открывается вид на обширный сад, спускающийся к воде. На северной стороне Стренда – дома мелких дворян. Примерно на полпути к Лондону расположен Сесил-хаус, величественная лондонская резиденция сэра Вильяма Сесила (позже – лорда Бёрли), главного советника королевы. Уже в 1561 году дом настолько богато обставлен, что Сесил принимает в нем саму королеву. За его садом, позади домов на северной стороне Стренда, – незастроенные поля Лонг-Акра и Ковент-Гардена, ранее принадлежавшие монахам Вестминстерского аббатства, а теперь – графу Бедфорду. Застройщики доберутся туда при следующем короле, когда не останется места на Друри-лейн.

Сердце Лондона – Темза. Тем, кто живет рядом с ней, очень повезло. Поскольку аллеи и переулки города такие сырые, темные и опасные, а улицы переполнены, многие люди предпочитают спускаться по лестницам к реке и нанимать там лодку, которая отвезет их вверх или вниз по течению. Вверх по течению от Лондонского моста вы найдете причал в Винтри, рядом с Квинсхитом. Там стоят три крана (благодаря которым он получил и другое название – «Причал трех кранов») для поднятия грузов, которые нужно перевезти вверх по течению, например большие бочки вина или бревна. Вечером вы увидите там сотни пришвартованных лодок. Но намного большее значение имеет главный порт Лондона. Он состоит из двадцати с чем-то причалов и пристаней, расположенных на северном берегу реки между Лондонским мостом и Тауэром: туда могут заходить даже морские суда, которые разгружают при помощи кранов. Галлей-Квей, ближайший к Тауэру причал, – общее место загрузки, но большинство остальных причалов – специализированные. Олд-Вул-Квей – для шерсти и шкур. Бер-Квей – для торговцев, прибывших из Португалии или отправляющихся туда. Себбс-Квей – для торговцев смолой, дегтем и мылом. Гибсонс-Квей – для свинца и олова. Сомерс-Квей – для фламандских купцов. И так далее. В порту на якоре стоит столько судов, что писатель и школьный учитель елизаветинских времен Вильям Кемден сравнил причалы с рощами, «заросшими мачтами и парусами». В 1599 году Томас Платтер отметил, что от верфи Святой Екатерины (чуть к востоку от Тауэра) до Лондонского моста словно стоит одно огромное судно, составленное из выстроившихся подряд ста кораблей.

Хотя большинство гостей Лондона говорят о том, что на Темзе много лебедей, вас, скорее всего, еще больше впечатлит именно количество судов: от навозных лодок и тысяч яликов до застекленной королевской баржи. Сама река шире и мельче, чем сейчас, высоких набережных нигде нет. Но одно можно с точностью сказать о любом приезжем: все, абсолютно все говорят о Лондонском мосте. Величественное древнее строение с двадцатью арками – более 245 м в длину, 18 м в высоту и 9 м в ширину – возвышается над водой. Он построен на огромных «волнорезах»: низких плоских каменных колоннах в форме лодок. Они одновременно служат прочным фундаментом и замедляют течение приливных вод. Во время отлива грести вверх по течению невозможно. Не менее опасно и пытаться проскочить под мостом в прилив вниз по течению. Кроме того, волнорезы составляют вместе своеобразную плотину, замедляя течение реки, так что в сильный холод она иногда замерзает. Зимой 1564/65 года лед настолько толстый, что дети гоняют по нему мяч. Это радует всех – даже королеву, которая вместе с придворными выходит на речной лед, чтобы пострелять по мишеням из лука.

И без того впечатляющий вид Лондонского моста лишь улучшают лавки и четырехэтажные дома, построенные на нем. Это дома процветающих купцов, так что мост больше всего напоминает богатую улицу. Ближе к северной оконечности находится сторожевое здание, Нью-Стоун-гейт. В шести арках от южной оконечности – подвесной мост. Первоначально он выполнял две функции: позволял большим кораблям проходить дальше вверх по реке, а также помогал при обороне города.

Чуть к северу от подвесного моста располагается еще одно сторожевое здание, лишний раз напоминая о втором предназначении моста. Впрочем, подвесной мост не поднимали уже много лет и не поднимут уже никогда. В 1577 году обветшавшую башню с подвесным мостом снесли и поставили на ее месте Нонсач-хаус («Несравненный дом»): великолепный четырехэтажный каркасный дом, построенный в Нидерландах, перевезенный на корабле в Лондон и установленный в 1579 году. Ярко раскрашенный дом поставили на седьмой и восьмой арках; занимает он всю ширину моста, но в центре оставлен широкий проход для людей и лошадей. В южном конце моста стоит третье сторожевое здание, Грейт-Стоун-гейт, с круглыми четырехэтажными башнями. После того как снесли башню с подвесным мостом, именно на Грейт-Стоун-гейт вывешивают отрубленные головы изменников. Даже после того как они полностью сгниют, черепа по-прежнему остаются торчать на шипах, напоминая, какая судьба ждет каждого, кто посмеет противостоять монарху. К концу века там по-прежнему останется около тридцати черепов. Лондонский мост – это не просто мост: это символ Лондона и королевской власти.

В Лондоне немало и других достопримечательностей. Над восточной частью города высится Тауэр; вам наверняка будет интересно посмотреть и на средневековый дворец во дворе Тауэра, доживший до времен Елизаветы. Построенный в XV веке Гильдхолл – еще одно важное здание, которое вы, возможно, даже узнаете: в нем находится администрация двадцати шести районов лондонского Сити[12]. Многие местные жители посоветуют вам посмотреть на Лондонский камень – огромный менгир, стоящий посреди Кэндлвик-стрит (намного больший, чем его доживший до современности фрагмент, спрятанный за решеткой в стене). Для большинства этот камень – сердце Британии; люди расскажут вам, что его поставил Брут Троянский, легендарный основатель Британии. Там приносят клятвы, обсуждают сделки и зачитывают официальные указы. Другие достопримечательности, впрочем, будут вам совершенно незнакомы. Собор, например, построили в XIV веке, и, несмотря на потерю великолепного шпиля, его все равно стоит посетить ради памятников средневековых времен – например, окна-розы или гробницы Джона Гонта. Средневековые городские стены целы и невредимы: их хорошо укрепили кирпичом в 1477 году. Древние ворота Ладгейт, Нью-гейт, Крипплгейт, Бишопсгейт, Олдгейт, Олдерсгейт и Мур-гейт тоже стоят до сих пор. У западной оконечности древних стен стоит Бейнардский замок – практически диаметрально противоположно Тауэру на востоке. Это не замок как таковой, а скорее богатый дом XV века, построенный вокруг двух больших прямоугольных площадей; в каждом углу одной из них стоят шестиугольные башни. Еще одна незнакомая вам достопримечательность – Полс-Кросс, приподнятая над землей восьмиугольная площадка для проповедей со свинцовой крышей в северо-восточном углу двора Собора Святого Павла. Через три дня после вступления Елизаветы на престол в ноябре 1558 года ее духовник произнесет там проповедь. Эти проповеди (как его, так и других священников) вскоре привлекут множество лондонцев и гостей города, которые хотят узнать, как же новый монарх собирается реформировать церковь. А если проповедник чем-то огорчит толпу, могут начаться беспорядки. При прошлом монархе в епископа, произносившего проповедь, бросили кинжал. Он просвистел мимо и воткнулся в деревянную стену за его спиной.

Можно говорить что угодно о дворцах и замках, Лондонском камне, старом Соборе Святого Павла и Лондонском мосте, но настоящая душа Лондона – улицы. Вы можете попасть на такую узкую и темную аллею, над которой нависают балконы домов и которая так жутко воняет из-за того, что содержимое уборных просто стекает в подвалы, вы наверняка удивитесь, как вообще люди могут жить в таких условиях. А потом, завернув за угол, вы внезапно окажетесь на широкой улице с красивыми четырех– и пятиэтажными домами, где во всех окнах стоят стекла, а доски и бревна ярко раскрашены. Венецианца Алессандро Маньо впечатлил визит в город в 1562 году, он даже написал, что «в домах много окон, в которые вставлены стекла, прозрачные, как хрусталь»: это отличный комплимент со стороны человека, чей родной город – один из главнейших центров стекольной промышленности[13]. На некоторых узких улочках круглый год лежит жидкая грязь; в других местах городские власти периодически засыпают дорогу гравием, чтобы поверхность оставалась твердой. В июле 1561 года Генри Мейкин записал в дневнике, что вся дорога через город – от Чартерхауса, через Смитфилд, Ньюгейт, вдоль Чипсайда и Корнхилла до Олдгейта и Уайтчепела – «недавно посыпана песком» для того, чтобы по ней проехала королева. Большинство подъездных дорог к главным воротам города замостили (и перед воротами, и за ними), равно как и Стренд и Холборн-Хай-стрит[14].

В базарные дни на некоторых больших улицах просто не протолкнуться. Нигде в Англии вы больше не увидите столько людей, собравшихся в одном месте. Город бомбардирует сразу все ваши чувства: вы видите его, слышите и чувствуете его запах. В Лотбери, на севере города, слышен скрежет токарных станков, звон, гулкие удары и шипение – там работают металлисты. На рынках вас встречают крики уличных торговцев. По улицам ходят глашатаи, сообщая новости и официальные заявления. Мимо проходит женщина в фартуке, крича: «Кто купит у меня вкусную колбасу?» Потом к вам подходит еще одна женщина с корзиной на голове с криком: «Горячие пирожки с пудингом, горячие!» Постойте немного на месте и услышите: «Купите мои стаканы, стаканы, кому стаканы?» от торговки бокалами или «Розмарин и лаврушка, розмарин и лаврушка!» от еще одной женщины с корзиной трав. В сумерки, когда с рынков все расходятся, появляются фонарщики, которые ходят между домами и кричат: «Служанки, выставляйте лампы!»[15] Проходя мимо тюрем Ньюгейт и Ладгейт, вы услышите голоса несчастных узников из-за решеток: «Хлеба и мяса бедным заключенным, ради Иисуса Христа!»

Впрочем, уникальным Лондон делает даже не эта активность как таковая, а скорость, с которой в городе все меняется. Джон Стоу, описывая город в 1598 году, упоминает длинную улицу к востоку от Тауэра, где живут тысячи моряков; пятьдесят лет назад там не жил вообще никто. Расширение на север тоже не ускользнуло от его внимания: длинные цепочки домов стоят там, где в начале эпохи Елизаветы были только мельницы. По всему городу перестраивают старые дома. Вы, наверное, подумали, что городские власти воспользуются возможностью расширить узкие улочки и сделать город еще роскошнее. Но, несмотря на богатство Лондона, они не могут себе этого позволить. Население города растет, с ним растут и цены на жилье, так что за каждый лишний квадратный фут пространства приходится переплачивать. И многие дома вырастают до шести-семи этажей, несмотря на то, что поддерживают их только деревянные каркасы. Как и все остальные города в стране, Лондон растет и ввысь, и вширь.

Учитывая, что главный источник богатства и взрывного роста Лондона – торговля, уместным будет завершить краткое описание города несколькими замечаниями о коммерческих центрах. Как вы уже наверняка поняли по некоторым упомянутым названиям улиц, на них располагаются специализированные рынки. Бред-стрит («Хлебная улица») называется так потому, что изначально там располагался хлебный рынок. Фиш-стрит («Рыбная улица»), Милк-стрит («Молочная улица»), Хоузир-лейн («Чулочный переулок»), Кордвейнер-стрит («Улица сапожников») и десятки других тоже названы по ремеслам, которыми на них занимаются. Но вот вместе встречаться всем этим профессиям негде, кроме одного большого места общественных сборов – Собора Святого Павла. Как вы понимаете, собор – не лучшее место для торговли, особенно рыбой (хотя и рыбу иногда там продают). Сэр Томас Грешем, богатый купец и финансист, решил, что с этим нужно что-то делать. Он убедил лондонскую городскую корпорацию выкупить восемьдесят домов на Корнхилле и продать их на строительные материалы – чтобы их точно снесли. Город потерял на этом примерно 3000 фунтов стерлингов, но взамен сэр Томас на собственные средства в 1566–1567 годах строит Королевскую биржу. Это трехэтажное каменное здание, расположенное вокруг мощеного четырехугольного двора и построенное по образцу Амстердамской биржи. Городские купцы встречаются в крытой галерее на первом этаже, а наверху (в так называемой Колоннаде) располагаются лавки. Модистки, галантерейщики, оружейники, аптекари, книготорговцы, ювелиры и продавцы стекла торгуют там с большой прибылью. Это первый в Лондоне торговый центр, построенный специально для этой цели.

Ни одно описание Лондона не может быть полным без упоминания Чипсайда. Если какую-нибудь одну улицу Лондона можно назвать главной, так это ее. Здесь находится главный рынок, это самая широкая улица, по ней проходят шествия в День лорд-мэра и королевские процессии. Если вы выйдете с Королевской биржи и направитесь от Корнхилла к западу через Паултри, то быстро туда доберетесь. Там вы найдете большой зал Компании торговцев тканью (Мерсерс-холл). Кроме того, там находится Грейт-Кондуит, большой каменный фонтан, из которого набирают воду домохозяйки, слуги и водоносы. Прямо перед вами – Штандарт, еще один общественный фонтан, стоящий рядом с увенчанной крестом колонной. Кроме того, именно у Штандарта городские власти демонстрируют свою власть: здесь, например, вы можете увидеть, как отрубают руки зачинщикам драк в общественных местах. Один ряд из 14 лавок и домов слева от вас, несомненно, привлечет ваше внимание. Расположенные вдоль Чипсайда между Бред-стрит и Фрайдей-стрит, это самые красивые дома во всем городе: четырехэтажные, с позолоченными фасадами. По названию Голдсмитс-роу («Переулок ювелиров») сразу становится понятно, что здесь живут в основном банкиры и ювелиры. Посреди улицы стоит большой Чипсайдский крест (Чипсайд-Кросс) – один из огромных трехъярусных крестов, построенных Эдуардом I в память об умершей королеве Элеоноре. Этот крест сейчас постоянно подвергается атакам вандалов; в 1581 году нижний ярус со статуями сильно попортила молодежь: статую Девы Марии стащили с исходного места (обратно ее поставили лишь через 14 лет).

Пройдите чуть далее, и доберетесь до Уэст-Чип, где располагается рынок, а Литтл-Кондуит снабжает водой северную часть города. Наконец, вы выйдете к Собору Святого Павла и Патерностер-роу, где стоят лотки торговцев книгами и канцелярскими товарами. Если пойдете дальше на запад, то сможете выйти из города через Ньюгейт; направившись по дороге к Тайбернским виселицам, а потом – по дороге в Оксфорд, вы в конце концов вернетесь в Стратфорд.

Проходя по Чипсайду, вы, возможно, слева заметите таверну «Русалка». Именно там мистер Эдмунд Коппингер и мистер Генри Артингтон скрылись от лондонской толпы в 1591 году. Кроме того, именно там любил выпивать Вильям Шекспир из Стратфорда[16]. На этой улице богатство общается с бедностью под взором филантропии. Горожане встречаются с деревенскими жителями. Это место важных объявлений, публичных демонстраций и бизнеса. Для ювелиров, живущих здесь, и для богатых купцов, ходящих на собрания в Мерсерс-холл, это место профессиональных достижений и гордости. Для летописца Джона Стоу Чипсайд – древнее и преисполненное великого достоинства место. Для хорошо одетых – возможность показать себя. Для мистера Коппингера и мистера Артингтона – место расплаты за грехи. Наконец, поэт из Стратфорда наблюдает за всем этим с «кружечкой доброго двойного пива» в руке.

II Люди

Рост населения – одна из самых популярных тем для разговора в елизаветинскую эпоху От Корнуолла до Кента вы будете слышать о взрыве рождаемости. Горожане видят, как за стенами растут новые дома; сельские жители подозрительно смотрят на все большее число нищих на дорогах. Но насколько быстро население растет? Кто может сказать?

Во времена Елизаветы в Англии редко собирают статистику, так что вы вряд ли встретите хоть одного человека, даже приблизительно представляющего, сколько народу сейчас живет в стране. Есть некоторая ирония в том, что историкам современного мира намного легче измерить численность населения в XVI веке, чем людям, жившим тогда. Сегодня мы знаем, что тогдашние разговоры о росте населения абсолютно верны. К концу правления Елизаветы в Англии жило около 4,1 млн человек – сравните с 3,16 млн в начале правления, и получите 30-процентный прирост. Цифры поразительны: нечто подобное в следующий раз случится только в конце XVIII века, когда прирост будет еще более стремительным[17]. Еще сильнее это шокирует, если знать, что в предыдущие два столетия население гораздо меньше 3 млн – страна так толком и не пришла в себя после «Черной смерти» 1348–1349 годов. Так что вовсе неудивительно, что англичане чувствуют, как растет их число.

Но почему оно растет? В 1594 году в Кенте Вильям Ламбард предложил следующее объяснение: «Сейчас не только молодые люди, но и церковнослужители всех рангов женятся и плодятся свободно, чего раньше не бывало, и… у нас, слава богу, не случилось массовой гибели ни от меча, ни от болезни, которая могла бы снизить нашу численность»[18]. Ричард Карью из Корнуолла через несколько лет согласился с ним, связав прирост населения с отменой обета безбрачия для священников, более ранним возрастом вступления в брак, чем раньше, и долгим отсутствием войн и чумы. Но, как вы уже наверняка предположили, реальные причины глубже, чем считали эти образованные джентльмены. Из-за войн численность населения снижается незначительно по той простой причине, что количество женщин детородного возраста в стране не уменьшается. Или, другими словами, «рынок» мужей ограничивается не романтическим образом идеального мужчины, а количеством мужчин, обладающих достаточным состоянием и положением в обществе. Даже гибель 8000 мужчин на войне (1 процент взрослого мужского населения) приводит лишь к едва заметному снижению стандартов, а не к появлению огромной толпы скорбящих вдов и невест. Если вы хотите узнать реальную причину роста населения, подумайте, какой эффект на брак и плодовитость оказывает более легкая доступность пищи. Проще говоря, если еда есть в изобилии, то цены на нее падают, а здоровье, благосостояние и безопасность людей растут и улучшаются. В брак вступают многие из тех, кто не сделал бы этого в более голодные годы. Уверенный в том, что семью удастся прокормить, слуга уйдет от хозяина, освоит ремесло, приобретет собственный дом, женится и будет содержать жену и детей. Если же еда труднодоступна и дорога́, то, очевидно, подобный шаг может стать самоубийственным. Именно изобилие еды по всей стране по ценам, доступным даже для небогатых семей, стало главной причиной роста населения.

Возраст

Хотя общая численность населения быстро растет, его структура практически не отличается от той, что была в Средние века. Пройдя по улице времен Елизаветы, вы увидите такое же огромное количество молодежи, как и в XIV веке. В XXI веке количество англичан младше 16 и старше 60 лет примерно равно: 20 и 21 процент населения соответственно. В елизаветинской Англии мальчики и девочки до 16 лет составляли 36 процентов всего населения, а люди старше 60 – всего 7,3 процента. Таким образом, пропорция между молодежью и стариками здесь впятеро больше, чем в современном мире. Эффект, оказываемый на устройство общества, поразителен: медианный возраст составляет двадцать два года (то есть, половина населения Англии не старше 22 лет); в современном мире медианный возраст – почти сорок лет. Более того, мужчины еще и выглядят моложе: возраст, в котором начинает расти борода, наступает гораздо позже, чем сейчас, – к двадцати двум годам у большинства мужчин на подбородке всего лишь несколько волосков. Мужчины больше напоминают мальчишек и ведут себя, как безрассудные юнцы – они намного более энергичны, жестоки, активны и эгоистичны, чем вы могли бы предположить.

Возникает логичный вопрос: а на что же похожа старость в елизаветинской Англии? Томас Уайтхорн в сорок лет сказал, что начался «первый этап старости». Вильям Гаррисон заявляет, что «женщины из-за деторождения после сорока лет быстро покрываются морщинами». Как и во многих вещах, здесь важна точка зрения. Не стоит и говорить, что 45-летний человек кажется 15-летнему «старым». Но дожить до 60 в елизаветинские времена – все равно, что дожить до 75 в XXI веке. Средняя продолжительность жизни колеблется от 28 лет в начале 60-х годов до 41 в начале 80-х; эта вторая цифра будет превзойдена лишь в конце XIX века. Большинство людей просто не доживают до «старости» в современном понимании – им не выпадает такой возможности. В Стратфорде в 60-х годах XVI века в среднем крестят 63 детей в год… а 43 в год хоронят. Детская смертность в городах выше из-за более быстрого распространения болезней, но даже в сельской местности 21 процент детей умирает, не дожив до десяти лет, причем две трети из них – еще на первом году жизни[19].

Если вы доживаете до 50, то вам повезло. В этом возрасте елизаветинские англичане начинают называть друг друга «старыми». Это не значит, что в 50 лет люди немощны: если вы дожили до 30 лет, то, вероятно, доживете и до 60. В 50 вы должны работать так же прилежно, как раньше; мужчины вплоть до 60 лет обязаны участвовать в ополчении. Когда вам исполнится 50, многие из вашего поколения будут уже мертвы, и даже если вы не ощущаете себя старым, то ваши вкусы и привычки, несомненно, старомодны. Мужчины становятся физически слабее. Женщина в 50 лет может прослыть «мудрой». В 60 лет вы уже точно считаетесь стариком.

На жизнь после 60 влияет много факторов. Первый – богатство: бедняки умирают раньше из-за цен на топливо, пищу и медицинскую помощь. Графиня Десмонд, Кэтрин Фитцджеральд, как говорят, пришла пешком в Лондон в сопровождении девяностолетней дочери в 1587 году; умрет она уже при следующем короле, якобы упав с орешника в возрасте 140 лет. Она действительно очень стара, но, если честно, ей вряд ли было намного больше ста[20]. Но богатство как таковое не гарантирует долгой жизни. В Норидже в 1570 году живут пять попрошаек старше 90 лет, а еще двое утверждают, что им за сто. Ричард Карью заявлял, что в Корнуолле «повсюду доживают до 80 и 90… некий Ползью недавно умер 130 лет от роду, а его родственник – в 106 лет». Этим свидетельствам можно верить, можно не верить, но по всему видно, что и в елизаветинские времена люди могли прожить целый век.

Общественная иерархия

Вильям Гаррисон высказывает мнение, что в Англии люди делятся на четыре сорта: джентльменов (дворян), богатых горожан, сельских жителей (йоменов, земледельцев и батраков) и ремесленников. Его современник Томас Вильсон, который составил свое описание Англии несколькими годами позже, говорит о пяти типах: аристократах, горожанах, йоменах, ремесленниках и селянах; кроме того, каждую из этих групп он делит на подгруппы в зависимости от титула, дохода и земель[21]. Уже по этому видно, что общественная иерархия довольно непроста. Некоторые рыцари богаче лордов; богатый земледелец может быть более уважаемым, чем бедный йомен; старая дева из древнего дворянского рода с гербом смотрит свысока на купца, доходы которого в десять раз выше. Классовые различия в Англии чем-то напоминают определения «молодого» и «старого»: собственное восприятие не всегда совпадает с общепринятым, и лишь самые крайности можно описывать, не боясь, что ваше мнение оспорят. В одном, впрочем, можно быть твердо уверенными: королева находится на вершине иерархии со всех точек зрения – и народного уважения, и богатства, и власти, и божьей милости.

Королева Елизавета

Швейцарский путешественник Томас Платтер пишет о королеве в 1599 году:

Англичане почитают ее не только клк королеву, но и как Бога, и по этой причине запрещены три вещи, за которые грозит смертная казнь. Во-первых, никому не разрешается спрашивать, девственница ли она, ибо ее считают настолько святой, что такие вопросы просто не обсуждаются. Во-вторых, никому не разрешается сомневаться в любых ее государственных решениях – настолько сильно доверие к ней. И, наконец, под страхом смерти запрещается выяснять, кто же станет ее наследником после смерти, ибо, если сие будет известно, будущий наследник, обуянный жаждой власти, может устроить заговор с целью убить королеву. Ибо англичане любят королеву и очень ее боятся, потому что она правит королевством уже так долго и безжалостна к любым заговорщикам; а еще она не выносит и мысли о том, что кто-либо еще, кроме ее самой, может быть народным любимцем.

Описание очень откровенное. Платтер подчеркивает, как сильно люди любят королеву и в то же время боятся ее. Ее положение приравнивают к божественному, но при этом заметна и неуверенность королевы: она не только не выносит и мысли, что кто-то может стать популярнее нее, – она не позволяет даже обсуждать кандидатуру наследника, боясь за свою жизнь. Ее положение очень деликатно и противоречиво.

Елизавета – вторая царствующая королева Англии после своей единокровной сестры Марии, правившей с 1553 по 1558 год. В ее королевство входят Уэльс, Нормандские острова, большая часть Ирландии (несмотря на восстание 1593 года), а также, на позднем этапе правления, несколько недолговечных поселений на Североамериканском континенте, но не Шотландия – она все еще независима. Она по-прежнему зовет себя королевой Франции, как и ее предок Эдуард III, но это чистая формальность. Намного более противоречивый вопрос – ее пол. По традиции считается, что монарх – мужчина, и у него две основные обязанности: вести королевство в бой и обеспечивать честное и справедливое исполнение законов. Королева, соответственно, исполняет роль супруги короля: рожает ему наследников, подчиняется ему и умоляет проявить милосердие, когда он стоит с оружием над поверженными врагами. Царствующая королева, таким образом, оказывается в неприглядном положении сразу с двух сторон: она не может быть ни королем, ни «традиционной» королевой. Она не может вести армию в бой, не может и обеспечивать исполнение законов, потому что женщинам запрещается занимать юридические должности. Парадоксально, но женщина может занимать самый высокий пост в королевстве – быть правительницей, при этом не имея права ни на одну более низкую должность; по сути, будучи женщиной, она не может самостоятельно толковать законы, которые издает.

Юридический статус царствующей королевы – не единственная проблема. Елизавета – «Божьей милостью» королева Англии, и ее богоизбранность создает новые парадоксы, давая ей еще и духовную власть над подданными. Королева является верховным главой церкви Англии и лично назначает всех архиепископов и епископов в Англии и Уэльсе; вместе с тем, будучи женщиной, она не может занимать никакой должности в церкви. Как же ей тогда толковать слова Господа? Учитывая духовный и юридический статус Елизаветы, становится ясно: чтобы стать успешной королевой в XVI веке, нужно обладать выдающимся набором навыков – не только уметь хорошо править, но и быть способной преодолеть многие общественные предрассудки.

К счастью, у Елизаветы есть все необходимые качества. Она сама говорила о себе: «Я – ваша святая королева. Меня никогда не принудят сделать что-то силой. Я благодарю Бога за то, что наделена такими качествами, что, если бы меня изгнали из дворца в одном платье, я бы смогла выжить в любой христианской стране». В эпоху, когда большинство людей не умеет даже читать, она может писать на латыни, древнегреческом, французском, английском и итальянском. На склоне лет, когда посол из Польши произнес перед ней напыщенную речь на латинском языке, она не призвала переводчика, а поразила дипломата, ответив ему на той же латыни. Ее смелость и хладнокровие удивительны. Во время правления своей сестры Марии она – «второй человек в королевстве» (цитируя ее же фразу) – попадает под подозрение в участии в заговоре Томаса Уайетта с целью убийства Марии. Она никогда не забыла того, что пережила, запертая в Тауэре: она отлично знает, что такое быть подозреваемым и заключенным. Таким образом, достойно всяческих похвал следующее: ее отец обычно казнил людей, не согласных с ним, Елизавета же к ним прислушивалась. Она очень уверенно ориентируется в политике и готова отругать даже долго служившего ей советника сэра Вильяма Сесила, когда он мешает ее дипломатическим амбициям. Подобным же образом она без обиняков заявляет парламенту, что депутатам запрещается обсуждать определенные темы – например, вопрос о престолонаследии. Даже архиепископ Кентерберийский временами получает от нее выговоры[22]. Она сторонница мирного решения проблем и, если есть возможность, стремится договориться – но тем не менее поддерживает военные операции в интересах королевства. Ее логика безжалостна: если агрессивная внешняя политика покажется ей лучшим курсом, она ее поддержит.

Королева не только признается в любви к Англии в своих речах, но и подтверждает ее действиями. Один из портретов изображает ее стоящей на карте Англии; другой – на фоне победоносных военных судов, разгромивших Непобедимую армаду. Ее политические обязанности практически исключительно «английские», в отличие от предшественников: последнее владение королевства в континентальной Европе, Кале, было потеряно за несколько месяцев до ее вступления на трон. Таким образом, к 1558 году английское королевство практически полностью независимо от Европы, чего не было с саксонских времен[23]. Кроме того, отпадение от Рима означает, что Англия больше не является частью единой католической церкви. Так что Елизавета отрезана от Европы и политически, и территориально, и духовно, и даже династически. В отличие от средневековых королей, чьи матери обычно происходили из правящих домов континентальной Европы, в отце Елизаветы текла в основном английская кровь: лишь двое из восьми прабабушек и прадедушек происходили с континента, еще один родился в Уэльсе. Ее мать, Анна Болейн, была чистокровной англичанкой – все восемь ее прабабушек и прадедушек родились в Англии, – так что характер Елизаветы был «чисто английским», в отличие от ее единокровной сестры Марии, чья мать родилась в Арагоне, а муж – в Кастилии. Англичане, таким образом, могли отчасти видеть в Елизавете себя. По рождению она – одна из них.

У нее очень мало недостатков. Учитывая ее огромные политические обязанности, трудно обвинять королеву в замкнутости и любви к манипуляциям. Трудно обвинить ее и в стремлении нести личную ответственность за политические решения, и в желании оказывать большее влияние на различные аспекты государственного управления. В конце концов, она же королева: правление для нее – не только работа, но и сам смысл существования. Единственные ее значительные недостатки – определенная доля упрямства, сильно отягчающая жизнь ее советников, и чувство неуверенности, появившееся в юности, когда ей пришлось быть «вторым человеком в королевстве»; из-за него она очень резко реагирует на любые попытки усомниться в ее власти. Она проводит параллели между собой и Ричардом II – королем, которого свергли и умертвили, – причем эти параллели настолько серьезны, что в 1599 году она лично обвиняет юриста Джона Хейварда в мятеже за то, что он посмел написать книгу о Генрихе IV, короле, свергшем Ричарда II. Хейварда за это сажают в Тауэр, откуда выпускают лишь после ее смерти. Впрочем, бывало и хуже. В 1579 году Джон Стаббс пишет памфлет под названием «Зияющая пропасть», чтобы привлечь внимание к возможным опасностям брака Елизаветы с герцогом Анжуйским, наследником французского трона. Королева приказывает арестовать Стаббса и отрубить ему правую руку – а также его издателю. Когда ее кузина леди Катерина Грей (сестра леди Джейн Грей) забеременела, тайно выйдя замуж за лорда Хартфорда, Елизавета посадила молодоженов в Тауэр, оштрафовала лорда Хартфорда на колоссальную сумму в 15 тысяч фунтов за соблазнение девы королевской крови и официально объявила их детей незаконнорожденными (хотя никакого права на это не имела). Ее крестник сэр Джон Харингтон сказал уже после ее смерти: «Когда она улыбалась, то был чистый солнечный свет, в котором готов был купаться любой, если бы мог; но вскоре внезапно набегали тучи, и начиналась гроза, и тогда громы и молнии могли поразить каждого». Да, переходить дорогу королеве Елизавете можно только на свой страх и риск.

После этого становится понятным, почему отнюдь не все англичане относятся к королеве с обожанием. Как мы увидим в следующей главе, ее характер стал ключом к религиозным переменам, причем таким серьезным, каких Англия не видывала никогда. И пуритане, и католики ее презирают. Парламент чувствует себя под угрозой из-за ее своеволия – она не особенно много внимания уделяет парламентским привилегиям и не уважает свободу слова депутатов. Против королевы поднимали немало восстаний; некоторые из них возглавляли католики, другие – аристократы, разочаровавшиеся в ее правлении. Несколько северных лордов выступили с оружием в 1569 году (Северное восстание). Попытки убийства предотвращены в 1571 (заговор Ридольфи), 1581 (заговор Энтони Тиррелла), 1583 (два заговора: Трогмортона и Сомервилля), 1584 (заговор доктора Парри) и 1586 (заговор Бабингтона) годах. Один из ее врачей, доктор Родриго Лопес, повешен за попытку отравить ее в 1594 году. Ерафа Эссекса приговорили к смерти за заговор против нее в 1601 году. Кроме того, практически в каждом городе находятся подстрекатели, распускающие слухи. В 1576 году Мэри Клир из Ингейтстона, графство Эссекс, сожгли на костре за государственную измену: она заявила, что королева, незаконнорожденная и, следовательно, не может быть королевой, к тому же женщина не может посвящать мужчин в рыцари. Другие перешептываются о девственности королевы, рассказывая, что Елизавета тайно родила детей от Роберта Дадли, после чего убила их и сожгла. Отнюдь не все современники считают ее образцом добродетели.

Как Елизавета управляет государством? Если бы вы стали мухой, сидящей на стене королевского дворца, то устроили бы себе отличное многочасовое развлечение, наблюдая, например, как она демонстрирует свою благосклонность – краткой остротой или движением плеча, улыбкой или холодным взглядом. Впрочем, сейчас вам достаточно знать, что в управлении она опирается на пять элементов, пять «Р»: тайный совет (privy council), покровительство (patronage), королевское присутствие (royalpresence), королевскую казну (royalpurse) и парламент (parliament).

Елизавета предпочитает править страной посредством тайного совета. В первой половине ее правления этот орган состоял из 19 человек и заседал по три-четыре раза в неделю, занимаясь рутинными делами от имени Елизаветы и управляя необычными делами в соответствии с ее указаниями. В 90-х годах она сокращает число советников до 14, а иногда – до 10–11 и просит их встречаться каждый день. Рутинные дела – это приказы армии и флоту, дипломатические инструкции, указания духовенству, шерифам и местным властям, назначение мировых судей и выслушивание ходатайств. Кроме того, тайные советники еще и заседали в чрезвычайном суде Звездной палаты, верша суд от имени монарха. Наконец, они давали королеве советы по государственной политике и пользовались ее покровительством.

Елизавета отлично понимает всю опасность того, что тайным советникам доверена такая власть, и поэтому всячески ими манипулирует. Она не позволяет никому из них монополизировать ее покровительство или единолично контролировать доступ к ней. Она сталкивает советников между собой, пользуясь политикой «разделяй и властвуй» – например, она попросила своего фаворита Роберта Дадли выступать против государственного секретаря сэра Вильяма Сесила, чтобы ни один из них не добился слишком большого влияния. Иногда она принимает решения вообще без участия тайного совета. В 80-х годах ей не хотелось, чтобы кто-либо вмешивался в ее политику в отношении Голландии, так что она не сообщала советникам ни новости, полученные от заморских представителей, ни свои ответы.

Собственной персоной появляется королева Елизавета где-либо, чтобы продемонстрировать свое королевское величие. Она показывается не только в тех местах, где ее ожидают, – например, во дворцах или в парламенте, – но и на публике. Она по примеру своей сестры Марии устраивает шествия по Лондону, чтобы люди восхищались ею. Демонстрирует королевский статус, вызывая к себе сановников и заставляя их ждать. Впрочем, наибольшей славой пользуются ее долгие путешествия по стране. Вы будете часто видеть, как она гостит в больших домах придворных или едет от одного дома к другому, собрав за собой длинный караван из всадников, карет, повозок и телег. Некоторые считают, что она просто любит сельскую местность или же пытается сэкономить деньги на проживании в чужих домах, но эти объяснения слишком фантастичны. Из ее дворцов отлично видны села и деревни, так что не обязательно куда-то выезжать, чтобы насладиться видами. А что касается расходов – эти путешествия, конечно, стоят королевской казне не так много, как людям, принимающим у себя ее величество, но предпринимаются они отнюдь не только с целью сэкономить. Елизавета устраивает все эти путешествия потому, что хочет, чтобы люди видели ее. Она никогда не ездит ни на север, ни на юго-запад, где дворяне поддерживают католиков и относятся к ней враждебно, но ее личное присутствие лишь усиливает ее образ королевы и истинной англичанки в глазах простонародья.

Еще Елизавета правит страной благодаря контролю над деньгами. В 1600 году королевские владения принесли 123, 587 фунтов дохода. Кроме того, она получает церковную десятину и «первые плоды» – налог в размере годового дохода церковного деятеля, который нужно выплатить в течение двух лет после назначения. Не нужно забывать еще и о «единовременных» доходах: деньгах, выдаваемых королеве парламентом, а также доле с таможенных сборов и продажи имущества. Таким образом, общий доход королевы, включающий прибыль от королевских владений, составляет около 300 тысяч фунтов[24]. В эпоху, когда мастер-ремесленник получает в день один шиллинг, а батрак – всего четыре пенса, сумма кажется огромной – но не забывайте, что королеве приходится полностью финансировать управление всем королевством. Более трети всего бюджета тратится на еду для двора Ее величества, в том числе на содержание конюшен и провизию для лошадей. На жалования и оклады официальных лиц тратится 73 167 фунтов.

Личные драгоценности, одеяния, кареты и лодки Елизаветы обходятся еще в 20 тысяч. Она раздает милостыню не менее чем на 2 тысячи фунтов, еще 4 тысячи фунтов тратит на подарки гостям и сановникам. Ее процессии, шествия, праздники и триумфы обходятся в 5 тысяч фунтов в год, а уход за королевскими дворцами, замками, домами и кораблями стоит еще 50 тысяч фунтов. И это мы еще не учли военные расходы. Если знать, что на войну в Ирландии в 1599–1603 годах ушло 1,131 миллиона фунтов, то становится ясно, насколько же трудно было свести концы с концами. Но Елизавета так хорошо управлялась с бюджетом, что государственный долг на момент ее смерти составлял всего лишь 300 тысяч фунтов.

Как уже говорилось выше, Елизавета не слишком-то высокого мнения о парламенте. Она не может контролировать выборы депутатов, так что именно в парламенте подвергается самой суровой критике. Естественно, что она созывала парламент всего десять раз за свое 45-летнее правление (большинство монархов до нее делали это раз в год). Впрочем, несмотря на то что выборы королева контролировать не может, почти все остальное она держит под строгим контролем. Она обращается к депутатам напрямую – это очень эффективно. Она определяет, что парламенту можно обсуждать, а что – нельзя, и даже исключает из Палаты общин депутата, который предложил не понравившийся ей закон. Она влияет на депутатов индивидуально, угрожая лишить аудиенций или покровительства. Она лично назначает спикера Палаты общин и через него контролирует дебаты. А если ей хочется, она просто распускает парламент. В теории королева управляет страной вместе с тайным советом и парламентом, но на деле управление осуществляется сообразно желаниям Елизаветы.

Аристократия

В Средневековье королям постоянно приходилось остерегаться влиятельных лордов – своих кузенов, иногда даже родных братьев или сыновей. У Елизаветы таких проблем нет. У ее деда Генриха VII не было ни братьев, ни кузенов. Из детей выжили две дочери и всего один сын, Генрих VIII, который, в свою очередь, стал отцом двух дочерей и одного законного сына, Эдуарда VI. Будучи последним выжившим ребенком Генриха VIII, Елизавета находится в очень хорошем положении – ей не приходится конкурировать с влиятельными герцогами из королевского рода. Наследники тоже не рвутся в бой – и королеву это вполне устраивает[25]. Она упорно отказывается назвать наследника – даже после того, как парламент прямо этого от нее требует. Выступая перед своим первым парламентом, она заявляет, что умрет девственницей; несмотря на то что ее много раз пытаются переубедить, она так и не выходит замуж. Она отлично знает, что если признает наследницей внучку своей старшей тетки, Марию, шотландскую королеву-католичку, то станет еще более привлекательной целью для наемных убийц-католиков. Когда ее спрашивают, кого бы она сама желала видеть наследником, она отвечает: «Вы думаете, я смогу полюбить того, кто наденет на меня погребальный саван?» С другими родственниками она обращается бесцеремонно: в частности, Катерину Грей, как уже упоминалось выше, без особых сомнений посадили в Тауэр.

Слишком влиятельных лордов во времена Елизаветы тоже было немного. После того как в июне 1572 года за государственную измену (участие в заговоре Ридольфи) казнили католика герцога Норфолка, больше в Англии герцогов не осталось. Как и ее дед, Генрих VII, Елизавета не выдавала новых графских, маркизских и виконтских титулов, да и баронских выдала очень мало. Причина проста – она хотела ограничить власть подданных, укрепив таким образом собственную. Даже епископы, в старые времена составлявшие серьезную оппозицию королям, тоже лишились политической силы. Они больше не служат католической церкви, независимой от английского короля, – теперь они подчиняются монарху, верховному главе церкви Англии. Вместо того чтобы бросать вызов королеве, им приходится проповедовать «доктрину божественного принца» – или, в данном случае, божественной принцессы. Таким образом, в елизаветинской Англии уже нет ни личных армий, ни герцогов королевской крови, ни епископов-политиков. Тем, кто замышляет восстание против Елизаветы, просто не к кому обратиться с просьбой возглавить их.

Тщательно проводимая Елизаветой политика приводит к определенному дефициту аристократов в Англии. После казни герцога Норфолка самым высоким титулом в знатной иерархии стал маркизский. Маркизов никогда не было много: в 1600 году остался всего один (маркиз Винчестер), плюс еще вдовствующая маркиза (супруга последнего маркиза Нортгемптона, Вильяма Парра, умершего в 1571 году). Третий по значимости титул – графский; в 1600 году их было 18[26]. Затем идут два виконта – лорд Монтегю и лорд Еовард из Биндона[27]. Самый низкий титул – баронский: всего в Англии 37 баронов[28]. Всего в заседаниях парламента в начале правления Елизаветы принимают участие 57 пэров, а в конце – 55 (несовершеннолетние наследники не могут заседать в парламенте). Всех вместе их называют пэрами королевства, но считать, что все они равны (слово «реет» означает еще и «ровня»), ни в коем случае не стоит. Даже среди обладателей одинаковых титулов существует своя иерархия: «старые» титулы имеют больший вес, чем новые. В богатстве тоже немалый разброс: лишь у двух лордов доходы превышают 10 тысяч фунтов в год; у большинства доходы выше 800, но у некоторых – всего 300 фунтов. По оценкам Томаса Вильсона, средний доход графов и маркизов – 5 тысяч фунтов в год, а баронов и виконтов – около 3 тысяч в год. Как вы увидите, сама идея «равенства» в представлении елизаветинских англичан относится только к людям, которые будут стоять пред лицом Бога на Страшном суде. Здесь, на Земле, равенства не существует.

Доходы не равняются покупательной способности – особенно если вы принадлежите к высшему сословию и можете брать деньги в долг. Возьмем, например, молодого Генри Перси, девятого графа Нортумберленда. Его отец, восьмой граф, в 1582 году имел неплохой годовой доход (4595 фунтов), но после его смерти в 1585 году большую часть состояния отдали вдовствующей графине, оставив молодому Генри «всего» 3363 фунта. Проблема в том, что потратил Генри вдвое больше. По его же собственным словам: «Соколы, охотничьи собаки, лошади, кости, карты, одежда, любовницы; траты, последовавшие за всем этим, оказались столь необузданными, что я перестал понимать, где нахожусь и что делаю, пока не обнаружил, что вместо 3 тысяч фунтов годового дохода я за полтора года влез в долги на 15 тысяч». К счастью для Генри, одна из привилегий аристократа заключается в том, что его нельзя посадить в тюрьму за долги, так что хотя бы из-за этого ему беспокоиться не нужно. Среди других привилегий – право быть судимым пэрами, очень низкие налоги и свобода от пыток. Впрочем, несмотря на все вышесказанное, на троне сидит Елизавета, так что полностью полагаться на эти привилегии не стоит. Королева не похожа на своего тирана-отца, Генриха VIII, который не отдавал лордов под суд пэров, а просто казнил их по совокупности преступлений; тем не менее, очень немногие суды рискуют идти против королевского гнева. Некоторые пэры годами сидят в Тауэре, прежде чем их наконец отдадут под суд.

Джентри

Аристократы, конечно, богаты и привилегированны, но по-настоящему владеют и управляют Англией именно джентри. Примерно у 500 рыцарей есть собственные усадьбы; еще около 15 тысяч дворян («джентльменов») получают достаточные доходы с земли, чтобы иметь возможность не работать[29].

В этой группе разница доходов наиболее значительна – от таких богатых рыцарей, как сэр Джон Харингтон (позже – лорд Харингтон) и сэр Николас Бэкон, чей доход составляет более 4 тысяч фунтов в год, до местного дворянства, которое сдает свою тысячу акров в аренду крестьянам, имея с этого от силы чуть больше 100 фунтов. Томас Вильсон говорит, что джентльмен, чтобы считаться таковым, должен иметь годовой доход не менее 500 фунтов (на юге страны) или не менее 300 (на севере). На самом же деле доход северных дворян редко превышает 200 фунтов в год. Кроме того, многие люди, называющие себя джентльменами, имеютзадушойито го меньше. Когда Джон Вебб, «джентльмен» из Фриттендена, графство Кент, умер в 1582 году, стоимость его движимого имущества составляла всего 65 фунтов. Джон Лав, «джентльмен» из Кренбрука, в 1590 году оставил своей вдове движимого имущества на 32 фунта плюс еще примерно столько же – на оплату долгов; наконец, Джерман Вебб, «джентльмен» из Плакли, в 1593 году оставил 27 фунтов имущества и 29 фунтов долгов. Половина всех «джентльменов», умерших в Кенте за время правления Елизаветы, оставила наследство общей стоимостью меньше 167 фунтов. Таким образом, богатство далеко не всегда пропорционально общественному положению. Некоторые люди даже считают, что это два совершенно отдельных вопроса: для них главный определяющий фактор статуса джентльмена – это наличие герба, которое свидетельствует о рыцарском происхождении и наделяет их правом называть себя «эсквайр». Так что совершенно не удивительно, что во всех графствах семьи заявляют об обладании гербом – не важно, имеют они на самом деле на него право или нет. Герольды (офицеры Геральдической коллегии) регулярно посещают графства и проверяют истинность этих заявлений. Вот вам и иерархия: национальной полицейской службы не существует, зато есть национальная организация, определяющая, есть ли у людей право носить герб.

Вы поймете, насколько доминирующее положение в обществе занимают дворяне из джентри, если сравните их совокупное богатство с состоянием аристократов. Все графы, бароны и другие лорды, вместе взятые, в 1600 году обладают состоянием в 220 тысяч фунтов. Доходы джентри превышают эту сумму в 10, если не в 20 раз. Причем их влиятельность не ограничивается только богатством. Они контролируют сельское население, управляя ими, нанимая их в качестве слуг и сдавая большинству из них землю внаем. В стране 1400 мировых судей, осуществляющих правосудие во всех графствах; их избирают исключительно из числа дворян. В отсутствие регулярной армии обороной графства занимаются заместители лордов-лейтенантов, возглавляющие «подготовленные отряды» или ополчение. Эти заместители – опять-таки из джентри. В общем, по словам Уолтера Рэли, «дворяне – это гарнизон порядка, рассеянный по стране». Так что совсем не удивительно, что Елизавета такое большое внимание уделяет спискам мировых судей. Она сосредоточенно изучает их, притворяясь, что лично знакома с каждым джентльменом в стране. Некоторые придворные из-за этого посмеиваются за ее спиной, но королева на самом деле знает многих дворян – она знакомится с ними в своих путешествиях по стране. Если вы чем-нибудь обидели королеву, она, несомненно, вспомнит ваше имя, в очередной раз просматривая списки.

Еще одна область, где дворяне заметно влияют на управление страной, – парламент. Это влияние проявляется двумя способами. Во-первых, они играют большую роль в выборах 74 «рыцарей графств», составляющих примерно треть Палаты общин. Во-вторых, немалое количество джентльменов заседает в парламенте в качестве представителей маленьких городов благодаря покровительству богатых землевладельцев. Герцог Норфолк, например, отправляет 18 джентльменов в Палату общин как представителей городков, в которых он владеет значительной частью земли. Впрочем, и более крупные города часто отправляют в парламент именно дворян. Вы, наверное, предположите, что большие города скорее выберут своими представителями купцов и торговцев, но зачастую жители города все равно избирают дворян, считая, что другие дворяне из парламента к ним будут прислушиваться больше.

Профессии

В Англии существуют три основные профессии, или сферы деятельности: право, церковь и медицина. Для всех трех требуется долгая подготовка и серьезные финансовые вложения. По всем трем выдаются университетские дипломы, и они приносят немалый доход. Школьных учителей не считают «профессионалами» в полном смысле слова, потому что им не требуется университетское образование, и они редко получают больше, чем ремесленники. Точно так же, несмотря на то что в университетах учат и музыке, разбогатеть с нее невозможно, поэтому музыкантов не считают «профессионалами». Даже писательство обычно не считается «профессиональной» деятельностью. К сожалению, издателей, которые платят гонорары, не существует, так что нужно обладать определенным доходом просто для того, чтобы иметь возможность писать. Шекспир – один из очень немногих писателей, кому удалось подняться со сравнительно скромного уровня до статуса джентльмена. Несмотря на то что он заработал достаточно денег, чтобы купить Нью-плейс в Стратфорде, и получает значительную порцию от местной церковной десятины, один из герольдов пренебрежительно называет его недавно полученный герб «гербом Шекспира, актера».

Амбициозные люди чаще всего делают карьеру либо в церкви, либо в праве. Если вам удастся попасть на самый верх церковной иерархии, став архиепископом Кентерберийским, вы получите не только место в Палате лордов, но еще и доход 2682 фунта в год. Не будете вы бедствовать и став епископом в Винчестере (2874 фунта в год) либо в Или (2135 фунтов). Впрочем, другие епархии значительно беднее. Архиепископ Йоркский получает 1610 фунтов в год, епископ Лондона—1000 фунтов, епископ Личфилда – 560, епископ Эксетера – 500. Епископ Бристоля получает всего 294 фунта, а епископ валлийского Сент-Асафа – 187. Старшее духовенство (регенты, канцлеры епархий, деканы, каноники, пребендарии и архидьяконы) зарабатывают, в зависимости от епархии, от 50 до 450 фунтов в год; но вот среднему ректору или викарию, управляющему единственным приходом, очень повезет, если он заработает в год больше 30 фунтов.

У юристов с деньгами получше. После смерти сэр Николас Бэкон оставил в наследство 4450 фунтов наличными деньгами и серебром, а его ежегодный доход с земли составлял около 4 тысяч фунтов. Доходы сэра Эдварда Кока, по слухам, составляют от 12 до 14 тысяч фунтов, так что он – один из богатейших людей столетия; несильно от него отстает и сэр Джон Попэм, получающий 10 тысяч в год. Очевидно, тысячами меряют свой доход лишь немногие юристы, но большинство из них зарабатывает неплохо, примерно 100 фунтов в год.

Медицина – самая неблагодарная из трех профессий с точки зрения как финансов, так и общественного положения. Елизавета не удостоила рыцарским званием ни одного своего врача или хирурга[30]. Большинство богатых англичан времен Елизаветы платят своим врачам намного меньше, чем юристам. Впрочем, это неудивительно. Адвокат времен Елизаветы справится с любой юридической проблемой не хуже, чем его современный коллега. Но вот доверять врачу времен Елизаветы так же, как современному, точно не стоит.

Купцы, торговцы и горожане

Гражданское общество тоже подчинено иерархии: здесь мы видим еще один обширный спектр богатства, общественного положения и власти. С одной стороны располагаются богатейшие лондонские купцы; капитал некоторых из них в начале правления Елизаветы составляет 50 тысяч фунтов, а к концу – удваивается. Эти люди обычно играют заметную роль в политике, становясь олдерменами (главными представителями одного из 26 округов Лондона), лорд-мэрами или главами гильдий. Они обладают значительным влиянием; нескольким богатым лондонским купцам присвоили рыцарские титулы. Говорят, что движимое имущество большинства олдерменов составляет не меньше 20 тысяч фунтов. С другой стороны мы видим практически нищих купцов, а также лавочников и ремесленников, с трудом зарабатывающих даже восемь фунтов в год.

Примерно у половины населения большинства крупных городов нет вообще никакого ценного имущества. В крупных провинциальных городах, в частности, практически всеми богатствами владеют несколько купеческих семей. В Эксетере, например, 2 процента населения владеют 40 процентами собственности, облагаемой налогами, а всего 7 процентов населения – двумя третями. Помимо всего прочего, ожидаемая продолжительность жизни ниже, люди позже женятся, заводят меньше детей, при этом больше детей умирает в раннем возрасте. Почему тогда оставшиеся 93 процента горожан никуда не уходят? Один ответ вполне очевиден: а куда им уходить? Горожане сильно держатся за других горожан, защищая и репутацию, и жизни друг друга. У многих есть обязанности перед друзьями и родственниками, живущими в городе. Уйти из родного города люди решаются либо после долгой подготовки, либо отчаявшись.

Есть и другие причины, по которым люди предпочитают жить в городах. Когда богатый купец достигает определенной власти, он переезжает в загородную усадьбу и превращается в землевладельца, так что ни одна английская купеческая семья долго в одном городе не доминирует. Появляются новые имена и новые семьи, конкурирующие между собой за право занять места ушедших. Хью Клоптон и Вильям Шекспир – отличные примеры людей, которые переехали в Лондон, заработали там состояние и вернулись на родину. То же самое вы увидите и в городах вроде Эксетера или Ковентри: их мэры и олдермены – зачастую сыновья деревенских йоменов, пришедшие в город, чтобы заработать. Не думайте, что все городские богачи рождаются богатыми. Состав «состоятельных 7 процентов» в любом городе постоянно меняется.

Менее обеспеченным людям город предлагает относительную стабильность доходов. Возьмем для примера Эксетер, где живет около 8 тысяч человек. Около 30 процентов – иждивенцы в возрасте до 15 лет, так что на долю взрослых и работающей молодежи остается 5600 человек. Около 880 из них – слуги. Еще 2 тысячи – женщины: 480 вдов, 80 независимых незамужних женщин и 1440 замужних. У нас осталось примерно 2720 свободных взрослых мужчин. В теории мужчина должен стать полноправным гражданином города, чтобы открыть свое дело. Для этого он должен быть сыном свободного горожанина, отработать какое-то время учеником у мастера, либо заплатить немалую сумму – от 1 до 5 фунтов, в зависимости от обстоятельств. Скольким из 2720 мужчин это удалось? В записях Эксетерской ратуши говорится, что 1192 человека стали свободными горожанами в период от Михайлова дня (29 сентября) 1558 года до Михайлова дня 1603 года. Учитывая, что большинство мужчин становятся свободными горожанами годам к 20–25, у них впереди примерно 35 лет свободной жизни. Таким образом, в любой выбранный год примерно 930 из 2720 мужчин – свободные горожане. Кроме них в городе есть профессионалы – духовенство, юристы и медики, а также школьные учителя, чье право преподавать обычно обосновано либо университетским дипломом, либо специальным разрешением епископа. Эти люди, возможно, и не владеют значительной частью богатств города, но играют значительную роль в его жизни. Свободные горожане участвуют и в управлении городом, избирая 24 олдерменов. Так что огромное неравенство в богатстве искажает наши представления об удовлетворенности горожан своей жизнью. Цирюльник или мясник в елизаветинском Эксетере не сильно задумываются о вопиющем неравенстве, царящем вокруг, – по крайней мере, не больше, чем их современные коллеги, – если зарабатывают достаточно, чтобы прокормить и одеть семью.

*[31]

Чем же занимаются мужчины, не принадлежащие ни к свободным гражданам, ни к профессионалам? Некоторые из них еще очень молоды и не несут никакой финансовой ответственности. Возможно, они – подмастерья или поденщики, которые пытаются накопить достаточно денег, чтобы заплатить взносы и стать свободными. Лишь около 10 процентов мужчин, становящихся свободными гражданами в Эксетере, получают этот статус легко – по наследству. Остальным приходится это право зарабатывать. Кроме них, есть еще наемные работники, чернорабочие и неквалифицированные рабочие. Некоторых современники называют «бедняками» – у них нет за душой ничего, кроме одежды, в которой они приходят на работу. Многие из них действительно очень бедны, или же это странствующие попрошайки, готовые работать за еду (мы встретимся с ними позже). В городе у них, по крайней мере, есть шанс найти работу или пропитание. Купцы – не единственные, кто считает город местом реализации возможностей.

Йомены, земледельцы и сельские жители

В сельской местности царит такое же материальное неравенство, как и в городах. С одной стороны – богатые дворяне с огромными доходами, живущие в роскошных усадьбах. С другой – бродячие попрошайки и местные нищие. Между ними – йомены, земледельцы, сельские ремесленники и батраки.

Иомены – наследники средневековых свободных земледельцев. Они «свободные люди» – правда, не в том смысле, в каком этот термин используется в городах. Они «свободны» от крепостной зависимости, которой были связаны многие крестьяне в Средние века. В понимании Вильяма Гаррисона они – «40-шиллинговые фригольдеры»: доходы с земли, которой они владеют, превышают 2 фунта в год, что дает им право голосовать на парламентских выборах. Но кто считается йоменом, кто джентльменом, а кто земледельцем – вопрос очень запутанный. Некоторые «йомены» могут запросто купить имения немалого числа местных «джентльменов». Джон Роуз, «йомен» из Шепардсвелла, графство Кент, после своей смерти в 1591 году оставил движимого имущ ества на сумму более 1105 фунтов. Другой «йомен», Джеймс Мэтью из Хэмпстед-Норриса, графство Беркшир, оставил в наследство 798 фунтов. Добавьте к этому стоимость их недвижимости, и поймете, что термин «йомен» может быть довольно обманчивым. На практике различить три категории можно примерно так (правда, если кто-то обидится, критерии все-таки придется модифицировать).

• Джентльмен владеет землей, но сам ее не возделывает: он сдает ее либо в копигольд (если это часть поместья), либо в аренду (если земля находится у него во фригольде).

• Йомен сам возделывает землю и может иметь право фригольда на определенную ее часть, но по большей части он сдает ее в аренду. Он нанимает батраков, чтобы те ему помогали.

Земледелец возделывает землю, но не владеет ею – чаще всего, арендует. Он тоже может нанимать помощников, особенно во время сбора урожая, но обычно он беднее, чем йомен.

Одна из причин, по которой йомены вроде Джона Роуза и Джеймса Мэтью так разбогатели, состоит в том, что, будучи земледельцами, они не тратят деньги на показуху – если, конечно, не хотят притворяться джентльменами. Другая – они лучше умеют эксплуатировать свою землю ради прибыли. Фиксированная арендная плата, взимаемая с долгосрочных нанимателей, и растущие цены на шерсть – вот основные источники богатства многих йоменов. Некоторым земледельцам тоже удается получить с этого выгоду: бережливость, низкие ренты и растущие цены на их продукцию позволяют заработать немало денег. Вильям Дайне из Годальминга, графство Суррей, называет себя земледельцем, несмотря на то что имеет движимое имущество, оцененное в 1601 году в 272 фунта. Эдвард Стрит, земледелец из Ламборна, графство Беркшир, в 1599 году оставил в наследство своей вдове 97 фунтов (в среднем состояние земледельцев составляло около 40).

Есть и другие люди, зарабатывающие деньги на земле. Сельскохозяйственный рабочий трудится на полях йомена или земледельца. Вы часто будете слышать слова «cottager» («батрак») и «artificer» («кустарь»). Батрак-коттеджер, как нетрудно догадаться, живет в коттедже и не владеет никакой землей, кроме, возможно, сада. Еще у него есть право выпускать на общинное пастбище пару коров и одну-двух лошадей, а также собирать дрова в помещичьем лесу. «Кустарями» в елизаветинское время называют ремесленников. В сельской местности большой спрос на товары местного производства, так что, путешествуя по стране, вы обязательно встретите корзинщиков, плетельщиков изгородей, изготовителей рыболовных сетей, углежогов, кровельщиков, точильщиков и лесорубов, а также ковалей, кузнецов, мельников, пивоваров, плотников, колесников и каретников. Многие из этих людей – одновременно земледельцы, батраки и кустари: они владеют несколькими ремеслами, нанимаются батраками во время сбора урожая и выращивают собственные овощи и фрукты, чтобы прокормить себя и семью.

Бедняки

В 1570 году власти Нориджа провели перепись городской бедноты. Всего в списке оказалось 2359 имен: это примерно четверть всего населения (тогда оно составляло 10 625 человек). Не все в этом списке безработные или бездомные; 300 человек, правда, живут в приходских домах призрения, госпиталях, старых сторожевых зданиях и церковных домах, но у большинства из них все-таки есть жилье – съемное или даже собственное. Немало бедняков могут заработать денег, но другие совершенно обнищали. Некоторые из них – калеки, другие – душевнобольные или «лунатики», третьи – глубокие старики. Общее у них одно – все они станут обузой для общества.

Бедняки – неизбежное зло елизаветинской эпохи. В 1577 году, по оценкам Вильяма Гаррисона, по дорогам скитается не менее 10 тысяч бродяг – и это не считая бедняков, постоянно живущих в городах и деревнях. В 1582 году Вильям Ламбард отмечает все растущее количество бродяг в Кенте; в 1593 году он жалуется, что графство «заполонили не только безнаказанные толпы праздных бродяг и фальшивых солдат, но и множество бедных и слабых, но не пользующихся ничьим сочувствием работников». То же самое происходит и в западной части страны. В 1600 году Ричард Карью пишет, что «нигде нет столько бедняков, которые были бы настолько неимущи, как в Корнуолле». Он винит Ирландию, отправляющую в графство бродяг, чтобы просить подаяние. В следующем году власти Стратфорда-на-Эйвоне пожаловались, что в городе живет 700 нищих; в 1602 году один судья объявил, что в Лондоне живет 30 тысяч «праздных и неработающих людей». Таким образом, неважно, говорим мы о городской бедноте или о бандах молодых бродяг на дорогах – в любом случае мы встречаемся с изнанкой жизни елизаветинских времен.

Кто эти бедняки? Вильям Гаррисон разделяет их на три сорта: «бедные по немощи» (старые, слепые и увечные), «бедные из-за несчастного случая» (например, раненые солдаты) и «расточительные бедняки» (бродяги и преступники). Первые две категории он называет «настоящей беднотой». Последнюю же разделяет еще на две: людей, которых согнали с насиженных мест силой, и тех, кто по своей воле стали бродягами и разбойниками. Впрочем, Гаррисон в этом плане уникален. Большинство елизаветинских англичан не вникает в такие тонкости; им гораздо удобнее считать всех бедняков напастью, сборищем расточителей и воров, потому что благодаря этому можно оправдать и жестокое к ним отношение, и насильственное изгнание из города.

Давайте начнем с «местных» бедняков, рассмотрев их на примере Нориджа. Не менее 926 из них (40 процентов) – дети до 16 лет. Для них мир – очень мрачное место: у них очень мало шансов пережить отрочество, не говоря уже о том, чтобы стать чьим-нибудь подмастерьем и найти свое место в обществе. Их плохо кормят, они слабы и страдают от болезней вроде цинги и парши, так что очень немногие мастера решатся взять их в ученики. Из 1433 взрослых бедняков около двух третей – женщины; четверть этих женщин старше 60 лет. Вы можете предположить, что женщин больше, чем мужчин, потому что они живут дольше и, соответственно, среди них много вдов. Так что вас наверняка шокирует, что многих женщин мужья просто бросили. Маргарет Мэтью, например, родилась и выросла в Норидже. Ей 32 года. Ее муж Томас Мэтью ушел из города три года назад, и она даже не представляет, где он. Возможно, он даже умер, но снова выйти замуж она не может, пока остается вероятность, что он все еще жив. Она снимает комнату у Вильяма Джоя, не получает никакой милостыни от церкви и считается «очень бедной», зарабатывая всего несколько пенни в неделю прядением «белой основы» (пряжи). Примерно в таком же положении находится сорокалетняя Алиса Рид, которую муж бросил под предлогом того, что на самом деле уже женат на другой женщине, так что их брак недействителен. Он оставил ее с тремя детьми и грудным младенцем. Она снимает комнату и зарабатывает прядением; прядет и ее девятилетний сын, и четырнадцатилетняя дочь. Они тоже не получают милостыни и «очень бедны». Возможно, даже в еще более плачевном положении находится Елена, супруга Джона Вильямса: она на последнем месяце беременности, вот-вот должна родить и не может работать. Ее муж сбежал в Кембридж, не оставив ей никаких денег.

Если вы хотите по-настоящему узнать, что такое бедность в елизаветинском городе, посетите дом под названием Шипдемс в нориджском приходе Святого Мартина на Копне.

Это большое старое здание, комнаты в котором снимают нищие. В одной живут шестидесятишестилетний Ричард Старкин, безработный сапожник, и его семидесятишестилетняя жена Елизавета, слишком больная, чтобы работать. Они получают всего по два пенса милостыни в неделю и «очень бедны». В следующей комнате живет пятидесятичетырехлетняя Сесилия Барвик, которая прядет белую основу и тоже «очень бедна». Далее мы встречаемся с шестидесятилетней Маргарет Гаррисон, которая зарабатывает вязанием и стиркой грязного белья и присматривает за своим девятилетним сыном, который тоже вяжет. По соседству с ней живет шестидесятивосьмилетняя Агнесса, чей муж Томас Гос лежит в больнице; она прядет белую основу, получает полтора пенса милостыни в неделю и «очень бедна». В соседней комнате – двадцативосьмилетняя дочь Агнессы Маргарет, жена шляпника Томаса Коллинза, который бросил ее, сбежал в Лондон и не высылает никаких денег; она вяжет, чтобы прокормить себя и двух дочерей. Они не получают милостыни, а когда приходит инспектор, он обнаруживает в их постели проститутку. Далее живут сорокалетний Кристофер Смит, безработный одноногий шляпник, его тридцативосьмилетняя жена Дороти, прядущая белую основу, и две их дочери, которые учатся прясть у вдовы Маллерд; на всех они получают три пенса милостыни в неделю. Следующие жильцы – сорокалетний Роберт Хейгет, безработный пивовар, и его двадцатипятилетняя жена Марджери с грудным ребенком, которая прядет белую основу; они не получают милостыни и «очень бедны». Наконец, в этом доме живут еще три старые вдовы: шестидесятидевятилетняя Катерина Маллерд, которая учит дочерей Кристофера Смита прясть, не получает милостыню и «очень бедна»; восьмидесятилетняя пряха Алиса Колтон, у которой парализована кисть руки, – она не получает милостыни и «очень бедна»; и восьмидесятилетняя Эм Стоу, у которой парализована рука, – она получает два пенса милостыни в неделю, но вынуждена присматривать за незаконнорожденным одиннадцатилетним сыном своей дочери. Две из них вместе ходят на улицу побираться. Вот какие они, городские бедняки: старые, увечные, больные, немощные, брошенные и доведенные до отчаяния. У всех них есть своя стратегия выживания – кто-то рассчитывает на более молодых членов семьи, кто-то занимается проституцией, кто-то стирает. Вы можете увидеть на улицах Нориджа слепого мужчину за 50. Поводырем у него служит двенадцатилетний мальчик-сирота – за еду. Некоторые женщины зарабатывают по два шиллинга в неделю, ухаживая за больными и умирающими. Это опасная работа, особенно если ухаживать приходится за больными оспой или чумой. Но если за неделю ухода за чумным больным предлагают шесть шиллингов, бедные женщины добровольно соглашаются[32].

Городская беднота в основном состоит из женщин, а вот три четверти бродячих бедняков – мужчины. Они, естественно, намного моложе: две трети из них младше 25. В одну группу из 20 попрошаек в Кромптоне, графство Ланкашир, в 1597 году входило 12 мальчиков младше 15 лет и три – младше пяти. Причина, по которой они пошли побираться, – голод 1594–1597 годов: их родители, скорее всего, умерли голодной смертью. Или же можно посмотреть на несчастную Алису Моррис. Она родилась в Бордене, графство Кент; когда ей исполнилось десять лет, ее отправили прислуживать дома у дяди. Все шло хорошо, но потом умер отец, и дядя выгнал ее из дому. Осиротевшая, оставшаяся почти без денег, она ходила из города в город. Когда деньги совсем закончились, у нее не осталось выбора, кроме как присоединиться к тем, кто попрошайничает или ворует. В приходе Морбат в Девоне в начале 60-х годов было несколько случаев, когда «бедные бродячие женщины рожали в сараях и амбарах». В Лондоне в 1583 году «бедняки лежат на улицах, подстелив соломенные тюфяки… или прямо в слякоти и грязи… [и] страдают до смерти на улицах, словно собаки или дикие звери, без всякой жалости и сочувствия.

Главная проблема – это как раз резкий рост населения. Количество жителей в Англии постоянно растет, начиная со второго десятилетия XVI века, когда их число составляло всего 2,4 миллиона. Как мы уже видели, к 1600 году эта цифра выросла до 4,11 миллиона, но дополнительных средств для их обеспечения не появилось. Поля отдают под овечьи пастбища и парки, так что сельскохозяйственной земли, где выращивается пища, стало даже меньше. Если вы вспомните еще и о неурожаях вкупе со спадом определенных отраслей, то сразу поймете, почему на больших дорогах столько нищих. Сходите в Кентербери, Феверсем или Мейдстон и поговорите с тамошними бедняками. Некоторые из них прошли несколько сотен миль, чтобы добраться туда – из Ланкашира, Йоркшира, Камберленда и Чешира. Они пришли не из северных городов, а из сельской местности, где их урожаи погибли, и они не смогли выплатить всё растущие ренты, после чего их просто согнали с земли. Они пришли на юг, надеясь на лучшую жизнь. Но, когда они сюда добираются, с ними обращаются, как с изгоями.

Если вы не очень хорошо одеваетесь, вас тоже легко могут спутать с бродягой. Домовладельцы очень боятся незнакомцев. Они умышленно приравнивают их к «египтянам», или цыганам, которые кочуют по Англии десятилетиями. Хотя цыгане составляют лишь малую долю бродячих бедняков, они отлично символизируют ответ на вопрос, почему никто не хочет иметь дело с бродягами. Цыган по умолчанию считают ворами: говорят, что они путешествуют ватагами по 80 человек и разделяются на группки по пять-шесть, ища, что бы украсть. На самом же деле они путешествуют маленькими семейными группами; впрочем, людей не особо интересуют смягчающие обстоятельства. В Акте о египтянах 1530 года объявляется, что, поскольку цыгане зарабатывают на жизнь только хиромантией, предсказанием судеб и воровством, они обязаны покинуть королевство. Этот закон подтверждает и Елизавета в 1563 году, выпустив Акт о дальнейшем наказании бродяг, называющих себя египтянами. Там говорится, помимо всего прочего, что любой человек, замеченный в компании цыган, может быть повешен.

Именно в таком контексте законодатели рассуждают и о других бродягах. Этой теме посвящается целый литературный жанр. Книги сенсационны: они претендуют на правдивое описание преступного мира, скрывающегося в любом городе, и подробно рассказывают о грешных, грязных злодеях и их коварных планах по ограблению и убийству добропорядочных граждан. Ненависть, когда-то направленная только на цыган, теперь распространилась на бродячих нищих и голодающую молодежь. В 1572 году парламент принимает «Акт о наказании бродяг и о помощи бедным и немощным». Там говорится, что «бродяга старше 14 лет должен быть… мучительно избит плетьми, после чего мочку правого уха нужно прожечь железным прутом толщиною в дюйм, если только некий заслуживающий доверия человек не возьмет его на службу сроком в год». Кроме того, восемнадцатилетний юноша, который снова займется бродяжничеством после того, как его один раз поймали, будет повешен как преступник. О, веселая, веселая Англия! В 1589 году дело принимает драматичный оборот, когда – несмотря на всю кажущуюся нелогичность этого шага – правительство запрещает кому-либо предоставлять бродягам крышу над головой. Это значит, что теперь по закону в одном домовладении может проживать только одна семья, и поместные суды вскоре начнут искать бедных «незаконных жильцов». В 1600 году в Маулсэме, графство Эссекс, восемь арендаторов земли были вызваны в поместный суд по обвинению в укрывательстве бедняков. Трое из них давали кров нищему с женой в течение нескольких месяцев; один впустил к себе жить сразу две бедные супружеские пары на шесть месяцев; остальные укрывали год жили в Маулсэме. Тем не менее, арендаторам приказали либо тут же прогнать лишних жильцов, либо заплатить штраф в 1 фунт. Эти семейные пары и вдовы, естественно, не чета толпам молодых мужчин-грабителей. Но они бедны, и жители Маулсэма боятся, что финансовая ответственность по уходу за этими нищими падет на них. Так что они хотят прогнать этих незнакомцев за двойное преступление: у них нет ни денег, ни дома.

Но ведь елизаветинская Англия, со всем ее остроумием и политической мощью, может хоть что-нибудь с этим сделать? Да, в конце концов ситуация меняется. Некоторые города – в частности, Норидж – начинают оказывать помощь живущим в них беднякам. Действительно нуждающимся иногда даже выдают специальные разрешения на попрошайничество. Кроме того, люди наконец начинают понимать, что корень зла – это не желание стать бродягой, а бедность. Впрочем, понимание приходит далеко не сразу. Первый Закон о бедных Елизавета принимает в 1563 году: он заставляет жителей деревень и городов платить за содержание местных бедняков; тех же, кто отказывается, отдают под мировой суд. В 1576 году новый акт обязывает гражданские власти иметь запас орудий труда, чтобы бедняки могли работать и самостоятельно расплачиваться за свое содержание. Наконец, в 1597 году елизаветинское правительство издает Акт о помощи бедным. Этот законодательный акт не так знаменит, как разгром Непобедимой армады, но не менее важен, потому что именно в соответствии с ним в ближайшие 237 лет будет осуществляться уход за бедняками. С этого момента в каждом приходе назначаются специальные надзиратели, которые станут присматривать за детьми, за которыми по каким-либо причинам не могут ухаживать родители, отдавая по возможности их в подмастерья. Кроме того, надзиратели должны обеспечивать занятость всем, кто не может себя прокормить. Наконец, они собирают налог с прихожан, который идет на обеспечение бедноты. Отметим слово «налог»: с этого самого момента призрение бедных – это мирская общественная обязанность, финансируемая местными налогами, а не акт религиозной добродетели, который улучшает положение души жертвователя и помогает богачу попасть в рай. Выбора больше нет ни у кого. Второй акт отменяет все предыдущие меры наказания за бродяжничество, в том числе прожигание ушей. В третьем акте говорится, что для проживания бедняков можно строить специальные госпитали или работные дома. В современном мире слово «работный дом» произносят с долей ужаса, но на тот момент это было прогрессивное решение – ранее бездомных просто сгоняли с любого места до тех пор, пока они либо сами не умирали, либо не решались на преступление, после чего их вешали. Акт 1597 года, пересмотренный и переизданный в 1601-м, не решает всех проблем мгновенно, но все же дает решение в долгосрочной перспективе. И спасает жизни. Если вы услышите, как этот закон провозглашают на улицах, знайте: отчасти именно благодаря ему англичане больше никогда не будут умирать тысячами в случае неурожая.

Женщины

Большинство мужчин елизаветинской эпохи лишь недоверчиво покачают головой, если вы заговорите с ними о равенстве полов. Даже мужчины не рождаются равными – некоторые рождаются богатыми, некоторые бедными; состояние отца наследует старший брат, а не младший. С чего тогда должны быть равными мужчины и женщины? Религиозные комментаторы указывают, что Бог создал мужчин и женщин неравными в силе и размерах – средний рост мужчин составляет 5 футов 7 дюймов (172 см), а женщин – 5 футов 2Ул дюйма (158 см). Лондонский врач Саймон Форман составляет список из 70 болезней, которыми болеют только женщины, и заявляет, что это наказание за то, что Ева соблазнила Адама, чтобы тот вкусил запретный плод. Чем больше вы будете смотреть на елизаветинское общество, тем лучше поймете, что сама идея равенства полов – это порождение светского, безопасного и демократического общества. Елизаветинская Англия – ни то, ни другое, ни третье: она религиозна, жестока и совсем не демократична.

Женщинам нельзя голосовать на выборах депутатов парламента или мэра. Они не могут быть мировыми судьями, юристами, мэрами или олдерменами. Одна из немногих официальных ролей, доступная для женщин, – должность ктитора (церковного старосты), но она обременительная и низкооплачиваемая, так что очень немногие женщины стремятся ее занять. Единственная профессия, которую разрешается практиковать женщинам, – хирург, но случаи, когда женщина получала лицензию хирурга, невероятно редки. Мэри Корнеллис из Бодмина получила разрешение заниматься хирургической практикой в Эксетерской епархии в 1568 году, но за все правление Елизаветы она осталась единственной женщиной-хирургом. Женщины могут получать разрешения на занятие акушерством (и делают это), но это не только способ добиться профессионального признания, но и своеобразный социальный контроль: они должны обеспечить крещение младенцев по англиканскому обычаю[33]. Что же касается других ремесел – женщина не может открыть свое дело в городе, потому что не может получить статус свободного гражданина; ремеслом она может заниматься только вместе с мужем. Если муж (свободный гражданин) и жена открывают дело вместе, то жене разрешают заниматься ремеслом после его смерти – но эта уступка делается в основном только потому, что ей нужно как-то прокормить детей.

За исключением вышеуказанных запретов, женщина может путешествовать, молиться, писать и заниматься любыми делами практически так же свободно, как и мужчина, – до тех пор, пока не выйдет замуж.

Брак накладывает новые ограничения. Власть в любом домовладении принадлежит главе семьи: если в доме есть мужчина, то жена или дочь обязаны во всем ему подчиняться. Вся собственность принадлежит ему, так что все имущество жены по закону принадлежит мужу. Если женщина имеет собственный фригольд (или получает его в наследство), то доходы с него тоже автоматически становятся собственностью мужа; он может получать эти доходы даже после ее смерти (но только в том случае, если она родила от него детей). Если замужняя женщина хочет избавиться от какой-либо своей собственности, она должна получить разрешение мужа. Замужняя женщина не может подписать легальный договор без согласия мужа. Она не может сделать ничего, что идет против интересов мужа. Она не может даже написать последнее желание и завещание без позволения мужа. Ей нельзя впускать в дом людей, не принадлежащих к семье, без его разрешения. Муж может безнаказанно пороть или избивать жену – судить его могут, только если он ее убьет. Мужчинам законно разрешается избивать «преступника, предателя, язычника, своего крепостного крестьянина и свою жену» – по этому списку сразу видно, какое низкое положение замужняя женщина занимает с точки зрения закона. И многие мужья действительно бьют жен – либо из-за жестокого нрава, либо из-за несогласия или непослушания. В 1600 году Саймон Форман подозревает жену в измене. Он считает, что она говорит неправду на вопрос о том, куда ходит; когда он задает ей прямой вопрос, она в ответ начинает кричать, «завывая и рыдая». В своем дневнике Форман отмечает, что замолчала она только после того, как он два или три раза ее ударил. Очень немногим мужчинам елизаветинского времени стыдно за то, что они в подобных обстоятельствах бьют жен. Если муж бьет жену за непослушание или измену, то другие женщины даже это одобряют.

Так зачем женщины вообще выходят замуж? В конце концов, юридический статус довольно незавидный, вы лишаетесь всего имущества, вам приходится брать на себя множество домашней работы – в частности, стирку одежды, скатертей и постельного белья (мужчины таким не занимаются никогда), – да еще и рисковать жизнью при родах. В вопросе, правда, подразумевается, что у вас есть выбор. Обычно такого выбора нет. Вы выходите замуж потому, что так хотят ваши отец и мать, да и все ждут от вас именно этого. Более того: если кому-то не захочется вас постоянно содержать, то единственная альтернатива браку – бедность и голод.

Но посмотрите на замужество и с другой стороны. Вы практически не теряете в правах, переходя из дома отца в дом мужа. Более того, вам может быть это выгодно: вы сможете воспользоваться общественным положением мужа, став, по сути, его заместительницей. Когда вы были ребенком в отцовском доме, то эту роль исполняла ваша мать или мачеха, командуя вами и прислугой; теперь же власть будет у вас самой. Будучи замужней женщиной, вы организуете работу домовладения, управляете слугами и детьми, заказываете припасы. Более того, на вашу власть никто не может посягнуть: в елизаветинские времена вся жизнь в доме вращается вокруг одной семейной пары; очень редко с ними живут родители кого-либо из супругов или другие родственники – таких семей меньше 10 процентов. По сути это нуклеарная семья, где дети, слуги и подмастерья вращаются вокруг мужа и жены. Наконец, серьезный правовой перекос в пользу мужчин приводит еще и к тому, что муж обязан расплачиваться и по всем вашим долгам. А если он вас прогонит, то его можно заставить взять вас обратно: у мужа есть обязанности по отношению к жене, от которых он не может уклониться, не нанеся значительного урона своему общественному положению. Таким образом, брак часто выгоден женщине, несмотря на то что она попадает в полностью подчиненное положение к мужу.

Таким образом, вступление в брак – это важнейшее решение, от которого во многом зависит ваше будущее счастье. Большинство браков богатых людей тщательно обсуждается семьями. Приданое – плата, выдаваемая жениху отцом невесты, – важная часть процесса обручения. Когда в придачу к невесте дают несколько сотен акров земли, именно эти акры, а не женские чары могут убедить жениха пойти под венец. По этой причине считается, что муж, скорее всего, не будет верен жене. Или, как выразился один из современников: «Женившись на той, кого не любишь, будешь любить ту, на которой не женишься». У не очень богатых людей зачастую тоже все происходит по-деловому: «Затем следует договор, где женщина соглашается выйти замуж не по любви, а на благо семьи», – пишет Вильям Горман[34]. Остерегайтесь мужчин, которые женятся на вас ради приданого, промотают его, после чего бросят вас – как Вильям Гекет в начале книги. Выходить замуж за человека, который может вас бросить или просто не в состоянии содержать, – очень опасно. Это приводит к бедности, голоду и жалкому существованию. Впрочем, несмотря на все вышесказанное, очень многие браки выходят долгими, крепкими и преисполненными любви, и в целом брак обогащает намного больше жизней, чем разрушает.

В каком возрасте нужно выходить замуж? В целом девушек считают пригодными для сожительства только с 16 лет, хотя в определенных обстоятельствах их могут выдать замуж и раньше. В «Ромео и Джульетте» Капулетти так говорит о Джульетте: «Моя дочурка все еще дитя – всего четырнадцати лет неполных. Дозреет пусть. Еще годочка два прождем до свадебного торжества». Это чувство «зрелости» как раз отражено в брачном договоре Маргарет, леди Роуклифф, которую отдали замуж еще в детстве: им с мужем запрещается «возлежать вместе до того, как ей исполнится 16 лет». Даже в этом возрасте, впрочем, невеста считается слишком юной, чтобы идти под венец. Средний возраст вступления в брак составляет 28 лет для мужчин и 26 лет для женщин – хотя чем богаче ваши родители, тем раньше они договорятся о браке. Пары, вступающие в брак с позволения епископа (а не просто по обоюдному заявлению), – обычно либо из богатых семей, либо женятся ввиду экстренных обстоятельств (например, беременности невесты); средний возраст таких пар – 26 лет для женихов и 23 года для невест. Аристократы женятся еще раньше: мужчины в среднем в 24 года, женщины – в 19. Смысл в том, что они должны как можно быстрее выйти замуж и произвести на свет наследника, чтобы закрепить политический союз двух семей.

Учитывая все это, вы удивитесь, когда увидите, что многие невесты и женихи намного старше – за 30, а то и за 40 лет. Причина такого несоответствия – в том, что выше приведены данные о возрастах, в которых вступают в первый брак. Жизнь зависит от множества непредвиденных обстоятельств, так что многие женщины становятся вдовами еще до 30 лет. Высокая вероятность умереть при родах приводит к тому, что и молодых вдовцов тоже немало. Если у вдовца есть дети от умершей жены, он должен быстро жениться вновь – не столько для того, чтобы удовлетворить свои сексуальные потребности, но и затем, чтобы новая жена ухаживала за детьми. То же самое верно и для вдовы с детьми: сколько бы лет детям ни было, женщине очень трудно заработать достаточно денег, чтобы прокормить и их, и себя. Таким образом, повторный брак становится важной частью стратегии выживания – еще одной причиной, по которой люди «женятся не по любви, а на благо семьи». В целом повторные браки составляют 25–30 процентов от всех заключающихся брачных союзов. Когда еды мало и она дорога, старики чаще вступают в брак, чтобы объединить ресурсы. Так что жениться можно и в 60, и в 70; некоторые старики находят себе более молодых супруг, которые еще беднее, но способны работать. В Норидже живут семеро мужчин, чьи жены на 30–39 лет младше них, и шестеро, чьи жены младше более чем на 40 лет. По похожим причинам старые женщины выходят замуж за более молодых мужчин: в 1570 году у 21 бедной женщины в Норидже были мужья на 10–19 лет младше них, у 15 – на 20–29, а у двух – более чем на 30 лет младше (причем один из них – даже более чем на 40 лет младше). Таким образом, брак и все, что с ним связано, и для мужчин, и для женщин, слишком серьезный вопрос, чтобы оставить его на откуп чувствам. Если вы – женщина, и у вас нет ни доходов, ни семьи, которая может вас содержать, или у вас увечье, или дети, которых нужно кормить, то отказаться от своих прав в пользу мужа – это не слишком серьезная жертва.

Впрочем, на все это можно взглянуть и с хорошей стороны: зарубежные путешественники часто говорят, что в Англии женщины намного свободнее, чем в любой другой стране Европы. Вот что пишет об англичанках швейцарец Томас Платтер в 1599 году:

Женщины Англии, в основном – красавицы с голубыми или серыми глазами, пользуются гораздо большей свободой, чем в других странах, и хорошо умеют ею воспользоваться, ибо часто гуляют по улицам или ездят в повозках, одетые в великолепные одежды, а мужчинам приходится терпеть такие выходки – наказывать за них запрещено; более того, добрые жены часто поколачивают мужей, и если это обнаруживается, то ближайшего соседа сажают на телегу и провозят через весь город, выставляя на посмешище, в наказание, как ему сообщают, за то, что не пришел на помощь соседу, когда того била жена… Об Англии еще ходит такая поговорка: «Англия – рай для женщин, тюрьма для слуг и ад для лошадей»[35]

Платтер частично цитирует секретаря герцога Вюртембергского (и, таким образом, соглашается с ним), который посетил Англию в 1592 году и написал, что «у женщин там больше свободы, чем в какой-либо другой стране». Венецианец Алессандро Маньо предлагает нам средиземноморский взгляд на эту необычную свободу:

Английские женщины могут совершенно свободно выходить из дома без сопровождения мужчин… Многие молодые женщины собираются возле Мургейта и играют с юношами, с которыми даже не знакомы. Во время этих игр юноши часто бросают девушек на землю и разрешают им подняться только после того, как те их поцелуют. Они очень много целуются.

Эмануэль ван Метерен писал о подобном в 1575 году:

Хотя здешние женщины полностью находятся во власти мужей (те не имеют права только убивать их), содержат их гораздо менее строго, чем в Испании или других местах. Им не затыкают рты: они полностью заправляют в доме, по примеру Нидерландов и других соседних стран. Они ходят на рынок и покупают там еду, которая нравится им. Они хорошо одеты, относятся ко всему без излишних волнений и часто возлагают домашние дела и монотонную работу на плечи слуг. Они сидят перед входом в дом, одетые в красивую одежду, чтобы рассматривать прохожих – и чтобы прохожие рассматривали их. На всех банкетах и пирах к ним относятся с величайшим почтением; их сажают во главе стола и обслуживают первыми, а у подножия стола они помогают мужчинам. Оставшееся свободное время они посвящают пешим и конным прогулкам, карточным и иным играм, дружеским визитам, общению с приятельницами и соседками и совместным с ними увеселениям, сопутствующим деторождению, крещению, церковным службам и похоронам; все это – с позволения мужей, ибо таков обычай. Хотя мужья часто им указывают на старание, трудолюбие и неравнодушие немецких и голландских женщин, которые сами выполняют работу по дому и в лавках, для которой в Англии нанимают слуг-мужчин, женщины тем не менее упрямо отстаивают свои обычаи. Именно поэтому Англию называют «раем для замужних женщин». Девушек, еще не вступивших в брак, содержат в намного более суровых и строгих условиях, чем в Нидерландах.

Если вы заглянете в лондонские таверны и пивные, то увидите там женщин – иногда их бывает даже больше, чем мужчин. Женщины помогают мужчинам управлять этими заведениями, а иногда и сами варят пиво; овдовев, они часто продолжают управлять таверной самостоятельно. В тавернах и пивных женщину без сопровождающих вы вряд ли увидите (если, конечно, это не хозяйка); одиноких женщин в подобных заведениях считают либо пьяницами, либо распутницами, либо и тем и другим сразу, но вот группы женщин, а также женщины с мужьями составляют немалую часть клиентуры любой таверны[36].

Одна из областей, где женщины имеют хотя бы подобие паритета с мужчинами, – литература. Образованные женщины елизаветинской Англии производят наибольшее впечатление своими литературными переводами, потому что аристократы и дворяне прежде всего учат дочерей именно иностранным языкам и музыке. Среди этих женщин выделяются дочери сэра Энтони Кука. Анна Кук, вышедшая замуж за сэра Николаса Бэкона, в 1564 году издала перевод с латинского языка такой значительной работы, как «Апология церкви Англии» Джона Джуэла. Ее сестра Милдред, супруга сэра Вильяма Сесила, говорит на древнегреческом с такой же легкостью, как на английском, и переводит с этого языка. Еще одна дочь сэра Энтони, Елизавета, леди Расселл, перевела с французского языка трактат «Путь примирения, затрагивающий истинную природу и сущность тела и крови Христовых во время евхаристии»; четвертая дочь, Катерина, известна своими переводами с древнегреческого, латинского и древнееврейского языков. В других семьях тоже появляются женщины-ученые. Мэри Бассет, внучка сэра Томаса Мора, хорошо разбирается в античной литературе и переводит Евсевия, Сократа и других древних писателей, а также книгу своего деда. Джейн, леди Ламли, издает перевод Еврипида. Маргарет Тайлер в 1578 году издает «Зерцало королевских деяний и рыцарства», переведенное с испанского. И так далее. Образованные женщины елизаветинской Англии намного свободнее в распространении плодов своего интеллекта, чем их матери и бабки.

Среди переводов вы найдете и оригинальные произведения женщин-писательниц. В 1582 году Томас Бентли издает двухтомник под названием «Памятник матронам», антологию религиозной прозы, написанной женщинами для женщин. Это просто выдающееся издание: уж где-где, а в религии всегда доминировали мужчины. Тем не менее многие женщины очень уверенно излагают в этой книге оригинальные богословские мысли. Доркас Мартин, жена лорд-мэра, пишет рассказ, где женщина наставляет в вере свою дочь, хотя обычно катехизисом занимаются священники. Франсез Невилль, леди Бергейвенни, для этой же книги пишет «Молитвы в стихах и прозе». Анна Уитхилл и Елизавета Граймстон – женщины не такого благородного происхождения, которые тем не менее тоже пишут о своей вере. В 1584 году Анна издает книгу «Горстка полезных (хотя и простых) трав», сборник из 49 молитв; Елизавета умирает незадолго до того, как ее книга «Сборник размышлений и воспоминаний» выходит из печати в 1604 году. Впрочем, самая выдающаяся из первых религиозных писательниц – Анна Локк. Незадолго до начала правления Елизаветы она оставляет мужа в Лондоне и с двумя маленькими детьми уезжает в Женеву, чтобы перевести проповеди французского протестантского богослова Жана Кальвина; ее переводы выходят в двух томах. В предисловии ко второй книге она прямо говорит о том, что, поскольку она женщина, ей недоступны великие дела; но именно поэтому для нее важно как можно лучше сделать то, что ей позволено[37].

Наиболее ярко новая свобода женщин писать и издавать книги проявляется в поэзии. Первым изданным сборником стихов английской поэтессы стала «Копия рифмованного письма, недавно написанного дворянкой в адрес непостоянного любовника» Изабеллы Уитни (1566–1567). За этим сборником последовал «Милый букетик, содержащий в себе сто десять философических цветков» (1573). Что еще интереснее, Изабелла – не знатного происхождения: она простая девушка из Чешира, которая приехала в Лондон, стала работать служанкой и сама научилась писать. Ее язык прямолинеен и честен, но это лишь делает стихи еще сильнее. Рассмотрим, например, ее «философический цветок» номер 65:

Слеза любимого легко

Гнев женский усмирит,

Но сердце мужа не смягчит

И море женских слез.

Еще лучше – заглавное стихотворение из сборника «Копия рифмованного письма», где героиня жестоко ругает своего любовника за то, что он решил жениться на другой женщине:

А если не способен ты

Быть верным лишь одной,

То не скрывайся: познакомь

Меня с твоей женой.

Чтобы исполнился обет,

Который ты ей дал,

Иль можешь правду ты сокрыть,

Как поступил Синон.

Коль ты возьмешь с него пример,

То запятнаешь род:

Смотри, как длинен список тех,

Кто уличен во лжи.

Превыше всех стоит Эней,

Дидону бросил он.

Царица кинулась на меч,

Обман не пережив.

Еще я знаю, что Тезей

Любимую предал:

Сбежал в ночи он, словно тать,

Пока она спала.

А благородный муж Ясон

Двух женщин обманул.

Не знаю я, как он смотрел

В глаза тем, кто все знал.

Руно златое обрести

Медея помогла,

Но, проведя потом с ней ночь

В объятиях любви,

Он сел в корабль и отплыл,

Забыв и клятвы все,

И то, как называл ее

Любимою женой.

Примеру Изабеллы последовала поэтесса Анна Доурич: ее «Французская история, или Печальное рассуждение о трех кровавых битвах во Франции во имя Евангелия Иисуса Христа» (1589) – длинная и сложная историческая поэма. Третья поэтесса, издавшая собственную книгу, – Елизавета Мелвилль, чей сборник «Всякая благочестивая мечта» вышел в 1603 году; четвертая – знаменитая Эмилия Ланьер, работающая над сборником Salve Deus Rex Judaeorum («Приветствую тебя, Боже, Царь иудейский»), который увидит свет в 1611 году. Явно написанный для женской аудитории и посвященный королеве Елизавете, этот сборник полон аргументов в пользу женщин:

Наш Господь и Спаситель Иисус Христос рад тому, что без всякого участия мужчины, свободный от первородного и всех других грехов с зачатия до смертного часа, был зачат женщиной, рожден женщиной, вскормлен женщиной и воспитан женщиной; и что он исцелял женщин, прощал женщин, утешал женщин… после воскресения сначала явился именно женщине, и женщину отправил, дабы она сообщила о его преславном воскресении остальным апостолам.

Заглавная поэма описывает страсти Христовы с точки зрения женщин – свидетельниц распятия. Ланьер указывает, что распяли Христа мужчины, а жена Пилата пыталась остановить казнь. В другом месте она приводит «Апологию Евы»: аргументы в пользу того, что первородный грех вкушения запретного плода – вина не одной Евы.

Нельзя Адама полностью простить;

Виновна Ева – он виновен больше.

Он силы не нашел, чтоб отказаться

От дара, слабостью преподнесенного:

Как стыдно для правителя земли!

Хоть Еву змей и обманул искусно,

Адам был должен Господа послушать,

Не забывать заветов, Богом данных:

Ведь он был Господином всей земли,

Когда еще не сотворили Еву.

Это остроумная и очень оригинальная поэма, состоящая из двухсот строф. Но удивительны в ней даже не литературные достоинства как таковые, а смелость, с которой Ланьер отстаивает свою позицию. Она явно отвергает идею, что женщины стоят ниже мужчин; более того, она говорит, что женщины, состоящие в мистическом союзе с Христом, на самом деле даже выше мужчин. Таким образом, женщины воспользовались своим писательским положением, чтобы восстать против подчиненного положения в обществе. Понадобится еще триста лет, чтобы добиться заметного прогресса в борьбе с патриархатом, но корни феминизма уходят именно в эпоху королевы Елизаветы, когда женщины смогли публично выражать свои взгляды. Они лежат в поездке Анны Локк в Женеву, отправившейся туда, чтобы принять участие в кальвинистской Реформации; в тираде Изабеллы Уитни в адрес любовника, который ее покинул; в безжалостной, но изящной логике Эмили Ланьер.

Несмотря на то что сама Елизавета не сделала ничего, чтобы улучшить положение женщин, она явно вдохновляет своих современниц. С правовой точки зрения ничего не меняется, но в ее правление женщины начинают пользоваться такой общественной свободой, как никогда раньше, а несколько самых смелых даже добиваются общественного уважения – не в качестве жен великих мужчин, а благодаря собственным интеллектуальным и творческим достижениям.

III Религия

Зная о том, что Англия отделилась от Рима и основала национальную церковь, вы можете предположить, что общество в XVI веке становится более светским. Оглядевшись вокруг, вы увидите, что именно это и происходит. Роспуск монастырей привел к уменьшению количества священников и церквей. Огромное количество церковной собственности было конфисковано. Монарх – светский человек – является главой церкви. Культы святых объявлены вне закона, их статуи разбивают, а алтари разрушают. Пожертвования на помин души отменяются – мессы в честь строителей часовни больше не служатся, а возлагать восковые или деревянные изображения человеческих конечностей и животных на алтарь и молиться об их возвращении запретили. Отменили церковные пивные праздники (пиво варили, чтобы заработать деньги на церковные нужды) и поминки по усопшим. Большинство религиозных шествий и братств запретили, равно как и индульгенции. Запретили даже четки.

Впрочем, все эти запреты направлены не на религию как таковую, а на римско-католическую веру, которую многие считают непригодной. На самом деле общество становится более, а не менее религиозным. Спектр религиозных взглядов населения, естественно, довольно широк, но если вы пообщаетесь с людьми, которые всерьез заняты духовными исканиями, то узнаете, что они хотят общаться с Богом теснее, без множества статуй, изображений и украшений, которые лишь отвлекают, и уж точно без постоянных вмешательств папства, вытягивающего из прихожан деньги и пытающегося еще и управлять политической жизнью. Да, в национализме церкви Англии есть определенные светские элементы, но это – скорее побочный эффект желания избавиться от всего, что встает между простыми христианами и Богом. Именно этим желанием обусловлено реформаторское рвение министров Елизаветы и англиканской церкви. Возвышенные формы этого желания дали жизнь пуританству и кальвинизму. Соответственно, традиционалисты считают, что их духовные ценности подверглись атаке со стороны фанатиков, и изо всех сил стараются защитить католицизм от давления со стороны англикан, пуритан и кальвинистов. Большинство людей, конечно, не рискнут жизнью, чтобы отстоять религиозные взгляды, но некоторые готовы и на это. Они скорее умрут, чем признают, что их вера не истинна.

По этой причине путешествие по елизаветинской Англии не стоит начинать, не ознакомившись с ее религией. Религия затрагивает все аспекты жизни Англии. Более того, ортодоксальная вера меняется так быстро, что вам обязательно нужно знать, что актуально именно сейчас. В правление королевы Марии не менее 283 мужчин и женщин сожгли на костре за их протестантские верования – а в эпоху Елизаветы те же верования считаются ортодоксальными. Хотя при Елизавете людей сжигают не так часто, как при Марии, из-за запретных взглядов вполне можно погибнуть. За то, что считалось правильным в 1558 году, в 1570-м вас могут повесить. Задумайтесь вот о чем: религиозные перемены XVI века были намного более значительными, быстрыми и далеко идущими, чем в XX веке, который все мы считаем веком великих перемен.

Атеизм

Вы можете подумать, что если вообще не будете исповедовать никакой религии, вас никто не тронет. В конце концов, враждуют-то католики и протестанты – можно же остаться в стороне от конфликта? Вы совершенно неправы. Атеист – это враг для всех, потому что он безбожник и, следовательно, находится вне елизаветинской морали. Фрэнсис Бэкон писал в своем эссе «Об атеизме»: «Те, кто отрицают Бога, убивают благородство человека; ибо телесно человекродственен зверю, и если он духом своим не родственен Богу, то он низкое и жалкое существо».

Не верить в Бога – все равно, что не верить в деревья. Многие люди просто не в состоянии представить себе линию, разделяющую метафизический мир и физический. Для них эти два мира неразрывно связаны: Творение не может существовать без Творца. Впрочем, примерно с середины столетия некоторые люди начинают получать ярлык «атеистов» от своих врагов. Некоторые даже признаются, что стали nulla fidian, или «не верующими ни во что». Затем, в 1583 году, Филип Стаббс пишет свой памфлет «Анатомия оскорблений», где дает определение атеистов как людей, «отрицающих существование любого бога». Именно тогда зарождается атеизм, известный нам сегодня.

Две группы людей возглавляют движение по отделению физики от метафизики. Первая – политические философы, вдохновленные Никколо Макиавелли, чья книга «Государь» не говорит ни о морали, ни о божественном вмешательстве, а просто описывает процесс управления государством, словно Бога не существует. Вторая – врачи и хирурги, которые разделяют физику и метафизику, когда рассматривают определенные болезни и недуги. Вильям Буллейн, одновременно священнослужитель и врач, в 1564 году пишет о выдуманном медике: «Я не католик, не папист, не протестант и не анабаптист, уверяю вас». Больной чумой пациент спрашивает его: «Чему вы поклоняетесь? Солнцу, луне или звездам, зверям, камням или птицам, рыбам или деревьям?» Врач говорит: «Не сомневайтесь – ничему из этого. Если честно, я nulla fidian, и к нашей секте принадлежат многие».

Сам Буллейн – не атеист. Начнем хотя бы с того, что если Бога не существует, то способность врачей лечить полностью зависит от их познаний в человеческом теле, явно ограниченных. Врачу будет гораздо легче, если он скажет, что является лишь инструментом в руках Божьих и что Всемогущий исцеляет людей через него. Из одного сочувствия к людям многие врачи искренне хотят совершать медицинские чудеса. Кроме всего прочего, с развитием медицинской философии к концу века появляются утверждения, что в природе можно найти лекарство от любого человеческого недуга – и это не может не быть замыслом благосклонного Творца. Наконец, есть еще один прозаический факт: если есть выбор, то большинство серьезно больных пациентов позовут к постели священника, а не врача; они больше верят в искупительную силу Всемогущего, чем в целительные способности врачей. Философская позиция nulla fidian просто неадекватна, если приходится иметь дело с больными и умирающими: и врачам, и пациентам нужно верить во вмешательство Бога.

Слово «атеист» также означает «против Бога», и в этом смысле под конец XVI века его используют, чтобы запятнать чью-либо репутацию. Если удается доказать, что человек действует «против Бога», то его, по сути, отлучают от церкви, называя врагом всех богобоязненных людей. Католики заявляют, что протестанты действуют «против Бога», и называют их атеистами – несмотря на то что протестанты как раз стремятся к более простому и прямому общению с Богом. В 1565–1566 годах врача Джона Каюса обвинили в атеизме члены его колледжа в Кембриджском университете. В 1592 году сэра Уолтера Рэли обвинили в том, что он возглавляет школу атеизма, где «и Моисей, и наш Спаситель, и Старый и Новый Заветы подвергаются осмеянию, а ученикам, помимо прочего, показывают, как писать “Бог” задом наперед». В октябре 1596 года священник Церкви Шотландии Дэвид Блэк заявляет, что сама королева Елизавета – атеистка, а религия, которую исповедуют в Англии, – просто показуха. Все подобные обвинения – чистая пропаганда. Доктор Каюс – гуманист, но отнюдь не неверующий; его обвинителям всего лишь не нравится его автократическая манера управления колледжем. Рэли действительно делает неоднозначные философскиевывывыводы, но по его произведениям видно, что он англиканский конформист. Что же касается самой Елизаветы, то, хотя она и называет богословие «веревками, свитыми из песка», реформаторское рвение свидетельствует о том, что ее вера сильна. Она оставила за собой отцовский титул «Заступника веры» и настаивает, что правит Божьей милостью.

Есть один человек, открыто называющий себя атеистом, но его трудно назвать «типичным». Это харизматичный и неортодоксальный Кристофер Марло, драматург и поэт. Впервые об атеизме Марло стало известно в 1587 году, когда еще один студент Кембриджа, мистер Фино, заявил, что Марло посвятил его в атеизм. Впрочем, Фино добавляет, что иногда уходит в полночь в лес и молится там о приходе дьявола. Это явно не атеизм, каким знали его мы, а выступление «против Бога» – дьяволопоклонство. С течением времени Марло лишь поощряет людей, называющих его атеистом. В своей пьесе «Мальтийский еврей» он вкладывает в уста призрака Макиавелли такие слова: «Религию считаю я игрушкой / И утверждаю: нет греха, есть глупость». В 1592 году Роберт Грин обвиняет Марло в том, что тот прямо заявил «Бога нет», и в склонности к «макиавеллиевской политике» и «дьявольскому атеизму». Некто Ричард Чолмлей признался, что Марло обратил его в атеизм, «продемонстрировав больше доказательств в пользу атеизма, чем любой богослов в Англии сможет продемонстрировать в пользу Бога». Другой информатор добавляет, что Марло любит «поднимать на смех божественные писания, издеваться над молитвами и вступать в споры с целью опровергнуть то, что было сказано и написано пророками и другими святыми людьми»; еще он приписывает Марло шутку, что Иоанн Креститель – гомосексуальный любовник Христа. Учитывая, что мужчин за гомосексуальные акты в елизаветинской Англии вешают (в соответствии с Актом о грехе содомии 1563 года), а еретиков сжигают заживо, человек, даже в шутку называющий Христа содомитом, всерьез рискует жизнью. Помимо всего прочего, Марло еще и утверждает, что «все, кто не любит табак и мальчиков, глупцы». Правительство приказывает арестовать его за недостойное поведение, но на допрос привести Марло не успели – его зарезали в дептфордской таверне в 1593 году во время спора из-за счета за ужин.

Елизаветинское соглашение 1559 года

Одно из популярных (и ошибочных) мнений о елизаветинской Англии заключается в том, что прямо после смерти Марии I, 17 ноября 1558 года, Англия одномоментно перестала быть католическим королевством – словно кто-то задул свечу. Как вы увидите, все было совсем не так. В отличие от реформ Генриха VIII, которые были внезапно навязаны людям королевской волей и поддержаны насилием, церковь Елизаветы – это результат целой серии долгих дебатов и компромиссов в парламенте, оказавшийся приемлемым для большинства благодаря тому, что вышел очень «английским». Более того, скорее всего, именно эти дискуссии – главная причина того, что церковь Англии оказалась такой стойкой. Англия осталась протестантской страной не благодаря Генриху VIII и его брачным трудностям, а благодаря настойчивости Елизаветы и ее правительства, которые создали новую независимую церковь Англии, приемлемую и для большинства англичан, и для самой королевы.

В начале ее правления все полны любопытства, ожиданий и опасений, связанных с религией Елизаветы. Через восемнадцать дней после вступления на трон, 5 декабря 1558 года, она объявляет о созыве парламента, первое заседание которого назначается на 23 января. Дни проходят медленно. Венецианский посол, Иль Скифанойя, внимательно прислушивается к любым слухам, связанным с религией. 17 декабря он отправляет домой встревоженное письмо: «При дворе в присутствии королевы службы проводит священник, который произносит некоторые молитвы с литаниями на английском языке, по примеру короля Эдуарда. Я молю Бога, чтобы не случилось худшего». После того как Елизавета назначила первым проповедником на Полс-Кросс протестанта, католики забеспокоились еще больше. Как и после назначения семерых новых тайных советников – всех поголовно протестантов. В середине декабря она разрешает похоронить умершую сестру по католическому обычаю в Вестминстерском аббатстве, что дает католикам определенную надежду, но затем, 31 декабря, Иль Скифанойя узнает ужасные новости. Он пишет:

До сего момента я считал, что религиозные дела будут идти обычным порядком – Ее величество сама неоднократно объявляла об этом; но сейчас я уже не верю ей и вижу, что мало-помалу они возвращаются к дурным обычаям. В день Рождества епископ Карлайла провел высокую мессу, и Ее величество отправила к нему посыльного с приказом не поднимать Тело Христово; на что добрый епископ ответил, что он знает мессу только такой и просит прощения, потому что иначе не может. После того как завершилось евангельское чтение, Ее величество встала и ушла.

После того как королева ушла с мессы, уже никто не сомневался, что королевство снова покинет Римскую церковь. 12 января 1559 года Елизавета плывет на баркасе в Тауэр, а 14 числа, по королевскому обычаю, устраивает процессию по улицам Лондона к Вестминстерскому аббатству, где на следующий день ее коронуют. В день коронации шествия проходят по Корнхиллу, Грейсчерч-стрит, Сопер-лейн и Флит-стрит. В следующие два дня в Уайтхолле проходят праздничные рыцарские турниры. Но если посмотреть сквозь всю эту показуху, то мы увидим, что страна сидит как на иголках.

Можно с уверенностью сказать, что многие люди просто хотят, чтобы все оставалось как раньше. Когда новости о вступлении на трон Елизаветы 25 ноября, в день святой Екатерины, доходят до Мач-Венлока в Шропшире, шериф сообщает об этом викарию, который громким голосом призывает всех молиться за «королеву Елизавету, Божьей милостью королеву Англии, Франции и Ирландии, заступника веры». Затем, пропев подходящий по случаю гимн, он идет к алтарю и служит католическую мессу. Пастве совсем не хочется, чтобы давние, освященные временем традиции снова менялись. Кроме того, многие, особенно в сельской местности, «больше любят кружку эля, чем проповеди». Но более грамотные горожане изголодались по переменам. После того как в 1526 году Библию впервые напечатали на английском языке, и мужчины, и женщины подробнейшим образом изучают ее. Они наставляют себя в учениях Христа и толкуют уроки Ветхого Завета без вмешательства священников. С годами эти самостоятельные толкования входят во все большее противоречие с традиционными толкованиями церкви, и людей начинает раздражать негибкость церковных взглядов. Люди смотрят на внешние атрибуты официальной религии и задают резонный вопрос: какие вообще религиозные традиции обоснованы библейским текстом? «Почти никакие», – отвечают они сами себе. Реформация церкви при Генрихе VIII лишь усилила свободолюбивые настроения: если Генрих смог распустить монастыри, почему бы нам не избавиться вообще от всех атрибутов католического ритуала? Эти вещи – просто символы, говорят они, пустые безделушки, которые лишь отвлекают от единственной по-настоящему серьезной вещи: молитвы. Несколько пылких и смелых мыслителей заходят еще дальше. Почему у монарха есть право вмешиваться в религиозные дела? Почему церковь нельзя отделить от государства? Почему существует иерархия из епископов и архиепископов? Почему бы не оставить только обычных священников, которые будут проводить скромные службы для своих прихожан, как делали апостолы в Новом Завете?

Само существование Елизаветы – прямое последствие отпадения Генриха VIII от Рима. Именно ради ее матери, Анны Болейн, отец развелся с первой женой, затем разорвал связи с Римом и объявил себя верховным главой церкви в 1534 году. Елизавета – порождение этого религиозного разрыва. Таким образом, она не может не сочувствовать в первую очередь реформаторам, а не традиционалистам. Кроме того, стоит подумать и о политическом элементе. В более поздней речи, обращенной к парламенту, она говорит: «Один вопрос затрагивает меня так сильно, что я не могу его пропустить: религия, почва, из которой должны произрастать все другие вопросы…»[38] Для большинства людей религия – основа понимания того, как устроен мир, от Сотворения до здоровья каждого отдельного человека, и поскольку церковь вмешивается почти во все грани жизни, очень важно объединить ее авторитет с авторитетом короны. У самой Елизаветы есть и личные предпочтения: например, она считает, что священники должны по-прежнему приносить обет безбрачия, а дорогие церковные одежды и музыку нужно оставить; она не желает слушать кальвинистских реформаторов, требующих избавиться от церковной иерархии. Но это все мелочи по сравнению с ее главной целью: будучи королевой Англии, она должна стать и верховным главой церкви, как отец. Именно сочетание духовной и светской власти делает власть абсолютной, давая политическому правлению монарха божественное благословение.

Парламент собирается 25 января 1559 года. Дебаты сразу становятся жаркими. 4 февраля королева отзывает посла при папском дворе. Через пять дней парламенту предлагают на рассмотрение билль, в котором королева признается верховным главой церкви. Споры вспыхивают с новой силой. Первый Акт о супрематии не принимают. Как и второй. После этого предлагают третий. В это время духовенство, которое вообще не пригласили на заседание парламента, обсуждает религиозную реформу отдельно, на конвокации. Они подтверждают свою веру в пресуществление, верховенство власти папы и ключевые основы римского католицизма. 31 марта сэр Николас Бэкон обвиняет сторонников католицизма в презрении к короне и сажает двоих из них в Тауэр. Именно в этой разгоряченной атмосфере «выковывается» форма церкви Англии. Акт о супрематии наконец-то принимают 29 апреля с перевесом всего в три голоса; компромисс все же удается найти – королеву называют не верховным главой церкви (потому что она женщина), а верховной правительницей. Все религиозные законы, принятые предыдущим правительством, отменяются. Акт о единообразии, принятый в тот же день, восстанавливает Книгу общих молитв Эдуарда VI. Все должностные лица – духовенство, судьи, мировые судьи, мэры, чиновники и выпускники университетов – обязаны принести клятву о признании Елизаветы верховной правительницей церкви. Отказ от клятвы карается лишением должности. Любой, кто пишет, говорит или проповедует о том, что Елизавета должна подчиняться власти из-за рубежа (в том числе папской), будет лишен всего движимого и недвижимого имущества. Неоднократные нарушения этого закона считаются государственной изменой и караются смертью. С настоящего момента обязательным является посещение служб церкви Англии по воскресеньям и в праздничные дни; те, кто этого не делает, – так называемые рекузанты, – обязаны платить по шиллингу штрафа за каждое пропущенное воскресенье.

В целом королеве удается провести почти все свои запланированные реформы. Ей приходится разрешить священникам заключать браки, «дабы избежать прелюбодеяния», но это разрешение компенсируется тем, что священникам можно жениться только на скромных, честных и благоразумных женщинах, чьи кандидатуры одобрены епископом. Ей удается сохранить и одежды, и церковную музыку, и большую часть символов. А еще она отказывает кальвинистам, которые хотели избавиться от епископов. И, что главное, – она сохраняет абсолютную власть над церковью, заявляя, что несмотря на то, что ее титул Верховной правительницы отличается от того, что носил отец, она собирается пользоваться всеми правами, которыми обладал он. Никто не получает всего, что хотел, от соглашения 1559 года – всем приходится идти на компромиссы, – но Елизавете на компромиссы приходится идти меньше всех.

Рождение протестантской Англии, 1559-1569

Если вы посетите Англию в 60-е годы XVI века, то вас, скорее всего, поразит то, с какой легкостью люди приняли Религиозное соглашение 1559 года. Все епископы, кроме одного, отказались приносить клятву супрематии и лишились своих должностей. Но коллективная замена всего высшего уровня оппозиции – это нежданная удача для Елизаветы, которая теперь может спокойно назначить на освободившиеся должности своих сторонников. Кроме того, пока их позиции вакантны, она получает доходы вместо них, а потом – еще и «первые плоды» новых назначенцев, так что выигрывает вдвойне. Более того, она выигрывает даже втройне, потому что заставляет многих новых епископов «обменять» значительную долю владений на новую должность; они отписывают короне множество поместий, которые королева потом отдает в дар своим придворным. Новый епископ Херефорда покупает себе епархию, согласившись отдать королеве 17 епископских поместий. Уничтожив таким образом власть высшего духовенства, Елизавета обнаруживает, что очень немногие священники более низкого ранга готовы сопротивляться. Они признают ее главенство, приносят клятвы и призывают своих прихожан приветствовать возвращение церкви Англии. Летом 1559 года в церквях снимают кресты с хоров и сжигают их. Еще сжигают все изображения Девы Марии и Иоанна Крестителя. В Лондоне, по рассказу Генри Мейкина, в августе 1559 года устраивают огромные костры из «крестов, Марий, Иоаннов и множества другой церковной утвари: риз, распятий, кадил, алтарной ткани, книг, опор для флагов и облицовочных панелей». Разрушительная ярость настолько овладела Лондоном, что люди начали даже разрушать кладбищенские памятники, после чего вынуждены были вмешаться власти. В то же время реформаторы закрашивают старые картины в церквях. Некоторым священникам и приходам удается сохранить некоторые элементы «старой религии» (так теперь называют католицизм), но полное подчинение новым стандартам – лишь вопрос времени. Определить, протестанты или традиционалисты составляют большинство в приходе, очень просто по скорости, с которой в церкви избавляются от средневековой росписи.

Лишь в январе 1564 года Джон Шекспир платит два шиллинга маляру, чтобы тот закрасил изображения Судного дня в церкви Стратфорда – ухмыляющихся дьяволов, адские огни, страдающих грешников и коленопреклоненных святых.

По всей Англии снова запрещают культы святых, посвященные им алтари и религиозные шествия. Публикуются тексты, защищающие и прославляющие новую религию. Мэтью Паркер, архиепископ Кентерберийский, в 1562 году выпускает «Книгу проповедей», описывая нравственные нормы для протестантской Англии и подчеркивая одновременно мерзость восстаний против власти и аморальность непомерно пышных одеяний. В том же году недавно назначенный епископ Солсбери, Джон Джуэл, издает оправдательную книгу о церкви Англии на латинском языке под названием «Apologia ecclesiae Anglicanae». Переведенная (как мы уже знаем) на английский язык Анной Бэкон в 1564 году, книга находит основу англиканства в учении Христа, апостолов и древних отцов христианской церкви. Третья важная книга выходит в 1563 году – «Мартиролог Фокса»[39]. В этой огромной книге о христианских мучениках особое внимание уделяется преследованиям и страданиям английских протестантов, а также говорится, что англичане – богоизбранный народ, которому суждено сбросить власть Антихриста (папы). Эта книга стала прекрасным подспорьем для Елизаветы в пропагандистской войне против католицизма. А так как пропаганда – это ключ к победе, Елизавета старается сделать так, чтобы во всех исторических книгах хвалили ее и протестантизм, а правление Марии выставляли в дурном свете.

Парламент 1563 года подтверждает реформы 1559 года и расширяет их. Именно тогда принимается решение выпустить Библию на валлийском языке (на перевод потребовался двадцать один год). Список тех, кто обязан приносить клятву супрематии, расширен: теперь он включает в себя школьных учителей, депутатов парламента, юристов и шерифов; штрафы для тех, кто отстаивает верховенство папы, резко увеличиваются. Но есть и люди, которые хотят дальнейших реформ: они предлагают билль, запрещающий пышные одежды духовенства и многие другие символы, в частности обручальные кольца, крестное знамение во время крещения и церковные органы. Они едва не добиваются успеха – билль отклонен с перевесом всего в один голос.

В 1563 году конвокация приняла 39 статей вероисповедания. Это изложение доктрины церкви Англии, обозначающее ее позицию по отношению к католицизму и другим протестантским доктринам. Например, в статье 22 говорится:

Римская доктрина о Чистилище, индульгенциях, почитании образов и реликвий, а также о призывании святых есть напрасный вымысел, не основанный на свидетельстве Писания и даже противоречащий слову Божию.

Статья 24 запрещает использовать латинский язык на церковных службах: «Обычай совершать общественную молитву или таинства в церкви на языке, непонятном народу, ясно противоречит слову Божию и обычаю ранней церкви». Статья 32 разрешает священникам жениться.

Хотя к середине 60-х годов церковь Англии уже твердо стоит на ногах, далеко не все люди – добровольные, последовательные протестанты. Даже через год после парламента 1563 года половина мировых судей страны так и не принесла клятву супрематии. Католическим рекузантам жить не слишком трудно – если, конечно, у них есть 12 пенсов на выплату штрафа каждое воскресенье, – а английское правительство в целом довольно терпимо относится к религиозным отклонениям. Да, проводятся обыски с целью найти подстрекательские или еретические документы – даже дом писателя Джона Стоу перевернули вверх дном в поисках «папистских» текстов, а от ареста его спасло лишь вмешательство влиятельных покровителей в правительстве. Некоторых людей сажают под домашний арест за укрывательство католических агитаторов. Подозреваемым в католичестве не разрешают участвовать в политической жизни и лишают их должностей, но просто быть католиком – это еще не предательство.

Намного серьезнее все становится после событий 1569–1570 годов. В ноябре 1569 года начинается Северное восстание. Графы Вестморленд и Нортумберленд собирают армию и вступают в Дарем, где открыто служат католическую мессу. В том же месяце они пишут письмо папе, прося его оправдать их восстание и отлучить от церкви Елизавету. 5 февраля 1570 года папа Пий V совершает важный шаг: начинает процесс против английской королевы-еретички. 13 февраля ее объявляют виновной в ереси, а 25 числа издается папская булла об отлучении Елизаветы от церкви и низложении с престола.

Конфронтация с католицизмом, 1570-1603

Вы можете подумать, что с вами это никак не связано – в конце концов, это просто чужая религия. Но вам обязательно нужны знания о религиозном конфликте: незнание не освободит от ответственности, если вас посчитают слишком доброжелательным по отношению к католикам. Какова бы ни была ваша вера, вы просто не можете пропустить мимо ушей папскую буллу 1570 года, призывающую всех добрых католиков в Англии обратиться против монарха – что, соответственно, ставит их перед выбором: верность либо Елизавете, либо римской церкви. Нельзя вам не знать и об открытии первого английского семинарского колледжа во французском Дуэ в 1568 году. Этот колледж, а также другие, основанные в Риме (1579 год), Вальядолиде (1589) и Севилье (1592), обучает богословию молодежь из респектабельных английских католических семей по образцу, установленному иезуитами, чтобы те потом смогли вернуться в Англию, отправлять католические обряды и обращать в веру новых людей. Правительство и верхушку духовенства Англии это сильно встревожило. Епископ Джон Джуэл мечет на проповедях громы и молнии в адрес папы и католической церкви. Тайный совет приказывает внимательно следить за портами и не пускать в страну папских посланников; ввозимые книги тщательно просматривают, не пропуская подстрекательские трактаты. После всего этого 2 апреля 1571 года собирается парламент и выносит несколько ключевых решений. Принимается новый акт, по которому государственной изменой считается утверждение, что королева – «еретичка, раскольница, тиран, безбожница или узурпатор». Кроме того, незаконно теперь еще и называть кого-либо наследником престола. Второй акт запрещает ввоз римских булл, а также распятий и четок. В третьем акте объявляется о конфискации имущества любого гражданина, покинувшего страну без разрешения королевы и проведшего за границей более шести месяцев, – это лишает многие эмигрировавшие католические семьи их состояния. Двенадцатый акт этого парламента обязывает всех священников подчиняться доктринам, изложенным в 39 статьях. Еще в одном приказе всем соборам и членам высшего духовенства предписывается приобрести «Мартиролог Фокса» и выставить его для публичного чтения. Началась война с католицизмом.

В апреле 1571 года, пока в парламенте шли дебаты, в Дувре обнаружили тайные шифрованные письма, адресованные итальянскому заговорщику по имени Роберто ди Ридольфи. Другие шифрованные письма и 600 фунтов золотом в том же году перехвачены по пути в Шотландию; они адресованы кузине-католичке Елизаветы, шотландской королеве Марии. К сентябрю заговор Ридольфи был раскрыт: герцог Норфолк собирался жениться на Марии, возглавить испанские войска в вооруженном восстании против Елизаветы, свергнуть ее с трона и восстановить в стране католицизм. Герцога отдают под суд за государственную измену в январе 1572 года, признают виновным и в июне обезглавливают. Это произошло так скоро после Северного восстания, в результате которого граф Вестморленд сбежал за границу, а графа Нортумберленда казнили, что всем стало ясно, что упрямая приверженность старой религии и подстрекательство – два сапога пара. С этих пор к католикам относятся исключительно как к предателям короны. В местных судах людей обвиняют в подстрекательстве; некоторых из них вешают или сжигают за государственную измену. Епископы, посещая приходы, спрашивают, все ли рекузанты заплатили свои штрафы. Люди доносят друг на друга. Портных Джорджа и Вильяма Бинксов привели к мировым судьям Эссекса в 1577 году просто за то, что они сказали, что после освящения облатка превращается в «само тело, плоть и кровь Христову». Джона Говарда в том же году вызывают в суд за фразу «Англия перестала быть прекрасной с тех самых пор, как Писания стали проповедовать и обсуждать так, как сейчас». Джона Вильямса, викария Грейс-Туррока, сажают в тюрьму Колчестерского замка в 1578 году за то, что он сказал: «Если бы Елизавету, ее советников и других судей повесили за выступление против Бога-Сына, то не увидели бы мы столько грехов, сколько сейчас».

Если вы католик, то ваша жизнь с каждым десятилетием становится все сложнее. Соглашение 1559 года уже не слишком приятно, в 1570 году все становится только хуже, а к 1580-м – просто невыносимо. В этом году католики из колледжа в Дуэ устанавливают нелегальный печатный пресс в Стонор-Парке, графство Оксфордшир, чтобы обойти цензоров в портах. В том же 1580 году в Англию прибывают иезуиты, чтобы «сохранить и укрепить веру английских католиков». Более сотни этих дисциплинированных, воинственных католических священников проникают в королевство к концу года, живя в тайне и готовя заговоры. После этого созывается парламент, и в 1581 году принимается Акт о сохранении должного послушания среди подданных ее величества королевы. Любой, кто призывает людей обратиться в католическую веру, считается государственным изменником и приговаривается к смертной казни. Штраф для тех, кто не является на церковные службы, вырастает до 20 фунтов в месяц. Те, кто не появляется в церкви целый год, обязаны также представить долговую расписку на 200 фунтов, чтобы гарантировать хорошее поведение. Служение мессы карается штрафом 200 марок (133 фунта 6 шиллингов 8 пенсов) и годичным тюремным заключением; даже слушание мессы карается штрафом 100 марок (66 фунтов 13 шиллингов 4 пенса) и годом тюрьмы. Любой, кто нанимает учителя, не ходящего в церковь, должен платить штраф 10 фунтов в месяц. В другом акте запрещаются любые непочтительные слова в адрес королевы. Многие люди из-за этого попадают под суд.

Озлобленность все нарастает. Елавный иезуит, Эдмунд Кэмпион, заявляет, что католики не должны ходить на англиканские службы (хотя многие люди, сочувствующие католикам, ходят в англиканские церкви). В 1581 году Кэмпиона арестовывают, пытают на дыбе и проводят по улицам Лондона с табличкой «Это Кэмпион, совратитель народа», после чего публично казнят. Другого католика, Энтони Тиррелла, арестовывают за заговор с целью убийства королевы в 1581 году; его тоже пытают на дыбе и казнят. Джона Пейна, выпускника колледжа Дуэ, арестовывают по такому же обвинению, пытают на дыбе, а в следующем году вешают. Отвращение, питаемое к происходящему Римом, выражается в книге Роберта Парсонса «De Persecutione Anglicana» («О преследованиях, проводимых англиканами»), вышедшей в 1582 году, – там в красках описываются страдания католиков, и ненависть к английским протестантам увеличивается по всей Европе. Но с каждым годом религиозный кризис становится все хуже. Ежегодно католики хоть раз, да пытаются убить королеву.

Водоразделом стал 1585 год. Начинается война с Испанией. В Рае, графство Суссекс, арестовывают католического агента по имени Гильберт Гиффорд, и он признается, что участвует в заговоре против Елизаветы. Сэр Фрэнсис Уолсингем предлагает Гиффорду стать двойным агентом в обмен на сохранение жизни; Гиффорд соглашается и выдает Уолсингему информацию, которая приводит к раскрытию заговора Энтони Бабингтона с целью убить Елизавету и отдать трон Марии, королеве Шотландии, чтобы восстановить католичество. Всех участников заговора сажают в тюрьму, пытают и казнят; в 1587 году судят и обезглавливают и саму Марию. К этому времени испанцы уже собираются отправить к берегам Англии Непобедимую армаду и завоевать страну. После разгрома Армады в 1588 году положение католиков становится еще хуже. В 1591 году во всех графствах организуют комиссии, проверяющие вероисповедание людей и регулярность посещения церкви. Наконец, в 1593 году принимается самый экстремальный антикатолический акт. Тех, кто не приходит в церковь в течение месяца, сажают в тюрьму. Католикам запрещается отъезжать более чем на пять миль от своих домов под угрозой конфискации всего движимого и недвижимого имущества. Они обязаны зарегистрироваться у местных властей и получить особое разрешение, если желают куда-либо уехать.

Мы прошли долгий путь с 1564 года, когда половина мировых судей еще сомневалась, приносить ли клятву супрематии. Всего за 35 лет католицизм превратился из респектабельной нормы в религию преследуемого меньшинства. С 1571 года и до конца правления Елизаветы по обвинению в предательстве казнено не менее 180 католиков – возможно, даже больше 250. Если вы даже в последние годы елизаветинского правления остались католиком, то мессу будете служить тайно, поздно ночью или очень рано утром, в дворянском доме. Несомненно, вы хоть раз переживете ужасный момент, когда кто-то начнет настойчиво стучать в дверь, и вы увидите перепуганные лица окружающих – неужели вас все же обнаружили? Возможно, вам даже придется прятаться в «священнической нише», маленькой тайной комнатке, выдолбленной в стене или выкопанной под полом, пока власти обыскивают дом. Отец Вильям Вестон, иезуитский священник, отучившийся в Дуэ, описывает именно такой случай, произошедший в 1585 году:

В дом, где я одно время тайно обитал, однажды пришли католики, которые удовлетворительным образом представились и мне, и главе семьи и сказали, что хотели бы отслужить мессу. После окончания мессы, когда все ушли, я, как обычно, остался, поднялся на второй этаж, в комнату, где держал книги, и продолжил свои труды. Чуть менее чем через два часа дом оказался окружен большой толпой. Я не знаю, пришли ли они по доносу или случайно. Но служанка поспешно прибежала в мою комнату – я по-прежнему сидел там – и предупредила меня об опасности. Она сказала, чтобы я немедленно спустился вниз, и показала мне тайное убежище под землей; в домах католиков есть несколько подобных мест, иначе всем бы угрожала большая опасность. Я спустился туда, держа в руках требник – единственное, что успел взять при побеге, ибо промедление было бы слишком опасно. В это время еретики уже вошли в дом и обыскивали отдаленные комнаты. Из своего тайника, похожего на пещеру, я следил за их передвижениями по поднимаемому ими шуму и гулу. Шаг за шагом они подбирались все ближе; когда они вошли в мою комнату и у видели книги, поиски продолжились с еще большим рвением. В той же комнате был секретный проход, ключ от которого они тут же потребовали и, открыв дверь, оказались практически прямо у меня над головой. Я слышал практически все произносимые ими слова. «Вот, смотри! – кричали они. – Потир! И служебник!» Эти вещи действительно там были. Времени спрятать их уже не оставалось, да и, по-хорошему, это было невозможно. Затем они потребовали молоток и другие инструменты, чтобы пробить стену и обшивку. Они были уверены, что я где-то поблизости.

Я в это время горячо молился Богу, чтобы Он отвел от меня опасность. В то же время я размышлял, не стоит ли сдаться врагам самому, не дожидаясь унизительного обнаружения. Я верил, что некий иуда совершил донос и предал меня, но, чтобы скрыть предателя, они хотели обнаружить меня как бы случайно, а не в результате донесения.

Пока я размышлял, один из них, либо по ошибке, либо из умысла, либо по указанию доброго ангела, закричал: «Зачем тратить время, ожидая топоров и молотков? Здесь нет места, чтобы спрятаться. Посмотрите на углы: здесь отлично видно, что и куда ведет. Тайникл здесь никак не устроить…»

Весь тот день я прятался, равно как и весь следующий, почти до заката. Подвал был темным, сырым и холодным и таким узким, что все это время мне пришлось стоять. А еще я не мог издать ни звука, даже кашлянуть. Я думал, что если они не смогут меня найти, то окружат дом и отрежут мне все пути к отступлению. За все это время ни один слуга не пришел, чтобы открыть дверь, что лишь подтвердило мои опасения, что дом до сих пор в руках врага… Служанку, которая заперла меня в убежище, посадили в тюрьму; остальные слуги об этом ничего не знали и даже не представляли, что произошло со мной.

Отца Вестона в конце концов поймали в августе 1586 года и посадили вместе со многими другими католиками в тюрьму замка Уизбич. В 1599 году его перевели в Тауэр, а выпустили только после смерти Елизаветы, после чего отправили в изгнание.

Тауэр – тюрьма, которой больше всего боятся католики. Там используются семь видов пыток, чтобы добиться признания от иезуитов и семинаристов вроде Вестона. Еще один задержанный английский католик, Эдвард Риштон, описывает их так.

1. Первая пытка — Яма: подземная пещера глубиною 20 футов, совершенно не освещенная.

2. Вторая – камера или подземелье настолько малых размеров, что заключенный не может встать в полный рост. Ее прозвали «Нет покоя» за воздействие, оказываемое на жертв.

3. Третья – дыба, на которой с помощью деревянных роликов и других механизмов конечности страдальца растягивают в разных направлениях.

4. Четвертая, насколько я понял из слов изобретателя, называется «Дочь мусорщика». Это железное кольцо, которое притягивает друг к другу голову, руки и ступни, пока они не образуют круг.

5. Пятая – железная перчатка, которая закрывает руку и причиняет ей невыносимую боль.

6. Шестая – цепи или кандалы, прикрепленные к рукам.

7. Седьмая – путы, которыми скрепляют ноги.

Ввиду всего этого беспечные слова Вильяма Гаррисона в «Описании Англии» кажутся просто удивительными:

К использованию пыток, в том числе во время допросов, мы питаем огромное отвращение, поскольку всегда оказывается, что мы презираем смерть, но ненавидим пытки и предпочитаем добровольно все рассказать, а не подвергать тела тем издевательствам, что практикуют в других странах.

Очевидно, самоуспокоенность протестантского писателя в 1577 году явно не распространяется на католических священников в 80-х и 90-х годах.

Немногие католики оставили свидетельства о пытках от первого лица. Один увлекательный рассказ принадлежит отцу Джону Джерарду, которого посадили в Тауэр в 1597 году.

В камеру пыток мы направлялись своеобразной торжественной процессией; слуги шли впереди с зажженными свечами. Камера находилась под землей, там было темно, особенно у входа. Зал был большой, в нем стояли едва ли не все известные орудия пыток. Мне показали на некоторые из них и сообщили, что перепробуют на мне все по очереди. Потом снова спросили, признаюсь ли я.

«Я не могу», – ответил я.

Я встал на колени и быстро произнес молитву. Затем меня подвели к большой деревянной вертикальной колонне, поддерживавшей потолок этой огромной подземной камеры. В верхнюю ее часть были забиты железные скобы, способные выдержать большой вес. На руки мне надели железные рукавицы, затем приказали подняться на две или три ступеньки плетеной лестницы. Мои руки подняли; железный прут продели через кольца в одной рукавице, скобу, затем – через кольца в другой рукавице. Сделав это, они закрепили прут штырем, чтобы он не упал, а затем, по одной убрав плетеные ступеньки у меня из-под ног, они оставили меня висеть на руках, закрепленных над головой. Кончики моих ступней, правда, все равно касались пола, так что им пришлось выкопать небольшую ямку…

Вися, я начал молиться. Джентльмен, стоявший рядом со мной, спросил, не желаю ли я признаться сейчас.

«Я не могу и не буду», – ответил я.

Но я едва нашел в себе силы, чтобы произнести эти слова, – такой сильнейшей болью я был охвачен. Хуже всего болели грудь и живот, плечи и руки. Казалось, вся кровь в теле прилила к рукам, мне даже показалось, что кровь сочится из кончиков пальцев и пор кожи. Но это было лишь ощущение, вызванное тем, что плоть распухла над железными застежками, держащими ее. Боль была такой сильной, что я был уверен, что не смогу ее выдержать; к боли прибавлялось еще и внутреннее искушение. Но я не чувствовал никакого желания выдавать информацию, которую они требовали. Господь увидел мою слабость глазами Своего милосердия и не позволил искушению побороть мои силы. Вместе с искушением Он послал мне облегчение. Увидев мои мучения и борьбу, идущую в моем разуме, Он даровал мне милосерднейшую мысль: худшее, что могут с тобой сделать, – убить тебя, а ты часто хотел отдать жизнь за своего Господа Бога. Господь Бог видит все, что тебе приходится пережить, – Он может все. Ты – на попечении Бога. Этими мыслями Бог в Своем бесконечном великодушии и милосердии даровал мне смирение, и с желанием умереть и надеждой (признаюсь), что умру, я отдался на Его милость – пусть Он делает со мной все, что пожелает. С этого момента конфликт в моей душе прекратился, и даже физическая боль показалась слабее, чем раньше, несмотря на то что на самом деле, скорее всего, она даже усилилась из-за усталости моего тела…

Примерно после часа дня я потерял сознание. Сколько я пробыл в забытьи, я не знаю, но, скорее всего, долго, потому что люди поддерживали мое тело или подставляли плетеные ступеньки мне под ноги, пока я не пришел в себя. Затем они услышали, как я молюсь, и тут же снова меня отпустили. Они делали так каждый раз, когда я терял сознание – восемь или девять раз, – пока не пробило пять…

Конфронтация с пуританством, 1570-1603

Вам нужно еще и помнить, что религиозный раскол в Англии – это не просто битва между англиканами и католиками. В сущности, англиканство – это «средний путь», серия компромиссов между двумя крайностями – римским католицизмом и более радикальными протестантскими учениями вроде пуританства и кальвинизма. С пуританами конфликт не менее горячий, чем с католиками, но есть одна важная разница. Папа и католические враги Англии представляют собой политическую угрозу; конфликт с пуританами остается практически полностью религиозным.

Минимальное поражение на голосовании 1563 года за билль по отмене религиозных одеяний и символов отнюдь не означает, что все, кто стремится к более «чистому» выражению веры, просто молча подчинятся ортодоксальному направлению Вестминстера. Недовольство растет все 60-е годы. Шотландский триумф Джона Нокса и его пресвитерианства, основанного на идеях Жана Кальвина, заставляет некоторых людей считать, что подобные радикальные идеи нужно применять и в Англии. Они даже находят себе лидера в лице доктора Томаса Картрайта, профессора богословия в Кембридже, который, пользуясь своим положением, говорит студентам, что нынешняя система управления церковью не имеет оснований в Священном писании. Он призывает отказаться от архиепископов, архидьяконов и большинства высшего духовенства, а епископам вернуть прежние функции – проповедников и учителей; дьяконы же должны помогать беднякам. Подобные радикальные взгляды навлекают на него гнев Джона Уитгифта, ставшего в 1570 году заместителем ректора. Картрайта лишают должности, а в 1574 году, узнав, что выдан ордер на его арест, он бежит из страны.

После такого громкого дела пуританство находит новую точку сосредоточения и становится лишь сильнее. У него немало влиятельных сторонников, например фаворит королевы Роберт Дадли, граф Лестер – он сторонник проповедничества (в отличие от королевы) и даже согласен с некоторыми кальвинистскими идеями. На более низком уровне общественной иерархии, среди джентри, пуритане заявляют, что Елизавета осталась слишком близка к католикам. В 1574 году джентльмен из Эссекса Томас Беделль заявляет: «Не паписты говорят, что сама королева – папистка, но многие другие, называющие себя пуританами». Беделля за эти слова оштрафовали на 100 фунтов, несмотря на то что он взял слова обратно и покаялся (тем самым избежав нескольких часов у позорного столба и потери обоих ушей). Большинство пуритан согласились бы с Беделлем; проблема лишь в том, что сказать так – значит перейти все границы приличия.

В этом-то и проблема пуритан. Они – религиозные мыслители, оспаривающие нынешние догматы церкви; но королева считает подобные сомнения государственной изменой. Она уже приняла твердое решение относительно религии и собирается поддерживать соглашение 1559 года как можно дольше. Когда пуританские проповедники продолжают сеять сомнения в умах прихожан, королева переходит к активным действиям: объявляет, что на одну епархию вполне достаточно одного-двух проповедников, и выбирать их будет лично она. Архиепископ Кентерберийский Эдмунд Гриндаль укоряет ее в письме, датированном декабрем 1576 года:

Увы, мадам! Неужели в Писании неясно сказано, что благая весть Христа должна проповедоваться в изобилии и что много делателей нужно выслать на жатву Господа, коей много, и нуждается она не в горстке, а в большом числе работников?

За это укоризненное письмо Гриндаля на время отстраняют от должности. Сильное желание королевы не дать развернуться пуританам влияет и на выбор следующего архиепископа в 1583 году: она назначает Джона Уитгифта. В год своего назначения Уитгифт публикует три статьи, в которых говорится, что королева обладает верховной властью над всеми, кто родился в ее королевстве; что Книга общих молитв и церковная иерархия не противоречат Писанию; и что 39 статей 1563 года угодны Богу. Последний аргумент ударил прямо в сердце противоречий между англиканами и пуританами; более двухсот священников отказываются признать его, после чего сразу же снимаются с должностей. Вильям Сесил сравнивает деятельность Уитгифта с католической инквизицией, но его статьи полностью устраивают королеву. Через четыре года депутат Энтони Коуп храбро предлагает билль об отмене всех предыдущих церковных законов и введении нового молитвенника, более соответствующего желаниям пуритан. Королева немедленно отправляет его в Тауэр.

Для пуритан, как и для католиков, наиболее тяжелыми выдались последние годы правления Елизаветы. Роберт Дадли, граф Лестер, умирает в 1588 году, и хотя королева и оплакивает его, после его смерти она принимает суровые меры против его друзей. Пуритане в том же году реагируют серией памфлетов, подписанных «Мартин Марпрелат» и насмехающихся над церковной иерархией. Печатник Джон Пенри вынужден сбежать в Шотландию, но его ловят во время визита в Лондон и вешают. В 1593 году богослов Ричард Хукер издает книгу «О законах церковного устройства», которая обеспечивает англиканской церкви более надежный богословский фундамент, чем работа Джона Джуэла тридцатилетней давности, и жестко критикует пуританство. Королева остается очень довольна. Смирившись с отсутствием реформ в церкви, пуритане выжидают до конца правления Елизаветы, а затем, в XVII веке, появляются снова уже в качестве заметной силы.

Как выжить в религиозном мире

Как вы видите, религия в Англии – это вопрос жизни и смерти. Если вы хотите избежать непрошеного внимания, соблюдайте рутинные обряды ортодоксальной религии. Вставайте на колени и молитесь, проснувшись поутру, перед обедом, вечером и перед сном (помните: слуги вполне могут вас слышать). Не забывайте произносить молитву перед едой. Регулярно ходите в церковь – каждое воскресенье и во все праздничные дни, – а если живете в Лондоне, то хотя бы иногда ходите на проповеди, читаемые на Полс-Кроссе. Внимательно читайте Библию и другие религиозные труды: сэр Вильям Сесил рекомендует сыну раз в месяц полностью прочитывать псалтирь. Старайтесь не спорить с соседями, иначе они донесут на вас, обвинив в подстрекательстве или, хуже того, в ереси. Не предсказывайте будущее и не делайте «фантастических пророчеств», которые могут привести к конфликту с властями. Короче говоря, если вы не готовы перенести пытки и умереть за свою веру, не высовывайтесь. Берите пример с португальских евреев в Лондоне. Несмотря на то что всех евреев изгнали из Англии в Средние века, небольшая диаспора португальских евреев из 80–90 человек тихо живет в Лондоне, и власти их практически не трогают.

Что бы вы ни делали, ни в коем случае не присоединяйтесь ни к каким протестантским сектам из континентальной Европы. В частности, к радикальным реформаторам, называющим себя анабаптистами – они отказываются признавать светскую власть и крестить младенцев, за что их преследуют. Католиков в Англии не сжигают как еретиков, а вот анабаптистов сжигают. В 1575 году близ Олдгейта в Лондоне находят небольшую общину голландских анабаптистов. Их отдают под суд. Пятеро отрекаются от своей веры, 15 высылают обратно в Нидерланды, пятерых приговаривают к смерти. Ради двоих из них власти даже снова разводят религиозные костры: их сжигают заживо «в великом ужасе, с воплями и криками».

Ради любви Божией.

IV Характер

Оскар Уайльд однажды пошутил, что «старики во все верят, взрослые во всем сомневаются, а молодые всё знают». Примените эту фразу к елизаветинской Англии, и поймете, почему у англичан такой самоуверенный и несносный характер. Именно юношеская самонадеянность придает елизаветинскому обществу высокомерия и целеустремленности. Сделайте человека, которому не исполнилось и 30, командиром корабля и дайте ему шанс разбогатеть, и, несмотря на все трудности навигации и смертельные опасности, подстерегающие его в тысяче миль от ближайшей земли, он совершит кругосветное плавание. Дайте похожему человеку задание сохранить общественный порядок и констеблей в подчинение, и увидите, как безжалостно он расправится с подрывными элементами в обществе. Чтобы контролировать таких самодовольных молодых мужчин, зрелым людям приходится демонстрировать не меньшую самоуверенность – и силу воли, не меньшую, чем у самой королевы.

Это, конечно, сильное упрощение. Елизаветинский народ целеустремлен, но при этом не стесняется задавать вопросы. Именно вопросы, которые англичане времен Елизаветы задают о своем месте в мире, отличают их от средневековых пращуров. Все, с самой верхушки общества и вплоть до полуграмотных крестьян, пересматривают свои идеи о Боге, мире и самих себе. В средневековом мировоззрении самое важное в жизни любого человека – не он сам, а Бог; большинство средневековых автобиографий – размышления о воле Божьей и грешной жизни автора, а не хвастливое перечисление личных достижений. В елизаветинской Англии люди все же начинают больше внимания уделять себе, равно как и приписывать именно себе заслуги за все, чего удалось достичь. Бог же становится скорее посредником, а не архитектором успехов и неудач человека.

Одно из самых ярких проявлений того, как растущий индивидуализм пропитывает жизни обычных людей, – это личные записки. В 1500 году личных дневников практически не существует; люди составляют хроники, где пишут о крупных событиях, представляя их выражениями воли Божьей. Но к 1558 году старая традиция хроник и летописей уступает место новому литературному жанру. Хороший пример – «хроника» Генри Мейкина. Генри переехал в Лондон из Лестершира в начале XVI века со своим братом Кристофером, надеясь заработать состояние так, как было принято раньше. Поработав подмастерьями, они становятся членами Компании портных. Дела у них идут неплохо. Генри учится читать и становится клерком прихода Литтл-Тринити. Именно тогда он и начинает писать «хронику». Он считает, что всего лишь продолжает древнюю традицию летописей, в которых лондонцы описывают значительные события в жизни города; но поскольку он и сам глубоко вовлечен в жизнь города, на самом деле он записывает все, что происходит вокруг него день за днем. Он рассказывает о процессиях, которые видит, о казнях людей, которых провозят мимо него к Тайберну, о смертях своих друзей и клиентов. Генри, сам того не осознавая, начинает вести дневник. Несмотря на то что он практически не упоминает по имени ни себя, ни свою семью, его «хроника» – именно о его жизни. По совпадению, в те же годы, когда Генри пишет один из первых в истории дневников, тем же занимается и Эдуард VI. Он всего лишь мальчик, но тем не менее пишет хронику событий, происходящих вокруг; а поскольку он король, личный интерес вызывает буквально все. К концу правления Елизаветы многие люди пишут дневники и автобиографии, став родоначальниками жанра, который жив и по сей день.

Еще одна черта характера, которая вас поразит, – безграничная храбрость. Посмотрев на океанское судно, стоящее на якоре в Лондоне, Плимуте или Бристоле – длиной всего 100 футов от носа до кормы, – трудно поверить, что кто-то вообще решается отправиться на них в плавание. Но люди именно так и поступают – отлично зная, что волны высотой в 9-12 м могут запросто перевернуть корабль и разнести его на куски. Десятки тысяч мальчиков и юношей отправляются в морские походы с Фробишером, Дрейком и Рэли. Да и сами капитаны-первопроходцы не менее храбры. Посмотрите, например, на сэра Ричарда Гренвилла, капитана «Ревенджа». В 1591 году, после того как его корабль весь день сражался с целым испанским флотом, на палубе лежало 40 погибших, пороха не осталось, в борту зияли дыры, а вода в трюме поднялась на шесть футов. Вы, наверное, подумали, что он сдался после этого? Нет, сэр Ричард поклялся сражаться до смерти.

Насилие и жестокость

Насилие широко распространено по всему королевству. «Все англичане предвзято относятся к переменам, враждебны к иностранцам и не слишком дружат между собой, – пишет венецианец Мишель Сориано в 1559 году, после чего добавляет: – Они пытаются осуществить все, что придет в голову, словно все, что они вообразили, может быть легко исполнено; соответственно, в этой стране происходит больше восстаний, чем во всем остальном мире, вместе взятом». Голландский купец и дипломат Эмануэль ван Метерен соглашается с ним, говоря, что англичане «смелы, храбры, воюют с пылкостью и жестокостью, страстно идут в атаки и практически не боятся смерти». Действительно ли Англия более враждебна к иностранцам, чем другие страны, – вопрос дискуссионный, но жестокость вас просто поразит. Лишь к XVIII веку английское общество станет более-менее законопослушным.

В верхах общества лорды реже, чем в прошлом, берутся за оружие и сражаются. Несмотря на то что они командуют армиями, они стали благороднее и «благовоспитаннее». Они даже на дуэлях редко дерутся. В низах общества, впрочем, убийства, изнасилования и ограбления распространены не меньше, чем двести лет назад. В пивных часто случаются драки, в пылу которых кто-то обязательно выхватывает нож и закалывает обидчика. Убийство в порядке самозащиты разрешено по закону 1532 года, но участники драки намного чаще просто убегают, чтобы не иметь никакого дела с правосудием. Снова и снова вы будете видеть, как вспыльчивость приводит к убийствам: жестокие драки кажутся более частыми, чем логичные споры. Встретятся вам и убийства по расчету. Чтобы избежать позора, когда служанка назовет его отцом незаконнорожденного ребенка, мужчина готов даже на убийство беременной девушки. Портной из Мальдона, например, убил девушку, которую до этого обрюхатил, нанеся ей множество ударов в живот в попытках вызвать выкидыш; его за это повесили. Услышите вы и редкие, но правдивые рассказы о том, как голодающие бродяги врывались в дома и проламывали черепа хозяевам топорами, после чего начинали искать еду. Встречаются даже ничем не спровоцированные, хладнокровные убийства. Лондонский маляр пожелал заполучить 8 фунтов и 12 шиллингов у некоей вдовы из Баркинга и убедил одну из служанок украсть эти деньги; когда она принесла ему деньги, он сломал девушке шею.

Некоторые проявления невероятной жестокости, которые мы обычно ассоциируем со Средневековьем, на самом деле намного чаще встречались именно при Елизавете. Средневековые английские короли гордились тем, что не применяли пыток, кроме как в исключительных обстоятельствах. Как мы убедились в предыдущей главе, при Елизавете все изменилось: пытки не только считаются неизбежным злом, но и официально поставлены на службу государству. Пытают не только мужчин, но и женщин. Когда Маргарет Уорд помогает католическому священнику сбежать из тюрьмы в 1588 году, ее восемь дней держат в кандалах, затем долго пытают подвешиванием на руках, после чего отвозят в Тайберн и казнят. В отличие от своих средневековых предков, люди времен Елизаветы калечат и вешают бродяг и сжигают еретиков (как мы видели на примере анабаптистов). Можно спорить, более или менее варварский это вид наказания, чем повешение, потрошение и четвертование, но и то и другое говорит о том, что елизаветинские англичане не отличаются мягкостью нравов.

Иногда встречаются и официальные помилования, но очень редко. Некоторых женщин, приговоренных к смерти за колдовство, отпускают на свободу шерифы, не желая убивать их за такие сомнительные преступления. Чаще встречается такое явление: когда детей до 14 лет уличают в воровстве, их приговаривают к повешению, но затем милуют и заменяют приговор поркой. Стоит, наверное, еще заметить, что отменили самый жестокий метод казни – сварение в кипятке, которым наказывали за отравление. Тем не менее не стоит забывать, что этот вид казни был введен совсем недавно Генрихом VIII. В его правление так казнили по крайней мере двоих; последней жертвой стала молодая женщина по имени Маргарет Деви, которую сварили заживо в 1542 году за отравление своего нанимателя.

Насилие и жестокость пронизывают всю жизнь в елизаветинской Англии. Дома в обязанность отцу вменяется пороть сыновей, чтобы внушить им уважение к старшим. В школе учитель считает важной частью своей работы сечь учеников розгой и бить их по рукам деревянной линейкой. После школы мальчишки дерутся на улице, готовясь к перебранкам, которые ждут их во взрослом возрасте – в таверне или на борту корабля. Юноши проходят военную подготовку в ополчении, чтобы быть способными защитить берега родной страны в случае вторжения врага, и эта подготовка лишь усиливает их готовность к кровопролитию. Таким образом, характер елизаветинского англичанина – это смесь безрассудства, самоуверенности, решительности и жестокости, настоянная на разрушительной нетерпимости. А это поведение, в свою очередь, влияет на жесткую риторику и безжалостные настроения в обществе. Враги государства, например Мария Стюарт, регулярно называются «врагами Бога и друзьями Антихриста». Когда 9 февраля 1587 года Лондона достигли вести, что Марию обезглавили, зазвонили церковные колокола, люди разожгли костры, пировали и плясали целую неделю. Убийства и казни выпускают на свободу дикарские черты англичан, которые гостю из нынешнего времени могут показаться пригодными скорее для племенных войн, чем для цивилизованного общества.

Взяточничество и коррупция

Как вы уже наверняка поняли, никакого равенства возможностей в елизаветинской Англии нет. Все спокойно относятся к существующей иерархии. Вспомните самое начало книги, историю Вильяма Гекета, человека, объявленного возрожденным Христом. Двоих его сподвижников ждут очень разные судьбы: один умирает в тюрьме, а другого освобождают, потому что у него друзья в тайном совете. То, что должностное лицо может воспользоваться своими полномочиями, чтобы помочь личному другу, – тоже нормально. Вы можете назвать это коррупцией, но все елизаветинское общество – это сеть людей, помогающих друг другу сводить концы с концами, и в эту помощь входит и освобождение друзей из тюрьмы. Так что не будет сильным преувеличением сказать, что ваша жизнь зависит от того, с кем вы знакомы.

Высокопоставленные друзья обычно помогают не только по доброте душевной. Любая высокая должность в обществе обычно находится в чьей-то власти, и эта власть используется на выгоду и покровителю, и кандидату. Как мы узнали во второй главе, если вы хотите стать депутатом парламента, вам понадобится поддержка лорда, который обеспечит ваше «избрание». Однако после избрания вам придется подчиняться указаниям покровителя, иначе потеряете место на следующих так называемых выборах. Похожая система превалирует практически везде. Священников назначают в приходы люди, пользующиеся правом покровительства. Не стоит и говорить, что джентльмены получают доходные должности в правительстве благодаря связям; образование и способности играют очень малую роль.

Если вы не знаете нужных людей, у вас есть только один способ добиться своего: взятка. Практика давать людям деньги за то, чтобы они нарушили служебные обязанности, практически так же распространена, как выплата жалования за то, чтобы они этих обязанностей придерживались. Шерифы и мировые судьи берут взятки едва ли не открыто – а если им не дают взяток, то они регулярно вымогают деньги из арестованных. Даже выборы в университетские советы не свободны от взяточничества, где оно процветает до такой степени, что в 1589 году парламент даже принимает специальный акт, требующий от членов университетских советов обладать ученой степенью, а не только тугим кошельком. Взятки распространены даже в самом высшем обществе. Сэр Вильям Сесил, первый секретарь королевы, поклялся, что не будет принимать взяток или подарков при исполнении служебных обязанностей. Другие члены тайного совета не столь щепетильны. Когда члены Компании виноторговцев решили заблокировать закон, который ограничит их деятельность, они стали дарить подарки и закатывать пышные обеды для своих друзей в парламенте. Сэр Вильям Сесил, конечно, подобных подарков не принимает, ибо слишком осмотрителен. Сами виноторговцы даже не пытаются подкупить его. Вместо этого они дарят его жене высококачественные скатерти ценой в 40 фунтов.

Система покровительства и взяточничества наверняка оставит у вас впечатление, что коррумпированы все поголовно. Но вам придется к этому привыкнуть: само государство пользуется похожими методами. Лучший пример – это выплаты «мертвым душам» в армии. Когда собирается армия, например в Лейте в 1560 году, не все солдаты, получающие жалование, на самом деле существуют: многие из них мертвы, но их номинальное присутствие позволяет капитанам брать с правительства больше денег. В Лейте правительство платит жалование 8 тысячам солдат, хотя на самом деле в армии всего 5 тысяч человек. Оставшиеся деньги, «мертвое жалование», идет в карманы капитанам. Вы можете посчитать, что это даже хуже, чем взяточничество и кумовство. Тем не менее в 1562 году это становится официальной практикой правительства: за каждых 95 солдат предлагают перечислять жалование как за целую сотню. Тайный совет соглашается с этим коррупционным предложением – на условии, что на «мертвое жалование» будет уходить не более 8 процентов всех выделенных средств.

Гордость

И насилие, и взяточничество – всего лишь средства для достижения цели; даже жестокость чисто ради жестокости – очень редкое явление. Если вы хотите узнать истинные мотивы поступков англичан времен Елизаветы, вам нужно заглянуть еще глубже. Сделав это, вы обнаружите у некоторых людей невероятное чувство гордости. Во многих случаях трудно определить, что ведет людей: религия, храбрость или же гордость собой; например, желание умереть мученической смертью или же героически сражаться до конца. Вот, например, Филип Говард, граф Арундел, симпатизировавший католикам. В апреле 1585 года его арестовали за попытку покинуть страну без разрешения королевы. Проведя десять лет в Тауэре, отказавшись от всего имущества и титулов и страдая от дизентерии, он пишет королеве письмо с просьбой о последнем свидании с женой и сыном перед смертью. Чем ответила Елизавета? Если граф посетит протестантское богослужение, то ему не только позволят увидеться с семьей, но и вернут титул и имущество. Вам наверняка интересно было бы узнать, что – религиозные взгляды или гордость – заставило Филипа ответить: «Если всему виной моя вера, то мне очень жаль, что я теряю всего лишь одну жизнь».

Еордость, если рассматривать ее в разных контекстах и формах, – важный ключ к пониманию характера англичан, как коллективного, так и индивидуального. Она побуждает людей подражать вышестоящим слоям общества, жить не по средствам, казаться щедрыми. В 1592 году секретарь герцога Вюртембергского говорит, что лондонцы «великолепно одеты и невероятно горды и властолюбивы… Очень многие носят на улице бархатную одежду, дома не имея даже куска засохшего хлеба». Пуританские писатели в Англии считают гордость главным недостатком соотечественников. Филип Стаббс в знаменитом памфлете «Анатомия оскорблений» заявляет, что гордость – «корень всех грехов» и «главное, чем злоупотребляют в Англии». Ему отвратительны выдающиеся люди, которые говорят «Я джентльмен, я достойный, я почтенный, я благородный, мой отец был таким, был сяким…» или экстравагантно одеваются.

Свидетельства гордости вы найдете в любом городе и графстве. Томас Вильсон говорит, что сыновья йоменов больше не хотят зваться йоменами и предпочитают, чтобы их называли джентльменами. Вопрос не только в богатстве: понимая, что в обществе считается символом благополучия и статуса, многие «середняки» покупают оконные стекла и строят печные трубы, как мы видели в первой главе. Даже в смерти свою роль играет гордость. Церковные памятники становятся все более сложными и пышными. И мужчины, и женщины, и дети должны умереть «хорошей смертью». Это значит, что вы должны смириться с волей Бога на смертном одре – проявить стоическую непоколебимость и покорность судьбе. Несомненно, именно гордость позволяет многим людям сохранить контроль над собой во времена такого сильного давления.

Остроумие

Если вам трудно справиться с гордостью и жестокостью без здоровой доли легкомыслия, то вы найдете его в быстрых, умных речах лондонских драматургов. Вы услышите его в непристойных балладах, которые поют или читают в пивных и тавернах, насмехаясь над власть предержащими. Простой сарказм средневекового юмора пошел на спад, уступив место мрачноватому, интеллектуальному и ироничному остроумию. Огромную популярность приобретают каламбуры, а также остроты, сатира и игра слов. И розыгрыши: когда Гамалиэлю Ратсею, разбойнику, приговоренному к повешению в Бедфорде, уже затянули на шее веревку, он знаком показал, что хочет сказать нечто важное шерифу. На глазах толпы его сняли с виселицы и разрешили поговорить с представителем власти; тот терпеливо ждет окончания длинной речи Гамалиэля. Начинается дождь. Вернее, даже ливень. Через несколько минут Гамалиэль признается, что ему нечего сказать в свое оправдание: он всего лишь заметил приближение грозовой тучи и захотел увидеть, как шериф и вся толпа хорошенько промокнут. Это не единственный случай юмора на виселице. Джордж Брук, которому надоело слушать спор палача и шерифа о том, кому достанется его камчатный халат, спрашивает их, когда же ему класть голову на плаху – у него нет опыта в таких делах, потому что ему еще никогда не приходилось быть обезглавленным.

Пожалуй, единственное требование к юмору в стране – чтобы он нравился ее гражданам. Если это так, то англичане, несомненно, могут считаться остроумной страной, потому что свой юмор они обожают. «Ни одна страна так не весела, как наша» – пишет Бен Джонсон. Даже сама королева известна своим чувством юмора. Однажды граф Оксфорд, кланяясь перед ней, испустил ветры. В ужасе он немедленно покинул королевский двор и не появлялся там семь лет. Когда он все же прибыл туда снова, королева встретила его остротой: «Милорд, я давно забыла о том, как вы пукнули». Примеров можно привести еще много – и никто, наверное, не совладает с искушением перечислить хотя бы некоторые из них. «Добродетель подобна красивому камню – лучше всего она выглядит в простой оправе», – усмехается Фрэнсис Бэкон. Еще он говорит, что «законы подобны паутине: мелкие мошки попадаются, а крупные разрывают ее». Сэр Джон Харрингтон, придворный Елизаветы и изобретатель унитаза, шутит: «Предательство никогда не процветает; почему же? Потому что, если оно процветает, никто не смеет звать его предательством». Все знают знаменитое стихотворение Кристофера Марло «Страстный пастух – своей возлюбленной», которое начинается строками «Приди, любимая моя! С тобой вкушу блаженство я». В возражении под названием «Ответ нимфы страстному пастуху» сэр Уолтер Рэли пишет:

Вот если б мир, а с ним любовь

Всегда горячую имели кровь,

И клятвам пастухов поверить было б можно,

Тогда бы я пришла к тебе, возможно.

И так далее. Давайте ограничимся еще одним примером, когда остроумный ответ родился прямо на месте. Джон Маннингем из Миддл-Темпла пишет в своем дневнике от 13 март 1602 года о постановке пьесы Шекспира «Ричард III», где главную роль играл Ричард Бэбидж. Одна зрительница настолько влюбилась в Бэбиджа, что попросила его прийти к ней в ту же ночь. Она сказала, чтобы он постучал в дверь и представился Ричардом III. Шекспир подслушал их разговор и пришел к ее дому первым. В назначенный час в дверь постучал Бэбидж и объявил о приходе Ричарда III – и услышал изнутри ответ Шекспира: «Вильгельм Завоеватель пришел раньше Ричарда III».

Грамотность и книгопечатание

В XVI веке менялось многое, но особенно большие перемены произошли в образовании. Монархи династии Тюдоров нуждались в немалом числе грамотных людей на бюрократических должностях – они занимались всем, от переписки с иностранными агентами до составления списков крещений, браков и похорон в каждом приходе страны. Умение читать стало очень ценным, так что люди поняли, что в образование детей стоит вкладывать деньги. Но, что еще важнее, благодаря широкой доступности книг на английском языке граждане страны, в том числе женщины, сами стали учиться читать. Рецепты блюд, лекарств и чистящих средств можно найти в таких книгах, как «Сокровищница хорошей домохозяйки» (1588) или, например, «Жемчужина хорошей хозяйки» Томаса Доусона (1596). Если вы хотите знать, какие травы собирать, чтобы вылечить определенную болезнь, то найдете ответ в книге; в книге же вы можете узнать историю Лондона или, например, как стрелять из пушки. Отличный пример такой книги – «Пятьсот советов для хорошего земледелия» Томаса Тассера: этот справочник необходим каждому, кто хочет заработать сельским хозяйством. Впервые он вышел в 1573 году и к 1600-му выдержал уже 13 переизданий. Так что научиться читать в елизаветинской Англии стоит хотя бы ради чисто практических целей.

Книгопечатание часто называют одним из величайших изобретений в истории человечества. Это действительно серьезное отличие елизаветинской Англии от средневековой. Но к появлению культуры чтения приводит не изобретение книгопечатания как таковое, а массовый выпуск книг на английском языке. Печатные книги XV века считались таким же статусным и желанным предметом, как и иллюминированные рукописи; их выпускали сравнительно мелкими тиражами, так что они были очень дороги. Кроме того, их писали обычно на научные темы и на латинском языке. Они ни за что бы не произвели революцию в чтении. Революцию произвели доступные книги по самопомощи, которые стали выходить с 40-х годов XVI века, а также спорные религиозные тексты и новые литературные произведения.

Впрочем, прежде всего процесс чтения преобразила одна книга: английская Библия. Библия на родном языке – это самая лучшая книга для самопомощи: она позволяет читателю самостоятельно узнать слово Божие и придать ему собственный смысл; это самая желанная книга XVI столетия. Большинство экземпляров первого перевода Библии, выполненного Вильямом Тиндейлом в 1526 году, были уничтожены властями вскоре после печати, но первый официальный перевод, «Великая Библия» (1539), быстро стал для многих самым дорогим владением. То же можно сказать о «Женевской Библии» (1560) и «Епископской Библии» (1568). Если вы проедете по Англии в 1600 году, то почти у всех уважающих себя йоменов-домовладельцев найдете Библию, зачастую вместе с псалтырем, молитвенником и альманахом. Таким образом, желание читать уже не зависит даже от образования: люди начинают учиться сами. В результате количество грамотных мужчин за сто лет (с 1500 по 1600 год) увеличивается с 10 до 25 процентов. Растет и количество грамотных женщин: за тот же период оно выросло с 1 до 10 процентов. К концу правления Елизаветы читать умеют более 400 тысяч англичан.

Какие книги, кроме Библии, можно найти на английском языке? Возьмем для примера 1594 год. В этом году вышло 269 книг, 228 из них – на английском. Лотки книготорговцев во дворе Собора Святого Павла ломятся от новых книг – от практической арифметики до религии, в том числе Библии. Но еще вы найдете, например, книгу Роберта Ерина «Анатомия фортуны, внутри коей вы найдете краткое и приятное рассуждение о том, что величайшее процветание зачастую является первым шагом к несчастию, и что вечно надеяться на удачу – все равно что ходить по хрупкому стеклу». У садовников есть выбор между книгой Томаса Хилла «Садовые лабиринты… с руководством по выбору семян, подходящего времени засевания, расположения и полива» и анонимным руководством «Сады и огороды, где содержатся необходимые, тайные и общеизвестные знания по прививке и садоводству» В 1594 году также вышло два труда по ветеринарии: новое издание книги сэра Николаса Мальби «Простой и легкий способ исцелить коня, который охромел» и анонимное издание «Лекарства от болезней лошадей». Есть на лотках книги и по медицине для людей: «Жемчужина практики врачей и хирургов», переведенная Джоном Еестером, и не менее полезные «Хорошие советы против чумы… показывающие различные способы предохранения от нее с помощью целебных паров, напитков, рвотных средств и других внутренних лекарств». Эти книги внимательно читают мужчины и женщины, следящие за здоровьем домочадцев; медицинские книги для профессиональных врачей по-прежнему в основном пишут на латыни. Читательницам наверняка придется по нраву анонимный труд «Помощница домохозяйке на кухне, со многими советами по готовке и заправке мяса, с разнообразными рецептами и соусами, применяемыми в Англии и других странах», а также произведение с куда более простым названием «Кулинарная книга», подписанное W А. Но больше всего вас наверняка привлечет возможность приобрести первые издания книг, ныне считающихся классическими. Можете выбрать «Матильду» Майкла Дрейтона, сонеты Еенри Констебля или «Делию» Сэмюэла Дэниэла. Или, может быть, вас больше интересует «Пирс Еевестон, граф Корнуолл» того же Дрейтона? Хотя, как я подозреваю, вы предпочтете эпической поэме Дрейтона об эпохе Эдуарда II другое произведение на ту же тему: первое издание шедевра Кристофера Марло «Беспокойное правление и прискорбная смерть Эдуарда II, короля Англии, и трагическое падение гордого Мортимера». Но, возможно, вы увидите сокровище, ради которого бросите даже Марло. К северу от Собора Святого Павла стоит книжный магазин под названием «Пушка», которым владеют Эдвард Уайт и Томас Миллингтон: у них, возможно, осталось несколько экземпляров шекспировского «Тита Андроника» в формате четверти листа. Приглядитесь еще внимательнее, и, вероятно, найдете даже первые издания еще нескольких поэм Шекспира: «Первая часть противостояния между славными домами Йорков и Ланкастеров» (известная нам как вторая часть «Генриха VI»), а также «Венера и Адонис» (1593) и «Обесчещенная Лукреция» (1594).

В Англии нет свободы печати. Генрих VIII ввел цензуру в 30-х годах. В 1557 году королева Мария приняла систему, в соответствии с которой любая публикация в стране должна быть зарегистрирована в Канцелярской компании в Лондоне. Елизавета подтвердила ее постановление в 1559 году. В то же время принимается закон, что все новые книги должны быть проверены шестью членами тайного совета. Мы уже видели, какими суровыми бывают наказания: Джону Стаббсу и его издателю отрубили правые руки за книгу, порочащую достоинство королевы. Цензура еще и замедляет процесс издания. Филип Стаббс говорит, что иногда авторам приходится ждать месяцами, а то и годами, пока их рукопись не зарегистрируют и не подпишут в печать. Пьесы перед исполнением тоже проверяют – этим занимается королевский мастер празднеств.

В 1586 году декретом Звездной палаты было запрещено устанавливать печатные станки где-либо еще, кроме Лондона – по одному разрешили иметь лишь университетам Кембриджа и Оксфорда. Несмотря на все препятствия, количество изданных книг постоянно растет. Число ежегодно издаваемых при Елизавете книг выросло со 113 в 1558 году (из которых 94 – на английском языке) до 456 в 1603-м (из которых на английском языке 406)[40].

Образование

Так как же дать детям хорошее образование в елизаветинской Англии? Первый способ – нанять личного наставника, который будет учить их на дому Именно так знаменитые дочери сэра Энтони Кука научились многим языкам. То же самое можно было сказать и о несчастной леди Джейн Грей, которая до своей скоропостижной смерти успела выучить древнегреческий, латинский, древнееврейский, французский и итальянский языки. Впрочем, даже богатство и социальные привилегии не превращают детей из благородных семей в ученых автоматически. Мария, королева Шотландии, понимает латынь, но не может на ней говорить; не знает она и английского, за исключением нескольких слов, выученных уже вневоле, после 1567 года (она разговаривала на французском языке). Что же касается юношей – достижения многих из них оказываются намного скромнее, чем ожидают отцы. Отчасти это происходит из-за того, что статус наставников настолько низок по сравнению с благородными учениками, что очень немногие из них решаются ученикам возражать. В большом доме, например, сыновья сидят за большим столом на помосте, а учитель – со слугами. Если благородному юноше не хочется сидеть и учиться, наставнику придется очень трудно.

Работа с наставником – лишь часть полного образования ребенка. Девушек учат танцам, шитью и игре на музыкальном инструменте (обычно – на лютне или верджинеле), а также латыни, французскому или итальянскому языкам. Таким вещам учат их другие леди и музыканты-специалисты. Юношей обучают широкому набору навыков. Лорд Герберт из Чербери говорит, что джентльмен должен уметь танцевать, фехтовать, ездить верхом и плавать. Однако не все солидарны в этом вопросе: некоторые считают, что больше людей утонуло, пытаясь научиться плавать, чем спаслось благодаря этому умению. А пуритане, как вы, наверное, догадались, резко выступают против танцев. Филип Стаббс высказывается очень недвусмысленно:

Если вы хотите, чтобы ваш сын вырос мягким, женственным, нечистым, с елейным голосом, привычным к сквернословию, непристойностям, грязным стишкам и неподобающим разговорам; если вы хотите, чтобы он превратился в женщину или даже во что-то еще хуже и стал склонным ко всяким видам блудодеяния и мерзостей, отправьте его в танцевальную школу и на обучение музыке.

С этим, впрочем, согласны не все учителя. Роджер Ашем, старый наставник королевы Елизаветы, приветствует обучение молодых людей и плаванию, и танцам.

Красиво скакать на коне, уметь держать копье, обращаться с любым оружием, уверенно стрелять из лука или ружья, высоко прыгать, бегать, бороться, плавать, красиво танцевать, петь и ловко играть на музыкальных инструментах, охотиться с соколами и собаками, играть в теннис; любые занятия, которые либо упражняют тело для войны, либо приятны в мирное время, не только хороши и порядочны, но и необходимы для утонченного джентльмена.

Да, нанять наставника – дорогое удовольствие, но его услуги, несомненно, стоят вложенных денег. Дочерей, конечно, лучше всего обучать при дворе. Мэри Фиттон – самая знаменитая из фрейлин, обучившихся премудростям добрачной любви стараниями одного из похотливых придворных Елизаветы.

Другая форма образования – школы. Исток всего – в начальной школе; местный учитель научит ваших сыновей читать и писать при помощи «роговой книги» – страницы, на которой написан алфавит, покрытой тонким слоем прозрачной роговой ткани или слюды и заключенной в деревянную рамку. Учителям нужно получать разрешения у местного епископа, чтобы работать в деревнях и городах. Некоторые открывают небольшие школы прямо у себя дома; другие берут на себя учительские обязанности, ранее исполнявшиеся духовными лицами. Некоторые священники и их жены считают учительство актом милосердия и дают мальчикам бесплатные уроки. Так что начальное образование получить легко, если, конечно, вы хотите, чтобы вашего сына учили. Девочек в школы берут намного реже; священники могут разрешить девочкам посещать уроки, но чаще всего читать их учат дома.

В возрасте семи-восьми лет сыновья большинства земледельцев либо начинают работать на отцовской земле, либо, если отец беден, поступают в подмастерья к другому домовладельцу, готовясь к карьере слуг. Тех, кому повезло учиться целый день, отправляют в среднюю школу, которых немало по всей стране. В этот период открываются многие знаменитые школы Англии, в частности Шрусбери (1552), Рептон (1557), Вестминстер (1560), школа Компании портных (1561), Регби (1567), Харроу (1572) и Аппингем (1584). В целом за время правления Елизаветы открывается около ста школ. Прибавьте к этому открытые еще в Средние века Винчестерскую школу (1394), Итонский колледж (1440), школу Святого Павла (1509) и множество старых церковных школ, в частности при соборах в Кентербери, Йорке, Или и Херефорде. Вильям Еаррисон с гордостью заявляет, что во всех городах Англии есть средние школы.

Учебный день длится не менее десяти часов и начинается в шесть или семь утра. В Итоне мальчиков будят в пять часов; уроки начинаются в шесть утра и идут до восьми вечера. Преподавание идет в основном на латинском языке и большей частью представляет собой механическое запоминание; главный учебник – «Краткое введение в грамматику» Вильяма Лили (1540). В частной школе во дворе Собора Святого Павла, которой владеет Клавдий Холлибенд, до 11 утра учат латыни, а затем, после перерыва на обед, – французскому языку. Роджер Ашем скажет вам, что классическое образование полезнее всего для ума; там читают труды Теренция, Вергилия, Еорация, Катона, Тита Ливия, Юлия Цезаря, Плутарха, Аристотеля, Цицерона (которого чаще называют «Туллий»), Квинтилиана, Овидия и Сенеки. Для того чтобы научиться моральному поведению, он советует юным джентльменам читать «Книгу придворного» Кастильоне. В Стратфордской средней школе в начале 60-х годов учитель Джон Браунсорд пользуется работами великого христианского гуманиста Эразма Роттердамского, а также Овидия, Теренция, Туллия, Горация, Саллюстия и Вергилия. Еще он сторонник изучения древнегреческого языка. Это показывает, насколько высоки стандарты образования в Стратфорде: древнегреческому учат всего в нескольких школах Англии. Когда Бен Джонсон позже пишет, что Шекспир знал «немного латыни и еще меньше древнегреческого», он, возможно, хотел принизить его образованность, но подумайте, насколько замечательно само то, что мальчик, учившийся в провинциальной средней школе, вообще знает греческий.

Обучение мальчиков, которым куда больше хочется убежать на улицу, чтобы охотиться, плавать или ездить верхом, – непростая задача. Некоторые учителя гордятся своей строгостью и приписывают свои образовательные достижения хорошему владению розгой. Вильям Горман, в свое время побывавший директором Итона, немало строк в своей «Вульгарии» посвящает суровому обучению; возможно, они отражают его собственную образовательную философию: «Некоторыми детьми лучше правит любовь, некоторыми – страх, некоторых нужно побить, чтобы исправить»; «он сердито огрызнулся и сам обнажил тело для розги»; «некоторые ученики настолько сильно сердят своих наставников, что их приходится бить». Не стоит и говорить, что у большинства людей о школе остаются не слишком радостные воспоминания.

Когда речь заходит о высшем образовании, елизаветинские англичане с гордостью говорят о двух своих прекрасных старинных учреждениях – Оксфорде и Кембридже. Но к ним Вильям Гаррисон добавляет еще и третий «университет», Лондон, приравнивая судебные инны к университетским колледжам. Кроме того, он перечисляет еще и давно закрытые университеты прошлых веков – например, Нортгемптон, существовавший с 1261 по 1265 год, – чтобы еще увеличить количество. Ощущение неадекватности вполне понятно: в Испании к 1500 году девять университетов, во Франции – 13, а в Италии – 20; даже в Шотландии их три (Сент-Эндрюс, Абердин и Глазго), а в 1584-м появляется четвертый, в Эдинбурге. По сравнению с этим два университета Англии выглядят как-то жалко. К сожалению, спроса на высшее образование, достаточного, чтобы построить в Англии еще и третий университет, нет. В Оксфорде и Кембридже в общей сложности учатся всего 3000 человек – хотя королева в 1571 году открывает Колледж Иисуса в Оксфорде для валлийских студентов, а в 1592-м основывает и третий университет – Тринити-колледж в Дублине. Но пусть с количеством у Англии и не ладится – она компенсирует это качеством: в Оксфорде и Кембридже десять королевских профессорских мест (по пять в каждом университете) – по древнегреческому и древнееврейскому языкам, а также по богословию, гражданскому праву и медицине.

Если вы в елизаветинские времена решили получить высшее образование, вас отправят в Оксфорд или Кембридж примерно в 14 лет. Программа по-прежнему основана на средневековом тривиуме (логика, риторика и философия). Достаточно поднаторев в этих предметах, молодые люди переходят к свободным искусствам, или квадривиуму: арифметике, геометрии, музыке и астрономии. В Англии эти предметы называют «тривиальными» и «квадривиальными» (собственно, именно отсюда происходит слово «тривиальный» в значении «маловажный»). Лишь после этой программы обучения, обычно занимающей четыре года, вы получаете степень бакалавра искусств. Еще через три-четыре года обучения одному из свободных искусств вы можете стать магистром искусств. Большинство на этом и останавливается. Если вы решите получить и третью ученую степень, то можете стать либо доктором права или медицины, либо бакалавром богословия. Последнее – самое сложное: вы должны учиться минимум семь лет после получения степени магистра искусств. Чтобы потом стать доктором богословия, надо учиться еще три года. Процесс получения докторской степени, таким образом, может растянуться на целых восемнадцать лет, так что тщательно подумайте, стоит ли вам вставать на этот путь. Учитывая высокую смертность в городах, вероятность того, что вы умрете еще до получения ученой степени, составляет 40 процентов.

Знание географии страны

То, что англичане до промышленной революции практически не путешествовали, – один из крупнейших мифов английской истории. Он, похоже, развился на основе наблюдения, согласно которому мужчины чаще всего женились на женщинах из своего или соседнего прихода. Да, люди действительно находят супругов поблизости от дома, но лишь потому, что хорошо знакомы с ними и их семьями, а иметь поблизости родственников никогда не повредит. Это происходит не из-за того, что они никуда не уезжают.

У людей много причин, чтобы путешествовать. Первая и самая очевидная – поездки на рынок. Возможно, вам нечего продать, но если вы живете в деревне, то вам определенно нужно периодически что-то покупать – например, соль, сахар или железные гвозди. Почти все живут в пределах шести миль от торгового города, а большинство – и вовсе в четырех, так что регулярно закупаться можно, проводя в дороге от силы один-два часа. На рынке вы еще и узнаете новости всей округи – не только от людей, живущих в радиусе шести миль, но и от торговцев, приехавших издалека.

Для путешествий есть и другие причины. Констеблям приходится возить преступников в суды. Те, кто обладает правом голоса (то есть имеет доход с собственной земли не менее 40 шиллингов в год), должны ехать в столицу графства, чтобы принять участие в выборах, – а избранным депутатам затем предстоит ехать в Вестминстер, чтобы заседать в парламенте. Правительство отправляет гонцов с указаниями шерифам и лорд-лейтенантам по всей стране. Священники ходят между приходами, а представителям епископа приходится объезжать всю территорию епархии вдоль и поперек – Эксетерская епархия, например, включает в себя весь Корнуолл, а это более ста миль по дороге; до островов Силли добираться и того дальше. Душеприказчики человека с состоянием более 5 фунтов обязаны посетить архидьяконский суд, чтобы удостоверить подлинность завещания; а если у покойного есть имущество дороже 5 фунтов в двух разных епархиях, то душеприказчикам предстоит путешествие либо в Порк, либо в Лондон. Если вас обвиняют в нравственном преступлении, то вам придется ехать в суд вместе с теми, кто готов засвидетельствовать вашу невиновность (подробнее см. в главе 11). Другим приходится ездить по долгу службы. Рыбаки и моряки каждый год проплывают тысячи миль. Солдатам, воюющим в Шотландии в 1560 году, во Франции в 1562–1563 годах и в Нидерландах в 1572-м, приходится уезжать далеко. Богатый человек, заболев, вызывает «своего» врача, где бы он сейчас в графстве ни находился, доверяя в первую очередь именно его советам. Зять Вильяма Шекспира, врач из Стратфорда, регулярно выезжает к пациентам, живущим в 15 милях от города, а иногда и намного дальше, например в Омберсли (30 миль) и Ладлоу (50 миль). Театральные актеры, менестрели и танцоры морески каждый год ездят по одним и тем же дорогам и играют важную роль в жизни людей, которых развлекают, принося с собой свежие новости и рассказы о местах, которые довелось посетить. Путешествуя по большим дорогам и приходам Англии, все эти люди могут встретиться с первыми туристами: джентльменами и их женами, живущими в Лондоне, которые едут в экипаже на курорт поправить здоровье или посмотреть на какие-нибудь древние развалины. Если вы едете по Кенту, то наверняка встретите иностранных туристов на главной дороге к Дувру. Возможно, вы даже наткнетесь на величайшую «туристку» того времени, королеву, во время одного из ее путешествий по стране в сопровождении сотен слуг и десятков придворных с семьями.

Наконец, не стоит забывать и о мигрантах. Мы уже встретились с безработными, ходящими из города в город в поисках работы, и тысячами бродяг, ищущих кусок хлеба. Другие мигрируют с целью «улучшения»: уезжают из родного города, чтобы получить больше возможностей в жизни. Например, 80 процентов жителей города Феверсэм, Кент, приехали из других мест; в Кентербери около 70 процентов мужчин родились вне города, а четверть – даже вне Кента. Даже в сельской местности люди мигрируют на удивление много. Большинство крестьянских семей в Ноттингемшире остаются в одном доме лишь на протяжении двух поколений, после чего съезжают; только каждый четвертый житель Суссекса всю жизнь проводит в том приходе, где родился. В общем и целом вы обнаружите, что многие очень неплохо знают географию Англии на практике – и благодаря собственному опыту, и за счет общения с путешественниками, которых встретили в пути.

Знания о внешнем мире

Королевство Елизаветы – не остров, потому что граничит с Шотландией. Более того, остров Великобритания превращается в «политический остров», изолированный от остальной Европы, лишь в январе 1558 года, когда последнее владение Англии на континенте, Кале, попадает в руки французов. Впрочем, даже после этого Елизавета все равно правит большей частью Ирландии. А еще Англия по-прежнему хочет быть частью большого политического союза с заморскими территориями, как было в течение многих столетий. Правительство проводит длительные переговоры, пытаясь вернуть Кале в руки Англии; несмотря на то что они ничем не заканчиваются, идея просто так не уходит. Если Англии нельзя иметь свой «Кале» в Старом Свете, значит, она построит себе плацдарм в Новом.

Впрочем, к исследованию Нового Света англичан толкают в первую очередь не политический план и не жгучее первооткрывательское любопытство, а деньги. В 1562, 1564 и 1567 годах Джон Хокинс устраивает экспедиции в Евинею, что в Черной Африке, чтобы захватить там чернокожих рабов и выгодно продать их в Новом Свете. Ему удается заполучить всего лишь несколько сотен – для сравнения, португальские торговцы в Лиссабоне ежегодно продают по 10–12 тысяч рабов, – но тем не менее он доказывает, что путешествия в Африку могут приносить прибыль. Но они и опасны: в 1567 году Хокинс захватывает в плен 200 человек на островах Кабо-Верде, но на пути через Атлантический океан на него нападает испанский флот. Всей его команде из 200 моряков приходится спасаться в двух шлюпках; перевезти обратно в Англию столько народу он не смог, так что 100 человек пришлось оставить в порту в Мексиканском заливе, где их позже перебили испанцы. Сам Хокинс наконец возвращается в Корнуолл в январе 1569 года. Он получает от королевы рыцарское звание вдобавок к пожалованному в 1565 году гербу, на котором изображен, помимо всего прочего, негр-раб в цепях.

Вместе с Хокинсом в том злосчастном плавании 1567 года участвовал юноша из Девона по имени Фрэнсис Дрейк. Для него результатом путешествия стала мечта захватить несметные богатства и отомстить испанцам, убившим множество его собратьев-моряков. В 1572 году Дрейку удается захватить ежегодно курсирующий между Новым и Старым Светом испанский конвой с грузом слитков золота и серебра. Через восемь лет ему удается еще более великий подвиг – он совершает кругосветное плавание и становится первым человеком, который в течение всего плавания был капитаном судна (см. главу 7).

В Англию он возвращается героем. Сколько именно денег Дрейк привез в Плимут, знает только он сам, но испанцы считают, что не менее полутора миллионов песо – более 600 тысяч фунтов, что вдвое больше ежегодного дохода английского правительства. Дрейк отдает немалую часть этих денег королеве и взамен получает рыцарское звание. Неудивительно, что, видя его славу и успех, другие следуют его примеру. Второй английский капитан, совершивший кругосветное плавание, Томас Кавендиш, отправился в путь в 1586 году; по возвращении в 1588-м его корабли украшены синими камчатными парусами, а шеи его матросов – золотыми цепями.

Успехи Хокинса, Дрейка, Кавендиша и других способствуют расширению заморской торговли Англии. Но идею империи – государства с заморскими владениями – выдвигает не путешественник, а историк. В ноябре 1577 года доктор Джон Ди изучает историю кельтских народов Британии. Узнав, что валлийский принц Мадог плавал в Америку еще в XII веке, а король Артур завоевал не только часть Франции и Германии, но и Северный полюс (по крайней мере, если верить старым романам), Ди считает, что Елизавета должна снова заполучить потерянные территории, поскольку является наследницей и валлийских принцев, и короля Артура. 22 ноября 1577 года он едет в Виндзор на аудиенцию с королевой. Именно тогда в землю было брошено семя будущей империи.

В июне 1578 года Гэмфри Гильберт получает официальное письмо Елизаветы, по которому ему разрешается в течение шести лет искать и заселять дальние страны, не находящиеся в руках ни одного христианского монарха, и стать в этих землях наместником. Правительство Елизаветы пошло дальше санкционирования вооруженной торговли и пиратства, начав политику завоевания и заселения. 5 августа 1583 года Гильберт объявляет Ньюфаундленд владением королевы (и собственным): это первое территориальное приобретение Елизаветы. Гильберт умирает на обратном пути, но его единоутробный брат Уолтер Рэли подхватывает эстафету, послав экспедиции в Виргинию, где в 1585 году основана колония Роанок. Успешной она не стала. На следующий год английские моряки вернулись и обнаружили, что колонисты голодают, а к 1590 году поселение забросили. Рэли отправляет еще одну экспедицию в 1587 году, чтобы основать фермерскую колонию, но тоже неудачно. Тем не менее англичане не отступаются. Первое постоянное поселение в Америке, Джеймстаун, было основано в 1607 году.

Географические познания не остаются только в руках капитанов и навигаторов, плававших с Хокинсом, Дрейком и Кавендишем. Члены экипажа пишут рассказы о своих путешествиях. Знаменитый Томас Гарриот, который научился алгонкинскому языку у двух индейцев, привезенных в Англию, а затем отправился в Роанок, опубликовал в 1588 году «Краткое и достоверное описание новооткрытых земель Виргинии». Другие писатели собирают свидетельства очевидцев. Самый влиятельный из них – Ричард Гаклюйт, который в 1582 году издал «Разнообразные путешествия, касающиеся открытия Америки», а в 1589-м – свой главный труд, «Книгу навигации, путешествий, торговли и открытий английского народа». Причем публикуются не только рассказы английских путешественников – многие писатели, в том числе сам Гаклюйт, ищут труды зарубежных авторов, посвященные географическим открытиям. Первая из таких работ, где описываются испанские открытия в Америке, – «Десятилетия Нового Света» Ричарда Идена, вышедшая в 1555 году.

Что же касается знаний о другом направлении – через Северную Европу англичане путешествовали в Азию еще в Средние века. Еще в XIV веке английские агенты посещали Великое княжество Московское; кроме того, англичане поддерживают тесный контакт с Датским и Шведским королевствами благодаря торговле балтийской древесиной и рыбой. В правление Елизаветы подобные предприятия получают поддержку государства – основываются крупные компании, финансирующие их. Московская компания открывается в 1555 году; многие лондонские купцы считают торговлю с Великим княжеством намного более прибыльной, чем путешествия в Новый Свет, потому что для нее не нужно сражаться с испанцами. Еще одна важная группа международных торговцев, Компания лондонских заморских купцов, получает новую хартию в 1564 году. Мартин Фробишер в 1577 году основывает Катайскую компанию и трижды пытается добраться до Китая через Северо-Западный проход – невыполнимая для XVI века задача. В 1579 году открывается Восточная компания со складом в польском Эльбинге, а на следующий год – Левантская компания. Берберскую компанию, торгующую с Марокко, основывают в 1585 году.

В то же время все больше частных торговцев ищет пути в самые разные страны. За целеустремленность и выносливость при температурах ниже нуля нельзя не снять шляпу перед Джоном Дейвисом, который за карьеру успел побывать и в ледяных морях близ Фолклендских островов (где его рацион состоял из одних пингвинов), и на Баффиновых островах к западу от Гренландии. Не меньше вдохновляет и история Ральфа Фитча, который провел девять лет в путешествиях по Азии и вернулся в Англию лишь в 1591 году. Отчасти именно благодаря Фитчу в 1600 году основывают Английскую Ост-Индскую компанию. Первая экспедиция компании, которую возглавил Джеймс Ланкастер, отправилась из Торбея в Индонезию, где основала факторию на острове Ява. Впрочем, самый знаменитый из всех путешественников по востоку – Уилл Адамс из Джиллингема, графство Кент. Ранее он плавал с Дрейком и искал Северо-Восточный проход к северу от Сибири, затем поступил на службу в Берберскую компанию. В очередной раз сменив работу в 1598 году, он становится проводником флота из пяти голландских кораблей, которые в 1600 году добрались до Японии. Письмо от Адамса доходит до Англии лишь через одиннадцать лет, но тем не менее к концу правления королевы Елизаветы ее подданные объехали весь земной шар, встретились с сегуном Токугавой Иэясу и могут рассказывать истории о несметных богатствах всех континентов – а также о ледяных пустынях и тропиках, где свирепствуют страшные болезни.

Все это, конечно, легендарные события, но что знает о дальних странах обычная домохозяйка? Большинство англичан знают об импортных товарах – например, апельсинах, гранатах и сахаре – и о том, откуда они берутся, даже если и не могут их себе позволить. Они имеют представление о самых знаменитых экзотических зверях – львах, верблюдах, тиграх и слонах – и могут даже нарисовать их, основываясь на слышанных историях. Но, если они не путешествуют сами, их познания весьма поверхностны. Вильям Еорман рассказывает молодым ученикам, что «верблюд может унести на себе больше вьюков, чем три лошади» и «может пройти сто миль в день»; тем не менее еще он говорит, что «дракон и слон так ненавидят друг друга, что при встрече один обязательно убьет другого», а «страус – самая большая из всех птиц и может есть и переваривать железо». Вы можете найти в лондонском магазине чашу, сделанную из кокоса, или даже китайскую фарфоровую вазу, но очень немногие знакомы с обычаями и религией стран, из которых привезены эти вещи.

Только аристократы и дворяне путешествуют за рубеж в чисто образовательных целях. Большое путешествие в Италию через Германию начинает набирать популярность; оно считается отличным способом для молодого джентльмена завершить свое образование. Оно вдохновлено отчасти изучением античной литературы, отчасти – знаниями об эпохе Возрождения (вспомните хотя бы, сколько раз Шекспир упоминает в своих произведениях итальянцев по сравнению с французами, испанцами или немцами), отчасти – новыми книгами об Италии на английском языке. Помимо всего прочего, в правление королевы Марии многие английские протестанты искали убежища в протестантской Германии и в веротерпимых итальянских городах Падуе и Венеции. Вернувшись в Англию при Елизавете, эти эмигранты восторженно рассказывали о чудесах Италии. Ричард Смит, путешествовавший в компании сэра Эдварда Антона в 1563 году, пишет обо всех посещенных ими местах. Вот его описание крокодила, которого они увидели в Венеции:

Ужасный зверь, которого захватили в Эфиопии за девять месяцев до того, как его увидели мы. Этот зверь называется крокодилом. Длиною он был около 14 футов, его чешуя столь тверда и толста, что ни одной пикой не удалось пронзить и ранить его. Его задние ноги длиннее передних, когти большие и длинные, хвост остер, словно пила, голова длинная, рот очень широк, [а] зубы его велики. Его водили посредством больших железных крючьев, овечьей головы и огромной железной цепи[41].

Менее восторженно пишет Смит о местных жителях: падуанцы, по его словам, «сильно отличаются от венецианцев в одежде, но не менее горды и лживы»; кроме того, он регулярно осуждает итальянцев за «распутность» и «искусное попрошайничество». В 1597 году сэр Томас Чалонер пишет графу Эссексу, что «сейчас по Италии бродит целая толпа англичан»[42]. Все хотят увидеть Рим; но еще они хотят узнать другие манеры и обычаи зарубежных стран, увидеть и надеть новую одежду, отведать странной пищи и повидать красивых женщин. О красоте женщин пишут и английские путешественники за рубежом, и иностранные путешественники в Англии.

Отношение к иноземцам

Слово «иноземец» («foreigner».) означает не только жителя другой страны: оно применяется к любому, кто родился н в том же городе, что и вы. Люди отличают английских «иноземцев» от людей из других стран, которых называют «чужестранцами» («aliens»). Если вы пойдете в театр, то увидите, как последних изображают в соответствии с расхожими стереотипами. Всех итальянцев выставляют лгунами, все французы – щеголи, а голландцы – грубияны. Турки всегда кровожадны, а мавры – похотливы и коварны. Эрудит Эндрю Борд похожим образом описывает страны Европы, рассказывая про каждый народ в стихах:

– Я бедный человек, в Норвегии живу я,

Рыбою и соколами каждый день торгую.

– Я родился в Исландии, и, словно зверь, я дикий.

По мне, огарки от свечей – деликатес великий!

Люблю еще поесть я жир и вяленую рыбу:

В моей стране еды получше вы и не нашли бы!

Примерно так же говорится и обо всех других народах. Если верить Борду, то корнуолльцы – худшие повара и пивовары в мире, валлийцы бедны и склонны к воровству, ирландцы просто бедны. Все фламандцы – пьяницы и едят масло. Еолландцы делают хорошую ткань, но слишком любят английское пиво. Брабантцев хвалят – впрочем, и они тоже любители выпить. Немцы праздны и не хотят менять стиль одежды. Датчане тоже слишком ленивы, а поляки постоянно едят мед.

Отношение к французам сложное. Англия и Франция с перерывами воевали несколько столетий. Окончательно война закончилась в 1563 году, и отношения стали менее агрессивными, но тем не менее определенная враждебность сохранилась. До 1585 года, когда началась война с Испанией, французы – единственная реальная континентальная угроза безопасности Англии. С другой стороны, если англичанин выезжал за рубеж, то, скорее всего, путешествовал по Франции; если же он знает всего один иностранный язык, то, скорее всего, французский. Борд довольно дружелюбно отзывается о французах, отмечая их изобретательность, особенно в одежде. Так что к чужестранцам относятся как с фамильярностью и уважением, так и с недоверием.

Самих англичан иностранцы считают враждебными, невежественными и подозрительными. Венецианец Мишель Сориано пишет о «враждебности к иностранцам» (см. выше), несмотря на то что Венецианская республика сравнительно терпимо относится к англичанам. Алессандро Маньо, тоже из Венеции, рассказывает, с каким подозрением на него смотрят, когда он идет на католическую мессу в доме посла в 1562 году. Голландец Эмануэль ван Метерен тоже пишет, что англичане «очень подозрительны, особенно по отношению к иноземцам». С ним согласен и секретарь герцога Вюртембергского: «Поскольку большая часть англичан, в особенности ремесленники, редко бывает в других странах… они без особых симпатий относятся к иностранцам, но любят насмехаться над ними». Томас Платтер отмечает, что нижние слои английского общества считают «мир за пределами Англии накрепко забитым досками», но добавляет, что джентльмены и другие люди, сами путешествовавшие, относятся к иностранцам с уважением.

Все эти комментарии принадлежат богатым путешественникам, которые в Англии лишь гостят. Если даже у них осталось настолько негативное впечатление, каково же приходится тысячам иммигрантов, которые постоянно проживают в королевстве? Еще в самом начале правления Елизаветы в Лондон начинают съезжаться протестанты в поисках убежища от преследований католической церкви в Голландии, Испании и Франции. В 1563 году обеспокоенное правительство проводит перепись чужестранцев в столице: их общее число составило 4543 человека. Цифры резко растут в 1567 году, когда голландские кальвинисты бегут от преследований герцога Альбы; по данным переписи 1568 года, в Лондоне живут 9302 иностранца, из которых 7163 голландца и 1674 француза. После Варфоломеевской ночи 1572 года в Англию хлынули и гугеноты (французские протестанты).

Присутствие такого большого числа иностранцев беспокоит лондонцев. Многие боятся, что заграничные купцы отнимут у них прибыль. Кроме того, их очень злит, что приезжие не обязаны соблюдать те же законы и обычаи, что и англичане. Правительство боится (и не зря), что среди иммигрантов могут быть шпионы и что разные фракции привозят с собой и радикально-протестантские, и католические пропагандистские материалы. Культурные различия лишь усугубляются из-за того, что иммигранты устраивают службы во французских, голландских и итальянских кальвинистских церквях; непродолжительное время в Лондоне существовала даже испанская кальвинистская церковь. Подобная изоляция раздражает многих людей, которые жалуются, что иностранцы не желают проникаться духом английского общества. Сэр Уолтер Рэли в 1593 году заявляет, что милосердие к иностранцам проявляется совершенно зря, потому что они не поддерживают королеву и отбирают доходы, которые по праву должны принадлежать англичанам. Джон Стоу соглашается с этими словами и приводит пример: тридцать лет назад, когда в приходе Св. Ботольфа жило всего три голландца, каждый год на помощь беднякам там собирали 27 фунтов. Но сейчас, когда в приходе живет тридцать голландских семей, с трудом удается набрать 11 фунтов, «ибо иностранцы не платят этих налогов, в отличие от наших граждан». По всем этим причинам тайный совет принимает решение отправлять иммигрантов в провинциальные города – но им и там не рады. В Гальстеде, графство Эссекс, небольшая группа голландцев навлекает на себя ненависть местного населения; их обвиняют в занятиях непотребными ремеслами, загрязнении воды и многих других неудобствах. Голландцам приходится покинуть свои дома и вернуться в Колчестер.

Впрочем, к иностранцам относятся не только негативно. Французское и испанское платье считают утонченным и привлекательным; все, кто хочет создать о себе благоприятное впечатление, одеваются по иностранной моде В 60-х годах XVI века в моду входит накрахмаливание, пришедшее из Голландии. Итальянских иммигрантов хвалят за музыкальные таланты и инструменты, которые они производят. Очень многие иностранцы становятся натурализованными гражданами. А некоторые из них доказывают, что даже иммигранты могут добиться общественного признания. Никто не говорит ничего дурного о сэре Горацио Палавичино. Он отказывается от своего итальянского гражданства и становится англичанином в 1586 году (получив соответствующую патентную грамоту). Более того, он консультирует королеву по вопросам экономики, а его личное состояние к моменту смерти в 1600 году, по слухам, составляет 100 тысяч фунтов. Такие огромные деньги не могут не вызвать всеобщего уважения.

Расизм

Негров, индейцев и турок-османов елизаветинские англичане считают совершенно иными, чуждыми людьми. Они – не христиане, так что воззвать к общим добродетелям и морали невозможно, из-за чего чуждыми они становятся даже вдвойне. Результат – жестокий расизм. Это, правда, не исключительно английская черта: расистские настроения в XVI веке сильны по всей Европе. Но в то время как турок просто не принимают в расчет как «язычников», а цыган отовсюду прогоняют, считая бродягами и ворами, жители Черной Африки воплощают в себе буквально все, что англичанин времен Елизаветы считает странным и непостижимым.

Африканцев зовут «маврами», «темнокожими», «эфиопами», «нигерами» и «неграми». Эндрю Борд делит их на «белых мавров и черных мавров» и говорит, что последних берут в качестве рабов, «чтобы те во всем прислуживали хозяевам, но чаще всего они совершают злодейства». Андре Теве, автор книги «Новый Свет» (1568), объясняет, что у жителей севера Африки «коричневая кожа, и мы называем их белыми маврами; у иных же кожа черная: по большей части они ходят обнаженными». Теве добавляет, что из-за жаркого климата черные женщины неразборчивы в связях, а мужчины «бедны, невежественны и грубы». В рассказе Роберта Еейнша об английской экспедиции в Евинею 1554 года (откуда в Англию привезли полдюжины черных рабов) говорится, что обитатели Центральной Африки живут «в ужасных пустынях и горах» среди «диких и чудовищных зверей и гадов», и добавляется, что «все женщины общие, ибо они не заключают брачных союзов и не уважают целомудрия». В 1559 году Вильям Каннингем соглашается: негры «дики, чудовищны и грубы». В 1577 году Роберт Иден в новом издании «Истории путешествий по Западной и Восточной Индиям» описывает страну «черных мавров, называемых эфиопами или неграми, которые живут вдоль реки Негро, в старину звавшейся Нигером. В этой стране нет городов, лишь маленькие лачуги, построенные из веток деревьев, скрепленных штукатуркой из мела, и покрытые соломой». Он говорит, что обитатели страны, за исключением немногих мусульман, – «чистые язычники и идолопоклонники, не исповедующие никакой религии и ничего не знающие о Боге».

Справедливости ради нужно отметить, что на взгляды елизаветинских англичан сильно влияет история о саде Эдема и изгнании из рая. Чернокожего человека в чем-то даже уважают: он живет в природном мире, не изменившемся с самого Сотворения. Когда Елизавета 4 апреля 1581 года жалует сэру Фрэнсису Дрейку рыцарское звание прямо на палубе «Золотой лани», она дарит ему кулон: внутри – ее миниатюрный портрет, написанный Николасом Хильярдом, а снаружи – изображение чернокожего мужчины, выгравированное на сардониксе, с оправой из золота и инкрустацией из жемчуга, рубинов и алмазов. В этом подарке изображение негра соседствует с портретом королевы. Но, несмотря на подобные редкие проявления уважения к «благородному дикарю», вы никуда не денетесь от того факта, что подавляющая часть межрасового общения основана на совершенно не христианской эксплуатации.

Когда работорговля превращается в по-настоящему прибыльный бизнес, расизм становится только хуже. В 1578 году Джордж Бест заявляет, что черная кожа никак не связана с жарким солнцем, в доказательство приводя случай, когда у черного мужчины и англичанки родился черный ребенок. Из этого он делает вывод, что чернокожие люди прокляты из-за тайного прелюбодеяния одного из сыновей Ноя в Ковчеге. К 1584 году черную кожу стали связывать с колдовством. В этом году Реджинальд Скот издает книгу «Открытие колдовства», в которой описывает уродливого дьявола: «с рогами на голове, пламенем во рту, хвостом, глазами как у бизона, клыками как у собаки, когтями как у медведя, кожей как у Нигера и голосом, рычащим, как львиный». Вскоре безбожных, обнаженных, неразборчивых в связях обитателей Центральной Африки начинают ассоциировать с самим сатаной, которого на английских религиозных картинах часто изображают чернокожим.

Такие взгляды распространены на всех уровнях общества. Драматурги Кристофер Марло, Джордж Пиль, Фрэнсис Бомонт и Джон Флетчер описывают персонажей королевской крови, в чьи колесницы впряжены негры. Король Шотландии Яков VI, ставший после Елизаветы еще и королем Англии, воплотил эту сцену в реальность: его карету действительно возили черные рабы. В шекспировском «Тите Андронике» в мавра Арона влюблена Тамора, царица готов, которая даже рожает от него ребенка; но Арон – человек, склонный к «убийствам, резне, насильям, ночным злодействам, гнусным преступленьям». Он и сам убивает невинную кормилицу, чтобы скрыть свой роман с Таморой. Его изображают не невежественным, а напротив, весьма умным. Шекспир вкладывает ему в уста фразу: «Вот паренек, окрашенный иначе: плутишка улыбается отцу, как будто молвя: “Старина, я твой”». Но он все же не добр. Шекспир лишь в 1604 году, написав «Отелло», создает образ более располагающего к себе чернокожего персонажа.

Работорговля не приводит к большому притоку африканцев в Англию. Более того, королева прямо запрещает торговцам привозить их, потому что в Англии и без того слишком много безработных. В 1596 году она даже выдает разрешение купцу из Любека на вывоз их из страны. Но мода на негров-слуг все же началась именно тогда. У самой королевы чернокожий слуга появляется уже в 1574 или 1575 году; при ее дворе служат негры-музыканты и танцоры. Сэр Вильям Поул, сэр Джон Хокинс, сэр Уолтер Рэли, сэр Фрэнсис Дрейк – у них всех тоже есть чернокожие слуги. Не считая богатых домов, чаще всего негров вы сможете встретить в порту. Их описывают исключительно так, чтобы сразу стало понятно: у них есть владельцы. В Плимуте, например, в 1583 году живет «Бастьен, мавр мистера Вильяма Хокинса»; через десять лет мы встречаемся с «Кристианом, мавром Ричарда Шира». Это имя говорит нам о том, что первое, что должен сделать любой негр, живущий в Англии, – принять крещение. Это важнейший шаг к тому, чтобы быть принятым в обществе, которое ассоциирует черную кожу с дьяволом[43].

Научные знания

XVI век подарил нам многих знаменитых ученых. В астрономии – Коперника, автора книги «О вращении небесных сфер» (1543), в которой он предполагает, что Земля вращается вокруг Солнца. В анатомии – Везалия, автора учебника «О строении человеческого тела» (1543), первой подробной книги на эту тему. В медицине – Парацельса, чьи попытки использовать химические субстанции для лечения болезней произвели революцию в медицинской науке. Тихо Браге, потерявший на дуэли нос и всю жизнь носивший серебряный протез, составил каталог звезд, а в конце века Галилей не только демонстрирует правильность теории Коперника, но и совершает целую серию открытий: от спутников Юпитера до солнечных пятен, от постоянства скорости, с которой тела падают на землю, до регулярности колебания маятника. Можно сказать, что все эти люди – исследователи каждый в своем роде и что их вдохновителем стал Колумб, недвусмысленно показавший, что древние греки и римляне знали о мире не все. Благодаря астрономическим открытиям Коперника даже прозвали «Небесным Колумбом». Но все эти люди – из континентальной Европы. Коперник – поляк, Везалий – фламандец, Парацельс – немец, Браге – датчанин, Галилей – итальянец. Неужели ни один английский гений не может сравниться с этими научными первопроходцами?

В Англии живет немало революционеров-ученых – или, пользуясь термином елизаветинских времен, «натурфилософов». Натурфилософия – это проверка истинности знаний о мире; таким образом, между географом и ученым нет принципиальной разницы. Человек, с помощью математики рассчитавший ширину Атлантического океана, – такой же «натурфилософ», как и астроном. Неудивительно, что «научные» открытия в Англии идут рука об руку с имперскими амбициями. Когда путешественники отправляются за моря в поисках новых земель, спрос на натурфилософов все растет – от них требуют ответов на вопросы по навигации, астрономии, математике и физике. Открытие новых стран приносит знания о новых животных, растениях и лекарствах; это, в свою очередь, вдохновляет ученых на составление классификации всех известных растений и животных, что способствует дальнейшим поискам.

Таким образом, научное и географическое исследование Земли и звезд можно счесть гигантским многогранным экспериментом: циклом из открытий и вопросов, который приводит к экспоненциальному росту научной деятельности.

Доктор Джон Ди и его ученик Томас Диггс, вдохновленные книгой Коперника, одобрительно отзываются о его теории. Вскоре, однако, эти астрономы начинают задавать еще более фундаментальные вопросы о природе Вселенной. Новая комета, появившаяся в небе в 1572 году, дает Диггсу понять, что, вопреки учению Аристотеля, звезды не неподвижны, небеса – это не хрустальный свод, а движущиеся небесные тела – Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер и Сатурн – не все вращаются вокруг Земли. В 1583 году Диггс выпускает исправленное издание отцовского альманаха, где излагаются все докоперниковские представления и аристотелевская концепция небесного свода, а затем в приложении объясняется, почему верна теория Коперника, где говорится, что планеты обращаются вокруг Солнца. Он даже показывает, почему Аристотель пришел к такому неверному выводу.

Есть еще три человека, которые могут поспорить за «титул» самого влиятельного английского натурфилософа времен Елизаветы. Государственный деятель Фрэнсис Бэкон заслуживает упоминания не за какое-либо конкретное открытие, а за то, что сформулировал принципы современного научного подхода – «метод Бэкона» – в своем великом произведении «Новый Органон». Хотя эта книга вышла лишь в 1620 году, Бэкон – во многом человек именно елизаветинской эпохи; сын сэра Николаса Бэкона и племянник сэра Вильяма Сесила, он родился в 1561 году. Бэкон утверждает, что с помощью процесса, включающего в себя эксперименты и формулирование критериев для описания определенного явления, можно создать гипотезу, которая затем проверяется. Он закладывает фундамент для формы научных исследований, в интеллектуальном плане намного превосходящей простой поиск ответов в трудах писателей Древнего мира. Вам это, конечно, покажется очевидным, но, несмотря на то что многие натурфилософы в период правления Елизаветы уже пользуются таким методом, многие современники, не желающие отступаться от веры в старые авторитеты, отвергают их выводы. Например, Томас Бландевилль в 1594 году издает книгу, в которой насмехается над Коперником за его теорию, что Земля вращается вокруг Солнца, заявляя: «Птолемей, Аристотель и все другие древние писатели подтверждают, что Земля неподвижна и находится в самом центре мироздания… в Священном Писании говорится, что основания Земли заложены так крепко, что она никогда не сдвинется». Любой, кому когда-нибудь приходилось слушать престарелого профессора, который говорит откровенную чушь и утверждает, что вы должны ей верить, потому что он прочитал это в книге, должен с благодарностью и уважением относиться к Фрэнсису Бэкону.

Второй великий английский натурфилософ – Томас Гарриот, тот самый Гарриот, который, самостоятельно выучив язык алгонкинов, отправился в 1584 году в Америку. Составив карту окрестностей Роанока и написав книгу о Виргинии, Гарриот посвящает себя математике. Он разрабатывает способ коррекции видимых искажений двухмерной проекции Земли на картах Меркатора. Он открывает синусоидальный закон отражения, описывает параболическую траекторию пушечного ядра и первым проводит астрономические наблюдения при помощи подзорной трубы. Он не только рассматривает через этот инструмент поверхность Луны за несколько месяцев до Галилея, но и наблюдает спутники Юпитера и пятна на Солнце раньше великого итальянца. А ведь астрономия – лишь его хобби: главные его достижения лежат в области алгебры.

Впрочем, величайшим натурфилософом елизаветинского времени, пожалуй, можно назвать Вильяма Гильберта. Получив образование врача, он добивается большого успеха в своей практике и в 1577 году получает дворянское звание и герб. Познакомившись с путешественниками Фрэнсисом Дрейком и Томасом Кавендишем, он начинает интересоваться морскими делами, в частности математическими основами навигации. В 1600 году он публикует свою знаменитую работу «О магните». В этой книге он утверждает, что сама Земля – огромный магнит. Он объясняет, как работает морской компас, и предлагает методы вычисления широты и долготы. Он демонстрирует, что магнетизм – нематериальная сила, способная действовать и через твердые тела, и через открытое пространство. Он – один из первых, кто предположил, что космос – пустое пространство, а Земля вращается вокруг оси, проходящей через магнитные полюса. Галилей внимательно слушает и записывает. Но даже это еще не все. Гильберт – еще и «отец» электричества: он экспериментировал с электростатическими материалами и описал электростатические свойства материи.

На фронтисписе наконец изданного «Нового Органона» – очень уместная иллюстрация: корабль, отплывающий на поиски новых земель. Научные исследования и путешествия помогают лучше узнать земную флору и фауну. Вильям Гаррисон считает чудом, что «столько странных трав, растений и фруктов каждый день привозят к нам из Индий, Америк, Тапробана [Шри-Ланки], с Канарских островов и всех иных земель мира». Вильям Тернер, «отец английской ботаники», в 1568 году издает трехтомный список всех английских растений – «Новый гербарий». Через десять лет его дополняет Генри Лайт, а самый знаменитый ботаник того времени Джон Джерард в 1597 году выпускает «Гербарий, или Общую историю растений». Это действительно впечатляющая работа, где описываются буквально все известные растения, включая такую экзотику, как «индийское ореховое дерево». Кокосы к тому времени были известны уже много лет – чаши из них делали еще в Средние века, – но в книге Джерарда есть изображение самого дерева с плодами, а также описание листьев, белой мякоти плода и вкуса молока. С точки зрения методологии его книга проработана намного тщательнее, чем труды предшественников. Например, он пишет, что слухи о том, что мандрагора внешне напоминает человеческую ногу и умеет настолько пронзительно визжать, что человек, вырвавший ее из земли, тут же умирает,

ложны и совершенно неверны. Ибо и я сам, и мои слуги выкопали, посадили и пересадили множество мандрагор; и ни разу мы не видели формы, похожей на мужчину или женщину, но иногда – один прямой корень, иногда – два, а часто – шесть или семь отростков, отходящих от главного большого корня[44]

Образованная элита елизаветинского общества теперь обладает интеллектуальными средствами для проверки получаемых знаний и направления новых исследований. Неудивительно, что каждая десятая книга, публикуемая в эпоху Елизаветы, посвящена научным темам.

Суеверия и колдовство

Математическое дарование и умы подходящего для научных экспериментов склада встречаются в основном среди образованной элиты, но что можно сказать о более скромных обитателях Англии? Когда писатели говорят вам, что можно причинить человеку сильнейшую боль, если сжечь его экскременты; что нельзя одалживать свой огонь соседу, иначе ваши лошади умрут; или что если женщина потеряет на улице чулок, это значит, что ее муж неверен, – вы наверняка подумаете, что ваше мировоззрение не очень совместимо с местным.

Сегодня мы как должное принимаем фундаментальный конфликт между научным знанием и религиозной верой. Кроме того, считается, что с распространением научных знаний суеверий, в том числе религиозных, становится меньше. Эти предположения неверны. Типичный человек XVI века не способен отделить физику от метафизики (как мы видели в предыдущей главе); не способен он отделить и научные знания от своей веры. Более того, источником многих открытий стала именно религия. В одной медицинской книге XVI века на титульном листе размещена цитата из Библии: «Бог создал земные лекарства, и мудрый человек не станет их проклинать»[45]. Обычные люди тоже высказывают похожие взгляды. Мария Тинн говорит мужу: «Хотя Бог и может творить чудеса, но из этого мы не можем сделать вывода, что раз Он может творить чудеса, то Он их сотворит, ибо тогда Он не сказал бы, что создал целебные травы, дабы ими пользовался человек»[46]. Некоторые люди считают, что Бог создал лекарства от всех болезней мира в форме растений, и духовная миссия человечества заключается в том, чтобы открыть их все, расширив свои ботанические познания. Таким образом, любые научные открытия, которые помогут людям объехать мир и найти экзотические лекарственные растения, имеют и божественное предназначение. Религия – мать науки.

Учитывая все это, не стоит удивляться, что натурфилософия выходит далеко за привычные для нас рамки науки. Нумерология, алхимия и астрология – вот лишь три «псевдонауки», считающиеся вполне нормальными предметами изучения для натурфилософов. У нумерологии долгая история: по словам Джона Ди, «все вещи (которые появились с самого сотворения мира) были созданы сообразно числовым законам»[47]. Алхимия – это древняя химия, которая вдохновила Парацельса и по-прежнему имеет немало последователей. В 1564 году королева заключает договор с алхимиком по имени Корнелий Альветан на производство 50 тысяч марок чистого золота в год. К сожалению для обеих сторон, у него ничего не получается, и за обман его сажают в Тауэр. Что же касается астрологии, то некоторые люди порицают попытки предсказания будущего по звездам, для многих других же это вполне серьезная научная отрасль. Врач Саймон Форман консультируется со своими астрологическими таблицами не только для того, чтобы выбрать лучшее время для кровопускания или постановки диагноза, но и чтобы предсказать будущее клиентов. В течение 1601 года 72 женщины приходят к нему за астрологическим советом: они спрашивают, как сложится их брак, любят ли и мужчины, когда вернутся домой их мужья, ушедшие в плавание (и вернутся ли), стоит ли им отправляться в путешествие или приобретать недвижимость. Даже священники прибегают к помощи звезд: некий мистер Бротон приходит к Саймону, чтобы узнать, сделают ли его деканом Честерского собора. И даже правительство обращается к астрологам. Доктора Джона Ди попросили составить гороскоп, чтобы выбрать наилучший день для коронации Елизаветы в 1559 году.

Люди исследуют сверхъестественные явления, считая, что исследуют реальный мир. Чувство, что все возможно, лишь способствует самым разнообразным экспериментам. Если вы не можете отличить научную истину от суеверия, то вполне рациональным будет рассматривать любое явление с научной точки зрения. В 1582 году доктор Ди совместно с другим алхимиком, Эдвардом Келли, устраивает серию экспериментов: они пытаются узнать о существовании ангелов с помощью спиритических сеансов. В апреле 1587 года ангел по имени Мадими приказывает им владеть всем имуществом совместно – даже поделиться друг с другом своими женами. Они спрашивают: «В смысле телесной любви (что противоречит седьмой заповеди) или же духовной?» Ангел отвечает: «Телесной». Кто они такие, чтобы противоречить науке? Алхимики и их жены подчиняются ангелу.

Как вы видите, незнание переходит в суеверие и доверчивость, а они, в свою очередь, – в веру и знания точно так же, как и сегодня. Сны – это интересная тема: никто не может отрицать, что они существуют, но почему мы их видим и что они значат? Многие люди считают, что сны поддаются систематическому толкованию и с их помощью можно предвидеть будущее – точно так же, как библейский Иосиф, объяснивший сны фараона. В 1576 году Томас Хилл издает книгу «Приятнейшее искусство толкования снов». Открыв книгу на случайной странице, вы найдете, например, такую запись: «Если женщина видит во сне, что ее возлюбленный дарит ей свиную голову, это значит, что она должна возненавидеть сего мужчину и бросить его, ибо свинья неблагодарна к делам Венеры». На следующей странице творятся еще более странные вещи: если человек «видит во сне, что рядом стоят три члена тайного совета», это значит, что он был подмастерьем, а теперь стал свободным человеком, и у него будет три имени, тогда как раньше он имел всего одно. Но вот если он увидит, как у него из груди растут три кукурузных початка и он срывает их, то у него родятся два сына, которые «из-за злосчастия и неудачи будут убиты, а воры осадят его дом». Вам такое покажется странным и совсем не научным. Но толкованием снов интересовались во все времена – вспомните хотя бы психоанализ Фрейда, и поймете, что Томас Хилл не одинок в своих попытках придать значение любым снам.

Еще один интересный пример – призраки. Даже в современном мире многие до сих пор верят в привидения. В XVI веке протестанты стали отрицать идею чистилища; соответственно, души умерших отправляются прямиком в рай или ад и не могут вернуться на Землю. Пуританин Вильям Перкинс изумляется, как добрые протестанты могут быть настолько «невежественными», чтобы верить в возвращение мертвых. Тем не менее, как говорят нам пьесы Шекспира «Гамлет» и «Макбет», вера в то, что призраки умерших людей могут появиться в период между полуночью и первыми петухами, бытует в протестантской Англии точно так же, как в католическое Средневековье. В 1599 году Томас Платтер рассказывает о доме с привидениями близ Тайберна, где никто не может жить. Тем не менее не все суеверия одинаково популярны. В «Вульгарии» Вильяма Гормана говорится, что «старые ведьмы придают большое значение обрезкам мужских ногтей», но еще вас предупреждают, что «толкователи снов зачастую объясняют их так, чтобы порадовать вас, а не сказать правду», и что «мир никогда полностью не освободится от суеверий». Сам Горман, естественно, из тех, кто менее подвержен суевериям. Вот еще одна цитата:

Кто-то гадает на воде, кто-то на чашах, кто-то на топорах, кто-то на стаканах, кто-то по ногтям, кто-то по падали, кто-то призывает души; все такие предсказатели противны и сварливы, но беспутные люди внимательно прислушиваются к ним и доверяют их мнениям.

Вот так. Несмотря на то что в XVI веке еще сильны многие суеверия, в елизаветинское время существуют и скептики, ставящие под сомнения «бабьи сплетни» и фольклор того времени. Однако учитывая, что большинство людей даже не знают, Земля вращается вокруг Солнца или же Солнце вокруг Земли, неудивительно, что они не уверены и в том, что означают сны и существуют ли привидения.

Колдовство

В 1552 году, когда Елизавета была еще совсем юной, епископ Латимер писал: «очень многие из нас, сталкиваясь с бедами или болезнями или что-либо теряя, бегают туда-сюда в поисках ведьм и колдунов, коих мы зовем мудрецами». Через 18 лет после ее смерти мы читаем в знаменитой «Анатомии меланхолии» Роберта Бартона: «Чародеев стало слишком много; коварные люди, называемые колдунами и белыми ведьмами, живут едва ли не в каждой деревне, и если к их помощи обращаются, они исцеляют практически все недуги тела и души»[48]. Соответственно, в правление Елизаветы очень многие верят в реальную силу колдовства. В некоторых местах это четвертый по частоте вид преступлений, после сексуального насилия, непосещения церкви и нападений. Вам это, конечно, покажется суеверием, но в елизаветинской Англии ведьмы не только существуют: законом официально признано, что они могут вредить и даже убивать людей своими чарами. По обвинению в причинении смерти посредством колдовства вас вполне могут повесить – даже если вы вообще не знаете, как творить заклинания.

Заметьте: вас повесят, а не сожгут. Англичане не сжигают людей за колдовство: такое практикуется только в Шотландии и континентальной Европе. В Англии колдовство не считается религией или ересью: теоретически можно одновременно быть добрым христианином и колдуном. Ведьмы еще не собираются вместе и не устраивают шабаши – это начнется только в следующем столетии. Кроме того, никто еще не считает, что ведьмы заключают пакты с дьяволом – про это тоже заговорят позже. В правление Елизаветы даже было время, когда колдовство формально не противоречило закону. В 1542 году Генрих VIII своим указом объявил колдовство преступлением, которое карается повешеньем, но после смерти короля в 1547 году указ отменили; новый закон против колдовства приняли лишь в 1563 году, причем намного более мягкий, чем при Генрихе. Он не призывает к немедленной казни всех, кто практикует темные искусства, и не приговаривает ведьм и колдунов к смерти за «менее тяжкое» колдовство – например, поиск потерянных вещей, уничтожение товаров или скота или привороты. По Акту 1563 года тяжким преступлением объявляются лишь: 1) призыв злых духов (вне зависимости от цели) и 2) причинение кому-либо смерти колдовством. Вот и все. Если попытка убийства при помощи колдовства доказана, но не увенчалась успехом – например, если жертва только искалечена или пострадали только животные, – то колдуна наказывают всего лишь годом тюрьмы (правда, раз в квартал выставляют к позорному столбу). Даже если кого-то признают виновным в причинении смерти колдовством, власти не спешат с казнью. В 1565 году Матильду Парк и Алису Мид из Эксетера обвинили в колдовском воздействии на жителей города, но мировые судьи сделали все, чтобы их не повесить.

Тем не менее, если вы все-таки решите заняться колдовством, будьте осторожны. Если ваша соседка скажет, что вы пришли к ней домой и угрожали ей, после чего ее сын или дочь заболели и умерли, вас могут арестовать, судить и повесить за колдовство. Свидетелей спросят, нет ли у вас животных-компаньонов, в частности кошек или жаб. Ваше тело обыщут на предмет неестественных отметин: через них вы якобы расплачиваетесь с компаньонами своей кровью. Если такую отметину найдут, то проколют иглой, чтобы проверить, больно ли вам; если вас так уколют в суде, кричите во все горло, иначе люди посчитают, что вы отмечены дьяволом. Если вас обвинят в чародействе, то свидетелей спросят, называли ли вы имена адских духов, например Марбаса (он способен исцелить все болезни), Фуркаса (учителя хитрости и коварства), Асмодея (он может сделать вас невидимым) или Аллоцера (он заставит любую женщину полюбить вас). Защитить себя от таких обвинений очень сложно: зачастую свидетелей в вашу пользу просто не найдется.

Вот мы и подошли к последней теме, связанной с колдовством: существует сильнейшее предубеждение против женщин. Сам по себе Акт 1563 года не сексистский, но тем не менее в Англии 90 процентов обвиняемых в колдовстве – женщины. Вы, возможно, подумаете, что это своеобразное последствие бесправного положения женщины в обществе: для многих женщин единственная возможность отомстить обидчикам – заклинания и проклятия. Или же можно предположить, что обвинения в колдовстве – просто выдумки, еще один дополнительный способ притеснения женщин. В любом случае, помните: если вы идете по засыпанной листьями английской дороге и видите одиноко стоящую избушку с соломенной крышей, там вполне может жить ведьма. А если вы скажете, что она никак не сможет убить или покалечить вас, то жители деревни посчитают, что заблуждаетесь именно вы.

Историческое чувство

Жители елизаветинской Англии, в отличие от своих средневековых предков, отлично осознают свое место в истории. Если вы посмотрите на средневековые изображения библейских сцен, то увидите, что жители Древнего мира носят средневековую одежду, ходят со средневековым оружием и плавают на средневековых кораблях. Правители, возможно, и меняются, но для человека Средних веков жизнь кажется такой же, как полторы тысячи лет назад: неурожаи, эпидемии чумы, свержения королей, падения королевств. Резкий контраст с этим составляют взгляды интеллектуалов времен Елизаветы: они понимают, что фундаментальнейшим образом отличаются от своих далеких предков. «Римляне презирали тоги с длинными рукавами», – отмечает Вильям Еорман. На резной каминной доске в Хольденби-хаусе центурионы изображены в римских доспехах, обуви и коротких туниках – совсем не похожих ни на какую одежду XVI века.

Чем обусловлено появление этого исторического чувства? Фрэнсис Бэкон лаконично отвечает в «Новом Органоне»: «Книгопечатание, порох и компас: вот три вещи, которые изменили положение дел во всем мире». Но технологический прогресс – лишь одна из причин. Все англичане видят, что старый уклад жизни ушел и уже не вернется. Величественные аббатства разрушены; фермеры хранят зерно в церковных амбарах, а купцы складывают товары в пустых залах монастырей. Аристократические семьи обновляют свои старые замки: строят просторные жилые помещения с длинными галереями внутри старых стен, вставляют в окна стекла, разбивают красивые сады. В 1574 году в полуразрушенной часовне замка Уигмор в Херефордшире доктор Джон Ди находит кучу старинных документов, разбросанных по полу; они лежали там с тех самых пор, как в 1425 году умер последний член семьи лордов. Образованные джентльмены совершают подобные находки по всей стране, в старинных залах и комнатах.

Это ощущение невосполнимой утраты заставляет некоторых людей как можно подробнее описывать прошлое. Толчок этому дал Джон Леланд, изъездивший в 1535–1543 годах вдоль и поперек всю Англию и Уэльс и описавший старинные замки, дворцы, церкви и города. Он просматривает старые документы и обыскивает остатки монашеских библиотек в поисках письменных источников, способных пролить свет на древнюю историю этих мест. Его работа «Трудоемкое путешествие Джона Леланда в поисках английских древностей» (1549) вдохновляет и других историков. Вильям Ламбард в 1576 году выпускает «Прогулку по Кенту»; Вильям Гаррисон в следующем году – «Описание Англии»; в 1586 году выходит «Британия» Вильяма Камдена, разделенная на главы по числу графств. В то же время от пережитков Средневековья избавляются. Лондонская церковь Грейфрайарс продает около 700 гробниц – в том числе резные алебастровые гробницы средневековых королев – мэру города, который, в свою очередь, продает их по цене камня, из которого они сделаны. Возмущенный историк Джон Стоу начинает собирать исторические хроники Лондона, в том числе – список всех надписей на памятниках в церкви Грейфрайарс. Первый том его «Обзора Лондона» выходит в 1597 году; его примеру следует Ричард Карью, опубликовавший в 1602 году «Обзор Корнуолла». В том же 1602 году выходит «Описание Уэльса» Джорджа Оуэна, в следующем – его же «Описание Пемброкшира». Джон Хукер пишет «Краткую хорографию графства Девон», а Сэмпсон Эрдсвик – «Обзор Стаффордшира», распространяемые в рукописном виде. Внезапно, практически из ниоткуда, каждый регион получает новый «обзор» своего прошлого. То же можно сказать и о стране в целом: в 1568 году Ричард Графтон выпускает «Большие хроники», в 1577-м Рафаэль Холиншед пишет «Хроники». Последними в качестве исторического источника для своих пьес активно пользуется Шекспир.

Результатом этого внезапно пробудившегося огромного интереса к истории стало основание в 1572 году Общества антикваров, заседавшего в конторе герольдов в Дарби-хаусе. Члены общества публично читают свои работы и обсуждают свои изыскания. Среди них – Вильям Камден, Ричард Карью, Сэмпсон Эрдсвик, Вильям Ламбард и Джон Стоу, а также другие историки, юристы, герольды и архивариусы, в частности Артур Агард, Томас Тальбот и Роберт Коттон, собравший самую большую библиотеку исторических английских рукописей. Но сила истории такова, что Общество привлекает к себе слишком много нездорового внимания. В английском праве прецеденты могут легко превратиться в правовые принципы, так что исторические документы, связанные с престолонаследием, приводят к щекотливым ситуациям. Когда Роберт Коттон находит завещание Эдуарда VI, где король признает наследницей трона леди Джейн Грей, его просят передать этот документ правительству для уничтожения. Это лишь один пример: у него в руках оказалось немало важнейших документов. Позже, когда королеву просят инкорпорировать Общество и предоставить ему собственное помещение, она не соглашается. Она считает, что история опасна – мы видим это на примере Джона Хейварда, которого посадили в тюрьму за книгу о Генрихе IV И Елизавета в этом не одинока: следующий король распускает Общество антикваров, а через несколько лет королевским указом закрывается и библиотека Роберта Коттона.

Представления общества о себе меняются в течение всего правления Елизаветы – и соответствующим образом меняется и его характер. В конце эпохи общество по-прежнему остается жестоким и милосердным, коррумпированным и мужественным, расистским и гордым. Но англичане окончательно оторвались от средневековых корней, и возврата к ним уже не будет. Вместе с пониманием того, что они не такие, как в прошлом, приходит и другое понимание: что в будущем тоже все будет по-другому. Томас Нортон, драматург, историк и член парламента, с помощью исторических изысканий пробует предсказывать будущие события[49]. Поэты, работающие в последние годы правления Елизаветы, тоже понимают уникальность своего положения во времени, говоря об «эпохе», отличной от всех других эпох. Это самосознание – одна из самых поразительных черт характера елизаветинской Англии; путешественника во времени оно изумит и того больше, потому что во всех предыдущих поколениях оно отсутствовало. В этом еще одна причина, по которой вы, скорее всего, посчитаете, что с елизаветинскими англичанами у вас больше общего, чем с их средневековыми предками. Они открыли сущность «современности»: новизну, радостное возбуждение и непредсказуемость. И кто может винить их за это возбуждение? В конце концов, кто знает, что они откроют потом?

V Знания первой необходимости

В незнакомой стране даже простейшие повседневные вещи могут вызвать серьезные трудности. Какими монетами нужно расплачиваться за еду? Как здороваться с людьми? Как вести себя за столом? Как сказать, который час? В традиционных учебниках истории вы ответов на такие вопросы не найдете, так что эта глава призвана восполнить ваши пробелы в знаниях.

Языки

Вы хотя бы немного, но знакомы с языком той эпохи благодаря шекспировским пьесам и поэмам, так что понимаете, что он заметно отличается от современного. У него иная структура и построение фраз. В нем есть знаки и условные обозначения в форме каламбуров и аллюзий, многие из которых вы не поймете. Но большая часть трудностей связана именно со словарным запасом. Английский язык, бурно развивавшийся в течение двух столетий до Елизаветы, достиг более или менее современной формы и теперь в основном меняется благодаря заимствованиям из греческого, латыни и других иностранных языков. Их немало – шекспировский лексикон из 20 тысяч слов примерно вдвое превышает словарный запас писателя времен начала правления, и узнать 90 процентов этих слов не составит вам труда. К сожалению, словаря английского языка, который помог бы вам разобраться в оставшихся 10 процентах, не существует. Самый первый – «Алфавитная таблица» Роберта Каудри – уже готовится к печати, но выйдет лишь в 1604 году. К тому же это не совсем словарь, а всего лишь список трудных слов, заимствованных из латыни и древнегреческого.

Ругательства вам проблем не доставят – вы все поймете по тону голоса. Вы, может быть, и не сможете дать определение слову «blithering» (оно значит «несущий чепуху»), но сразу поймете, что если вас назовут «blithering idiot», то это совсем не комплимент. Если кто-то крикнет вам «Sirrah!», то вы быстро поймете всю ошибочность современных предположений, что это синоним уважительного «сэр»; это уничижительное обращение к мальчикам, слугам и мужчинам, которые ниже вас по общественному положению. Популярное среди образованных людей восклицание – «Zounds!» («Да чтоб я…») – это сокращение от полной формы «God’s wounds» («Богом клянусь!», буквально «Раны Божьи»). Кроме того, в ходу и такие восклицания, как «God’s blood!» («Кровь Божья») и «God’s death!» («Смерть Божья»); обоими пользуется и сама королева. Более того, Елизавета в сердцах может воскликнуть даже: «Господи Иисусе!»[50]. Как вы понимаете, в компании пуритан такие фразы весьма неуместны. С междометиями вроде «О God» («О Боже») и «Good God» («Боже правый») вы и так знакомы – они часто употребляются во многих домах эпохи Елизаветы. К этому списку стоит еще добавить «Fie!» («Фи!»), которое выражает изумление, возмущение или отвращение, а также применяемое в качестве междометия слово «Faith!» («Верю!»), которым вы выражаете полнейшее согласие с собеседником.

С более «нормальной» речью существуют две проблемы. Первая – вам встретятся слова, которых вы просто не знаете. Если кто-то скажет «swive» («прелюбодействовать»), «cupshotten» («пьяный»), «foison» («изобилие»), «holpen» («помог»), «beldam» («старая женщина») или «jakes» («туалет»), а вам слова будут незнакомы, то придется спрашивать, что они значат. Вторая проблема еще труднее: многие слова, которые использовались и в елизаветинскую эпоху, и сейчас, за прошедшие столетия сильно изменили свое значение. Представьте себе английский язык в виде широкой реки, в которую постоянно впадают все новые ручеики иностранных слов, острот и новых переживании, а само русло постоянно идет излучинами. Именно это постоянное течение и делает язык живым – это река, а не застоявшееся болото архаичных слов, – и любые метки, поставленные в этом потоке, рано или поздно будут снесены. Возьмем для примера слово «nice». Во времена Елизаветы оно не означает «добрый», как сейчас, – его значение едва ли не противоположно. Оно означает «точный» или «аккуратный» и довольно «холодно»: фраза «they are so nice in measuring their bread» означает лишь то, что «они» очень точно умеют взвешивать хлеб, а не то, что «они» щедры. Слово «cute» изменилось примерно так же: тогда оно значило «острый» и не ассоциировалось ни с какими милыми котятами. Столь же неправы вы будете, предположив, что своего значения не изменило слово «mean» (ныне – «злой» или «подлый»). Тогда оно означало нечто малое и скромное: «mean estate» значит, что у человека небольшой финансовый капитал, a «mean parentage» значит не то, что отец или мать его не любили, а то, что они были бедны. «The meanest woman in town» – не оскорбление, а всего лишь характеристика бедности, скорее сострадательная, чем порицательная. Вы обязательно споткнетесь на слове «several»: в елизаветинской Англии оно означает «раздельный», а не «немного», так что фраза «they went their several ways» означает «они пошли разными дорогами», а не «они прошли вместе по нескольким дорогам». Если о человеке говорят «romantic», то это значит, что он ведет себя «героически» или как персонаж из легенды – а не то, что он дарит возлюбленной красные розы. «Mess» – это не только ситуация неразберихи: куда чаще этим словом обозначают прием пищи за общим обеденным столом; если про вас и другого человека говорят «you share the same mess», это значит, что вы едите из одних и тех же тарелок. У слова «occupy» много значений, большинство из которых связаны с «использованием» – например, «he occupied no silver vessel or plate» («он не пользовался серебряными сосудами и тарелками»). Торговца на ярмарке могут назвать «occupier»[51], а «man occupies a woman» значит «мужчина занимается с этой женщиной сексом». «House of easement» («дом облегчения») – это синоним туалета или уборной, равно как и «house of office» («дом заседаний») – с работой это словосочетание не связано никак. К сожалению, места, чтобы привести все словарные различия, здесь не хватит, но на всякий случай вот вам еще несколько слов:

Avoidance – изъятие (не «избегание»)

Bootless – неудачник (не «босоногий»)

Budget – сумка (не «бюджет»)

Cheap – рынок (не «дешевый»)

Counterfeit – похожий (не «поддельный»)

Defecated – чистый, без осадка и примесей, например о напитке (не «после дефекации»)

Ecstasy – безумство (не «экстаз»)

Hold – ставка (например, «I hold you a groat» – «Ставлю четыре пенса»)

Jerks – удары, например дубиной (не «рывки» и не «конвульсии»)

Lawn – высококачественная льняная ткань (не «газон»)

Puke – синевато-черный цвет (не «рвота»)

То resolve – раздумывать, размышлять (не «решаться»)

Scarlet – высококачественная шерстяная ткань (не «алый»)

Slops – предметы одежды (не «жижа», не «пойло» и не «чушь»)

Впрочем, чтобы неправильно понять слова, сперва их нужно правильно расслышать. Разброс местных акцентов в XVI веке намного шире, чем в современном мире, где различия более-менее сгладились благодаря многим десятилетиям переездов и звонков на большие расстояния. Сэр Уолтер Рэли так и не избавился от своего открытого девонского акцента, несмотря на то что был отлично образован и проводил большую часть времени при дворе либо в море. У корнуолльцев, говорящих по-английски, тоже, по словам Карью, «открытый и грубый» акцент; кроме того, они усложняют язык местными словами: «scrip» («побег»), «bezibd» («удачливый»), «dule» («удобство»), «thew» («угрожать») и «skew» («избегать»). Проехав по стране, вы найдете самые разнообразные акценты и местные выражения. А в Лондоне все эти региональные акценты сосуществуют одновременно. Послушав Генри Мейкина (уроженца северовосточного Лестершира) или прочитав его фонетически записанную «Хронику» (которую он пишет «cronacle»), вы поймете, что человек вполне может всю жизнь говорить с сильным региональным акцентом, даже если он переехал в столицу еще ребенком и очень редко возвращается на родину.

Выше мы перечислили трудности, ждущие вас в общении с англоязычным населением. В Уэльсе до сих пор многие говорят по-валлийски, несмотря на законы Генриха VII и Акт о единообразии Эдуарда VI, где говорится, что официальный язык страны – английский. Светской литературы на валлийском языке практически не существует. Тем не менее неутомимый ученый Вильям Сейлсбери пытается оживить язык: в 1551 году переведя на него «Книгу общих молитв» вместе с Ричардом Дейвисом, епископом Сент-Дейвидса, он подает в парламент прошение о переводе на валлийский язык Библии. Вы наверняка подумали, что правительство Елизаветы отнесется к такому предложению пренебрежительно, но нет – чиновники понимают, что родной язык может стать отличным подспорьем для обращения валлийцев в протестантство. Когда в 1588 году, наконец выходит Валлийская Библия Вильяма Моргана, язык словно получает божественное одобрение. Более того, Валлийская Библия оказывает на валлийский язык примерно такое же воздействие, как английская Библия – на английский: она стандартизирует многие фразы и выражения и становится в своем роде каналом для широкой языковой реки. Кроме того, люди с большей охотой учатся читать. Сейлсбери, Дейвис и Морган спасли валлийский язык, придав ему и духовное, и культурное значение как раз тогда, когда английское правительство размышляло, не уничтожить ли его вовсе.

О других кельтских регионах так не скажешь. В Ирландии и независимом Шотландском королевстве большинство говорит на общем гэльском языке. В 1567 году в Эдинбурге издают молитвенник на гэльском, а 1602 году в Дублине – гэльский перевод Библии. Корнуолльский язык тоже держится – но буквально на волоске. Незадолго до вступления Елизаветы на трон Эндрю Борд говорит, что «в Корнуолле два языка: ломаный английский и корнуолльский. Многие люди и вовсе не знают ни единого слова на английском, говоря только по-корнуолльски». Корнуолльские повстанцы, протестовавшие в 1549 году против новой «Книги общих молитв» на английском языке, заявили: «Мы, корнуолльцы, из которых многие не знают английского вовсе, наотрез отказываемся от новой английской книги». Но язык гибнет точно так же, как и само восстание. На корнуолльский не переводят ни Библию, ни молитвенник; более того, на корнуолльском языке вообще не выходит никаких книг, так что он быстро исчезает. Кроме того, корнуолльские дворяне и ученые очень любят демонстрировать свою утонченность, стараясь не говорить по-корнуолльски. К концу правления Елизаветы вам придется забраться западнее Труро, чтобы услышать разговоры на этом языке. Но даже там он умирает, о чем пишет Карью:

Английский язык не ослабляет своей атаки [на корнуолльский], загнав его на самые дальние окраины графства. Большинство его обитателей не знают ни слова по-корнуолльски, но очень немногие не знают английского; но тем не менее не со всяким незнакомцем они на нем разговаривают: если вы случайно повстречаете кого-нибудь из них и зададите подобный вопрос, то вам ответят mees navid.ua cowzs sawzneck («Я не говорю по-саксонски»)[52]

Путешественнику такой ответ вряд ли поможет. Вы, возможно, даже захотите ответить той же монетой – подходящей колкостью на корнуолльском: например, саркастическим da durdalathawhy («Ну, спасибо») или злобным molla tuenda laaz («Десять тысяч несчастий тебе в глотку»). Эти фразы – тоже из «Обзора Корнуолла» Карью, где он, помимо прочего, указывает на сходство корнуолльских слов «сестра» («whoore») и «проститутка» («whorra»). Может быть, он не любит корнуолльский язык именно потому, что когда-то перепутал эти два слова и попал в неловкое положение?

Другие языки, на которых все еще говорят в королевстве, – латынь и французский – имеют довольно узкую область применения. Елизаветинские придворные по-прежнему ведут свои записи на латыни, равно как и некоторые приходские церкви; так что можно с натяжкой сказать, что латинским языком еще пользуются по всей стране. Мальчики учат латынь в средней школе; можно еще вспомнить частную школу Клавдия Холлибенда, где с утра учат латынь, а днем – французский. Впрочем, люди, говорящие на латыни, редки; в основном ею пользуются в утонченных кругах Оксфордского и Кембриджского университетов и лондонских судебных иннах; кроме того, на ней говорит верхушка духовенства. Наконец, на латыни общаются с иностранными послами и иногда обращаются к королеве. Если вы хорошо говорите на латыни, то это пойдет вам на пользу, ибо вас поймут практически все хорошо образованные люди; если вы говорите на ней не очень хорошо, сильно это не навредит.

Многие аристократы и дворяне в повседневной речи по-прежнему используют французский. Сам Холлибенд издает популярные учебники на французском и итальянском языках, а один – сразу на четырех: итальянском, французском, латинском и английском. Что интересно, многие образованные англичане считают, что обязаны владеть хотя бы одним из этих языков. В Лондоне и других южных городах живет немало французских и итальянских иммигрантов; многие из них зарабатывают именно преподаванием родного языка. Когда итальянский гуманист Джордано Бруно в 1584 году посещает Англию, он обходится лишь горсткой английских слов. Он пишет, говоря о себе в третьем лице: «Все джентльмены любого ранга, с которыми он общается, знают латынь, французский, испанский или итальянский. Они знают, что по-английски говорят только на этом острове, и считали бы себя нецивилизованными, если бы не знали хотя бы одного иностранного языка». Так что если в путешествии у вас возникнут трудности с каким-нибудь региональным акцентом, можете последовать примеру Бруно и попробовать заговорить по-французски или по-итальянски.

Письменность

Перейдем к письменному общению. В первую очередь вам нужно знать, что распространены сразу несколько рукописных шрифтов. Реже всего используется (но не становится от этого менее важным) правительственный шрифт. Патентные грамоты, хартии и другие формальные государственные документы записываются «придворной рукой», потомком средневековых шрифтов, использовавшихся в королевской канцелярии. Эти документы покажутся вам «готическими»: шрифт больше всего напоминает набор вертикальных линий, или миним, очень похожих друг на друга. Впрочем, если вы понимаете язык, на котором написан документ (чаще всего – латынь, изредка – английский), то прочитать его будет очень просто, потому что буквы записывают с крайней тщательностью. О почерке большинства людей, к сожалению, так не скажешь. Если вы заглянете за плечо клерку времен Елизаветы, ведущему протокол суда квартальных сессий, то останетесь в полном недоумении. Вы увидите, как он торопливо записывает серию латинских сокращений, как того требует закон, – даже если сам и не знает языка. Результатом зачастую становится практически нечитаемая цепочка росчерков – словно кто-то раздавил сотню маленьких паучков между страницами книги.

Причина, по которой записи судебного клерка выглядят настолько непохоже на «придворную руку», – не только спешка: сам шрифт тоже другой. Как и большинство людей, клерки пишут «секретарской рукой», а формы букв там постоянно меняются. Старики, родившиеся в последнее десятилетие XV века, в 50-х годах следующего столетия все еще пишут длинную «г», кончик которой опускается намного ниже линии письма, и «h», больше похожую на старый вариант записи «z» – тоже опускаясь ниже линии. Еще они пользуются устаревшей буквой «торн», которая читается «th» и первоначально записывалась как «]», но сейчас чаще выглядит похоже на «у» (именно поэтому сейчас вместо «the» в стилизациях часто пишут «уе» («usually»). Молодые люди, учившиеся писать в 30-х годах, пишут короткую «г». Большинство считает буквы «v» и «и» взаимозаменяемыми, хотя «v» чаще используют в начале слова, а «и» – в середине, например «vsually» («usually»). Примерно половина букв «секретарской руки» не имеет отношения к буквам, которые знакомы вам. Многие символы пишутся с тильдами сверху или снизу, это позаимствовано из средневековой латинской скорописи. Например, две разные формы буквы «р» означают «per» (или «раг») и «pro»; линия над буквой значит, что здесь пропустили букву «т»; длинный вьющийся росчерк под линией в конце слова означает конечную «s».

Что любопытно, несмотря на ее повсеместную распространенность в XVI веке, «секретарской рукой» никогда не печатают. Печатные книги набираются либо италиком, либо «черным» готическим шрифтом. Италик – это не современный наклонный курсив, тогда шрифт так называли потому, что его изобрели в Италии. Именно с этим шрифтом вы знакомы лучше всего – потому что от него произошли все современные; именно им под конец правления Елизаветы печатают большинство книг. «Черный» шрифт (сейчас обычно называется «старопечатным») – это печатная версия «придворной руки» для официальных документов. Обычно им печатают библии, официальные тексты, а также некоторые исторические и литературные книги. В роговых книгах, с помощью которых людей учат писать, шрифт тоже старопечатный. По этой причине читать италик, к которому привычны вы, для многих довольно затруднительно. Некоторые люди, учившиеся читать по роговым книгам, вообще не смогли освоить каких-либо других шрифтов. Именно поэтому некоторые книги печатают и италиком, и официальным «черным» шрифтом – например, поэзию Изабеллы Уитни: титульные листы и посвящения набраны более «ученым» италиком, а сами поэмы – старопечатным шрифтом, чтобы их легче было читать малообразованным людям, особенно женщинам.

Что касается записи чисел, арабскими цифрами все чаще обозначаются даты, потому что римская запись получается довольно громоздкой – на монете или памятном камне гораздо легче выгравировать «1588», чем «MDLXXXVIII», – но бухгалтерию по-прежнему часто ведут римскими цифрами. Некоторые образованные люди просто не могут «думать» арабскими цифрами: сэр Вильям Сесил переводит все арабские цифры в римские, формируя государственный бюджет.

Когда вы хотите что-то написать, сперва нужно решить, на чем вы собираетесь писать. Все зависит от того, насколько долговечным должен быть документ. Хартии или официальные бумаги, купчие на землю или судебные протоколы всегда записывают на хорошем пергаменте, сделанном из овечьих шкур. После удаления шерсти их обезжиривают порошком из пемзы или раковины каракатицы, размягчают зубами животных и «проклеивают» желатином из лошадиных копыт. Если же вы пишете нечто более эфемерное, например письмо, которое после первого прочтения можно выбросить, или счета, которые понадобятся максимум в течение года, вы воспользуетесь бумагой. Она дешева, хотя на низкокачественной бумаге нельзя писать с обеих сторон – чернила просвечивают; она обычно используется либо бродячими торговцами для упаковки товаров, либо в качестве туалетной. Продукция хорошего качества, например «имперская бумага», используется для издания роскошных книг, да и писать от руки многие предпочитают именно на ней. Списки покупок и школьные упражнения обычно записывают не на бумаге, а на «табличках»: навощенных листах из слоновой кости, самшита или кипариса, на которых пишут металлической ручкой, затем все стирают и пишут заново[53].

Металлические ручки называют «понтейлями». Их делают из железа, серебра или меди, а главное их достоинство – долговечность. Правда, они громко скрипят, так что большинство людей все же пишут перьями. Елизавета предпочитает лебединые перья; шире всего, впрочем, распространены гусиные перья и тростинки. Вам понадобится перочинный нож, чтобы периодически затачивать перо, запасной лист бумаги, чтобы проверять, насколько хорошо заточен кончик, а если вы собираетесь писать книгу – неплохой запас перьев. А еще вам понадобится чернильница (тогда их обычно делали из рога). В городах вы сможете купить готовые чернила у аптекарей или писцов, но в деревнях чернила чаще всего готовят самостоятельно. Для этого вам понадобится кварта вина, пять унций дубовых галлов, три унции купороса и две унции гуммиарабика. Для долговечности добавьте морской соли. Чтобы сделать их чернее, добавьте толченой ламповой сажи. Если чернила слишком густые, разбавьте их уксусом.

Как называть себя и обращаться к другим

Если вы собрались с визитом в XVI век, то вряд ли будете общаться там с близкими родственниками, так что знать формальные слова-обращения нужно обязательно. Простолюдина – по фамилии, скажем, Смит – вы можете назвать «Goodman Smith» («добрый человек Смит») или «ту goodman» («добрый человек»); слово «sirrah» не употребляйте, если, конечно, вы не занимаете высокое положение в обществе и не хотите напомнить, насколько он ниже вас. Супругу доброго человека называйте «goodwife Smith» («добрая жена Смит») или «ту goodwoman» («добрая женщина»). Вы, наверное, услышите, как соседи называют ее «goody Smith» («дорогуша Смит»), но так можно обращаться только к хорошим знакомым. Не стоит называть ее и «мадам», «миссис» и прочими словами, обозначающими статус, которым она, возможно, недовольна. «Widow Smith» («вдова Смит») – тут все очевидно. Но вот когда дело заходит о более высокопоставленных людях, формы обращения усложняются. Джентльмена, не являющегося ни лордом, ни рыцарем, нужно называть «мистер». Если он рыцарь, то к нему обязательно нужно обращаться по христианскому имени, «сэр Фрэнсис». «Эсквайр» в общественной иерархии находится заметно ниже; так называют любого человека, имеющего право носить герб (то есть потомков рыцарей по мужской линии), а в городах – тех, кто служит мировыми судьями. Впрочем, «сквайр Браун» говорить не стоит – достаточно будет «мистер Браун». Женский эквивалент «мистера» – «мистрис»; это слово сокращается до «Mtrs» или «Mrs» – поэтому не удивляйтесь, услышав, как юных девушек и незамужних женщин называют «мистрис», или «Mrs» на письме: термин «мисс», означающий незамужнюю женщину, появится лишь в следующем столетии. Еоворя с «мистрис Джонсон», а не о ней, называйте ее «мадам». Стоит отметить, что слово «мадам» используется, только если вы обращаетесь к женщине равного или более высокого по сравнению с вами положения. «Миледи» и «ваша светлость» – менее специфические обращения, но так обычно говорят только об аристократках и богатейших дворянках. Врачей называют «доктор» только в том случае, если у них есть университетский диплом доктора медицины; к большинству врачей и хирургов-джентльменов обращайтесь просто «мистер». В иных случаях к мужчине обращаются «доктор», если у него есть соответствующая ученая степень по праву или богословию. Священнослужителя все еще можно называть «отец», а в первой половине елизаветинского правления к ректорам или викариям обращаются точно так же, как к рыцарям: «сэр Ричард», «сэр Питер» и т. д.

Что касается самих имен – более половины мужчин, которых вы встретите, будут носить имя Джон, Вильям или Томас. Половину женщин будут звать Мэри, Элизабет, Агнесса, Джоанна или Маргарет. Большинство распространенных христианских имен покажется вам знакомым, но не удивляйтесь, встретив женщин по имени Юрит (валлийская святая), Черити («милосердие»), Пейшенс («терпение»), Пьюрити («чистота») или Летиция; девочку, родившуюся на Троицу, вполне могут назвать даже Пентекост («Пятидесятница»). Некоторым женщинам даже дают имена, впоследствии ставшие чисто мужскими, например Джулиан, Тимоти или Ричорд. Встретить человека со вторым именем очень сложно. Правда, сразу сделаем оговорку: в Корнуолле мальчиков называют по тому же принципу, что и в Уэльсе, – по предкам по отцовской линии (например, Рис ап Груффидд ап Лливелин…), из-за чего создается иллюзия второго имени; в Корнуолле частицу «ап» отбрасывают, добавляя имя и родной город отца, так что «Джон, сын Томаса из Пендариса» становится «Джоном Томасом Пендарисом». Фамилии распространены повсюду, но мужчин часто называют не по фамилии, а по роду деятельности или месту жительства, так что кожевника по имени Джон Бирд вполне могут называть Джон Таннер. Именно поэтому у многих людей есть прозвище, а иногда и не одно: записывается это как «John Tanner alias Neville alias Westcott» – «Джон Таннер, он же Невилль, он же Весткотт». Еще одна причина, по которой даются прозвища, – внебрачное происхождение кого-либо из членов семьи. Если незамужняя женщина по фамилии Джонс рожает от джентльмена по фамилии Рэли, то ее сына вполне могут окрестить «Джон Джонс, он же Рэли», особенно если джентльмен признает ребенка.

Время

Идя по полю в деревенской усадьбе, вы вполне можете услышать, как звонит колокол в часовне, обозначая начало или окончание работы. Для многих это единственный известный способ регулирования времени. В городах время отсчитывается по звону церковных колоколов; если в городе больше одной церкви, то одна задает время для всех остальных. Так что вы иногда будете слышать, как горожане говорят «hours of the bell» («столько-то часов по колоколу»), а не «hours of the clock» («столько-то по часам»). Но эта неформальная фраза скрывает за собой очень важное изменение: в елизаветинскую эпоху время стало стандартизированным. Средневековая система разделения светового дня и ночи на двенадцать равных частей, при которой летом один дневной час вдвое длиннее зимнего, ушла в прошлое. Люди теперь отсчитывают время точно так же, как и мы: двенадцать часов, в каждом из которых по шестьдесят минут, пополудни и пополуночи. Горожане внимательно слушают колокольные звоны, которые возвещают время, когда открывается или закрывается рынок, когда гасят огни (и все должны вернуться в дома) и когда закрываются городские ворота. Сельские жители по звону колокола собираются на церковные службы или на заседания поместного суда. У часов с циферблатами обычно всего одна стрелка, отсчитывающая часы; минуты считают по песочным часам. Впрочем, считать минуты нужно очень немногим: морякам, алхимикам, астрологам, натурфилософам и духовенству. Зачем это нужно духовенству, спросите вы? Проповедь у хорошего священника длится два, а то и три часа.

Время «объявляется» с помощью колоколов, так что в елизаветинскую эпоху его слышат и знают все. Только у дворян есть «маленькие комнатные часы, которые пробуждают человека ото сна». «Часы с циферблатом» в 80-х годах XVI века обойдутся вам примерно в 5 фунтов[54]. Еще у меньшего числа людей есть карманные часы (личные часы Елизаветы инкрустированы алмазами), которые носят на короткой цепочке. Если вы далеко от дома, то время определяется либо по старинке – по положению солнца на небе, либо с помощью «солнечного кольца». Это солнечные часы в виде медного кольца, которое надевается на палец. Если вы хотите определить по ним время, то сначала выставляете нужную дату (на некоторых кольцах для этого есть подвижные элементы) и проверяете, на какую часть шкалы внутри кольца падает пробивающийся через дырочку сверху солнечный свет. На самых сложных «солнечных кольцах» есть даже календарь, таблица христианских праздников и широты крупных европейских городов, чтобы ими можно было пользоваться еще и за рубежом. Если вы хотите приобрести себе такие часы, обратитесь в лавку Гэмфри Коула в Лондоне – там делают самые лучшие.

«Встаю я обычно в семь часов утра, – пишет Роберт Лейнем в 1575 году. – Подготовившись, я иду в часовню. Вскоре после восьми меня обычно призывают в покои лорда… Там, отведав манчета [порцию хлеба]… я выпиваю большую кружку эля…» Такое начало дня типично для многих. Клавдий Холлибенд ждет своих учеников в школе к восьми утра; в его учебниках есть диалог, где служанка ругает молодого хозяина за то, что он в семь утра еще лежит в постели. Хью Роудс требует от своих юных подопечных вставать «в шесть часов, без промедления». Для ремесленников и батраков рабочий день с середины марта по середину сентября начинается еще до пяти утра – так говорится в законе Генриха VIII; им дается не более получаса на завтрак (примерно в семь утра) и полтора часа на обед, а работа длится до семивосьми часов вечера. С сентября по март работники должны трудиться с рассвета до заката. Если бы не воскресенья и религиозные праздники – примерно двадцать семь из них отмечают и после Реформации, – отдыха и вовсе никакого бы не было.

Большинство англичан времен Елизаветы называют даты двумя способами: год правления Елизаветы и год от Рождества Христова, Anno Domini. Первая дата вычисляется с 17 ноября 1558 года, так что «1 января 1560 года» – это 1 января второго года правления, или «2 Reginae Elizabethae». Вторая – не с Нового года, а с праздника Благовещения, отмечающегося 25 марта, так что «1 января 1560 года» по современным стандартам – на самом деле 1 января 1561 года. Что еще более затрудняет ситуацию – далеко не везде новый год наступает именно 25 марта. Разные епархии во Франции пользуются разными датами – где-то год меняется на Благовещение, где-то на Рождество, где-то – на Пасху. Чтобы покончить с путаницей, в 1564 году король Франции издает Руссильонский эдикт, согласно которому год всегда начинается 1 января. Венеция, Священная Римская империя, Испания, Пруссия, Дания и Швеция на такой календарь перешли уже к 1560 году; Нидерланды присоединились к ним в 70-х и 80-х годах, Шотландия – в 1600-м. Больше всего трудностей это вызывает у жителей Бервика, расположенного на англошотландской границе: между 1 января и 25 марта каждого года шотландская дата на год «опережает» английскую.

Еще более сложная для путешественников за рубеж ситуация возникает в 1582 году, когда вся католическая Европа переходит на григорианский календарь. Астрономы уже давно знали, что юлианский календарь, по которому год составляет 365,25 дня, примерно на 10,75 минуты длиннее, чем на самом деле; если пользоваться им, то примерно каждые 134 года «набегает» лишний день. Если считать от Рождества Христова, то получается, что к концу XVI века все религиозные праздники сместились на десять дней. Когда во Франции, Испании и Италии вводят григорианский календарь, за четвергом, 4 октября 1582 года, сразу следует пятница, 15 октября 1582 года. Таким образом, английский календарь на десять дней отстает от европейского, плюс еще и год начинается в другой день. Еще помните, что некоторые даты по-прежнему отсчитывают по религиозным праздникам, так что вам могут, например, назвать дату как «канун Сретения Господня». Учитывая календарные различия, в Англии и католической Европе это разные дни. Совсем сложно все становится, когда речь заходит о переходных праздниках вроде Пасхи или Троицы. Генри Мейкин отмечает свой день рождения в среду после Троицы, так что каждый год он приходится на разные даты – а если бы он поехал за рубеж, то дата бы снова изменилась. Неудивительно, что когда ему было уже за пятьдесят, он и сам сбился со счета и неправильно вычислил собственный возраст в «хронике».

Единицы измерения

С давних пор в разных частях страны использовались разные единицы измерения расстояния, площади, объема, жидкостей и веса. Еще в XIII веке начались попытки стандартизировать хотя бы распространенные единицы вроде дюйма или фута, но они встретили серьезное сопротивление. Вам покажется невероятным, что монарх может заставить большинство перестать верить в чистилище или пресуществление, но при этом не может убедить народ принять стандартную систему мер и весов, – но так оно и есть. Хорошая новость состоит в том, что кое-какого прогресса все же удалось добиться. Закон 1496 года устанавливает следующие стандарты: 8 галлонов пшеницы равны 1 бушелю; в 1 галлоне – 8 фунтов пшеницы; в каждом фунте – 12 тройских унций; в каждой унции – 20 стерлингов, а в каждом стерлинге – «32 пшеничных колоса». Эти меры принимаются везде, кроме Девона и Корнуолла. В Корнуолле единицы измерения зависят от того, местный вы житель или чужестранец и на каком рынке покупаете – на прибрежном или наземном. Согласно этой запутанной системе, если вы покупаете прямо с корабля, то в бушеле 16 галлонов, а не 8, но если вы не местный, то в бушеле от 18 до 24 галлонов в зависимости от порта. Но если вы совершаете покупку на наземном рынке, то в бушеле в любом случае от 18 до 24 галлонов; на востоке графства – меньше, на западе – больше. В Девоне, правда, дело обстоит проще: там бушель равен 10 галлонам, вне зависимости того, на воде вы его покупаете или на земле. В обоих графствах фунт делится на 18 унций (не на 16 и не на 12), а центнер считают равным 120 фунтам. К счастью, хотя бы меры тканей стандартизировали: эль равняется 45 дюймам или 20 нейлам, так что каждый нейл ткани равен 2 Vi дюйма.

Некоторые единицы измерения стандартизировать оказалось легче, чем другие. Те меры, которыми пользуются и путешественники, и местные жители, стали общепринятыми еще до Елизаветы. Возьмем для примера милю: ее длина в разных регионах страны сильно различалась. Но за последние примерно сто лет все оценили достоинства стандартной мили. Английская миля, в которой 1760 ярдов, распространилась повсеместно, а после королевской прокламации 1592 года стала стандартом и де-юре. А вот в вопросе измерения пахотной земли единого мнения нет. Стандартный акр ввели еще в XIII веке – это площадь, ограниченная прямоугольником 4 на 40 перчей. Все бы хорошо – если стандартный перч считать равным 51/2 ярдам (или 161/2 футам). В Гемпшире стандартный перч – 5 ярдов, в Девоне – 6 ярдов, в Камберленде – 7 ярдов, а в Ланкашире – 81/2. Так что площадь местного акра может составлять от 4000 до 11 560 квадратных ярдов – что заметно больше, чем стандартный акр (4840 ярдов). Думаю, вы даже уже и не удивитесь, узнав, что самый экстремальный вариант этой единицы измерения – в Корнуолле. Корнуолльский акр связан не с пахотной землей, а с феодальной службой: это четверть жалования рыцаря, состоящая из 9 фартинглендов. Учитывая, что в каждом фартингленде – около 30 стандартных акров, один корнуолльский «акр» равняется примерно 270 стандартным.

Покупки

Слово «shop» означает не только «место, где можно что-то купить», но и мастерскую. В маленьких городах и деревнях оно скорее относится к рабочему месту В больших городах этим словом называют любые постоянные торговые помещения, не относящиеся к рынку, – как и сейчас. Так что за замками вы пойдете в «shop» к слесарю, за обувью – в «shop» к сапожнику и т. д. В Лондоне, на недавно построенной Королевской бирже, вообще все торговые точки называются «shop» – даже если ими управляют торговцы тканью или ювелиры. Выйдя на улицу, можете дойти до «cookshop» (харчевни) и перекусить. Но еду в большинстве городов нужно все же покупать на рынке.

В каждом городе есть хотя бы один рынок, который обслуживает повседневные нужды местных жителей и открыт хотя бы один день в неделю. В некоторых городах есть сразу несколько специализированных рынков, где продают, например, только птицу, молоко или сыр. Если вы не фермер, способный полностью себя обеспечить, вам в базарный день придется идти в город за яйцами, маслом, сыром, мясом и рыбой; кроме того, на рынок идут за свежими слухами, новостями и ради встреч с друзьями. Еще вы можете купить там ткань, небольшие металлические изделия вроде подсвечников, гвоздей, ножей и прочих инструментов и изделия из кожи – кошельки, мешочки, сумки, пояса. Там же торгуют и домашним скотом: фермеры приводят своих коров, овец и свиней, чтобы продать их забойщикам и мясникам, а также приносят живых кур в клетках и мертвых кроликов. Деревенские жители могут купить вареное мясо, выпечку и пироги – эквивалент современного фастфуда, – а также сколько угодно пива. Еородской глашатай делает объявления – например, о королевских прокламациях или решениях, принятых мэром и правительством города, – именно на базарной площади. Обычно рынок закрывается еще засветло, чтобы никто ничего не стянул с лотков в полумраке.

В больших городах люди торгуют не только на рынках, но и прямо на улицах. Томас Платтер в 1599 году насчитал на улицах Лондона продавцов 37 видов товаров. Женщины с большими корзинами часто продают вишни, сливы и другие мягкие фрукты; нередко вы услышите и клич «Апельсины, лимоны!». Примерно так же продают и многие овощи – например, лук. Рыбой и устрицами тоже частенько торгуют из корзин и коробов, равно как и зеленью, чесноком, салатом и редисом. По сути, любым скоропортящимся товаром торгуют вразнос.

То же самое касается и некоторых услуг: продажи связок хвороста для каминов, огня (чтобы не разжигать его самостоятельно при помощи огнива), прочистки дымоходов.

Некоторые города по-прежнему проводят ярмарки. От рынков они отличаются тем, что устраиваются ежегодно и длятся всего несколько дней. По данным альманахов, выходящих каждый год, в правление Елизаветы на территории Англии действует 822 ярмарки. Главная задача этих мероприятий – мелкооптовая продажа товаров городским розничным торговцам и крупнооптовая – купцам, отправляющимся за рубеж. У оптового торговца, например, можно приобрести редкие вещи, производимые аптекарями; владелец лавки может купить там высококачественную ткань – например, шелковую или кружевную. Впрочем, период расцвета ярмарок, когда на них можно было купить множество редкостей, уже давно прошел. В Камберленде ярмарки проходят лишь в пяти городах, в Дареме – всего в трех. В Уэст-Кантри ситуация примерно такая же: в пяти городах в Девоне проходят девять ярмарок, на которых в основном торгуют шерстью и тканью. Лишь в Кенте и Эссексе ярмарок до сих пор много, но даже там торгуют в основном домашним скотом.

Любой рынок или ярмарку нужно очень строго регулировать. Ни одному городу не хочется иметь репутацию рассадника воров или нечестных торговцев. Некоторые цены, в частности на хлеб, пиво и топливо, устанавливаются законом: если за эти товары с вас берут слишком много, вы можете пожаловаться мировому судье. В большинстве городов назначают специальных официальных лиц (бидлов или бейлифов) для управления торговлей. Они могут самостоятельно определять цены на некоторые вещи: в Эксетере, например, вас оштрафуют на 40 шиллингов, если вы продаете кроликов дороже, чем по 10 пенсов за пару. Они открывают специальные дома мер и весов, чтобы удостовериться, что зерно и жидкости продаются в верных объемах, нанимают дегустаторов пива, проверяющих его качество, и констеблей, поддерживающих закон и порядок. Они делают все, что в их силах, чтобы предотвратить покупку товаров или скота еще до их поступления на рынок («forestalling»), перепродажу товаров, купленных на этом же или соседнем рынке, по более высоким ценам («regrating») и скупку всех запасов определенного товара с целью перепродажи по собственной цене («engrossment») – все это запрещено законом. Так что если вас пытаются обмануть на рынке, вы можете обратиться к местным властям, и они осудят обманщиков за уголовное преступление, а не просто за нарушение местных подзаконных актов. Штрафы за «forestalling» и «regrating» значительны – не менее 10 шиллингов, чаще – 40, но иногда доходят даже до 10 фунтов.

Последнее, что нужно помнить: при любой покупке обязательно нужно торговаться. Если вы сразу заплатите требуемую цену, знайте – вас обманули. Следующая цитата из книги диалогов объяснит вам, как вести себя в подобной ситуации.

Леди (молодому человеку и спутнице): В какую лавку нам зайти?

Молодой человек, сопровождающий ее: Мадам, не угодно ли вам зайти в эту лавку? Девушка приглашает нас сюда, а язык у нее подвешен очень хорошо.

Леди: Но она вряд ли достойна твоей благосклонности, пусть и выглядит довольно милой и симпатичной; но, раз уж ты произвел на нее впечатление, давай посмотрим, что она сделает ради тебя. Так, дорогая подруга, есть ли у тебя светлый голланд?

Продавщица: Да, несомненно, мадам, самый лучший лен из всех, что вы когда-либо держали.

Леди: Горды и самонадеянны твои слова. Откуда тебе знать, какой лен я держала в руках? Может быть, он лучше любой ткани во всем твоем магазине?

Продавщица: Не смею возражать, мадам, но тем не менее я уверена, что мой лен не хуже любого другого.

Леди: Да-да, ты лишь выполняешь свою работу… За сколько отдашь эль этого кембрика?

Продавщица: Я вижу, вы прекрасно разбираетесь в льняных тканях, так что я не могу не показать вам лишь самую лучшую… Кембрик обойдется вам в 20 шиллингов.

Леди: Я столько не дам.

Продавщица: Сколько же вы готовы отдать, мадам, чтобы я смогла вам услужить?

Леди: Я дам тебе 15 шиллингов. Если возьмешь, то продай мне товар поскорее, ибо у меня есть дела и важнее, чем задерживаться здесь надолго.

Продавщица: Истинно говорю вам, мадам, мне очень жаль вам отказывать, но если я отдам вам ткань за такую цену, то понесу убытки.

Леди: Я дам 16 шиллингов и ни полупенни больше. Мистрис, этого достаточно?

Спутница: Мне думается, мадам, что вы предложили слишком много; я бы на вашем месте столько не отдала. Леди: Пойдемте тогда в лавку на другой стороне улицы. Продавщица (владелице лавки): Отдавать за эту цену, госпожа?

Владелица лавки: Покажи мне маркировку… Да, зови их обратно.

Деньги, работа и заработная плата

Долгосрочная инфляция в XVI веке растет. Рост населения приводит к дефициту еды, из-за которого увеличиваются цены. В то же время, поскольку рабочей силы становится больше, работодатели уменьшают жалованья. Низкие доходы и растущий спрос приводят к тому, что во время нехватки еды многие просто не могут ее купить. В 50-х годах цены примерно на 50 процентов выше, чем десятилетием ранее.

Правительство пытается бороться с этим, улучшая, среди прочего, содержание драгоценных металлов в монетах. Девальвированные монеты времен Эдуарда VI обозначают символами (решеткой и головой борзой собаки), говорящими об их низкой стоимости, после чего начинают чеканить новые серебряные монеты. Второй метод – контроль над жалованьями: ограничение заработков приводит к снижению покупательной способности людей и, соответственно, снижению инфляции. Стратегия срабатывает. Девальвированные монеты быстро исчезают. Цены в 60-х годах выросли лишь на 5,7 % по сравнению с 50-ми, а в следующие два десятилетия инфляция составила соответственно 7,6 и 6,6 %. Цены на зерно и другие продукты питания подвержены значительным колебаниям в зависимости от предложения, но цена «потребительской корзины» в течение всего правления Елизаветы растет менее чем на 1 % в год.

Золотые монеты одинаковой стоимости существуют, потому что фунт стерлингов – это лишь одна из двух расчетных единиц; вторая – марка (13 шиллингов 4 пенса), или две трети фунта. Ангел первоначально стоил полмарки (6 шиллингов 8 пенсов), а 10 шиллингов стал стоить лишь в 1551 году, когда марка потеряла прежнюю значимость. С 1601 года пол-ангела и четверть ангела больше не чеканят, а крона и полкроны становятся большими серебряными монетами. Впрочем, старые монеты не выходят из обращения за один день. Таким образом, в течение короткого периода существуют три разные монеты достоинством в 5 шиллингов (золотая крона, серебряная крона и золотые пол-ангела) и три монеты достоинством в 2 шиллинга 6 пенсов (две золотые и одна серебряная). Несмотря на то что в 1600 году объявили о скором начале чеканки медных полупенни и фартингов, они так и не появились – несмотря на острую необходимость в таких монетах на рынках по всей стране.

Все вышеперечисленные монеты чеканятся: диск из нужного металла кладут на клише, другое клише кладут сверху, после чего сильно бьют по ним молотом. В результате монеты очень быстро истираются. Кроме того, с краев регулярно обрезают серебро – несмотря на то что это преступление приравнено к государственной измене и карается смертной казнью.

Но затем, в 1561 году, в Англию прибывает французский чеканщик Элой Местрель с монетным прессом на конной тяге, где монеты создаются при помощи сильного давления: изображение на них получается намного более отчетливым, практически таким же хорошим, как на современных монетах. Он чеканит тысячи великолепных шестипенсовиков и небольшое количество других монет; но его машина слишком медленно работает, так что работники Монетного двора, которых интересуют более быстрые и эффективные методы, так и не принимают его системы. После десяти лет работы Местреля увольняют. В 1578 году, после того как, обнищав, он начинает подделывать монеты, его арестовывают и вешают.

Вам наверняка интересно, сколько вышеперечисленные суммы стоят в современной валюте. Некоторые историки пытаются вычислить эквивалент, но какой-либо «стандартный обменный курс» между столетиями предложить невозможно. Разные вещи имеют разную денежную стоимость в разное время. В Вустершире в 90-х годах XVI века пара льняных простыней стоит 8 шиллингов – но каков ее современный эквивалент? В современной Англии пара льняных простыней стоит примерно 100 фунтов: соответственно, с 1590 по 2012 год цена выросла примерно в 250 раз[55]. Рабочий-поденщик в тех же 90-х годах обычно получает 4 пенса в день; стоимость его труда выросла в 6000 раз, до тех же 100 фунтов в день. Что же касается еды – курица обойдется вам в 4 пенса (за исключением голода 1594–1597 годов, когда цена возросла вдвое), пинта сливок стоит 3 пенса, один лимон – тоже 3 пенса, а фунт вишен – 10 пенсов. Курица (находящаяся на свободном выгуле) выросла в цене в 240 раз, но лимоны – всего примерно в 20 раз, а вишня – в 60 раз. Так во сколько же увеличилась покупательная способность 1 фунта – в 20, 250 или 6000 раз? Невозможно напрямую сравнивать цены в наше время и в обществе, которое совсем по-другому оценивает и еду, и труд.

А если вам понадобятся деньги в долг? Просто пойти в банк нельзя – их просто не существует. Впрочем, получить кредиты все равно можно. Многие владельцы лавок разрешат вам купить что-нибудь в кредит, если знают, как вас зовут и где вы живете; ваш долг запишут в «книге учета». Другая часто используемая форма кредита – брать деньги у местных дворян под расписку. Вы гарантируете, что заплатите определенную сумму денег в определенный день и с определенным процентом – все эти цифры будут указаны в подписанном документе. Вы обязаны выплатить эту сумму, и расписка будет оставаться в руках кредитора, пока вы по ней не расплатитесь. Акт 1571 года, разрешающий взимание процентов за долгосрочные кредиты (до этого взимать любые проценты не разрешалось – это считалось ростовщичеством), ограничивает сумму 10 процентами годовых. Долговые расписки становятся все популярнее. Впрочем, если вы кредитор, получить деньги обратно иногда бывает довольно сложно. Многие в своих завещаниях пишут, что наследство нужно выплачивать только после того, как должники вернут все деньги, а после смерти завещателей душеприказчики часто составляют списки «неотложных долгов» – сумм, которые должны быть возвращены безотлагательно.

Выше уже упоминалось, что правительство контролирует зарплаты. В отличие от нашего современного законодательства, где указывается минимальный уровень оплаты труда, в Акте о трудящихся 1563 года говорится, что мировые судьи каждый год должны устанавливать местный максимальный уровень оплаты. В Колчестере, например, «бейлиф земледелия» – главный фермер, нанимаемый землевладельцем, – может получать не более 2 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов в год, плюс 10 шиллингов на ткань (для пошива одежды). Сельскохозяйственный рабочий получает не более 1 фунта 13 шиллингов 4 пенсов, плюс 6 шиллингов 8 пенсов на ткань. Ежедневное жалование для батраков устанавливается в размере 3 пенсов с едой и питьем или 7 пенсов без оных в зимние месяцы. На время сбора урожая оплата вырастает до 8 пенсов (с едой и питьем) или 16 (без них). Каменщики, плотники и другие квалифицированные рабочие получают до 4 пенсов в день с едой и питьем или 10 пенсов без них. В Эксетере рабочие и подмастерья строительных специальностей получают до 6 пенсов в день; 8 пенсов, если прошли курс обучения, и 10 пенсов – если они мастера своего дела.

Идея максимального оклада наверняка приведет вас в уныние – работать придется без всяких шансов на повышение зарплаты, вне зависимости от вашего опыта и умения, – но альтернативы нет. Безработных иногда сажают в колодки до тех пор, пока власти не найдут им какую-нибудь работу. Девочек старше 12 лет и женщин младше 40 могут заставить заниматься черной работой для любого человека, назначенного судьями, – за подобающую плату. Мальчиков старше 12 лет и мужчин младше 60 на тех же условиях отправляют на сельскохозяйственные работы. Во многих ремеслах существует минимальный период работы: вам не заплатят, если вы работали на хозяина меньше года. Более того, уходить с работы, не сообщив об этом за три месяца, незаконно.

Условия труда тяжелы. Даже в процветающей отрасли вроде торговли шерстью рабочий день длинный, сама работа – трудная, а еда сомнительного качества (если вообще есть). Массовое производство еще только зарождается, фабрик очень мало. На этих фабриках стоит по 200 ткацких станков, которыми управляют 200 мужчин; 200 женщин прочесывают шерсть, а еще 200 – прядут. Но такие фабрики, по крайней мере, довольно безопасны. Представьте, каково работать в угольной шахте времен Елизаветы, – это еще одна процветающая отрасль, развитая в основном на севере страны. Начнем с того, что платят там немного: вы получите не более 6 пенсов в день. Мальчики, которые катают тачки по подземным шахтам и загружают краны, поднимающие уголь на поверхность, зачастую получают всего 1 пенс в день – за 12 часов в темных подземных туннелях, полных угольной пыли, от которой развивается множество легочных заболеваний. Почти половину времени шахты простаивают из-за затопления, утечек рудничного газа или перепроизводства – а если вы не работаете, вам не платят. Перепроизводство означает, что на поверхности скопилось слишком много угля, который еще не продали и не увезли, так что дальнейшая добыча нецелесообразна. В затопленной шахте можно просто утонуть. Кроме того, шахтерам приходится справлять и малую, и большую нужду прямо в шахте, так что через воду, в которой они стоят, распространяются болезни и паразиты. А что касается рудничного газа… Вы не забыли, что шахты освещаются только сальными свечами? Представьте, что вы пробили стену из угля, и тут – бабах! Возможно, вы даже не погибнете от самого взрыва, а просто останетесь лежать в темном туннеле со сломанной ногой и все прибывающей водой. Каждый день ваша жизнь подвергается бессчетному числу опасностей, и вам придется смириться с несчастными случаями и гибелью людей. Когда копают водоотливную штольню, кому-то из шахтеров приходится взбираться наверх и пробивать дыру в породе, чтобы выпустить воду. Часто это заканчивается смертью несчастного – напор воды сбрасывает его на дно штольни. Нередки травмы головы и конечностей, после которых люди просто не могут выбраться и тонут. А какова же награда для тех, кому удается в этой штольне выжить? Всего 2 фунта – вот за какую сумму шахтеры готовы рискнуть жизнью.

Намного безопаснее стать слугой. Такое решение принимают очень многие – в том числе потому, что спрос на дешевую работу по дому огромен. Впрочем, фраза «Англия – тюрьма для слуг» вполне справедлива. Детей с шестилетнего возраста могут насильно отдать слугами в семью какого-нибудь йомена – бесплатно, только за еду и жилье. Взрослым слугам очень повезет, если они заработают хотя бы 2 фунта в год; служанки получают практически вдвое меньше. Неплохая заработная плата для служанки – 8 пенсов в неделю (1 фунт 14 шиллингов 8 пенсов в год): именно столько Мария, служанка из Комптона, графство Беркшир, получает в 1597 году. Слуги-мужчины в том же доме получают более чем втрое против этого: 2 шиллинга 4 пенса в неделю. Две марки (1 фунт 6 шиллингов 8 пенсов) – оклад каждой из семи служанок, работающих в Торндон-холле, графство Эссекс; им платят каждые три месяца. Иногда слугам платят еще реже: тем из них, кто живет вместе с хозяевами, могут давать жалование всего раз в год. В 1583 году Джоанна Дженнингс через суд требует выплатить ей жалование за два года (в год оно составляло 1 фунт 6 шиллингов 8 пенсов). Хотя хозяева и члены их семей могут общаться со слугами на равных – чисто ради христианского братства или чувства товарищества, – обычно они смотрят на них сверху вниз и разговаривают в приказном тоне. Кроме того, молодым женщинам приходится мириться еще и с сексуальными домогательствами хозяев; в то время спокойно относились к тому, что глава семьи спит со служанками. В 1599 году суд мэра в Норидже постановляет, что восемнадцатилетняя Кэтрин Вардайн должна уйти со службы, потому что у ее хозяина сифилис и, соответственно, у нее большие шансы тоже им заболеть[56]. Молодые женщины-служанки, таким образом, находятся в двойной опасности. Если отказать хозяину, это, скорее всего, приведет к увольнению; если согласиться, то это грозит болезнью или беременностью, а также увольнением, если беременность обнаружится. Наконец, если вы убьете хозяина, то ваше преступление – «малая измена». Мужчин за нее просто вешают, как за любое убийство. Женщин же сжигают на костре.

Манеры и вежливость

В XVI веке появляется немало книг, посвященных этикету поведения. Одна из них – «Книга воспитания, или Школа хороших манер», составленная Хью Роудсом и изданная в 1577 году. Предназначенная для «слуг и детей», она содержит советы по поведению в доме джентльмена. Поскольку в бедных домах стараются подражать богатым, советы Роудса помогут вам практически везде.

Хью Роудс не рассказывает вам одной вещи: как здороваться с людьми. Это большое упущение, потому что нет лучшего способа испортить первое впечатление о себе, чем неподобающее приветствие. Если вы знаете кого-то хорошо, достаточно просто назвать его имя – вы, наверное, знаете это из пьес Шекспира. Просто знакомых лучше приветствовать, например, «God save you, Sir/Madam» («Храни вас Бог, сэр/мадам») или «Sir, God give you a good and long life» («Сэр, дай вам Бог хорошей и долгой жизни»). Здороваясь с кем-то поутру, скажите «Good morrow, Mister/Mistress» («Доброго утра, мистер/мистрис») или «God give you good morrow» («Дай вам Бог доброго утра»). В конце дня лучше будет сказать «God give you good evening» или «God give you good night» («Дай вам Бог доброго вечера/ ночи»), а перед сном – «Good rest» («Доброго отдыха»). Прощаясь с кем-нибудь, можно добавить «God save and prosper you, Sir» («Храни и благослови вас Бог, сэр»).

Общие советы

Снимайте шляпу, если говорите с человеком, который выше вас по социальному статусу.

Не отводите взгляда во время разговора.

Не рассказывайте секретов незнакомцам.

Не осуждайте других за прегрешения, которые совершаете сами.

Упрекайте людей только в разговорах один на один. Лучше побить гордеца, чем упрекнуть его.

Не хвастайтесь.

В компании с человеком, который выше вас по положению, говорите только тогда, когда к вам обращаются.

Не вмешивайтесь в чужие дела.

Не смейтесь над собственными шутками.

Прежде чем войти в дом, стучите в дверь.

Не плюйте через стол.

Будьте вежливы с незнакомцами, но не доверяйте людям, которых не знаете.

Мойте руки перед едой.

Если едите с кем-то из одной тарелки, не крошите туда свой хлеб.

Если едите с кем-то, кто выше вас по положению, дайте ему начать есть первым.

Не рыгайте в лицо соседу.

Не хлюпайте, когда едите суп. Доев суп, вытрите тарелку досуха и поставьте на стол, чтобы из нее поел кто-нибудь еще.

Ешьте и пейте тихо.

Не чешите голову над обеденным столом, не суйте палец в рот, не испускайте ветры.

Сморкайтесь не в салфетку, а в свой платок.

Ваш нож должен блестеть.

Не протягивайте руки над столом и не наклоняйтесь над ним.

Не сдувайте крошки и не плюйте на пол.

Попив из чашки, вытрите рот.

Не макайте мясо в солонку.

За столом

Не грызите кости.

Не бросайте кости под стол.

Ешьте мясо маленькими кусочками.

Не набивайте полный рот еды.

Не дуйте на свою еду, если у вас плохо пахнет изо рта.

Не чистите ногти и не играйте со скатертью во время еды.

Зубы нужно прочищать не ножом, а зубочисткой.

Не делитесь едой ни с кем, если у вас гнилые зубы.

Вставая из-за стола, скажите соседям «Всего вам хорошего» («Much good do it ye»).

Если вы сплюнули или высморкались на пол, разотрите ногой это место.

Как вы видите, манеры со временем меняются мало. Различия довольно незначительны. Тем не менее кое-что вас может удивить. Например, по обычаю вы должны снять шляпу, если при вас кто-то справляет нужду. Обычно мужчинам можно носить головные уборы, не снимая, везде, кроме церкви; но вас наверняка позабавит, когда слуги лорда дружно снимут шляпы, увидев, как конь их хозяина отливает посреди улицы. Приглашая мужчину на ужин или прием, вы должны пригласить и его жену – «ибо в Англии не принято приглашать мужа без жены», – пишет Томас Платтер, явно смущенный этой английской причудой. Кроме того, Платтера удивляют и приветствия. Джентльмены, по его словам, «приветствуют друг друга, обнажая головы и кланяясь… Женщин, однако, приветствуют поцелуем, как во Франции». Самуэль Кихиль, посетивший Англию в 1585 году, замечает, что если мужчину в дверях приветствует женщина – даже если это будет жена или дочь хозяина дома, – «он имеет право взять ее за руку и поцеловать: таков обычай страны, и если кто-либо так не делает, это считается… проявлением плохого воспитания». Алессандро Маньо тоже говорит о приветствии женщин поцелуем: «Если незнакомец заходит в дом и первым делом не целует хозяйку в губы, то его считают плохо воспитанным». В шекспировском «Отелло» тоже говорится об этом обычае. Приветствуя Эмилию, Кассио целует ее и говорит ее мужу: «Не злитесь, добрый Яго, на меня за эту вольность. Воспитанье наше мне разрешает смелую учтивость».

Теперь вы понимаете, почему Маньо написал о лондонцах 1562 года, что «они много целуются». У вас это, скорее всего, вызовет противоречивые чувства. С одной стороны, на пороге вас ждет прекрасный момент. С другой стороны, целовать незнакомых людей в губы в городе, где свирепствуют самые разнообразные болезни, не самая хорошая идея – особенно учитывая, что в следующем году от чумы умерло не менее 17 404 человек.

VI Что носить

Слово «модный» подразумевает в том числе и «современный». Если вы модно одеваетесь, значит, вы следите за последними тенденциями. То же самое верно и для елизаветинской Англии – и даже еще вернее. Мода меняется так же быстро, как и в современном мире, но эти изменения важнее и значительнее, чем на улицах нынешних городов. В обществе, где господствует строгая иерархия, все должны одеваться так, как им положено по рангу; ваша внешность говорит о том, какой степени уважения вы заслуживаете. Если вы не одеваетесь как джентльмен, никто вас так не назовет. Если вы не одеты как леди, с вами не будут обращаться как с леди. Красивую одежду десятилетней давности носить тоже не получится (по крайней мере, без определенных модификаций): одежду, которая была модной десять лет назад, леди уже передали своим служанкам. Придворные носят модную одежду очень недолго: как только их фасоны становятся популярными вне двора, они начинают искать что-нибудь новенькое. Писатель и путешественник Файнс Морисон сказал так: «Если кто одет в старую одежду, на него смотрят, словно на картинку с гобелена». В XVI веке вы – то, во что вы одеты.

Одеваться правильно – не просто одеваться модно или элегантно. Если у мужчины на шее тяжелая золотая цепь, он, очевидно, важная персона – но что значат цвета его одежды? Что можно сразу понять по фасону платья его жены? Если на рукаве платья нарисованы змея и сердце, что это значит? Важно ли изображение пеликана? Если у женщины глубокое декольте, о чем это говорит?

Думаю, лучше будет начать с описания того, что приличествует носить человеку определенного пола и положения. В елизаветинской Англии гульфики носят только маленького размера. Большие, набитые шерстью и похожие на эрегированный мужской член, устарели. Они были популярны в правление Еенриха VIII, у которого было шесть жен, но вот при дворе Девственной королевы ими щеголять не стоит. Одежда с накладными плечами, которую Еенрих ввел в моду, подчеркивая свою мужественность, тоже пропала. Хвастаться своим могучим торсом перед королевой просто неприлично. Елизавета изменила мужскую моду уже только тем, что была женщиной. Массивные мужские плечи словно проткнули иголкой, и они сдулись, так что мужчины получили возможность быть самими собой, а не изображать мускулистых великанов.

Что же касается приличий для женщин – леди никогда не обнажают рук и ног на публике. Прачка может обнажить ноги, стоя в тазу со щелоком и топча в нем одежду, но такие голоногие женщины находятся в самом низу общества. Впрочем, носить глубокое декольте вполне нормально, если вы не замужем. Неважно, сколько вам лет: даже 64-летняя королева не стесняется выставлять грудь напоказ. Пауль Хентцнер, немецкий юрист, видевший ее в 1598 году, говорит: «Ее грудь открыта, как у всех английских леди до вступления в брак». Французский посол Андре Юро, видевший ее за год до этого, не мог оторвать глаз от ее декольте. Он встречается с ней трижды и каждый раз описывает ее одежду, уделяя особое внимание груди. Во втором случае он отмечает, что на ней платье, открывающее кожу вплоть до пупа, и в декольте видно не только ложбинку, но и грудь целиком. В третий раз он добавляет, что в верхней части груди ее кожа очень морщинистая, но вот в нижней части – белая и гладкая[57]. В общем, если вы женщина, то у вас не будет никаких проблем, если вы не станете обнажать руки и лодыжки – правда, излишне открытая грудь привлечет внимание французского посла.

Если вы находитесь в нижней части общественной иерархии, то в какой-то степени лишены свободы выбора в одежде. Как и в Средневековье, существуют законы, определяющие, какие материалы нельзя носить простым людям. В 1559 году Елизавета издает прокламацию, которая подтверждает действие законов от 1533 и 1554 годов, регулирующих расходы. В законе 1533 года говорится, что, если вы не пэр королевства, вам запрещается носить одежду из следующих материалов: золотой или серебряной ткани; шелка с золотыми или серебряными нитями; атласа с золотыми или серебряными нитями; соболиного меха. Чтобы носить материалы из следующего списка, вы должны быть лордом, сыном графа, маркизом или рыцарем ордена Подвязки: шерстяная ткань иностранного производства, красный или синий бархат, черный мех виверры или рыси. Лишь будучи лордом, сыном лорда, рыцарем или имея годовой доход не менее 200 фунтов, вы можете носить бархатные платья, бархатные камзолы, леопардовый мех, расшитую одежду, а также одежду с золотыми, серебряными или шелковыми элементами. Наконец, если ваш годовой доход менее 100 фунтов, то вам запрещается носить тафту, атлас, камчатную ткань, верхнюю одежду из шелка, бархатную одежду (за исключением курток и дублетов) и мех (за исключением меха животных, встречающихся в Англии в диком виде). По закону 1554 года вам запрещается носить любую одежду или аксессуары, в которых есть шелк, если ваш годовой доход меньше 20 фунтов.

Подчиняются ли люди этим законам? Если вкратце – нет. Подобные прокламации так же неэффективны, как попытки короля Кнуда Великого остановить море. О нарушениях закона можно сообщить в поместный суд, но это делается очень редко; в сельской местности штрафы за эти нарушения довольно малы. В городах вам могут, конечно, высказать порицание, но не более того: нарушителей просто слишком много. Если кого-то ловят и штрафуют, то, заплатив штраф, он может спокойно ходить так же и дальше. То же самое можно сказать и про Акт о шерстяных шапках 1571 года, в котором говорится, что все работающие мужчины старше семи лет обязаны носить шерстяную шапку по воскресеньям и церковным праздникам под угрозой штрафа в 3 шиллинга 4 пенса за каждый пропущенный день.

Вас опять-таки могут на этом поймать, но чаще всего вас ждет всего лишь порицание и небольшой штраф.

Типы тканей, использующихся в елизаветинской Англии

Шелк: Шелк, бархат, атлас, камка, тафта, поплин, подкладочный шелк

Лен: Батист, кембрик, голланд, локрем, холст, клеенка

Шерсть: Пурпур, тонкое сукно, скаммель, кирза, рассет, серж, фризадо, бобрик, кендаль, хлопок, фланель, камвол, байка, сейс

Смешанная ткань: Золотая ткань, серебряная ткань, шелк с золотыми или серебряными нитями, камлот (легкая смесь шелка и льна), кипр (почти прозрачная смесь шелка и льна), моккадо (бархат, сделанный из шерсти), бумазея (льняная или камвольная основа и уток из хлопка или шерсти) и линзивулзи (грубая смесь льна и шерсти)

В вышеприведенном списке первыми идут более высококачественные ткани, а затем – по возрастанию грубости материала. Батист тонкий, как паутинка, из него шьют гофрированные воротники, манжеты и шейные платки. Кембрик очень белый, из него делают лучшие рубашки, сорочки и воротники. Голланд тоже белый: из него горожане и горожанки шьют себе рубашки, сорочки, накрахмаленные воротники и фартуки. Рабочие для той же цели используют локрем, а самые бедные шьют себе платья из линзивулзи. Ткань – это символ класса, так что если вы хотите продвинуться в обществе, купите дорогую ткань и отнесите ее портному. Стоит отметить, что несмотря на название, настоящий хлопок во всем вышеприведенном списке используется только в бумазее: во всех остальных случаях «хлопок» – это легкая шерсть. Лишь под конец правления Елизаветы с Востока начнут завозить настоящую хлопчатобумажную ткань – миткаль.

С цветами все сложнее. Елизавета выросла, слывя любительницей очень скромной одежды, которую современники называли «печальной» (в данном случае – темных цветов). Писатели-пуритане хвалят ее за то, что в первую половину правления она не выставляла роскошь напоказ, часто нося простые черно-белые одежды. Белый означает «чистоту», а черный – «постоянство», так что вместе эти цвета означают «вечную девственность». Но за этой простотой стоит нечто большее, чем осторожность перед лицом общественного мнения и символ королевы-девственницы. В Англии сравнительно мало сильных природных красителей. Пурпур добывают из средиземноморских моллюсков – на унцию краски их уходит 30 тысяч. Ярко-красную краску добыть лишь немногим легче, так что она символизирует аристократическое богатство и власть римской церкви. Ее получают из четырех основных источников. Оранжево-красную краску можно получить из цезальпинии, или «бразильского дерева»; когда-то ее привозили в виде порошка из Азии, но сейчас ее в основном добывают в Новом Свете португальцы (они даже назвали в честь этого дерева целую страну, Бразилию). Более яркий красный цвет, которым красят шерстяную ткань, называемую пурпуром, получают из кермесов – насекомых-паразитов, живущих на вечнозеленых дубах Средиземноморья; беременных самок умерщвляют уксусом, сушат на солнце и достают из чрева червеподобные личинки. Когда их скатывают в маленькие шарики, называемые «зернами» (grains), и окунают в воду, получается ярко-красная краска под названием «grain» – отсюда происходит слово «ingrained» («пропитанный»), а также связанное с червями слово «vermillion» («ярко-красный»). Третья ярко-красная краска – кошениль, добываемая из насекомых, живущих в испанских владениях в Латинской Америке. Единственная красная краска, легкодоступная в Англии, – марена, качество которой сильно зависит от качества почвы. Чтобы сделать английский «пурпур» (этот цвет, правда, скорее фиолетовый), нужно смешать марену с единственным местным натуральным синим красителем, вайдой. Зная о дефиците ярких красок, вы уже не удивитесь тому, что Елизавета предпочитает белый и черный цвета. Они принижают ценность испанских богатств и подчеркивают символическую непорочность и постоянство ее собственной одежды. Если смотреть с вашей точки зрения, то впервые появиться при дворе в плаще, окрашенном кошенилью, – не очень-то хорошая идея[58].

Избегание всего иностранного не распространяется на фасоны. Англичане беззастенчиво заимствуют все, что им нравится, отовсюду, где это найдут. Придворные привозят из зарубежных поездок новые фасоны и материалы для себя и своих жен, матерей и сестер. Они узнают о новой моде в Голландии, Италии и Германии, принимая у себя дома иностранных джентльменов и леди. Королева получает в подарок портреты королей континентальной Европы, на которых в том числе демонстрируется и последняя мода европейских королевских дворов. Кроме того, информация о новой заморской моде появляется и благодаря кукольным платьям, которые присылают из Франции (лишь скопировав фасон, родители отдают куклу дочери, чтобы играть); в 1559–1560 годах через лондонский порт ввезли кукол на общую сумму 178 фунтов 3 шиллинга 4 пенса[59].

Результатом интереса ко всему новому становится эклектичный стиль: испанские рукава смешиваются с французскими платьями и голландскими плащами. Драматург Томас Деккер отмечает:

Одежда англичанина похожа на тело изменника, которое повесили, выпотрошили и четвертовали, после чего по частям вывезли в разные страны: его гульфик – в Дании, воротник дублета и живот – во Франции, узкие рукава – в Италии, короткая бахрома на поясе – у мясницкого лотка в Утрехте, широкие накидки говорят по-испански… таким образом, мы насмехаемся над другими народами, которые подчиняются одной и той же моде, но при этом воруем понемногу у каждого из них, чтобы укрепить свою гордость.

Сама королева с большим энтузиазмом поощряет такое «сорочье» поведение. Более того, ее можно смело объявить одной из величайших покровительниц моды в истории. Читая перепись ее одежды и личных украшений в королевских дворцах в 1600 году, мы видим, что у нее было 102 французских платья, 67 круглых платьев, 100 свободных платьев, 126 нижних рубашек, 136 юбок, 125 нижних юбок, 96 плащей, 85 дублетов и 99 «одеяний» (костюмов, надеваемых в особых случаях – например, на коронацию или для выступлений в парламенте). Кроме того, она держит 2 одеяния, 26 французских платьев, 14 круглых платьев, 27 свободных платьев, 23 нижние рубашки, 58 юбок, 27 нижних юбок, 41 плащ и 38 дублетов у главного гардеробщика в Блэкфрайарс. Именно благодаря разнообразию в одежде она стала «иконой стиля». Несмотря на то что за все время правления на нее работало всего два портных – Уолтер Фиш до 1582 года и Вильям Джонс после этого времени, – она часто привозила платья из Франции, чтобы их копировали; между 1571 и 1577 годами для нее шьют четыре испанских платья. Она просит графа Лестера написать его итальянским знакомым в Антверпене, чтобы те достали для нее новые корсажи из Италии и Испании. Она покупает венецианские платья и просит сшить себе еще несколько «по итальянской моде». Многие ее короткие рубашки, сорочки и платья – из Фландрии. В 1569-м она просит Уолтера Фиша заменить подкладку ее «голландского платья из черного бархата с испанскими рукавами» белой тафтой. У нее есть даже польское платье из черного бархата. Несмотря на то что за всю жизнь она ни разу не выехала за рубеж, гардероб у нее – как у бывалой путешественницы.

Не стоит и говорить, что пуританам не нравится причудливая заграничная мода. Джон Эйлмер пишет о Елизавете в 1559 году: «Я уверен, что ее девичьи одежды, которые она носила во времена короля Эдуарда, заставляли стыдиться жен и дочерей аристократов, разодетых и раскрашенных, словно павлины». Но когда одежда королевы в 70-х годах становится богаче и пышнее, придворные тоже начинают одеваться подобным образом. В 1577 году Вильям Еаррисон оплакивает «фантастические причуды нашего народа»:

Я не могу найти лучшего способа порицать эту гнусность, кроме как подробно описать наши одежды: настолько мы изменчивы, что сегодня все хотят выглядеть клк испанцы, завтра самыми лучшими и очаровательными считают французские игрушки, затем все начинают гоняться за алеманнской [немецкой] модой, потом постепенно переходят к турецкому платью, потом к мавританским халатам, берберской шерстяной одежде, мандильонам, надетым в направлении Колли-Вестон [то есть набок], и коротким французским брюкам; в результате получается милое облачение, которое уродует моих соотечественников едва ли не больше, чем дублет – собаку. И, поскольку фасоны столь разнообразны, мы видим дороговизну и любопытство, неумеренность и тщеславие, помпезность и показуху, перемены и многообразие и, наконец, изменчивость и причуды: нет в Англии ничего более постоянного, чем непостоянство в одежде. О, как же высоко в наше время ценят тело и как мало – душу!

Филип Стаббс в «Анатомии оскорблений» (1583) высказывается еще язвительнее. Он заявляет, что «нося одежду более красивую, роскошную и дорогую, чем приличествует нашему состоянию, призванию или положению, мы надуваемся от гордости и начинаем думать о себе больше, чем должно низким земным существам и жалким грешникам». В таком же стиле он разглагольствует еще 144 страницы, браня воротники, шляпы, прически, «страннейшие дублеты» и «дорогие нижние чулки», не щадя ни мужчин, ни женщин, но с немалым удовольствием говорит, что «их гнусное тряпье нужно разорвать и бросить им в самодовольные лица». Его обличения невероятно энергичны. В какой-то момент, описывая своих собратьев-англичан, он заявляет: «Ни либертины, ни эпикурейцы, ни даже самые подлые атеисты из всех, что когда-либо жили, не превосходили сей народ в гордыне».

Если вы посчитаете столь суровые поношения лишь еще одной формой проявления гордыни, то наверняка посочувствуете королеве в период, когда она носила самые роскошные свои наряды. На старости лет вышеупомянутый Джон Эйлмер (к тому времени – епископ Лондона) посмел раскритиковать королеву за экстравагантную одежду. Елизавета отвечает: «Если епископ продолжит рассуждать на подобные темы, то она направит его в рай – но пойдет он туда без посоха, сняв мантию». По замечанию сэра Джона Харингтона, если бы епископ знал, насколько обширен гардероб королевы, то наверняка бы выбрал иную тему для проповеди.

Женская одежда

В разговорнике примерно 1600 года издания, написанном Питером Эронделлом, вы можете прочитать слова богатой женщины по имени леди Ри-Мелейн, обращенные к камеристке во время утреннего одевания:

Принеси мою одежду: для начала нижние боди – я имею в виду камчатные боди с китовым усом. Что за шнурки ты мне даешь? Они слишком короткие, наконечники сломались, убери их, я лучше возьму зеленые шелковые. Когда ты уже принесешь мою нижнюю рубашку? Подай мне нижнюю юбку из выделанного алого бархата с серебряной каймой. Подаймне заодно ночную сорочку, мне холодно. Где мои чулки? Дай мне чистые носки; камвольные чулки мне не нужны, принеси шелковые чулки телесного цвета. Куда ты вчера положила мои подвязки? Унеси эти тапочки, я хочу бархатные пантофли. Отправь посыльного к сапожнику, пусть заберет эти опрокидывающиеся туфли, ибо они слишком высоки. Надень мне белые туфли; хотя нет, подожди, они мне не нужны: подай мне лучше испанские кожаные сапожки, я сегодня собираюсь на улицу… Завяжи шнурки на двойной узел, я боюсь, что они могут развязаться.

Некоторые слова вас удивят. Боди? Пантофли? Опрокидывающиеся туфли? Думаю, лучше всего будет рассмотреть все предметы одежды в том порядке, в котором вы их наденете после купания.

Сорочки. В елизаветинской Англии сорочки обычно называют «smock». Это основной предмет нижнего белья, который женщины носили столетиями. Сорочка надевается через голову и доходит примерно до колен; иногда у нее квадратный вырез, иногда круглый. В начале правления вы увидите сорочки с горлом, которые выглядывают из-под воротников верхней одежды: именно от них пошла мода на гофрированные воротники. Сорочки обычно шьют из льна; качество ткани зависит от вашего положения в обществе. Лучшие сорочки обычно делают из кембрика, чуть похуже – из голланда, простолюдины пользуются локремом. Те, у кого нет денег на чистый лен, шьют сорочки из полушерстяной ткани. На дорогих сорочках обычно есть вышивка вдоль воротника или, возможно, рукавов – например, дубовые листья и желуди.

По старой традиции мужа нельзя заставить выплачивать долг за невесту, если она выходит за него замуж, одетая в одну сорочку. Вы, наверное, подумаете, что мало кто согласится приходить в церковь в исподнем, на глазах у всей семьи, друзей и просто любопытствующих. Но такое случается. У некоторых молодых женщин очень большие долги.

Чулки. В первые годы правления Елизаветы леди Ри-Мелейн не попросила бы шелковых чулок: всем женщинам, вне зависимости от происхождения, приходится довольствоваться льняными или шерстяными. Но в 1561 году королевская швея Алиса Монтегю вручает Елизавете плоды своих трудов: целых десять лет она пыталась понять, как же связать шелковые чулки. Надев их, королева восклицает: «Мне так нравятся шелковые чулки, потому что они приятны, изящны и тонки, что с этого самого момента я больше не буду носить иных чулок!» К сожалению для ее величества, мистрис Монтегю не может вязать из шелка быстро. В 1562 году две пары черных шелковых чулок преподносит королеве один из телохранителей; еще две пары он дарит ей в 1563 году – судя по всему, ему удалось найти продавца за границей. 1564 год заканчивается победой мистрис Монтегю – она вяжет две пары черных шелковых чулок. На следующий год, наловчившись, она делает целых девять пар. Вскоре заполучить их хочется буквально всем. В 1599 году Вильям Ли изобретает машину для вязания чулок и другой шелковой одежды. Менее богатым женщинам, которые не могут позволить себе вязаные изделия из шелка, приходится еще много лет довольствоваться сминающимися на коленях шерстяными чулками.

Женщины не носят панталон. Ежемесячно и королева, и самая бедная девушка пользуются простыми отрезами льняной ткани[60]. Впрочем, на похоронном изображении Елизаветы все же «надета» пара бумазейных панталон, к тому же говорится, что в 1587 году она заказала для себя «шесть пар двойных льняных чулок из тонкого голланда». Но что это такое – панталоны или все же «обычные» льняные чулки со швом в задней части? Учитывая, что респектабельные леди никогда не носят платья выше лодыжек, надеюсь, что вы простите меня за отсутствие более точных сведений.

Носки делают из льна или шерсти, но носят их обычно только богатые люди. Большинству они не по карману – равно как и их стирка.

Жилеты. Жилет надевается через голову, подгоняется под талию; он может быть без рукавов, а может быть и с пришитыми рукавами. Это одежда для богатых, которую шьют из хорошего льна; иногда жилеты делают с теплой подкладкой, зачастую их украшают вышивкой. Если вам не нужно никуда выходить целый день, можно обойтись жилетом, надетым на сорочку и ночную рубашку – максимум, возможно, сверху еще придется накинуть халат.

Боди. «Пара боди» (a pair of bodies) – это предмет одежды, который леди Ри-Мелейн называет «нижние боди» и «камчатные боди с китовым усом». Они оборачиваются вокруг вас, превращаясь в левую и правую сторону лифа, который обычно зашнуровывается спереди. Боди бывают либо короткими и туго затягивающимися, на манер корсета, либо же длинными и с прикрепленной нижней юбкой – своеобразное нижнее платье. Если их надевают как корсет, то называют corse, а если завязывают на спине – «васкинами» или «баскинами» (vasquine/basquine), отсюда современное слово «баска» (basque). Боди можно укреплять деревом, китовым усом или тростником и прошивать более жесткой тканью, например клеенкой. В крайних случаях их укрепляют даже рогом. Боди для королевы делают из бархата, шелка, атласа или даже надушенной кожи.

Фартингалы, или фижмы. Это покрытые тканью каркасы, в которых используется до 50 ярдов китового уса и которые поддерживают нижнюю юбку или платье. Когда в моду входят все более широкие юбки (их ширина достигает четырех футов в бедрах), для них требуются все более легкие, но прочные фижмы. Писатели-мужчины шутят, что каркасы нужно оставлять на улице, потому что они слишком широки для парадных дверей.

Существует два основных вида фартингалов: испанский и французский. Испанский фартингал использовали при дворе еще в самом начале правления Елизаветы; в 60-х годах он быстро распространился и в низших слоях общества. Он конической формы: внизу обручи из китового уса более широкие, вверху – узкие. В 70-х годах появился французский фартингал: он крепится вокруг талии как колесо и имеет цилиндрическую форму. Но платья с вырезом спереди выглядят с французской фижмой менее элегантно, так что испанская конструкция не исчезает полностью.

Нижние юбки. Любая уважающая себя женщина носит нижнюю юбку – хоть королева, хоть крестьянка. В 1585 году кто-то сказал, что англичанки одеваются очень неуклюже, потому что носят по три нижние юбки – одну на другой. Подозреваю, что иностранный джентльмен, так сказавший, вряд ли заглядывал под юбки многим англичанкам. Вильям Кемп, компаньон Шекспира, в 1599 году едет из Лондона в Норидж и за это время успевает уложить в постель пару милых деревенских девушек: они носили всего по одной нижней юбке. Некоторые нижние юбки делают теплыми, из плотной шерстяной ткани (фланели или кирзы); другие – из легких тканей вроде атласа или тафты (если, конечно, вы можете их себе позволить). Судя по имеющимся спискам, 87 процентов нижних юбок у простолюдинок красные (выкрашенные мареной), оставшиеся – в основном черные, белые или синие.

Передние юбки (foreparts). Передних юбок существует два вида: один – для прикрытия передней части нижней юбки, другой – для прикрытия живота (их называют stomacher). Оба вида передних юбок богато украшают; они прикрывают нижнее белье там, где дублет или платье для эффекта оставляют открытым. Если вы носите круглое платье, юбки которого открыты спереди, оставляя треугольное «отверстие» длиной от талии до пола, то над нижней юбкой надеваете переднюю. Если же на вас нижняя рубашка, дублет или жилет с большим вырезом или вовсе открытые спереди, то надевайте stomacher. Передние юбки королевы обычно делают из белого сатина и украшают драгоценными камнями.

Нижние рубашки (kirtles). Как уже сказано выше, вы можете соединить пару боди с нижней юбкой и получить один предмет нижнего белья. Другой вариант – надеть нижнюю рубашку. Богатые женщины носят нижнюю рубашку с платьем, чтобы прикрыть шнурки на спине. В этом случае вышивка на передней части нижней рубашки видна через передний вырез платья. Для менее богатых женщин слово kirtle – всего лишь еще одно обозначение обычного платья.

Платья. Платье – самая верхняя одежда, закрывающая тело от плеч до лодыжек. Вы можете надеть его на нижнюю рубашку – тогда оно будет открыто на груди и над юбками, и перед рубашки будет виден. Либо же можно надеть платье на пару боди и нижнюю юбку, прикрытую передней. Вам могут встретиться «свободные платья», похожие на длинные куртки с широкой талией, висящие прямо до земли; у них часто не бывает рукавов. Кроме того, вы увидите платья со шлейфом (train gowns), который за вами несет служанка. «Французское платье» похоже на платье со шлейфом. У «круглого платья» широкая, круглая кайма, за счет чего вокруг лодыжек возникает широкий круг; обычно оно открыто спереди, и из-под него видно нижнюю рубашку.

Платья обычно бывают с рукавами. Испанский стиль – рукава с длинным вырезом от плеча до запястья, из которого видны рукава нижней рубашки. Это многоцветный фасон: сначала вы увидите цвет самого платья, потом – контрастный цвет подкладки, а потом – еще и цвет нижней рубашки. Иногда рукава нижней рубашки тоже разрезают или украшают дырочками, чтобы через них было видно и рукава сорочки. Французский стиль – нижнюю часть рукава, ближе к ладони, разрезают, а вот верхнюю делают очень широкой: в плечах они шириной восемьдесят дюймов и стоят вертикально, словно «крылья».

Дублеты и куртки. Дублет – длинная верхняя одежда, которая застегивается посередине и заканчивается острой полой. Дублет без рукавов называется курткой [jerkin). И дублет, и куртка могут быть с «крыльями» (стоячими наплечниками). Дублет можно надеть с подходящей нижней юбкой, незастегнутую куртку – вместо свободного платья; кто-то носит их распахнутыми сверху, чтобы продемонстрировать ложбинку между грудей или переднюю юбку. Женщины начинают носить эту верхнюю одежду вскоре после 1570 года; многие пуритане отнеслись к этому с презрением. «Кто они? Женщины? Прячущиеся в мужских одеждах?» – восклицает поэт Джордж Гаскойн в 1574 году. Филип Стаббс вполне предсказуемо негодует:

У женщин тоже появились свои дублеты и куртки, как у мужчин, застегнутые по грудь, с крыльями и каемками на плечах, в точности как на мужской одежде, и несмотря на то что такую одежду подобает носить лишь мужчинам, они надевают ее, не стесняясь, словно желая изменить свой пол… В 22-й главе Второзакония сказано: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие»… Этих женщин вполне можно назвать гермафродитами, ибо они чудовища, наполовину женщины, наполовину мужчины.

Воротники и манжеты. В середине XVI века и мужчины, и женщины начинают выставлять воротнички сорочек и рубашек над верхней одеждой. Эта маленькая деталь становится очень популярной, и люди начинают подчеркивать линию рубашки каймой, делая ее жестче. В начале 60-х годов они пришивают небольшие воротники или «ленты» к рубашкам, а к 1562 году модницы уже носят на шеях гофрированные льняные воротники (ruff bands). Они уже никак не присоединены к рубашкам и сорочкам, чтобы их было удобнее стирать. Обычно они полностью окружают шею, и создается впечатление, будто голова лежит на тарелке (согласно знаменитым словам Бена Джонсона).

Мода на воротники распространяется по всей Европе: к 1565 году все, кто хочет выглядеть стильно, носят такие. Сначала они выглядят довольно скромно – это длинная складчатая полоска льняной ткани, где каждая складка похожа по форме на восьмерку; но постепенно воротники становятся все более пышными, особенно после того, как в Нидерландах изобретают способ их накрахмаливания. В 1564 году беженка из Фландрии, госпожа Динген ван дер Плассе, начинает заниматься накрахмаливанием воротников в Лондоне – сначала обслуживая только своих соотечественников-беженцев. Вскоре носить накрахмаленный воротник с жесткими складками хочет каждый. На пике повального увлечения, в 80-х и 90-х годах, воротники иной раз делают из шести ярдов накрахмаленной материи, с 600 складками длиной восемь дюймов или даже больше. По краю их обшивают кружевами или декоративной льняной тканью (cutwork). В 90-х годах воротники еще и красят в синий цвет, чтобы лицо казалось бледным – тогда это было модно. Очень большие воротники поддерживаются деревянной основой, которой не видно из-за кружев или декоративной обшивки. Ничто не вызывает такого гнева Филипа Стаббса, как огромный воротник из лучшего льна:

Женщины носят большие воротники и шейные платки из голланда, батиста, кембрика и прочих тканей, где самая длинная нить меньше самого короткого волоса; а чтобы они не упали, их обмазывают дьявольским напитком, именуемым крахмалом; а после этого их тщательно высушивают, проглаживают и отбивают и надевают на красивые шейки, вдобавок подпирая специальным каркасом… величавые своды гордыни.

Иногда вместе с воротниками носят еще и такого же вида манжеты (ruffles). Воротники носят даже зажиточные сельские жители: жена йомена, отправляясь в город в базарный день обязательно наденет воротник, а если она едет с детьми, то воротники наденут и им тоже. Только рабочие, у которых вообще нет социальных амбиций, не носят воротников никогда.

Шейные платки (partlets). Это небольшие отрезы высококачественной ткани (атлас, батист, кипр или плетенка), прикрывающие верхнюю часть груди. В первой части правления Елизаветы шейные платки делают похожими на верхнюю часть сорочки; они прикрывают вырез дублета или пары боди.

Накидки. Декоративная одежда, прикрывающая плечи. Накидку либо оборачивают вокруг плеч, либо подгоняют под круглое или французское платье. Иногда у нее даже бывает шлейф.

Вуали. В аристократическом обществе вуаль используют не для того, чтобы прикрыть лицо, а наоборот – чтобы показать его, обрамляя голову и окружая ее драгоценными камнями. Соответственно, вуаль прикрепляют к головному убору и платью. Некоторые экстравагантные вуали, которые носят аристократки, крепятся на проволоке и представляют собой волнующийся, полупрозрачный фон для лица леди, выступая даже дальше, чем широкие испанские рукава и фартингалы[61]. В более скромной обстановке женщина, гуляющая по городу, может обернуть лицо тонкой льняной тканью, чтобы прикрыть его от солнца.

Обувь. У женщин времен Елизаветы большой выбор обуви: тапочки, пантофли, ботинки, туфли-лодочки (pumps), шлепанцы (mules), чопины (chopines), сабо, сапоги и котурны (buskins). Леди Ри-Мелейн говорит служанке, что не хочет надевать тапочки и предпочитает бархатные пантофли, потом передумывает и просит туфли-лодочки, но в конце концов останавливается на испанских кожаных сапожках. Тапочки вам хорошо известны: их делают из мягкого бархата, у них нет ни каблуков, ни креплений, и носят их только дома. Дорогие тапочки украшают атласом и тафтой, а внутри прокладывают пурпуром. Пантофли – это тоже «тапочки» (slippers), в том смысле, что вы вставляете (slip) туда вашу ногу. Впрочем, это слово более многозначно: под ним могут подразумеваться и домашние тапочки, и уличные туфельки с плоской подошвой. Уличные пантофли делаются из самых разнообразных материалов: одни – из кожи, другие – из бархата, некоторые из них украшены декоративными дырочками для большей гибкости. Туфли-лодочки делают из кожи, и они плотно прилегают к ступне; у них тонкая кожаная подошва и нет креплений. У «шлепанцев», или «чопинов», деревянная подошва высотой два-три дюйма; по сути, это сабо с кожаным или бархатным верхом, которые плотно обхватывают ногу и держат ее выше уровня грязи на улицах. На них довольно трудно держать равновесие; леди Ри-Мелейн, скорее всего, говорит именно о них, упоминая «опрокидывающиеся туфли» (turn-over shoes), которые слишком высоки. Но не путайте их с «вывернутыми туфлями» (turn shoes), это кожаные туфли, которые шьют с изнанки, потом вымачивают, чтобы они стали гибкими, и выворачивают на нужную сторону.

Обычную обувь для богатых женщин делают либо из бархата, либо из мягкой кожи, с пробковой подошвой, обтянутой кожей; в качестве крепления используются шнурки или пряжки. Кожаную обувь могут прокалывать. Менее богатые женщины носят обувь с верхней частью из мягкой кожи и жесткой кожаной подошвой. Чтобы надеть облегающие туфли, обычно пользуются рожком. Сама кожа бывает разных видов и цветов: испанская (телячья) кожа мягкая, и она ценится выше всего. Филип Стаббс упоминает зеленую и красную кожу; из белой кожи шьют туфли и ботинки богачей (чтобы отличать их от трудового народа, чья обувь быстро пачкается).

Одно из новшеств елизаветинской моды, дожившее до нынешних времен, – высокие каблуки. До середины XVI века подошва у всей обуви плоская, но примерно в 1540 году пробковая подошва становится толще на пятке. Разница между носком и пяткой все увеличивается, так что подошвы у лучшей обуви времен Елизаветы клинообразные, расширяющиеся к задней части. В 80-х годах сапожники начинают экспериментировать с деревянными каблуками и гнутыми подошвами на женской обуви. В 1595 году 62-летняя королева заказывает себе первую пару «высоких каблуков» (по ее выражению); как только Елизавета одобряет новинку, она становится обязательной для любой уважающей себя леди в стране. Уличная обувь Елизаветы, котурны из мягкой коричневой кожи, тоже приобретает деревянные каблуки к 1599 году. Каблуки прочно занимают свое место в мире моды.

Уличная одежда

Люди много времени проводят на улице – не только для спорта и развлечений, как сейчас, но и для необходимых дел: работы, путешествий, покупок. Женщины на улице обычно носят «защиту» (safeguard): верхнюю юбку, прикрывающую домашнее платье. Плащом без рукавов (или «голландским» с рукавами) прикрывают верхнюю часть. У королевы много плащей и соответствующих им по цвету защитных юбок, так что мы читаем, например, об «одном плаще и защите из пурпурно-желтой серебряной ткани, подобных листьям с идущими вниз полосами, с кружевами телесного цвета, шелком, венецианским золотом и камчатным серебром, прошитым белым атласом». В более поздние годы вы можете надеть «жюппе» (juppe), французскую утепленную куртку – потомок средневекового «жюпона» (jupon). У Елизаветы сорок три жюппе с соответствующими по цвету защитными юбками, например «одно жюппе и защита персикового цвета из золотого камлота, с венецианским золотом [и] серебром над рукавами и по всей их длине». Либо же вы можете надеть платье для верховой езды с меховой подкладкой.

В поездках обычно надевают капоры из шерсти или бархата, перчатки, шарфы и кашне (они прикрывают лицо и защищают от поднимающейся пыли). Вместо вуалей иногда носят маски, особенно летом – опять же, чтобы защитить лицо от солнца и пыли. В 1575 году ван Метерен пишет о новой моде в Англии: женщины на улице носят «личины» (vizards) и «шелковые маски» (наверное, он имел в виду шелковые покрывала). Маски для поездок похожи на венецианские: если их носить вместе с бархатным капором, создается довольно зловещее впечатление. Может быть, Стаббс в кои-то веки даже оказался почти прав, написав:

Когда они едут за рубеж, то надевают маски из бархата… которые закрывают все лицо, с проделанными отверстиями для глаз; они выглядят так, что если человек никогда ранее не видел такой маски, то подумает, что встретил чудовище или дьявола, ибо лица не видит никакого, а лишь два широких отверстия, закрытых стеклами.

Выше описана лишь простейшая палитра фасонов и стилей, которые можно объединять множеством различных способов. Такова уж мода: как только что-то становится общепринятым, люди тут же хотят попробовать что-нибудь новенькое. Впрочем, стоит помнить, что не все могут позволить себе накидки-мантии и вуали, платья и нижние рубашки. У бедной девушки из рабочей семьи, возможно, есть только сорочка и грубая накидка. Горожанки, у которых нет денег на фартингалы, носят под платьем на талии специальные валики (bum-rolls), благодаря которым оно немного выступает вперед. Если приходится идти далеко, например на рынок, женщина вряд ли наденет чопины, предпочтя им сапоги: высокие подошвы слишком непрактичны. В пеший поход обычно надевают шляпу и шарф (или кашне), а не капоры и маски. В городах женщины снимают шарфы и ходят с открытыми лицами, неся в руках корзины. Стоит также заметить, что юбки работающих женщин короче, чем у дворянок: если вы постоянно ходите по грязным улицам или дворам, то вам совсем не захочется наступить на юбку.

Если вы хотите узнать, что носит жена сравнительно богатого земледельца и сколько это стоит, загляните в ее спальню. Там вы найдете «ее лучшее платье, [стоящее] 10 шиллингов; старое платье, 5 шиллингов; нижнюю рубашку из рассета, 9 шиллингов; две нижние рубашки из бумазеи, 9 шиллингов; ее лучшую нижнюю юбку, 4 шиллинга; ее старую нижнюю юбку, 1 шиллинг; серебряную заколку, 1 шиллинг 2 пенса; ее лучшую шляпу, 2 шиллинга 4 пенса; шейный платок, 6 пенсов; пять льняных косынок, 5 шиллингов». В 1587 году гардероб вдовы из Оксфордшира состоял из четырех платьев и четырех нижних юбок (общей стоимостью 3 фунта), трех фартуков и пяти сорочек (6 шиллингов 8 пенсов), десяти косынок и двух шейных платков (12 шиллингов). С виду – недорого, но это четверть всего ее движимого имущества. В 1579 году имущество Алисы Бейтс из Эпплби составляло 3 фунта 7 шиллингов 8 пенсов, и почти половина этого – одежда. Заглянем на другой край социальной лестницы: когда в 1580 году умерла Авис Еарднер из Кропреди (Оксфордшир), все ее имущество составляла одежда и сундук, в котором она ее хранила, общей стоимостью 14 шиллингов 9 пенсов – считая и цену сундука «с замком и петлями»[62]. Большинству женщин даже сравнительно скромные убранства обходятся довольно дорого: одежда служанки в Беркшире в 90-х годах XVI века стоит 1 шиллинг 10 пенсов. Пара туфель, сшитых для вас по мерке, может обойтись в 18 пенсов. Три пары чулок, две нижние юбки и починка дублета в 1597 году обойдутся вам в 3 шиллинга 4 пенса. Если ваш муж – чернорабочий, получающий всего 2 шиллинга в неделю, из которых половину тратит на еду, даже покупка чьего-то старого платья за 2 шиллинга 6 пенсов – огромные расходы.

Женские прически и головные уборы

Рано утром, еще одетая в ночную рубашку, леди Ри-Мелейн приказывает своей камеристке Джолии причесать ей волосы:

Леди Ри-Мелейн: Джолия, причеши меня, отодвинь стол чуть дальше от клмина, здесь слишком жарко. Поставь мой стул на место. Почему ты не поставила мое красивое зеркало на стол? Оно слишком высоко, поправь подпорки. Сними мою ночную рубашку. Почему ты не позвала пажа, чтобы он разогрел протирки? Позовем же его: эй, сирра! Разогрей их, но ни в коем случае не сожги. Прошу тебя, Джолия, хорошо протри мне голову, ибо она полна перхоти. Мои гребни не в коробке? Где мой гребень из слоновой кости? Причеши меня самшитовым гребнем, но сначала подай мне накидку для причесывания, иначе я буду вся в волосах, волосы нападают и мне на одежду. Причесывай к затылку… о Боже! Ты слишком сильно причесываешь, ты меня царапаешь и выдираешь волосы. Ты не можешь сначала осторожно распутать их руками, а только потом – причесывать?

Джолия: Вы не могли бы чуть приподняться, мадам? Ваши волосы так длинны, что достают до пола.

Леди Ри-Мелейн: У моей дочери такие же волосы; разве они не хороши? Что ты об этом скажешь?

Джолия: Истинно, мадам, у нее самые лучшие и длинные льняные волосы из всех, что я когда-либо видела. Их не нужно завивать, потому что они вьются сами по себе…

Леди Ри-Мелейн: За это они нравятся мне еще больше… Паж, возьми щетки и вычисти мои гребни, и не вздумай чистить один гребень другим. Возьми перо, чтобы счистить с них грязь, а потом убери в коробку. Давайте покончим с причесыванием.

Джолия: Что вы сегодня собираетесь носить, мадам? Оставите голову непокрытой или же наденете французский капор?

Многое в этом ритуале вас удивит: например, обычай искусственной завивки волос. «Протирки», которые греют у огня, – это льняные полотенца, которыми вытирают голову. Почти все причесываются гребнями, а не щетками для волос. Щетки дороги и используются в основном для нанесения на волосы целебных составов; широкое распространение они получат лишь через два столетия[63]. А современная нам привычка краситься в блондинок отнюдь не нова: «Девы носят шелковые чепцы, чтобы поддерживать волосы, которые они щелоком красят в желтый цвет», – пишет Вильям Горман. Богатые женщины регулярно перекрашивают волосы под цвет одежды. Другой вариант – носить парик: у королевы в 90-х годах их несколько десятков, и она носит их, чтобы волосы соответствовали по цвету платьям, а также и для того, чтобы скрыть седину. Все это, как обычно, подвергается жесткой критике со стороны Филипа Стаббса:

Если бы женщины ограничивались только завиванием и укладкой волос (что уже нечестиво…), это еще куда ни шло; но они недовольны собственными волосами и покупают другие волосы – коней, кобыл, других странных зверей – и красят их в любой цвет, какой заблагорассудится. А если у какой-либо бедной женщины (ибо иногда мы видим, как Бог наделяет их не меньшей красотой, чем богатых) светлые волосы, то эти распутные дамы не остановятся ни перед чем, чтобы купить их. А если они видят светловолосых детей, то уводят их в тайное место и за пару пенни срезают им волосы: я слышал, как такое недавно случилось в Лондоне – одна женщина встретила маленькую девочку с очень светлыми волосами, заманила ее в дом, обещала дать ей пенни и остригла. И они это носят… словно свои настоящие волосы…

Французский капор, о котором говорит камеристка леди Ри-Мелейн, – это обтягивающий бархатный головной убор с закругленным верхом; его надевают на льняной чепец, часто называемый biggin («капюшон»). У капора обычно красиво выделанная кайма, да и чепец тоже вышит. Менее богатые женщины носят простые чепцы (если ходят без шляпы) или косынки. Мода на высокие шляпы с тульями тоже зародилась в 60-е годы XVI века; «английские горожанки обычно носят высокие шляпы, покрытые бархатом или шелком», – пишет Томас Платтер в 1599 году. Замужние женщины покрывают головы в соответствии с учением святого Павла; если они так не делают, то их считают развратными и недисциплинированными. Девушки и незамужние женщины обычно не носят ни шляп, ни других головных уборов – за исключением поездок.

Женские аксессуары

Когда Елизавету в начале правления спросили, что преподнести ей в дар, она сказала, что вполне удовольствуется веером. Скорее всего, она хотела таким образом показать свою скромность, но в следующие несколько лет ей подарили несколько десятков изящнейших вееров. Некоторые из них невероятно богато украшены, например «один веер из белых перьев с золотой ручкой, вокруг которой вьются две змеи, украшенные шарами из алмазов на концах и коронами с каждой стороны, на паре крыльев, украшенных алмазами». Кроме того, женщинам дарят перчатки, хотя их приобретают и в практических целях. Кембриджский университет платит 3 фунта за производство пары ароматизированных перчаток, украшенных вышивкой и ювелирными изделиями, которые преподносят в дар королеве в 1578 году. Провинциальные перчаточники, например Джон Шекспир, делают менее дорогие вещи, которые могут стоить всего 4 пенса: перчатки в Стратфорде делают из кожи овец, ягнят, оленей, важенок, телят, лошадей и даже собак[64]. Льняные носовые платки довольно доступны: дешевые – из простого льна; батистовые, кембриковые и шелковые дороже, самые же дорогие – с вышивкой и кружевной каймой. Все они – квадратные, площадью от двенадцати до пятнадцати квадратных дюймов. Маленькие платочки в четыре или пять дюймов женщины обычно дарят мужчинам – в знак любви, а не в качестве намека на то, что они плохо следят за собой.

Личные украшения королевы – это национальное достояние. Миссис Бланш Парри, прислужница при королевской опочивальне, перечисляет 628 драгоценных камней в своей переписи 1587 года, составленной для преемницы. В XVII веке, когда король Яков продает всю коллекцию, это вызывает всеобщее возмущение. Впрочем, прежде всего вам нужно знать, что драгоценные камни и символы, используемые королевой, задают стандарты для всех женщин страны. Возьмем для примера драгоценности Елизаветы со змеей и пеликаном: в книге Джеффри Уитни «Выбор эмблем и других символов» (1586) вы прочитаете, что змеи – знак мудрости, а пеликан, который по легенде расклевывает себе грудь, чтобы прокормить выводок своей кровью, символизирует самопожертвование. Особенно королеве нравится именно пеликан: она пожертвовала всеми шансами на замужество ради монаршего долга.

Если у вас достаточно денег, вы можете купить длинные «каканеты» или жемчужные ожерелья. Драгоценные камни часто используют в экстравагантных прическах: их прикрепляют к локонам крючочками или, если вы носите парик, иголками. Богатые женщины вешают драгоценные камни не только на одежду и бархатные шляпки и шапки: на груди они носят символический кулон. Этот кулон, конечно, может быть сделан из множества золотых частей и драгоценных каменьев; например, королева носит «золотой кулон в виде пеликана, украшенный алмазами разного вида и размера под ногами птицы, тремя рубинами и треугольным алмазом с тремя короткими цепочками и шишкой, инкрустированной мелкими алмазами и рубинами». Фрэнсис Дрейк подарил ей фантастический кулон в виде корабля из золота, финифти, эбенового дерева, алмазов и жемчуга.

Помните: не только форма украшения имеет символическое значение; сами камни тоже несут в себе определенный смысл. Вот какие слова вкладывают в уста ювелира в одном разговорнике:

Алмаз считается главнейшим из камней и зовется камнем любви ввиду того, что обладает способностью примирять и возобновлять (или даже скорее преумножать) любовь супругов, которые впали в раздор, ибо дана ему природой (или, если точнее, Богом) тайная сила – привлекать симпатии любого, кто носит его; но я не посоветовал бы носить его малодушным людям, ибо он символизирует робость сердца. Еще он способен противостоять колдовским чарам. Изумруд столь же стоек к чарам, сколь и алмаз: он укрощает похоть, умножает богатства и делает речь красивее. Агат пробуждает грозы, дает толкование снам и делает человека привлекательнее. Сапфир – королевский камень… он изгоняет меланхолию и очень полезен для зрения… Аметист хорош против пьянства, прогоняет дурные мысли и прибавляет ума.

Деревенские женщины драгоценностей чаще всего не носят. В 1597 году у Томаса Дайера, зажиточного земледельца из Беркшира, и его жены на двоих всего два золотых и одно серебряное кольцо, несмотря на то что их движимое имущество и товары стоят 145 фунтов[65]. Замужние женщины не носят золотых обручальных колец, если они не богаты (брачное положение они показывают, одеваясь определенным образом и покрывая волосы). Золотые кольца иногда дарят друзьям и родственникам умерших, так что некоторые люди скромного достатка все же носят золото, но лишь в память об усопших, а не как признак высокого статуса. Появились уже и серьги с драгоценностями; Филип Стаббс мечет словесные громы и молнии в женщин, которые «не стыдятся проделывать отверстия в ушах, в которые вставляют кольца и иные украшения с золотом и драгоценными каменьями». Небольшие полоски золота вполне по средствам жене провинциального йомена или купца, но, опять-таки, мы говорим о сравнительно богатом меньшинстве. Большинство женщин уши не прокалывают[66].

Косметика и парфюмерия

Зеркала уже появились – как квадратные, которые ставят на стол, так и круглые, которые вешают на стену. Как вы уже догадались, пуритане не одобряют ни тех, ни других. «Дьявол не смог бы найти иного столь же пагубного зла, – заявляет Стаббс и добавляет: – Эти зеркала лучше назвать мехами дьявола, коими он вдувает в наши сердца порывы гордыни, а про тех, кто в них глядится, можно сказать, что они смотрят в зад дьяволу, откуда он исторгает ядовитые ветры гордыни в их души». Стоит добавить, что зеркала недешевы: вы, скорее всего, увидите их только в домах богатых купцов и джентльменов.

«Женщины Англии, – продолжает Стаббс, – красят себе лица разными маслами, растворами, мазями и водами, предназначенными специально для этого… уродуя таким образом себе души и вызывая немилость и негодование Всевышнего». По этим словам вы сразу поймете, что в пуританских семьях женщины косметикой не пользуются. Другие же не стесняются: уже давно в моду вошли свинцовые белила. «Они белят лицо, шею и соски белилами, губы мажут красным, а щеки – пурпурным», – объясняет Горман. Белилами пользуются и в практических целях: ими можно прикрыть любые шрамы, оставшиеся у вас, к примеру, после перенесенной оспы. Сэр Хью Плат в 1602 году предлагает другой рецепт; от него вы не получите отравления свинцом, но сам по себе он довольно непривлекателен:

Промойте сало борова несколько раз в майской росе, очищенной на солнце, пока оно не станет в основном белым, затем возьмите корень алтея, отрезав кончики, нарежьте его тонкими ломтиками и перемешайте с салом; замочите смесь в кипящей воде и снимайте пену до тех пор, пока она не очистится и не станет вязкой…

Втерев себе в лицо такую смесь, вы вряд ли будете благоухать, но в елизаветинском Лондоне есть решение и этой проблемы. В столице можно купить очень сильно пахнущую парфюмерию, в частности серую амбру (выделения кашалота), мускус (выделения мускусного оленя) и цибетин (выделения виверры). Они продаются в маленьких разноцветных стеклянных бутылочках. Подобные бутылочки – сами по себе произведения искусства: по краям они отделаны золотом и украшены рубинами и изумрудами; у некоторых – даже завинчивающаяся пробка. Дешевая альтернатива – льняной мешочек с лавандой. Между ними находятся «помандеры» – коробочки с ароматическими шариками, которые делают из металла или самшита и носят на шелковом шнурке на поясе. Внутри них – ароматные специи, например гвоздика, мускатный орех и кумин (дорогие) или просто разные лепестки и травы (дешевые). Можете попробовать еще один экзотический рецепт от сэра Хью Плата:

Возьмите унцию лучшей садовой земли и в течение семи дней вымачивайте ее в розовой воде, постоянно ее меняя; затем возьмите лучший ладан, бензойную смолу, стираксы, амбру, цибетин и мускус; смешайте все это вместе и уложите в любую форму, которая вам по нраву. Тогда, если ваше дыхание не слишком сильно, вы будете пахнуть так же хорошо, как собачка любой леди64.

Мужская одежда

В младенчестве мальчиков, как и девочек, одевают в юбки. Примерно в пять-шесть лет им выдают первые бриджи (это называется breeching) и начинают одевать по-мужски. Одежду, которую носят мальчики, перечисляют в следующей дискуссии между школьником и служанкой во время сборов в школу (как и всякий уважающий себя школьник любого столетия, он проспал):

Маргарет (служанка): Эй, Фрэнсис! Вставайте и идите в школу! Неплохо бы вас отшлепать – уже больше семи утра. Скорее одевайтесь и читайте молитвы, потом вас ждет завтрак.

Фрэнсис: Маргарет, подай мне мои чулки и, прошу, поторопись. Где мой дублет? Принеси мои подвязки и ботинки и подай рожок для обуви.

Маргарет: Сначала наденьте чистую рубашку, потому что ваша грязна.

Фрэнсис: Тогда поторопись, ибо я действительно опаздываю. Маргарет: Она еще мокрая. Подождите немного, я подсушу ее у огня.

Фрэнсис: Я не могу ждать так долго – если послушаюсь тебя, то опоздаю.

Маргарет: Ваша мать отругает меня, если вы пойдете в школу в грязной рубашке.

Фрэнсис: На самом деле это тебя нужно отругать, а не меня – бранить и бить. Куда ты положила мой пояс и чернильницу? Где моя куртка из испанской кожи? Где мои льняные носки? Где моя шапка, рукавицы, тапочки, носовой платок, шнурок, ранец, перочинный нож и книги? Где все мои вещи? У меня ничего не готово. Я пожалуюсь отцу, я сделаю все, чтобы тебя высекли.

Рубашки. Заметьте, что школьник Фрэнсис уже одет в рубашку – он надевает одежду прямо на ту рубашку, в которой спал, хотя Маргарет и пытается убедить его надеть чистую. У него явно нет большого запаса чистых рубашек, чтобы выбрать из нескольких. Это говорит не только о его общественном положении, но и об отношении к личной гигиене: большинство богачей очищают тело, постоянно стирая льняную одежду, которая трется об их кожу. Кембрик и голланд снова становятся белыми, если их хорошенько отскрести; локрем и линзивулзи – более дешевые ткани, устойчивые к более суровым процессам чистки. Большинство рубашек длинные, до бедер, с вырезами по сторонам, чтобы полы можно было заткнуть между ног (чтобы не носить дорогие панталоны). Хотя мужские рубашки чаще всего делают из льна, встречаются и шелковые. В законе 1533 года о регулировании расходов прямым текстом говорится, что простолюдинам их носить нельзя, но некоторые джентльмены из Эссекса все же надевают шелковые рубашки. Большинство из них, правда, не из чистого шелка, а льняные, прошитые шелковыми нитями.

Чулки, бриджи и брюки. Pair of hose («пара чулок») или hosen («чулки») – этими словами называется практически любая одежда, которую мужчины носят ниже пояса: носки, чулки, гетры (netherstocks – «нижние чулки»), бриджи, браки, шаровары, брюки и даже trousers («штаны» на манер моряцких). В начале правления Елизаветы большинство «чулок» покрывают ногу полностью, как колготки. Отдельные от чулок бриджи появляются в 70-х годах; через десять лет лондонцы считают длинные чулки достойными только деревенских мужланов. В Лондоне того периода вы должны носить бриджи (слова breeches, trunkhose – «шаровары» – и slops – «брюки» – практически взаимозаменяемы), возможно – с «кэньонами» (canions – верхними чулками) выше колена. Ниже нужно носить гетры, которые закрывают ногу до колена и часть «кэньонов» и прикрепляются к бедрам подвязками. Гетры могут быть из дорогой ткани, например атласа – в этом случае они даже не прикрывают ступни, и нужно надевать легко стирающийся льняной носок. Дорогие гетры часто украшают «завитками» – вышивками, идущими вдоль лодыжки. Менее дорогие гетры – вязаные.

Бриджи бывают разные. Простолюдины носят простые кожаные или сержевые бриджи до колен. У богатых людей выбор обширнее: французские, или круглые, чулки, широкие «галлигаскины» и венецианские бриджи из дорогой, но долговечной ткани – бархата, сатина или камки. Французские чулки обычно короткие и круглые, заканчиваются на середине бедра. Иногда их набивают «бомбастом» (хлопком) или шерстью, чтобы они были тверже. Еаллигаскины шире и объемнее и завязываются под коленом. Венецианские – длинные и мешковатые, завязываются под коленом и прикрывают верх гетр. Вся эта разнообразная одежда может содержать в себе элементы немецких шаровар, или pluderhosen: в таких брюках с боков есть прорези, куда вставляют «панели» из другого материала, создавая прекрасные сочетания разных цветов и тканей.

Панталоны. Словом «чулки» иногда называют даже панталоны – люди не любят в особых подробностях обсуждать мужское исподнее. Мальчики их обычно не носят – они, как уже упоминалось выше, затыкают полы рубашки между ног. Некоторые мужчины в начале правления Елизаветы продолжают, по старому обычаю, носить льняные брюки, чем-то похожие как раз на обтягивающие панталоны. Впрочем, для тех, у кого есть деньги, лучший выбор во второй половине XVI века – льняные панталоны, расшитые шелком. Они свободные, длиной примерно до середины бедра и свисают складками с льняного пояса на талии.

Жилеты. Как и у женщин, жилет – нижняя одежда, которую подгоняют по талии; ее носят на рубашке, но под курткой или дублетом. Как и женские, мужские жилеты тоже надевают через голову. Иногда их называют «нижними юбками», особенно если они длиной ниже талии; еще их могут назвать vest (с современными жилетами их тем не менее путать не нужно, хотя и те и другие надеваются в основном для того, чтобы согреться). Жилеты иногда бывают с подкладкой; в тех из них, которые носят под куртками, бывают карманы. У богачей жилеты роскошные, из шелка, бархата или кембрика, с рукавами, вышитыми серебряной тканью, – особенно красиво они выглядят, если надеты под расстегнутый дублет или куртку.

Дублеты. Если вы знаете всего одну вещь о том, как одевались при Тюдорах, то, скорее всего, это то, что мужчины носили «дублеты и чулки». Некоторые мужчины предпочитают жилет и куртку; у некоторых чернорабочих просто нет выбора, и им приходится носить рубашку и короткую накидку, закрепленную поясом; но большинство из них все же надевают «чулки» (любые из перечисленных выше) на ноги и дублет на тело.

Дублет – открытая спереди верхняя одежда. Обычно у дублета есть рукава, и он застегивается на манер куртки. Либо же он может завязываться кожаными шнурками (points). Некоторые дублеты длинные, некоторые заканчиваются на талии, иногда прикрепляясь к бриджам. Другие шьют вместе с бриджами, как костюм, из того же материала. Летом вы, скорее всего, наденете легкий льняной дублет, а зимой – утепленный камвольный; встретятся вам и кожаные. Богатые мужчины носят бархатные дублеты, более бедные – камвольные и сержевые. С уходом моды на гульфики символом мужественности постепенно становится подбитый «стручковый» (peascod) дублет: он говорит и о мужской храбрости, и о том, что владелец хорошо питается. За описанием дублетов лондонских модников 80-х годов мы, конечно же, обратимся к главному критику – Филипу Стаббсу:

Их дублеты не менее чудовищны, чем остальная одежда, ибо по нынешней моде они свисают до середины бедер или, по меньшей мере, до половых органов; они настолько жестко прошиты и туго набиты, что мужчины не могут в них ни работать, ни играть из-за жара и тесноты, так что им приходится носить дублеты расстегнутыми, иначе в них невозможно ни наклониться, ни пасть ниц – настолько тверда их форма. В чем красота этих дублетов, которые на животах торчат подобно мужскому гульфику или даже еще сильнее (так, что живот кажется по объему больше всего остального тела), пусть решают люди мудрее меня. Я же сам не вижу, какому делу они служат, кроме как показывать склонность владельца… к обжорству, чревоугодию, разгулам, пьянству и излишествам…

(Признайтесь себе: Стаббс, пожалуй, едва ли не самый веселый писатель того периода, но вам вряд ли захочется лично с ним встретиться.)

Воротники. Воротники – один из немногих элементов одежды, который на равных носят оба пола. Есть специальный «мужской» стиль ношения воротников, особенно популярный среди длиннобородых мужчин, – воротник остается открытым спереди, а по сторонам свободно свисают завязки. Но когда в 80-х годах XVI века в моду входят широкие воротники, большинство мужчин начинают носить их так же, как женщины, – большим «колесом», полностью охватывающим шею. Лучшие воротники делают из кембрика, голланда и батиста. Стаббс, естественно, осмеивает эту «безвкусицу»: «Если дождь застигает мужчин на улице и они не успевают найти подходящее укрытие, то их огромные воротники признают поражение в битве с водной стихией и опадают, подобно мокрым кухонным полотенцам, развевающимся на ветру». Но мужчины даже самого скромного происхождения с ним не согласны. Ричард Хосселл из Бистера, умерший в 1587 году, оставил в наследство гардероб, состоящий из одного дублета, пары чулок, пары гетр, одной куртки и одной старой рубашки, но даже у него было два воротника, или «ворота» (shirt-bands).

Куртки. В елизаветинскую эпоху куртки стали носить буквально все. Крестьянин в поле может надеть на рубашку кожаную куртку. Моряки тоже часто их носят, застегивая либо на крючки, либо на кожаные пуговицы. Даже самый большой модник среди аристократов может надеть куртку – правда, бархатную, с серебряными пуговицами и «крыльями» на плечах.

Мантии. Темные (обычно) мантии длиной до лодыжек, подбитые мехом и со свободными рукавами, часто носят уважаемые мужчины зрелого возраста. Кроме того, мантия – отличительный признак людей, обладающих профессией: университетских профессоров, юристов, врачей и священников легко узнать по мантиям.

Плащи. Плащи надеваются на плечи; часто они оторочены мехом и могут быть такими же длинными, как мантии. У других плащей воротников нет, а длиной они только до пояса и больше напоминают накидки. Немецкие плащи больше похожи на куртки со свободно висящими рукавами. Еще одна версия плаща, – мандильон; когда его носят, как плащ – набок, не просовывая руки в рукава, – говорят, что он надет «в направлении Колли-Вестон» (Colley-Westonward); об этом в начале главы упоминал Еаррисон. Для придворных плащ – обязательная деталь одежды: у графа Эссекса, например, их двадцать восемь.

Шляпы. В начале правления Елизаветы практически все носят вязаные или тканевые шапки. В 60-х годах в моду входят фетровые шляпы с тульями; горожане начинают уделять больше внимания тому, что носят на головах. На шляпах носят ленты разных цветов – некоторые из них даже вышиты или украшены драгоценностями. Еще на шляпах носят крашенные в разные цвета перья: с этой целью лондонские купцы в 1559–1560 годах ввезли в страну перьев на 1863 фунта. Поля иногда загибают по краю и прикрепляют к шляпе. А затем тульи становится все выше… и выше. Филип Стаббс, радостно потирая руки, заявляет:

Причуды моды странны; материалы, из которых делают шляпы, становятся все разнообразнее: некоторые из них – шелковые, другие – бархатные, тафтовые, шерстяные и (что еще любопытнее) даже из каких-то тонких волос. Эти последние называют бобровыми шляпами, которые стоят 20, 30 или даже 40 шиллингов за штуку; их привозят из-за моря, оттуда же, откуда и многие иные предметы тщеславия. Ибо мужчина не пользуется никаким уважением, если у него нет бархатной или тафтовой шляпы, которую нужно испещрить дырочками и тщательно украсить по последней моде.

Хотя многие мужчины не подчиняются Акту 1571 года, по которому в воскресенье нужно обязательно носить шерстяную шапку, сам факт того, что такой закон приняли, говорит о том, насколько шапки распространены среди простолюдинов. По большей части их красят в черный цвет – или, по крайней мере, в настолько черный, насколько это возможно: настоящая черная краска дорога. Хотя уже в 60-х годах начали носить шляпы с высокими тульями, даже в последние годы правления Елизаветы вы все равно сможете увидеть джентльменов, носящих шапки. В 1589 году сэр Кристофер Хаттон носит очень красивую черную бархатную шапку с драгоценными камнями вдоль каймы и белым пером, торчащим из золотой бляшки.

Ботинки и сапоги. Рабочие ботинки и сапоги в елизаветинскую эпоху делают из кожи, с толстыми подошвами. Из того же материала делают и обувь для богатых людей; вся разница – в качестве кожи, размерах и украшениях (например, прокалывании или раскраске). Лучшая кожа – испанская, в Англии ее называют «кордовской кожей» (cordwain), а сапожников, которые с ней работают, – cordwainers. Работающие мужчины обычно носят обувь из жесткой кожи – башмаки и полусапоги до икр, а джентльмены предпочитают высокие сапоги из мягкой кожи, например котурны (длиной до колена) и гамаши (еще длиннее). Галоши – это верхняя обувь, которую надевают на туфли и ботинки с пробковой подошвой, чтобы защитить их от уличной грязи. В остальном мужская обувь мало отличается от женской. Себестоимость обычной пары обуви колеблется от 10 пенсов за пару до 1 шиллинга 11/4 пенса; розничная цена (после наценки продавца) составляет соответственно от 1 шиллинга до 18 пенсов.

Не стоит и говорить, что не у всех мужчин есть в наличии вся вышеперечисленная одежда. В 1599 году в гардеробе Джона Браунвенда, ректора Лонг-Диттона, графство Суррей, содержатся две мантии, три плаща, два дублета, две куртки, три пары бриджей, шесть пар чулок, две шляпы, два пояса, семь рубашек, восемь воротников, шесть носовых платков и шесть ночных колпаков. В 1586 году у Вильяма Китчинера, йомена из Эффингема (графство то же), есть один плащ «лондонской покраски», серый плащ из рассета, мандильон, три дублета, черная бобриковая куртка, две пары «сапожных чулок» (boot hose), пара сапог, пара чулок, две пары бриджей, две шляпы, четыре ночных колпака, четыре рубашки, два воротника, шарф и старая, поеденная молью мантия из бобрика. Для сравнения, у Джорджа Берча, викария из Уитли (тоже Суррей), гардероб совсем небогатый: в 1569 году у него всего две мантии, куртка, дублет, пара чулок и шляпа. Многим мужчинам и вовсе приходится обходиться всего одним костюмом, меняя лишь верхнюю одежду.

Сколько денег вам придется потратить на одежду? Давайте предположим, что вы мясник или пекарь и пришли в лавку портных в 1597 году. Там вы увидите портных, сидящих, скрестив ноги, за своими рабочими столами. Вы попросите главного портного сшить вам плащ, куртку, еще одну куртку поменьше, пару чулок и испанский плащ с капюшоном. Такой заказ может обойтись вам всего в 2 шиллинга 6 пенсов, плюс еда и питье для работников. Впрочем, не забывайте: то, что с вас сняли мерки, еще не гарантирует хорошей работы; в XVI веке плохая портняжная работа встречается куда чаще, чем сейчас, когда любая вещь ручной работы по определению высококачественна. Если вы хотите от лондонских портных настоящего качества, посмотрите, например, на костюм, заказанный для посла при дворе в 1595 году.

Если вас и это не устраивает, не беспокойтесь: в модной елизаветинской Англии ваши расходы ничем не ограничены, особенно если вы – джентльмен и хотите произвести впечатление при дворе. По словам Филипа Стаббса, некоторые мужчины за одну рубашку готовы отдать 10 фунтов.

Волосы и бороды

Зайдите в лавку цирюльника в Лондоне или вызовите цирюльника на дом, и вам представят такой огромный выбор причесок, что вы будете просто ошеломлены. Хотите голландскую стрижку или французскую? Испанскую или итальянскую? Новую? В старом стиле? Для джентльменов? Для простолюдинов? Не желает ли уважаемый джентльмен/добрый человек выглядеть «ужасным для врагов или милым для друзей, мрачным и суровым или симпатичным и скромным?» Когда дело дойдет до собственно стрижки, вашу голову сначала вытрут льняными полотенцами («протирками») и несколько раз расчешут гребнями из слоновой кости, все более частыми. Лишь после этого начнется стрижка. Большинство мужчин всегда носят при себе двусторонний гребень: одна сторона – редкая, чтобы распутывать волосы, другая – частая, чтобы вычесывать вшей, которые, возможно, в волосах поселились. У богатых мужчин гребни из слоновой кости, бедным приходится обходиться деревянными[67].

С бородами тоже зачастую поступают весьма изобретательно. Вильям Гаррисон призывает читателей помнить о форме своего лица, обсуждая с цирюльником стрижку бороды. Выдающиеся придворные, например сэр Кристофер Хаттон, сэр Уолтер Рэли и сэр Вильям Сесил, носят усы и бороды, просто слегка подстригая их для аккуратности. Молодой джентльмен с кудрявыми волосами, скорее всего, предпочтет короткие усы, а бороду будет брить. Роберт Дадли, граф Лестер, в последние годы жизни носит пышную бороду. Джордж Клиффорд, граф Камберленд, выделяющийся длинными каштановыми кудрями, носил остроконечную бородку и широкие усы, когда позировал для своего портрета в качестве королевского заступника в 1592 году. Его предшественник, сэр Генри Ли, чьи волосы короткие и кудрявые, предпочитал тонкие усики и маленькую козлиную бородку, позируя для такого же портрета в 1568 году – на нем видны не только щеки, но и бакенбарды. Такую же стрижку предпочитали Шекспир, Ричард Бэбидж, Эдмунд Спенсер и другие писатели и актеры ближе к концу правления Елизаветы: у всех них были коротко подстриженные остроконечные бородки и усы. С другой стороны, сэр Филип Сидней, доблестный молодой поэт, в 80-х годах был гладко выбрит. Как и врач Эндрю Борд: он ненавидит бороды, потому что однажды, когда он носил бороду, его туда стошнило, и запах держался еще долго. Чтобы быть гладко выбритым, нужно ходить к цирюльнику не реже раза в неделю; через две недели ваш подбородок уже будет украшать щетинка. По правилам лондонских судебных иннов студент официально считается бородатым, если не брился три недели.

Мужские аксессуары

Все мужчины обязаны носить при себе три предмета – или, по крайней мере, считается, что обязаны. Первый – уже упомянутый гребень. Второй – острый нож для еды и прочих повседневных нужд. Третий – кошель для монет: обычно это маленький кожаный или тканевый мешочек, висящий на кожаном шнурке, прикрепленном к поясу. В остальном разнообразие просто невероятно.

Богатые мужчины носят украшения. Королевский фаворит, например, носит украшенную драгоценными камнями золотую цепь с кулоном, на котором изображена королева. Впрочем, более распространены кольца. Их не всегда носят на пальцах: если вы получили кольцо в подарок, то можете носить его на ленте, обвязанной вокруг руки, или на шейной цепочке. Что касается серег, их пока еще не носят. Несмотря на то что на знаменитом портрете Шекспира XVII века в его левом ухе видна простенькая серьга, в эпоху Елизаветы мужчины себе уши не прокалывают.

Еще один важный атрибут – оружие. Аристократ может носить нагрудник или горжетку (латный воротник), позируя для портрета, или даже полный доспех, если участвует в праздничном турнире, но, кроме этих случаев, доспехи надеваются очень редко. Для него – и для вас, если вы вращаетесь в высшем обществе, – куда большее значение имеет меч. Мечи – символы статуса: в Лондоне их разрешается носить только рыцарям. Купить клинок довольно просто: рапира в 34 унции с серебряным эфесом, вполне уместная для лорда, в 80-х годах стоит 11 фунтов; бывшие в употреблении дешевый меч и кинжал вы и вовсе сможете найти за 3 шиллинга 4 пенса. Вильям Гаррисон отмечает, что «вы вряд ли увидите моих соотечественников возрастом 18–20 лет без кинжала, закрепленного хотя бы на спине или на поясе». Естественно, имея при себе оружие, люди не могут не пускать его в ход. С этой точки зрения маленькое модное украшение может быть весьма опасным.

Не все мечи – просто символы статуса. Вне городов даже люди самого скромного достатка владеют хоть каким-нибудь оружием – так положено по законодательству об ополчении (непрофессиональном войске, предназначенном для обороны королевства). Мужчины с достатком в 10–20 фунтов обязаны приходить на сборы ополчения с луком, колчаном стрел, стальным шлемом и копьем или алебардой. Те, чье состояние составляет от 20 до 40 фунтов, должны приходить с двумя луками (и колчанами), двумя стальными шлемами, одной алебардой и одним стальным доспехом «алеманнской клепки» (almain rivet) нагрудником, задней пластиной и поножами.

Список продолжается и дальше – чем богаче человек и чем выше его доход, тем больше оружия и доспехов с него требуют. Любой мужчина с доходом более 1000 фунтов в год обязан иметь шесть коней или меринов с упряжью и седлами, десять легких кавалерийских коней или меринов с упряжью и седлами, сорок стальных лат, сорок доспехов «алеманнской клепки» или пластинчатых, сорок пик, тридцать длинных луков с тридцатью колчанами стрел, двадцать стальных шлемов, десять копий, десять морионов (стальных шлемов с гребнями) и двадцать аркебуз (длинноствольных ружей). Мужчинам, у которых недостаточно средств на оружие и доспехи, зачастую приходится пользоваться ими от имени вышестоящих и более богатых людей, надевая доспехи и принося копья, принадлежащие помещику. Именно поэтому в поместьях повсюду стоят доспехи и висит оружие. В ополчении проходят регулярные проверки состояния доспехов, кроме того, они проходят регулярную подготовку – собственно, ополченцев по-другому называют «подготовленными отрядами», – так что, если вас выберут для службы в ополчении, вам придется носить именно доспехи.

Другие элементы костюма связаны с работой. Врачам и хирургам часто приходится выезжать из города к пациентам, так что на свои длинные, отороченные мехом мантии они надевают габардины (пальто) и шапки. Джентльмены, ездя верхом, носят шпоры – отчасти демонстрируя высокое положение, отчасти – чтобы управлять лошадью. Шахтеры носят практичную одежду, похожую на одежду любых других рабочих (куртка или дублет длиной до бедер, бриджи до колен и сапоги), но, кроме этого, надевают еще защитную шапочку, а в зубах держат подсвечник. Пастухи, с другой стороны, по-прежнему ходят в сорочках, шляпах и с посохами. Моряки носят штаны или брюки, а на рубашки надевают свободную верхнюю одежду. Дворецкие в джентльменских домах часто носят фартуки, равно как и многие ремесленники – от мясников и кузнецов (их фартуки кожаные) до пивоваров, пекарей, торговцев рыбой и поваров (они носят фартуки из холстины и сержа).

Ночная одежда

Большинство мужчин ложатся в постель в ночной рубашке и колпаке. Фрэнсис, упоминавшийся выше школьник-соня, спит в дневной рубашке; многие его ровесники поступают так же, переодеваясь только с утра, если у них есть запасная. Даже если у вас и есть специальная рубашка для сна, она ничем не отличается от дневной. Вся разница может состоять в том, что у ночной рубашки есть ворот, а у дневной – веревочки для прикрепления воротника. Ночной колпак делается из легко стирающегося льна, чтобы наволочка не пачкалась от жирных волос. Некоторые джентльмены носят ночные сорочки, похожие на женские, – свободную, удобную льняную одежду, надевающуюся прямо на ночную рубашку, – правда, в них не спят, а греются во время одевания или причесывания.

Женщины и девушки тоже носят ночные сорочки (nightrails), мало чем отличающиеся от дневных. Среди богатых женщин популярны ароматизированные сорочки из кембрика, обшитые кружевами, и льняные шапочки или колпачки. Отправляясь почивать, леди Ри-Мелейн говорит служанке:

Сними мою одежду, помоги мне стянуть платье, сними мне ботинки, подай мне пантофли и ночную сорочку – я боюсь простудиться; почему ты не дала мне жилет? Где белая повязка для волос? Я не вижу ни льняной шапочки, ни бумазейной нижней шапочки… хорошо согрей мою постель…

Женские ночные сорочки иногда делают из роскошнейших материалов – в них и принимают посетителей, и греются, когда уже встали с постели, но еще не оделись. Даже королева принимает посетителей в ночной сорочке. Ее сорочки делают из шелка, тафты и бархата, подшивают шелковой подкладкой и делают каемки из золотых и серебряных кружев – ближайшим современным аналогом можно посчитать пеньюар, но те сорочки намного роскошнее, чем любая нынешняя одежда для сна. В 1578 году юноша застает королеву в ночной сорочке в Уайтхолле, и она говорит, что «очень этого стыдится». На самом деле Елизавету поразительно часто застают в ночной сорочке. В декабре 1597 года ее видят в пеньюаре французский посол (тот самый, что постоянно разглядывал ее грудь) и его спутники, и она восклицает: «Что эти джентльмены скажут, увидев меня так одетой? Я очень недовольна, что меня застали в подобном виде». По словам посла, на дворе был уже час дня.

Чистка одежды

Даже самую лучшую одежду надевать бессмысленно, если она грязная. Более того, пышное, но грязное убранство может произвести эффект, прямо противоположный ожидаемому. Это очень сложная задача для всех, кому приходится содержать изящную одежду в презентабельном виде. Вильям Горман пишет: «Если за шерстяной одеждой не ухаживать, а просто выбивать и вычесывать ее, то она станет лакомой пищей для моли». Моль – не единственный враг одежды: она может пострадать от мышей, влажности, плесени или пыли. С мышами справиться просто – заведите кошку. Вот с остальным придется трудно.

Одежду из золотой и серебряной ткани, атласа, тафты и прочих подобных материалов не стирают. Если на нее посадили небольшое пятно, его можно просто стереть губкой. В иных случаях тонкие и дорогие ткани чистят, отдавая портному, который снимает подкладку, отдает ткань прачке, после чего пришивает ее обратно. Внешние, особенно пышные части одежды либо чистят щеткой, либо протирают льняной тканью. «Старики чистили свою одежду коровьими хвостами – точно так же, как мы сейчас чистим щетки для волос», – объясняет Горман. Эти щетки по виду больше всего напоминают современные помазки для бритья: они состоят из крашеных свиных щетинок, торчащих из костяной рукоятки. Почистив, одежду ароматизируют измельченным фиалковым корнем, порошком дамасской розы, цибетином или амброй, а затем аккуратно заворачивают в льняные мешочки и складывают в ящики. Меха обрабатывают сукновальной глиной, отбивают, подстригают и тоже ароматизируют. Чтобы справиться с сыростью и плесенью, одежду, которую давно не носили, регулярно проветривают. В Тауэр и другие королевские дворцы регулярно возят уголь в большом количестве, чтобы проветривать дорогие одежды королевы: их вешают на длинных веревках в отапливаемой комнате.

Когда дело дойдет до стирки шерстяных или льняных вещей, вам понадобятся таз, горячая вода, стиральная доска (для грубых тканей) и мыло. И еще женщина. Мужчины в елизаветинской Англии одежду не стирают: это исключительно женская работа, причем очень тяжелая и пагубно сказывающаяся на руках, ногах и коже. Стиркой обычно занимаются в кухне – там хотя бы легко вскипятить воду. А что касается мыла – во многих книгах есть рецепты его домашнего приготовления: «Возьмите один страйк [два бушеля] золы и кварту извести… смешайте их вместе. Затем наполните котел водой и хорошо вскипятите смесь. Сделав так, возьмите четыре фунта животного жира и положите его в получившийся щелок, после чего кипятите, пока смесь не затвердеет». Если вы предпочитаете покупное мыло, то у вас есть выбор из трех сортов. Самое дешевое – черное мыло: жидкое мыло, которое в Лондоне делают из поташа и ворвани (добываемой из китового жира), стоит примерно 1/2 пенса за фунт. Серое мыло получше: это вязкая жидкость с белыми пятнышками, которую делают в Бристоле из поташа и сала (жидкая версия рецепта, приведенного выше); стоит оно 1 или 11/4 пенса за фунт. Обе эти разновидности отвратительно пахнут, да еще и жгутся, так что лучшее мыло – средиземноморское, которое делают из поташа и оливкового масла. Лучшее импортное мыло – кастильское: твердые белые брикеты из Испании, которые стоят подороже (3 или 31/2 пенса за фунт). В 1559–1560 годах в Лондон ввезли мыла на 9725 фунтов и поташа на производство мыла еще на 4665 фунтов. Если вы придете к прачке и попросите аккуратно отстирать дорогую рубашку, это обойдется вам в 1 пенс. Стирка льняной одежды слуги в течение года стоит 16 пенсов. Стоит заметить, что чем лучше и белее лен, тем дороже для него мыло. Нельзя стирать черным или серым мылом кембрик – он тоже посереет.

Постиранные вещи можно высушить на солнце – если погода ясная. В полях рядом с Лондоном вы увидите прачек с тяжелыми корзинами, полными чистого белья, – они несут его сушиться на траве или кустах. Зимой одежду сушат у кухонного очага. Елажку в современном понимании еще не изобрели: лен гладят с помощью горячих плоских камней или, в некоторых богатых домах, винтовым прессом.

Учитывая все его внимание к мельчайшим деталям внешности, я не могу не отдать последнее слово в главе Филипу Стаббсу, процитировав одну из лучших его тирад против английской одежды; ибо его обличительная речь настолько страстна, что из нее вы сразу поймете, насколько же англичанам нравились их пышные одежды:

Истинно верю я, что Сатану, князя тьмы, выпустили на свободу в этой стране– иначе она никак бы не смогла так глубоко погрязнуть в гордыне… будь трижды прокляты годы, породившие столь отвратительные плоды; несчастны люди, которых Сатана околдовал и пленил гордынею.

VII Путешествия

Дорожный транспорт

Существительным слово road («дорога») стало только при Елизавете – его начали изредка употреблять с 60-х годов XVI века. Чаще используются слова highway («большая дорога»), path («дорога»), lane («переулок»), street («улица») и way («путь»). Тем не менее, как дороги ни зови, но они – один из самых древних элементов искусственного ландшафта. Многие дороги сохранились еще с римских времен. Даже в городе, где дома постоянно перестраивают, повороты и изгибы древних путей лежат неподвижно, словно призраки, среди меняющихся зданий. Транспорт на этих дорогах тоже не меняется. Стоя у городских ворот в базарный день, вы по-прежнему будете видеть сотни идущих навстречу вам людей – они ведут коров или овец, сидят в повозках, груженных мешками и коробками, или идут с корзинами в руках или на головах (где они крепятся кольцами из сена)[68]. Мужчины несут доссары (огромные корзины) на спинах или медленно ведут навьюченных лошадей. «Ничего не изменилось», – подумаете вы… а потом услышите за спиной грохот колес, щелканье кнута и предупреждающий крик кучера.

Кареты

Рост использования четырехколесных карет (coaches или cars) связан в первую очередь с появлением дворянства и зажиточных горожан. Пассажирские кареты существовали еще в XIII веке, а то и раньше, но до нынешнего времени ими пользовались исключительно короли и аристократы. А вот вскоре после коронации Елизаветы количество карет на дорогах резко увеличилось. Во многом это случилось благодаря возвращению эмигрантов-протестантов с континента, где богачи уже довольно давно ездили на каретах. В 1560 году в одном Антверпене было 500 карет. Вильям Бонен, приехавший из Нидерландов в 1564 году, настолько впечатлил королеву своими умениями, что она сделала его своим личным кучером. Вот хороший пример того, как протестантская революция повлияла на все сферы жизни.

В королевской семье кареты называют close cars (потому что они закрыты со всех сторон). Лондонцы называют их caroches – искаженным итальянским словом carrozze, обозначающим пышно украшенные экипажи богачей. Первоначально королевские кареты делал королевский колесник, но в 1569 году эту задачу передали специальному «каретнику» (coachmaker) Вильяму Риппону, который к тому времени уже несколько лет делал кареты для аристократов. Между 1578 и 1586 годами для королевы делают четыре кареты: у них деревянные днища, каркасы из железных прутьев, кожаные боковины, а внутри они проложены льном и ярко раскрашенной непромокаемой тканью. Для безопасности ее величества двери карет запираются. Когда королева отправляется в путешествие, она берет с собой 300–400 телег и повозок, задействуя до 2400 лошадей; но ей самой в этом караване «принадлежат» личная карета, запасная (на случай, если первая сломается), а также карета с «королевскими удобствами», где стоит «закрытый стул» (переносной туалет) на случай, если королева или ее фрейлины захотят воспользоваться им в пути[69].

Еще одна причина внезапного роста популярности карет – снизившаяся стоимость производства. В Средние века конструкция кареты была очень сложной, и на нее уходило до нескольких сотен фунтов. В эпоху Елизаветы большинство людей решили, что им вовсе не нужны резные и позолоченные украшения или занавески из вышитого шелка – достаточно просто ехать на четырех колесах. В 1573 году новая карета стоит всего 34 фунта 14 шиллингов, плюс еще 2 шиллинга 6 пенсов за изображение на ней вашего герба. Подержанная карета может стоить вообще всего 8 фунтов: граф Эссекс оценил одну свою карету именно во столько, а две старые кареты графа Бедфорда вместе стоили в 1585 году 10 фунтов. Эти цифры, правда, не включают в себя упряжку из четырех или шести лошадей (10 фунтов или даже больше). Не стоит недооценивать стоимость еды для лошадей, особенно если живете в городе. Когда мистрис Китсон, купившая новенькую карету, в 1574 году приехала в Лондон, она потратила на еду для себя и слуг 2 фунта 11 шиллингов 9 пенсов. Ее лошади за то же самое время наели на 2 фунта 18 шиллингов 4 пенса.

Спрос на кареты растет в основном благодаря женщинам. Отчасти потому, что англичане считают, что если в карете едет джентльмен, он ведет себя по-женски. Леди Сесил путешествует в карете, а вот ее муж, сэр Вильям, ездит верхом – даже в уже довольно почтенном возрасте. Доктор Джон Ди в 1595 году нанимает карету, чтобы довезти жену и детей из Мортлейка в Ковентри, а сам следует за ними верхом. В Лондоне аристократки любят ездить в экипажах за покупками на Королевскую биржу. «Паж, попроси кучера запрячь лошадей в карету – говорит некая леди, выходя из лавки, и добавляет: – Давай, кучер, чего мы ждем? Еони лошадей!» Мы уже встречались с цитатой Томаса Платтера, что англичанки «часто гуляют по улицам или ездят в повозках» вместе. Одно из несомненных достоинств кареты – там можно поговорить с подругой с глазу на глаз. В «Венецианском купце» Порция говорит Нериссе: «Идем, однако; план же мой подробно я объясню в карете»[70]. Мужчины, в свою очередь, садятся в карету, если хотят признаться в чем-то женщине, тайно с ней встретиться – или соблазнить[71].

Мужчины-иностранцы в Англии, с другой стороны, не стесняются ездить в каретах. Некоторые немецкие и швейцарские туристы считают английские седла неудобными, так что нанимают экипажи. В сентябре 1599 года Томасу Платтеру и его спутникам уже к Кентербери так надоедает ехать верхом, что они обменивают своих скакунов на двухколесную длинную телегу и упряжку из пяти лошадей (средневекового типа – лошади там запряжены одна за другой). Платтер со спутниками едут на этом транспортном средстве целую ночь и добираются до Рочестера в четыре утра. Более комфортабельные четырехколесные кареты можно арендовать в Лондоне – за 16 шиллингов в день плюс еда для кучера и корм для лошадей. Помните: если вы остановитесь в гостинице и ваш кучер услышит, что дорогу впереди развезло, он может отказаться ехать дальше. Карету на плохой дороге очень легко повредить, а ремонт обойдется кучеру в баснословную сумму.

Распространение колесного транспорта кое-где вызвало враждебную реакцию, особенно в Лондоне – негодование, направленное против быстрых карет, не менее сильно, чем три столетия спустя – против автомобилей. Естественно, были и несчастные случаи. В 1562 году двенадцатилетняя Бриджет Сертен погибла, когда карета налетела на нее и врезалась в стену Олдгейта. В «Обзоре Лондона» Джон Стоу пишет:

Повозок, подвод, телег и карет стало намного больше, чем раньше, улицы и переулки выпрямили, и ходить по ним стало намного опаснее – доказательства этому появляются каждый день. Кучер сидит за лошадиными хвостами, хлещет лошадей кнутом и даже не оглядывается; ломовой извозчик просто сидит на подводе и спит, а лошадь сама везет его домой. Я знаю, что по хорошим законам и обычаям этого города «обутые» телеги [телеги с железными шинами на колесах] в него не допускаются, кроме как по неотложным нуждам… а еще переднюю лошадь, запряженную в карету, нужно обязательно вести вручную – но эти приказы никто не соблюдает… В последние годы мода на кареты, завезенная из Германии, так широко распространилась, что мы уже не видим различий ни во временах, ни в людях; ибо для многих из тех, чьи родители рады были ходить пешком, мир теперь движется на колесах.

Джон Тейлор, перевозчик на Темзе, в свободное время сочинявший стихи, тоже соглашается с этой жалобой; но главное, что его беспокоит, – потеря клиентуры. «Это гремящий и грохочущий век, и весь мир движется на колесах, – пишет он. – Раньше многие зарабатывали себе на жизнь, сдавая путешественникам лошадей и кареты внаем, но сейчас они разоряются буквально десятками…» В другом месте он и вовсе жалуется в рифму:

Кареты, экипажи, кони, лошади…

А мы стоим, покинуты и брошены.

У нас и денег больше нету, ибо

Колеса увезли всю нашу прибыль.

В связи с этим в парламент в 1601 году представляют билль об ограничении использования карет. Однако во втором чтении его отвергают.

Состояние дорог

Отказ кучера ехать по определенной дороге – совсем не каприз. Римские и средневековые дороги предназначались для людей и животных, ходящих пешком, а не для карет с железными шинами. По словам Вильяма Гаррисона, «[дороги] на глинистой почве очень глубоки и опасны…». Да и в городах подавляющее большинство улиц не замощено. Худшие перекрестки засыпают песком, чтобы он впитал хоть немного грязи, но в остальных случаях телегам приходится преодолевать глубокие борозды с сухой грязью или мягкой влажной землей. Любые оставшиеся от римских мощеных дорог камни только доставят кучеру лишних проблем, а не помогут. Землевладельцы и арендаторы земли, граничащей с большими дорогами, должны поддерживать вдоль дорог дренажные канавы, но ответственные лица не всегда внимательны к их состоянию. Как только канава засоряется, дорога тут же превращается в трясину.

Ехать на карете или телеге по городу не менее опасно. Многим людям просто негде складывать дрова, кроме как на улице: иногда – под карнизами домов, но зачастую – и прямо на дороге. Во многих городах действуют подзаконные акты, прямо это запрещающие, но проблему они не решают. Ящики, ветки и стволы деревьев, сломанные повозки, ожидающие ремонта, треснутые бревна, бочки и корыта – все это тоже может запросто валяться на улице. Люди копают ямы прямо на дорогах, добывая оттуда песок и глину на штукатурку для своих зданий. Распилочные ямы, иногда до шести футов глубиной, не менее опасны, особенно когда их выкапывают прямо рядом с дорогой, чтобы легче было выгружать большие стволы. За копание колодцев на большой дороге или рядом с ней серьезно штрафуют; в 1573 году девушка-служанка из Реттендона упала в придорожный колодец и утонула.

Некоторые современные историки утверждают, что за все правление Елизаветы никаких мер по улучшению дорожной ситуации принято не было. Но это не так. Принимаются несколько парламентских актов по исправлению плохого состояния дорог, самый важный из которых был издан незадолго до вступления Елизаветы на престол. В акте 1555 года описывается следующий процесс: церковные старосты в каждом приходе на Пасху назначают двух дорожных инспекторов. Эти инспекторы объявляют четыре дня в году, когда все прихожане обязаны ремонтировать дороги. Каждый фермер должен отправить телегу и двух своих людей, а каждый коттеджер обязан работать сам – под угрозой крупного штрафа. Второй акт, 1563 года, намного масштабнее предыдущего и предлагает последовательную реформу английской дорожной системы. Он ограничивает размер гравийных и песчаных ям, делает обязательным выкапывание и очистку дренажных канав возле главных дорог, разрешает инспекторам забирать из карьеров небольшие камни в любом количестве для починки дорог, увеличивает ежегодное количество дней для дорожных работ до шести и повышает штрафы для тех, кто отказывается в них участвовать. В 1576 году третий акт еще расширяет текущее законодательство. Кроме того, в 1585 и 1597 годах принимаются акты о ремонте отдельных участков больших дорог в Суссексе, Суррее и Кенте. Если вы путешествуете летом, то увидите, как все эти законы соблюдаются – по крайней мере, частично. В 1581 году в Грейт-Истоне, графство Эссекс, две дюжины фермеров и батраков отправляют телеги или сами работают на ремонте дорог; еще 27 человек платят либо 1 шиллинг за то, что не прислали телегу, либо 12 пенсов за то, что не работали, и эти штрафы тоже тратятся на ремонт дороги. Вильям Гаррисон подтверждает, что богатые фермеры предпочитают платить штрафы, так что в среднем лишь в два дня из шести ремонтом занимаются действительно все.

Основная проблема такого подхода – люди, которые чинят дороги, практически ничего с этого не имеют. Большинство из них путешествует либо пешком, либо верхом; им совсем не хочется чинить дороги ради состоятельных пассажиров карет – богатых женщин и «женственных» мужчин – или королевских гонцов. Большинство жителей деревень просто обходят трясину зимой или переступают через затвердевшие колеи летом; их нисколько не беспокоят эти препятствия. Только когда бремя ремонта дорог возложат на тех, кто ими пользуется, тщательный уход за большими дорогами станет экономически целесообразным – а такого не будет еще целый век.

Мосты

Первая глава началась с наблюдения о том, что «разные общества по-разному видят пейзажи». Вам не составит труда догадаться, что разные общества и думают о пейзажах по-разному. Большинство современных людей смотрят в первую очередь на сеть английских дорог, но вот во времена Елизаветы Англию представляли сетью рек. Джон Леланд, писавший в конце 30-х годов XVI века, рассказывает про реки в каждом посещенном графстве. Река Элри в Гемпшире, например, где-то в миле после Элрисфорда впадает в Элрисфордский пруд, «затем переходит в узкое русло и проходит под каменным мостом в конце города Элрисфорд, оставляя его на левом берегу». Он продолжает описывать течение реки вплоть до деревни Итчен-Сток, «где есть небольшой мост для лошадей и пешеходов», а потом – до Эстона, «где есть деревянный мост для телег». Затем река течет через Уорти к Восточному мосту в Винчестере, состоящему из «двух каменных арок»; еще ниже по течению расположен следующий деревянный мост, который называют Черным. Точно так же он перечисляет мосты на реке Тейн в Девоне, начиная с Чегфорда «в четырех или пяти милях от истока» реки, до следующего, Клиффордского, в четырех милях вниз по течению; еще в четырех милях – мост в Бридфорде, в пяти милях за ним – в Чадли. Леланд составляет карту страны, ориентируясь по рекам и мостам. Собственно, именно так англичане смотрели на страну и на протяжении немалой части следующего столетия[72].

Существует множество видов мостов. Лондонский мост мы уже описывали, как и 14-арочный мост Хью Клоптона в Стратфорде-на-Эйвоне. Вы увидите и другие впечатляющие средневековые мосты: 11-арочный каменный мост через Медуэй в Рочестере, 18-арочный мост через Экс в Эксетере и мост через Темзу в Уоллингфорде, в котором двадцать две арки. Впрочем, большинство из них куда скромнее в размерах и сделаны из дерева. Леланд описывает несколько деревянных мостов над рекой Кеннет близ важного города Рединг. Деревянные мосты сохранились даже еще на Темзе – в Каверсэме и Соннинге. Стоит отметить, что каменный мост не всегда лучше деревянного. Некоторые старые каменные мосты очень узкие – в сельской местности они бывают шириной даже всего четыре-пять футов. Как и мосты через Элри, многие из них предназначены лишь для пешеходов и вьючных лошадей (или, может быть, небольших телег); через них не проехать на широкой карете, особенно если кучер запрягает лошадей парами, а не по старинке, одну за другой. Зачем улучшать дороги, если кареты не смогут перебраться через реки?

Не все мосты в хорошем состоянии. Посмотрев на некоторые, вы, может быть, даже не захотите по ним идти, испугавшись за свою жизнь. Зимой мощные потоки воды раскачивают быки моста, даже если они каменные, что, в свою очередь, ослабляет всю структуру; в половодье деревянные мосты часто падают в реку полностью. Акт о мостах 1530 года дает мировым судьям полномочия определять ответственных за ремонт моста и взимать с них штрафы, если они не выполняют свои обязанности. Но даже это не всегда решает проблему. Мосты пересекают реки, которые давным-давно служат естественными границами между земельными участками; если у этих участков два разных владельца, то зачастую никто из них не хочет иметь дела с обветшавшим мостом. Хотят ли они вместо этого заплатить за мост? Нет. В результате получаются ситуации вроде той, что произошла в 1567 году в Ингейтстоне: мост практически разрушен, и мировой судья определяет, что ремонтировать его обязаны землевладельцы. Участком по одну сторону моста владеет сэр Вильям Петри. Удалось ли мировым судьям заставить его заплатить? Они попытались – потом попытались через год и через два. Но даже через пять лет после появления первых вестей о том, что мост обветшал, его так и не починили. Королева, впрочем, тоже не слишком преуспела в ремонте прогнивших мостов. Она, конечно, с удовольствием поддерживает парламентские билли о ремонте мостов и дорог за чужой счет, но сломанные мосты в своих поместьях чинить практически не пытается. Здесь та же проблема, что и выше: несоответствие обязанностей и выгоды. В городах и деревнях, где мост играет важную роль в жизни общества, его обычно чинят за счет городских средств. Например, когда в 1588 году после наводнения сломались оба конца моста в Стратфорде-на-Эйвоне, городские власти очень быстро его отремонтировали.

Лошади

Если вы собрались в путешествие по английским дорогам, без лошади вам не обойтись. Нет, конечно, можно сказать, что вы очень любите ходить, да и физические нагрузки вам нравятся, – некоторые люди действительно исходили страну вдоль и поперек пешком, – но вскоре вы поймете, для чего на самом деле нужна лошадь. В первую очередь это связано не с расходом энергии, а со статусом и личной гигиеной. Джентльмены и леди не ходят по большим дорогам пешком: они едут либо верхом, либо в карете. Еще один вариант – паланкин, экипаж, закрепленный на двух длинных жердях. В городах их обычно носят слуги: некоторые женщины предпочитают отправляться за покупками в паланкине, а не в карете – в нем намного легче маневрировать на улицах. Но если вы соберетесь в далекое путешествие, для паланкина вам понадобится упряжь. Они, конечно, старомодны по сравнению с каретами, но некоторые аристократы все еще ими пользуются. В 1589 году сэр Фрэнсис Уиллоуби спрашивает графиню Шрусбери, может ли его жена взять у нее на время конный паланкин. В больших городах они даже доступны напрокат: в 1577 году лорд Норт заплатил 1 фунт 16 шиллингов 9 пенсов за конный паланкин, чтобы отвезти свою сестру в Лондон из Кертлинга, графство Кембриджшир, а в 1599 году Томас Дайер тяжело заболевает в Лондоне и платит 1 фунт 2 шиллинга за конный паланкин, который доставляет его домой, в Саттон-Кортеней, графство Беркшир.

Лошади бывают разные. Palfrey – это хорошая верховая лошадь, на которой можно ездить на большие расстояния. Courser («рысак») высокий и быстрый, идеально подходит для охоты. Английские ломовые лошади славятся силой: Вильям Гаррисон говорит, что пять-шесть таких лошадей способны долго везти груз весом в три тысячи фунтов, а одна – четыреста фунтов. Вьючные лошади носят на спинах не седоков, а грузы. Гаррисон добавляет, что коней, разводимых для верховой езды, в Англии обычно кастрируют; мерины спокойнее жеребцов и подходят даже для женщин-всадниц. (Помните: женщины благородного происхождения, в том числе супруги уважающих себя йоменов, ездят в женском седле.) Еще он отмечает, что начался ввоз «чужеземных лошадей», в частности испанских хеннетов и неаполитанских рысаков. Томас Бландевилль перечисляет одиннадцать пород в «Четырех главных направлениях разведения лошадей» (1566): турецкую, берберскую, сардинскую/корсиканскую, неаполитанского рысака, испанского хеннета, венгерскую, алеманнскую (немецкую), ирландского хобби, фламандскую, фризскую и швейцарскую. У каждой породы есть свои отличительные качества. Турецкая лошадь не остановится ни перед чем и смело перепрыгнет через любое препятствие. Берберская может часами галопировать по ровной дороге. Фламандские лошади огромны и могут тащить большой вес, подобно современным английским тяжеловозам. Испанские хеннеты быстры, за что их ценят аристократы. «Ирландский хобби, – пишет Бландевилль, – достойная лошадь, с хорошей головой и правильными пропорциями тела, правда, многие из них худы и острозады. У них нежный рот, они ловки, легки, приятны и легко поддаются обучению; чаще всего они иноходцы, так что очень подходят под седло». Впрочем, любимец Бландевилля – неаполитанский рысак:

Отличная лошадь, одновременно приятная на вид и сильная, а по доброте и храбрости не уступит любой другой… По моему мнению, их добрый нрав и послушность, привлекательный облик, сила, смелость, уверенная поступь, хорошее поведение под уздой, быстрый бег, уверенная рысь и мощный галоп… превосходят большинство других пород.

Если хотите приобрести собственного скакуна, советую вам направиться прямиком к самому знаменитому заводчику страны, сэру Николасу Арнольду Либо поезжайте на лошадиную ярмарку – например в Рипоне, Стаурбридже и Смитфилде (Лондон). В елизаветинскую эпоху в лошадях больше всего ценят масть, форму ног, а также удобную скорость иноходи. С мастью все не так очевидно, как вы думаете: с ней связано множество суеверий. Бландевилль говорит, что белая передняя нога на дальней стороне – это хороший знак, как и белая задняя – на ближней стороне; но если окрас противоположный, это предвещает беду. Если белая шерсть слишком высоко на ноге – это тоже плохой знак. Разброс цен чрезвычайно велик: на ярмарке за верховую лошадь можно легко отдать больше трех фунтов (или еще больше, если животное очень хорошее), но неплохую лошадь постарше можно купить и дешевле. Поспрашивайте в деревнях: кто-то наверняка продает лошадь в частном порядке, как сейчас многие – подержанные автомобили. Средняя цена за подержанную лошадь – где-то между одним и двумя фунтами (цена во время правления Елизаветы медленно, но неуклонно росла). Впрочем, в 80-х годах вы запросто сможете найти старую лошадь за 5 шиллингов, а необъезженный годовалый жеребенок обойдется вам в 6 шиллингов 8 пенсов.

Если не хотите покупать лошадь, можете взять ее напрокат. Это можно сделать в гостиницах – там с удовольствием сдают лошадей внаем, если доверяют клиентам. Или же можете нанять почтовую лошадь. В начале XVI века открыли три почтовых маршрута из Лондона. Первый – на север, в Бервик, на границу с Шотландией. Другой – в Дувр, через Дартфорд, Рочестер, Ситтингборн и Кентербери. Третий – в Плимут. Каждый из этих маршрутов представляет собой серию станций, расположенных примерно в 20 милях одна от другой; на любой из них вы можете нанять лошадь по стандартной таксе 3 пенса за милю (или 2Vi, если у вас дело государственной важности), а потом заплатить еще 6 пенсов «почтовому мальчику», чтобы он вернул ее. Закон требует от каждой почтовой станции постоянно, день и ночь, держать готовыми двух лошадей в полной сбруе и с двумя сумками, чтобы складывать почту. Если вы путешествуете, то можете «поехать с почтой» на другой лошади, а гонец потом вернет ее обратно. Некоторые города за свой счет держат даже больше лошадей (например, Лестер – четыре). В 1571 году главным почтмейстером назначают Томаса Рэндольфа, и он ненадолго открывает четвертый маршрут – до валлийского Бомариса, а затем, через пролив, в Ирландию, но его закрывают всего через пять месяцев работы и возобновляют лишь в 1598 году. При Елизавете почтой разрешается пользоваться кому угодно, но посылки от частных лиц доставляют только в качестве «сопровождения» государственных: отдельно их возить нельзя. Если хотите отправить посылку частным образом, передайте ее с возчиком, который регулярно ездит между городами, развозя грузы.

Как далеко вы сможете заехать? Это зависит от нескольких факторов: времени года, погоды, цены на смену лошадей в далекой поездке и того, сколько вы сами способны провести в седле. На сухой дороге в середине лета, если у вас сильные бедра и ягодицы, вы сможете двигаться с минимальной почтовой скоростью – семь миль в час. Люди на собственных лошадях, которые очень торопятся в Лондон из Эксетера, могут проехать 170 миль за три дня. Возвращаясь с почтой в Дувр в октябре 1599 года, Томас Платтер смог сделать 45 миль от Грейвсенда за пять часов (девять миль в час), и он называет это «большой скоростью». Летом можно проскакать до 100 миль в день – если, конечно, ваши бедра выдержат напряжение. Зимой же, когда дороги грязны, световой день длится всего восемь часов, а лошадей поменять негде, вам очень повезет, если у вас получится делать хотя бы две-три мили в час – жалких 20 миль в день, да еще и под проливным дождем. Самый впечатляющий рекорд установил сэр Роберт Кэри, которого отправили в Шотландию к королю Якову VI с известием, что королева Елизавета умерла. Он выезжает между 9 и 10 утра 25 марта 1603 года и той же ночью добирается до Донкастера, проехав 162 мили за день. Назавтра он проехал еще 136 миль – до своего дома в Уиддрингтоне. На третий день он упал и сильно разбил голову, так что пришлось ехать медленнее, но тем не менее к ночи он успел проделать последние 99 миль до Эдинбурга. На все путешествие длиной в 397 миль ему понадобилось три дня, причем первые 347 из них он проехал за два дня и три часа.

Как найти дорогу

Карту дорог с собой носить не получится. В 1579 году напечатали великолепный набор карт Кристофера Сакстона, но он очень громоздкий и дорогой. Несмотря на то что это самые лучшие карты Англии и именно на их основе в следующие сто с лишним лет будут делаться все новые карты, они все равно недостаточно подробны, чтобы ориентироваться по ним. Более практичные путеводители имеют вид таблиц, где указаны расстояния между городами и направления, которых нужно придерживаться при путешествии. Некоторые такие таблицы – круглые, с Лондоном в центре и остальными городами, расположенными на концентрических кругах (расстояние от предыдущего города указывается в скобках). Выпускаются и атласы на французском языке для путешественников-иностранцев, например «Га Guide de Chemins dAngleterre» (Париж, 1579).

Другое решение вашей проблемы – это, конечно, просто спросить дорогу.

Путешественник: Прошу вас, подскажите, в каком направлении мне выйти из деревни?

Пахарь: Держитесь правой стороны, пока не дойдете до опушки леса, потом поверните налево. Путешественник: В лесу есть разбойники?

Пахарь: Нет, сэр, начальник военной полиции на днях повесил полдюжины, вы увидите виселицу недалеко от вершины того холма.

Путешественник: Я действительно боюсь, что нас ограбят. Стоит прибавить ходу: уже смеркается.

Если вы едете ночью, то ориентироваться придется по луне, как обнаружил Алессандро Маньо, возвращаясь из Ричмонда в 1562 году:

В идя, что идем мы плохо, и не зная, что нам делать – ехать дальше или же повернуть назад, – мы очень испугались.

Затем заговорил один из моих спутников. Он сказал, что Лондон находится на востоке, а поскольку луна встает на востоке, значит, чтобы не потеряться, нам нужно следовать за ней… Мы со всех сторон слышали совиное уханье, и мой спутник, который очень испугался, попросил ехать быстрее, сказав, что это разбойники таким способом подают друг другу знаки… Наконец мы добрались до деревни, где мой спутник решил остаться. Он напомнил мне, что дорога небезопасна, темна и невероятно грязна и что нам предстоит ехать там, где всего несколько дней назад произошло убийство… Мы не хотели сбиться с пути, но нам пришлось признаться, что дороги мы не знаем, так что мы наняли проводника и, хорошенько его вооружив, посадили на лошадь. Когда мы вернулись на дорогу, которую мой спутник считал небезопасной, проводник тоже предложил повернуть назад. Он сказал, что к Лондону в такой час подъезжать небезопасно, ибо, несмотря на то что там сейчас солдаты, которым королева приказала помочь гугенотам, считать дороги безопасными все равно нельзя.

Разбойники с большой дороги обычно ассоциируются у нас с XVIII веком, но в елизаветинской Англии их не меньше, а то и больше. Множество бродяг пополнили ряды отчаявшихся воров, которые прячутся за кустами и деревьями, чтобы застать путешественников врасплох. Печально знамениты разбойными нападениями Гэдс-Хилл близ Рочестера, Шутерс-Хилл близ Блэкхита, Солсберийская пустошь и Ньюмаркет-Хит. И это только самые известные места. В период с 1567 по 1602 год в одном Эссексе преступникам предъявляются обвинения в грабеже на общую сумму более 1000 фунтов в деньгах и драгоценных камнях – и это только те 60 дел, что дошли до суда. Если вы оказались неподалеку от Кембриджа, опасайтесь Гамалиэля Рэтси, солдата-джентльмена, превратившегося в знаменитого разбойника в маске и со злобным чувством юмора. Он известен тем, что во время ограбления заставил кембриджского студента молиться, а отобрав все ценные вещи у группы актеров, прочитал им лекцию об их же искусстве.

Ограбления часто происходят по уже давно обкатанной схеме. После ночной пирушки в гостинице с собратьями-путешественниками вы идете спать. Но гостиничная прислуга знает, что у вас есть деньги и куда вы направляетесь. Они смотрят, сколько человек выезжает вместе с вами утром, и быстро отправляют гонца. Вы едете под нависающими деревьями, объезжая грязные лужи и о чем-то весело болтая, и тут перед вами неожиданно возникают люди, вооруженные мечами, дубинами и, возможно, даже каливром или аркебузой (длинноствольным ружьем). Вы разворачиваетесь, но путь назад уже отрезан. Что вам делать? Выбор небольшой: отдать деньги и ценности и остаться в живых либо попытаться защитить их в драке. Разбойники, скорее всего, заберут у вас все деньги и драгоценности, любую дорогую одежду и лошадей и бросят вас рядом с дорогой, связав так, чтобы вы примерно через час смогли освободиться сами. Когда вы в одном белье пойдете в направлении следующей гостиницы или следующего города, вас вряд ли утешит то, что вы – не первые и не последние, кто подвергся такому унижению.

А потом пойдет дождь.

Речной транспорт

Маленькие речки – препятствия и большое неудобство для путешественников. Но вот большие реки – это еще один вариант для передвижения по стране. Там, где река достаточно глубока, вы, скорее всего, найдете паром. В некоторых местах, например на реке Уитэм между Линкольном и Бостоном, мостов нет, зато есть пять паромов. Они либо перевезут вас через реку, либо, если вы будете пересаживаться с одного на другой, доставят вас на 24 мили вниз по течению, в Бостон. «Лонг-Ферри» («Длинный паром») курсирует по реке от Грейвсенда до Лондона. Он подбирает пассажиров, едущих вместе с почтой из Дувра, и везет их в город. Если вы сядете на него сразу после завтрака, то примерно к двум часам дня будете уже в Лондоне – или даже раньше, если прилив придется на удачное время.

В Лондоне Темза – настолько важная часть транспортной системы, что ее можно запросто назвать главной дорогой всего города. Многие аллеи и переулки заканчиваются лестницами, ведущими к воде, где вы можете нанять лодку. Это, по сути, система водных такси: в каждой лодке – по одному гребцу, который доставляет пассажиров в назначенное место вверх или вниз по течению или на другой берег. Вы всегда найдете свободную лодку: на реке их не меньше двух тысяч. По утрам вы увидите их привязанными к причалам и лестницам и покачивающимися на воде. На корме каждой лодки – обитое материей сиденье, на котором могут поместиться два человека. Над этим сиденьем – полог, который в зависимости от погоды можно поднять или опустить. Вот как пишет о яликах на Темзе венецианец Алессандро Маньо:

Кают на них нет, но иногда делают пологи из ткани, если необходимо; управлять ими может один человек с двумя веслами. У лодок широкая корма, но они быстро шныряют туда-сюда по реке, подчиняясь капризам пассажиров. Есть и большие речные лодки, вроде тех, что можно увидеть на пристанях Венеции, – на них путешествуют в другие города, пересекают реку или просто отдыхают по вечерам. Это не менее приятно, чем ехать летом по венецианскому Гранд-Каналу.

Пересечь реку – например, чтобы попасть в театры на южном берегу – будет стоить вам одно пенни в каждую сторону. Поездка вверх или вниз по течению обойдется дороже: от Темпла до Вестминстера – 2 пенса, от Блэкфрайарс до Вестминстера – 3 пенса. Кроме того, многое зависит и от моря: во время отлива до Гринвича можно добраться за 8 пенсов, а вот если вы захотите добраться туда в прилив, это вам обойдется уже в 12 пенсов.

Если вы путешествуете большой компанией, можете нанять баркас или крытую лодку (tilt boat). Пассажирским баркасом управляет команда гребцов; у многих аристократов есть собственные баркасы, для которых, когда нужно, они нанимают гребцов. Крытая лодка – это баркас, по всей длине накрытый пологом; у нее нет ни гребцов, ни паруса, а управляют ей со специальной «рулевой лодки». За поездку из Лондона в Виндзор на таком транспорте с вас возьмут 10 шиллингов. У королевы для подобных поездок есть собственный остекленный баркас, который стоит в доке на Темзе и привлекает внимание многих любопытных.

Раз мы вспомнили о баркасах, нельзя не задать вопрос: есть ли в Англии каналы? В XVI веке издано несколько актов, предписывающих постройку каналов, но самым первым проводят Эксетерский корабельный канал. Основная водная артерия, река Экс, была заблокирована плотиной, построенной графиней Девон в Средние века, чтобы вся торговля шла через ее порт Топсэм. Работа над каналом началась в 1564 году и закончилась в конце 1567-го, благодаря чему Эксетер снова смог вести прямую торговлю со всем миром. Этот канал глубиной три фута, шириной шестнадцать и впадает в Экс прямо за старой плотиной. После первого успеха было издано еще несколько актов, но строительство канала – это очень медленный процесс. Вплоть до Промышленной революции каналы в стране немногочисленны, разрозненны и коротки.

Путешествия по воде тоже таят в себе опасности. В Лондоне и Рочестере, где огромные мосты стоят на волнорезах, большую проблему представляют приливы. В отлив Темза образует под Лондонским мостом стремнины. Из-за этого идти что на веслах, что под парусом вверх по течению невозможно, а пытаться проскочить вниз по течению (это называется shooting the bridge) очень опасно. В 1599 году ночью там поймали нескольких беглецов-католиков:

Он и стали грести обратно к мосту, но к этому времени отлив сменился приливом, и течение усилилось. Оно с силой бросило их лодочку на сваи, забитые в речное дно, чтобы уменьшить силу воды. Лодочка застряла и не двигалась ни туда, ни сюда. Вода тем временем прибывала и била по суденышку с такой силой, что с каждой новой волной казалось, что она вот-вот перевернется и ее обитатели упадут в воду. Они лишь молились Богу и звали на помощь.

Если вы боитесь оказаться в подобной ситуации, берите с собой спасательные приспособления. Их делают из надутых свиных пузырей. На случай, если придется близко подплывать к Лондонскому мосту, держите один-два надутых пузыря наготове.

Морские путешествия

В начале книги мы видели, что внешне английские города в 1558 году практически не изменились по сравнению с поздним Средневековьем. Об английских доках такого не скажешь. Большинство морских судов нужно перестраивать каждые 25–30 лет, но в XVI веке кораблестроение развивается настолько быстро, что корабли, построенные до середины 50-х годов, считают устаревшими и просто пускают на слом. Лишь один королевский корабль, отправившийся в бой с Непобедимой армадой в июле 1588 года, 200-тонный «Бык», старше 40 лет; средний возраст 34 кораблей английского флота – всего 15 лет.

Типы судов

По современным стандартам большинство морских судов очень малы. Лишь у самых больших королевских военных кораблей водоизмещение более 400 тонн. Крупнейший из них – «Триумф», построенный в 1561 году. Длина его киля 100 футов, ширина бимса – 40 футов, водоизмещение – 955 тонн. В 1599 году он носил на себе 500 человек команды и 44 орудия, в том числе 4 пушки (стреляющие 60-фунтовыми ядрами), 3 половинные пушки (с 30-фунтовыми ядрами), 17 кулеврин (длинноствольные пушки с 18-фунтовыми ядрами), 8 половинных кулеврин (с 9-фунтовыми ядрами), 6 тяжелых фальконетов (с 6-фунтовыми ядрами) и 6 фальконетов (с ядрами весом около 1 фунта). Впрочем, такие большие корабли слишком медленны, чтобы легко маневрировать. Сэр Джон Хокинс, поняв это, изобрел так называемый быстрый галеон (race-builtgalleon), название, впрочем, происходит от слова raze («разрушать») – именно так Хокинс поступил с палубными надстройками. На традиционных военных кораблях стояла высокая надстройка на носу и еще более высокая – на корме, откуда лучники стреляли по врагам. Но благодаря эффективному использованию пушек битвы стали происходить на большом расстоянии, так что надстройки из преимущества превратились в недостаток. У быстрых галеонов открытое пространство на носу, накрытая палуба и капитанская каюта на корме. Благодаря снижению веса корабль становится быстрее, маневреннее и стабильнее. Первый построенный быстрый галеон – 368-тонный «Форсайт» («Предвидение») длиной 78 футов и шириной 28; он спущен на воду в Дептфорде в 1570 году. За ним последовали и другие, в частности 460-тонный «Дредноут», 360-тонный «Свифтшёр» («Быстрый и уверенный», 1573) и 500-тонный «Реванш» (1577).

Именно из этих кораблей состоит знаменитая «деревянная стена Англии». За время правления Елизаветы государство строит более 30 галеонов и примерно столько же судов других классов для поддержки. Два мастера-кораблестроителя, Питер Петт и Мэтью Бейкер, всячески пытаются друг друга перещеголять; в 1586 году Бейкер строит 561-тонный «Авангард» в Вулвиче (перебравшись на эту верфь из Дептфорда), а Петт, сменивший его в Дептфорде, – 480-тонную «Радугу». В процессе подготовки к обороне Англии против Непобедимой армады эти корабли комплектуются дополнительным оружием; к маю 1588 года на каждом из них стоит по 54 орудия. В то же время существуют и частные проекты, например «Ковчег Рэли»: 700-тонный галеон с 55 пушками, построенный в 1586 году в Дептфорде для сэра Уолтера Рэли за 5000 фунтов. За долги Рэли вынужден уступить его королеве, которая переименовывает его в «Королевский ковчег». Томаса Платтера пустили на борт похожего судна в Рочестере в 1599 году; он насчитал там 54 пушки и написал, что на корабле пять мачт и 13 парусов; паруса просмолены, чтобы не гнить от воды, корпус раскрашен в яркие цвета, а на корме всю ночь горит лампа.

Давайте посмотрим на флот, который гнал Непобедимую армаду по всему Ла-Маншу в июле 1588 года. Как уже говорилось, 34 корабля – из королевского флота и изначально строились как военные; остальные, в количестве не менее 163, – частные суда. Не все королевские корабли так же велики, как «Триумф» или быстрые галеоны; среди них встречаются и маленькие пинасы, например 60-тонная «Луна», построенная в 1586 году. Но, с другой стороны, частные корабли тоже не все малы. Некоторые из них весьма впечатляющи: например «Галеон-Лестер» и «Мерчант-Ройял» («Королевский купец») водоизмещением 400 тонн; «Эдвард Бонавентур» и «Косуля» – 300 тонн. У 35 торговых судов водоизмещение больше 140 тонн, еще у сотни – больше 100 тонн, наконец, еще 656 кораблей тяжелее 40 тонн. Это не случайно: государство поддерживает строительство больших кораблей, чтобы иметь возможность привлечь их к обороне страны, и платит по 5 шиллингов за тонну. Томас Вильсон в 1600 году сообщает, что во флоте 36 военных кораблей и 14 пинасов, но это «… не составляет и двадцатой доли английской мощи…» Когда в Испанию отправили флот из 240 военных судов, а еще четыре торговых – в Левант, Россию, Берберию и Бордо, причем все одновременно, – на Темзе между Лондонским мостом и Блэкуоллом (а это четыре английские мили) вы все равно увидите как минимум две-три сотни кораблей и прочих судов, и это я не говорю о несчетном числе военных кораблей, отправившихся в Индию и к испанским владениям за «приобретениями», как они это называют, где многие становятся богатыми.

Подавляющее большинство морских судов – это не пафосные галеоны, а скромные рыбацкие и торговые корабли. В английских портах действительно немало каравелл, барков и других купеческих судов водоизмещением 40-100 тонн, но более мелких кораблей намного больше. В нижнем течении Темзы полно парусных барж, которые перевозят людей и грузы вдоль северного берега Кента и южного берега Эссекса, и приливных барж, которые с приливом поднимаются до Биллингсгейта, а потом с отливом возвращаются в свой порт в Эссексе или Кенте. Посмотрев на верфи главных портов, вы увидите там немалых размеров кечи (мощные двухмачтовые каботажные суда с тремя треугольными парусами, в основном используемые для рыбалки в открытом море), монгеры (торговые корабли, похожие на кечи), драгеры и крееры, или полукечи (более мелкие рыболовные суда), и лихтеры (плоскодонные лодки для речного судоходства и кратких выходов в море, напоминающие современные баржи). Еще меньше судовые шлюпки (на которых тоже часто рыбачат) и ялики (весельные лодочки, иногда – с одной небольшой мачтой). Иногда эти суда могут сыграть важную роль: сэр Фрэнсис Дрейк узнал о приближении Армады от экипажа кеча, заметившего их близ берегов Девона.

Мореплавание

Вашими главными «врагами» на таких небольших суденышках, скорее всего, станут пасмурная погода и легкая тошнота. Маленькие корабли редко отходят далеко от берега, так что в случае шторма вы просто возвращаетесь обратно в порт. Но вот если вы думаете отправиться в долгое путешествие, дело обернется сложнее. Само по себе управление океанским судном очень трудно и опасно. Чтобы поднять или спустить паруса, членам экипажа приходится лезть наверх и держаться за реи – а высоты там просто головокружительные. Высота главной мачты «Королевского ковчега», например, составляет более 100 футов. Представьте, что вы плывете по Атлантическому океану на купеческом судне, и тут начинается грозовой ливень. Капитан может приказать убрать паруса, чтобы защитить их (или чтобы корабль не сдуло с курса). Пока судно швыряет по волнам, словно пробку, именно вам, возможно, придется лезть на 40– или 50-футовую мачту, а потом карабкаться по рее и сворачивать паруса, борясь с сильнейшей качкой. Если вы упадете с этой высоты на палубу, то в лучшем случае что-нибудь сломаете. Падение с топселя или брам-стеньги на планширь – это практически гарантированная гибель. Если упадете в море, то наверняка утонете. А теперь представьте, что вам придется убирать паруса ночью и в шторм.

Даже управление судном может быть опасным. В бурном море иной раз требуется шесть-семь человек, чтобы справиться с румпелем, причем им приходится спускаться в трюм, где ни моря, ни неба не видно. Штурвалов вы не увидите – их еще не изобрели. Большая часть кораблей времен Елизаветы управляется парусами и кольдерштоками: длинными шестами, которые крепились под палубой и контролировали движение руля. Это позволяет рулевому оставаться на палубе и видеть, куда направляется корабль, но из-за шарнирного соединения в неспокойном море руль бывает сложно удержать. Внезапная волна может выбить кольдершток из рук рулевого или даже сломать его.

Затем начинаются сложности с навигацией. Прославленные умения лоцманов бесполезны при пересечении океана. Лоцман знает порты и мысы, течения, фазы луны и связанные с ними приливы и отливы; но он очень редко отплывает далеко от земли. Он пользуется не картой, а компасом, линией отвеса и собственным опытом. Когда дело доходит до путешествий на большие расстояния, особенно ночью, этих инструментов явно недостаточно. Даже если ваш лоцман умеет читать и писать и держит при себе лоцию, где есть перечень глубин, скажем, Бискайского залива, вам все равно не стоит доверять ему свою жизнь, отправляясь в кругосветное плавание. Да и ваши современные знания помогут очень мало. Например, вы знаете, что Сент-Джон на Ньюфаундленде находится на 47°34’ северной широты, но как туда добраться из Эксетера (50°43’ с. ш.)? Как вообще измерить широту? Как поддерживать постоянный курс, если ветер не попутный, а течения не дают вычислить, где вы находитесь, по скорости, с которой вы продвигаетесь в каком-либо направлении?

Навигаторам XVI века не всегда удавалось решить эти задачи, что может подтвердить Джеймс Хупер, капитан «Желания». В экспедиции к Азорским островам он, вопреки советам команды, сменил курс и прошел мимо – и продолжал идти тем же курсом пять дней, пока наконец не признался, что «знает, где Азорские острова, не больше, чем наша грот-мачта». Впрочем, большинству мореплавателей все же удается разобраться со сложными вычислениями. Начинают они с того, что выбирают направление на карте, рассчитывают расстояние и отправляются в ту сторону. Главное – постоянно заново вычислять положение относительно пункта назначения, узнавая широту. С помощью квадранта, астролябии или алидады широту можно вычислить, измерив высоту Полярной звезды над горизонтом в Северном полушарии; в Южном полушарии для этих целей служит созвездие Южного Креста. Такие вычисления, естественно, можно производить только утром и вечером, когда видны и звезды, и линия горизонта, так что если привлечь в качестве дополнительных данных высоту Солнца в полдень, широту можно вычислить по специальным таблицам, составленным португальцами в XV веке. Что же касается скорости – недавно изобрели лаг и линь с узлами, так что подсчитывать дистанцию можно в милях и лье, а не старомодными «кинингами» (дальностью видимого горизонта по сравнению с сушей). Измерения глубины проводят с помощью свинцового груза и 100-фато мной веревки: если глубина больше 600 футов, то вы ушли с континентального шельфа. Существуют и практические карты: они называются charts или plats, прикреплены к деревянным палкам и хранятся в тубусах, сделанных из ильма. На большинстве кораблей в елизаветинское время есть по несколько компасов – на случай, если один сломается или же его понадобится перемагничивать. Если вы отмечаете на доске расстояний каждое изменение галса и обновляете данные после каждой получасовой вахты (время точно отмеряется песочными часами), вы вполне сможете проложить курс через океан.

Вас может утешить одна вещь: мореходная наука в Англии очень быстро прогрессирует. До 1574 года трактатов о мореплавании на английском языке почти не было, а те, что все же существовали, были переводными. В 1561 году Ричард Иден издает «Искусство навигации, переведенное с испанского на английский» – так впервые становится доступной важная работа Мартина Кортеса. В 1574 году на книжных полках к ней присоединяется первый англиискии практический трактат о мореплавании – «Морское господство, где содержатся необходимые сведения для моряков и путешественников» Вильяма Борна. Кроме старинных лоцманских методик там можно найти таблицы для вычисления приливов и широты по звездам, так что книга вскоре становится необходимой для любого моряка. Борн говорит, что всего 20 лет назад «капитаны кораблей насмехались над теми, кто внимательно рассматривал карты и измерял высоту Полярной звезды, говоря, что не нужны им пергаменты и что они вполне смогут отложить весь путь на доске расстояний». Но теперь мореплавание превратилось в математическое искусство. К концу правления Елизаветы вышло больше десятка книг, еще дальше продвинувших морскую науку. В книге «Некоторые ошибки навигации» (1599) Эдвард Райт показывает, как с помощью проекции Меркатора проложить точный курс через океан, а Джон Дейвис – тот самый, что добрался от Фолклендских островов до Баффиновой земли, – в «Секретах морехода» (1594) демонстрирует, как при помощи квадранта точнее измерить высоту Полярной звезды, Солнца и Южного Креста. Для этого он пользуется работами великого натурфилософа Томаса Гарриота, заметно улучшить которые удалось лишь в XVIII столетии. За сорок лет Англия из страны, заимствовавшей знания, превратилась едва ли не в главного передовика.

Жизнь на море

В некоторых отношениях жизнь на море не отличается от жизни на суше. Люди едят, пьют, спят и работают по строгому графику – но на корабле, в тесном, перенаселенном мире воды, воздуха и дерева, многое происходит совсем по-другому. Пространство даже на большом корабле в дефиците. Вы, возможно, заметите низкие потолки под палубой – 5 футов 8 дюймов (172 см) на главной палубе вполне обычное дело, а кубрики под орлоп-палубой и того меньше, – но поскольку рост большинства матросов находится в пределах от 5 футов 5 дюймов (165 см) до 5 футов 9 дюймов (175 см), проблему это составляет только для очень незначительного меньшинства. Впрочем, высота потолка будет беспокоить вас менее всего. «Королевский ковчег» – большой корабль, но даже там под каждой палубой всего лишь немногим более 2000 квадратных футов (180 кв. м) пространства, причем более половины используется для хранения провизии, амуниции, свежей воды, запасных парусов и т. д. Еще там 55 пушек, для которых требуются еще 500 квадратных футов (45 кв. м). Это значит, что, когда время доходит до сна, у команды из 420 человек остается менее 6 квадратных футов (0,5 кв. м) на каждого – включая верхнюю палубу, открытую всем ветрам. Все одновременно лечь просто не смогут. Еамаки еще не изобрели, так что люди лежат там, где получится, – и будь проклят любой, кто встанет ночью и наткнется на спящего товарища по команде на пути в гальюн. Впрочем, примерно треть команды будет на ночной вахте – а корабль в это время кренится, волны перехлестывают через борт, а сверху льется дождь. В общем, можно смело сказать, что на море много поспать не удастся.

Отсюда следует, что и едят на кораблях по-другому. Хранить еду очень трудно. Мясо можно засолить и хранить в бочках, но оно постепенно портится; не менее тяжело хранить хлебную муку сухой и защищать ее от крыс. Стандартный рацион матроса в 1565 году – AVi пенса в день в порту или 5 пенсов в день в море; в этот паек входят галлон пива, фунт бисквита или хлеба, полфунта сыра и четыре унции масла в день, а также полфунта мяса четыре раза в неделю и вяленая рыба или четыре селедки в три оставшихся дня. Из мяса можно делать похлебку с сушеным горохом или овсом, но свежей пищи очень мало. Зайдя в капитанскую каюту, вы можете увидеть там стол, ломящийся от винограда, слив, яблок и груш, а также оловянные тарелки и ложки, кубки и винные графины, но все это только для капитана и других офицеров, обедающих с ним; большинство матросов свежих фруктов не едят. Более того, если запасы мяса сгниют, а долгоносики испортят запасы бисквита, то матросы будут голодать. У каждого из них в сундуке есть глубокая тарелка, деревянная фляга и деревянная же ложка, и они, сидя на корточках, едят – либо в полутьме трюма, либо на свежем воздухе, среди бочек, пушек и сотен товарищей по команде. Но вот что именно ест матрос – это вопрос удачи, как и то, какая еда вообще доступна в порту перед отплытием.

Борьба за еду – это ключевая часть жизни на море. Если мясо сгниет, то моряки заболеют и не смогут нормально управлять кораблем. Во вспышках дизентерии часто винят именно плохое мясо. В одном из своих путешествий Фрэнсис Дрейк пробует последовать совету сэра Хью Плата и кормит команду макаронными изделиями – они питательны и легко хранятся. Но и макароны не обеспечивают матросов всеми нужными витаминами. Витамин D – не проблема, тело само производит его на солнечном свете, а моряки проводят большую часть времени под палящим солнцем; но вот нехватка витамина С – серьезная проблема. Намного больше моряков умирает от цинги, чем тонет.

Как вы видите, жизнь на корабле довольно-таки беспросветная. У многих матросов выпадают зубы. Большинство из них страдает от гнилых зубов и болезней десен. Изо рта у них воняет чуть ли не сильнее, чем от немытых тел. Моются и бреются только офицеры: у цирюльника на борту хватает забот и без бритья. В грязной одежде заводятся навозные жуки и блохи. В их волосах кишат личинки насекомых, в частности ложные коконы водорослевых мушек. Многие моряки причесываются деревянными гребнями, но они дают лишь временное облегчение. Всем приходится пользоваться одним и тем же туалетом – гальюном (heads), находящимся на носу; там вы делаете свои дела через дыру в полу. Гальюн воняет, и там легко чем-нибудь заразиться. Только у капитана и старших офицеров есть собственные ночные горшки. Кошки, собаки и крысы на борту в гальюн не ходят и гадят где попало, так что в трюме во время долгого путешествия вас ждет незабываемая гамма запахов мочи, пота, рвоты и экскрементов животных – сможете ли вы после этого по-прежнему любить море? Как и глазам, постепенно привыкающим к темноте, вашему носу предстоит привыкать к запахам.

Вы, возможно, даже испугаетесь, увидев, насколько молоды моряки, которым приходится жить в таких условиях: 82 процента мужчин, живущих в трюме, младше 30 лет, среди них встречаются даже мальчики лет 10–11. Как вы понимаете, у них мало шансов дожить до зрелости[73]. Для того чтобы контролировать такие большие группы молодых людей, требуется строжайшая дисциплина. Вы часто будете слышать разливистые трели боцманского свистка. Время отсчитывается строгими тридцатиминутными периодами, замеряемыми по песочным часам; одна вахта – восемь оборотов «склянки». В течение этого четырехчасового периода регулируется все: когда можно есть, когда выходить на вахту, когда молиться, когда убирать палубу и гальюн, когда кораблю ложиться на другой галс. Моряки работают с рассвета до восьми вечера. Уборка корабля, уход за такелажем, поднятие и спуск парусов, рыбалка, вычисление местоположения, конопачение судна для сохранения его мореходных качеств – времени на праздный отдых не остается. С восьми вечера до полуночи матросам разрешается отдых, если только кораблю не угрожает стихия или враги. Они играют в карты и нарды или же на музыкальных инструментах – на кораблях популярны скрипки и флейты. На корабле с хорошим командованием действует строжайший дисциплинарный кодекс. Наказания разнятся: от штрафа в 1 пенс за ругань или богохульство до окунания в море за проступки вроде мелкой кражи или сна на вахте, порки за неподчинение и отрубания конечности или повешения за удар офицера, убийство или мятеж.

Маленький корабль, долгое путешествие, теснота, на кону выживание всей команды – неудивительно, что люди начинают косо смотреть друг на друга. В 1578 году, во время кругосветного плавания, Фрэнсис Дрейк заподозрил, что один из его подчиненных, Томас Доути, замышляет против него заговор и тем самым ставит под угрозу все предприятие. Когда дело дошло до открытого противостояния, Дрейк ударил Доути, привязал его к мачте «Пеликана» и отдал под суд за мятеж. Силой заставив остальных капитанов с ним согласиться, Дрейк приказал обезглавить Доути. Его казнили 2 июля 1578 года. Несколько месяцев в море могут превратить малейшие сомнения по поводу товарища по команде в сильнейший страх того, что он ваш враг и собирается вас убить; эти опасения лишь прибавляются к другим тяготам: грязи, болезням, отсутствию нормальной еды, холоду, сырости и недостатку сна.

Если говорить о безопасности, то если владельцы периодически не перестраивают корабль, он становится все менее и менее мореходным. Если капитан небрежен и не заставляет подчиненных постоянно конопатить корпус, он рано или поздно протечет. Если паруса не содержать в порядке и позволять им рваться, то корабль может угодить в руки пиратов. Если навигатор не проводит регулярные замеры глубины, можно запросто сесть на мель. Маяков очень мало. Сент-Кэтринс на острове Уайт еще работает, равно как и Хук в ирландском графстве Вексфорд. Парламент в 1566 году издает акт, наделяющий Тринити-Хаус, организацию по обеспечению безопасности на море, которую основал еще Генрих VIII, правом строить новые маяки, но первый из них возвели лишь в 1609 году в Лоустофте. Так что от коварных скал корнуолльского побережья никакой свет не защищает. В тумане они смертоносны. Точно так же и Эддистон, расположенный в 16 милях от побережья Девона, еще целый век будет продолжать разрывать корабли на части. А песчаную косу Гудвин-Сэндс называют Великим поглотителем кораблей. Таким образом, суда в море постоянно находятся в опасности – и это мы еще не упоминали штормы, ураганы, тайфуны и циклоны. Если вы попали в сильный шквал, остается лишь свернуть паруса, стать по ветру и молиться.

Другие серьезные угрозы для кораблей – это пиратство и войны. 19 мая 1585 года, после того как англичане уже несколько лет разоряли испанские поселения в Латинской Америке и захватывали испанские грузовые суда, испанский король Филипп приказал арестовать все английские корабли в своих портах. Немало английских судов, груженных хлебом, оказались в Бильбао; купцы, владевшие ими, потеряли все, а матросов бросили в тюрьму, где многие из них умерли. Даже честным торговцем быть опасно. Из-за этого все морские суда вооружены – на маленьких пинасах и то стоит по полдюжины пушек. Если вы все же решите принять участие в добыче испанских кораблей, то по правилам обязаны отчислять часть добычи властям. Нападения на испанцев не считаются пиратством, если вы отдадите половину награбленного королеве, а десятую часть – адмиралу Англии. Оставшиеся 40 процентов делят между собой капитан и команда. Однако если вы захватите зарубежный груз и оставите его себе, то вас объявят пиратом, и государство объявит на вас охоту. После 1585 года испанцы подобным же образом начинают охотиться на английские корабли, надеясь захватить в заложники пассажиров, едущих в Европу или обратно, а также грабя торговые суда.

Испанцы – не единственные ваши враги на море. В елизаветинские времена поднимают голову берберские пираты (именно от них произошло слово barbarian). Эти банды из Северной Африки чаще всего орудуют в Средиземном море и у берегов Испании; в британских водах они еще не появляются открыто, так что угрозы от них может ждать разве что корабль, отправляющийся в далекий рейс – например, принадлежащий Берберской компании. Но среди десятков тысяч европейцев, захваченных берберами в рабство, есть и несколько несчастных англичан. Примерно в 1585 году корабль, принадлежавший сэру Томасу Лейтону, захватили берберские пираты и забрали в рабство всю команду. Один из них, Джайлс Наппер, два с половиной года служит галерным рабом в «Берберии», прежде чем ему удается сбежать. Серьезной угрозой берберские пираты становятся в 1601 году, когда голландец по имени Симон Дансекер проводит их через Гибралтарский пролив, чтобы нападать на европейские корабли в Атлантическом океане. Вскоре англичанин Джек Уорд становится пиратом и приводит мусульманских корсаров на английские торговые пути, захватывая корабли прямо у берегов Англии. Жители прибрежных городов уже не чувствуют себя в безопасности. Вы встретите женщин, которые не знают, овдовели они или нет, – они знают только то, что их мужья ушли в море и не вернулись. Такие женщины находятся в очень серьезной беде, потому что официально объявить их мужей мертвыми можно только через семь лет, и только тогда они снова смогут выйти замуж. Все это время им приходится выживать самостоятельно. Если сыновья этих женщин тоже служили на захваченных кораблях, то их мучения вдвое сильнее, потому что пираты с удовольствием продают мальчиков на работорговых рынках Марокко, Алжира, Триполи и Туниса.

Обдумав все опасности, связанные с пиратами и кораблекрушениями, все трудности, болезни и ужасные условия на борту, вы, наверное, решите, что корабли – это не для вас. Тем более выдающимися на этом фоне выглядят достижения англичан, совершивших кругосветные плавания. Посмотрите, например, с чем пришлось иметь дело Дрейку во время его великого путешествия. Он начал экспедицию в ноябре 1577 года с пятью кораблями и командой из примерно 200 человек. Его собственный корабль, 150-тонный «Пеликан» – самый большой и несет 18 пушек. Остальные четыре корабля: 80-тонная «Елизавета» Джона Винтера (11 пушек), 50-тонная «Календула», 30-тонный «Лебедь» и 15-тонный «Бенедикт». У последних трех судов вместе взятых всего 12 пушек. После атаки и разграбления шести испанских и португальских кораблей «Бенедикта» обменивают на 40-тонный корабль, который называют «Христофор». Затем к группе добавляется шестой корабль: захватив португальское торговое судно, Дрейк переименовывает его в «Марию» и назначает капитаном Томаса Доути с «Лебедя» – но, как мы знаем, вскоре после этого он обвиняет Доути в заговоре. Дальше все становится только хуже. «Лебедя» сжигают, а его команду переводят на другие корабли; Дрейк казнит Доути, лишает остальных капитанов полномочий и переводит их под свое единоличное начало, после чего направляется к Магелланову проливу. Когда налетает жестокий шторм, «Календула» тонет вместе со всем экипажем из 20 человек, а остальные корабли разбрасывает по холодному югу Тихого океана. Потеряв 60 человек из-за холодов, голода и болезней, Дрейк вынужден бросить «Марию». Джон Винтер на «Елизавете» отправляется обратно в Англию вместе с выжившей командой. «Пеликан», который переименовали в «Золотую лань», остался единственным кораблем, бывшим в экспедиции Дрейка с самого начала. Дрейк идет вдоль берегов Чили. Лишь 30 из 70 членов экипажа, оставшихся на борту, могут драться, но, хотя многие на месте Дрейка удовольствовались бы тем, что им просто удалось выжить, он продолжает атаковать и грабить испанские суда. Один из «призов» случайно теряется, когда пьяный матрос роняет в трюме лампу и поджигает корабль, но Дрейк продолжает свой путь, захватывая суда с ценными грузами. К этому времени у него уже начинаются симптомы душевной болезни. Боясь предательства со стороны португальского лоцмана, он хитростью выманивает его на берег, где и бросает. Отправив в отставку судового священника, Дрейк сам проводит религиозные службы. Когда «Золотая лань» садится на рифы посреди Тихого океана, священник объявляет, что это – наказанье Божье за казнь Доути. Дрейк заставляет священника надеть дощечку с оскорбительной надписью и не снимать ее до самого окончания путешествия под угрозой повешения. Негритянку, захваченную в Америке, высаживают в Индонезии, узнав о ее беременности; впрочем, ее присутствие во время пересечения Тихого океана никому не облегчает жизнь – наоборот, зависть и подозрения среди команды лишь растут. «Золотая лань» наконец прибывает в Плимут 26 сентября 1580 года, через три года после отплытия. Это второй корабль, обогнувший мир, и первый, который сделал это под управлением одного капитана[74].

Если даже вышеописанное не отпугнет вас от морских экспедиций, давайте посмотрим на Питера Кардера. Этот парень плыл на «Елизавете» под командованием Джона Винтера. Пройдя через Магелланов пролив, он попал в шторм и отправился с Винтером обратно в Англию. Когда Кардер и еще несколько человек высадились на берег Бразилии, чтобы поискать пресной воды, на них напали португальцы, смертельно ранив пятерых, а остальных забрав в плен. Проведя какое-то время в тюрьме, Кардер попадает в собственность к португальскому купцу, который заставляет его несколько лет работать на плантации вместе с черными рабами, но потом Кардеру удается бежать в Пернамбуку и сесть там на португальский корабль, направляющийся в Европу. На обратном пути корабль захватили англичане; у берегов Ирландии он едва не потерпел крушение, так что вернулся в Англию только в ноябре 1586 года – через девять лет после отплытия.

Кардер затем приукрашивает свою историю. Он говорит, что когда попал на остров, где не было пресной воды, ему пришлось два месяца пить свою мочу; а еще он несколько лет жил с племенем полигамных людоедов, поклонявшихся луне. Это племя на самом деле существовало, но сам Кардер с ним не встречался: он просто адаптировал под себя элементы чужих рассказов. Впрочем, Кардер честен в одном: его история – живое свидетельство страданий, которым можно подвергнуться в морских путешествиях, даже если вам удастся вернуться домой. Более чем половина участников экспедиции Дрейка домой не вернулась. Когда «Золотая лань» в 1580 году наконец встала у пристани Плимута, на борту было всего 56 человек, а с Винтером на «Елизавете» вернулось меньше 40. С точки зрения статистики кругосветное плавание в XVI веке намного опаснее, чем космический полет в XX столетии.

VIII Где жить

Где вы будете спать в елизаветинской Англии, зависит, как и везде, от вашего общественного положения. Беднякам не предложат пожить в доме аристократа, а большинство аристократов никогда не снизойдут до того, чтобы зайти в крестьянский домик. Дешевого жилья в монастырях больше нет: гостеприимство теперь не является требованием милосердия. Конечно, где-нибудь в глубинке такое еще возможно, но на дорогах сейчас слишком много людей, чтобы подобная щедрость могла распространиться широко. Если у вас нет денег, отдыхать вам придется где попало – в амбаре, дровяном сарае, пещере, под карнизом дома или даже прямо в поле. Впрочем, если у вас есть чем заплатить, то вы сможете остановиться в гостинице – если, конечно, там есть свободная комната. Милосердие, может быть, и потеряло свою покупательную способность, но зато у серебра она высока, как никогда.

Гостиницы

Большие гостиницы – это очень приятная часть путешествий по елизаветинской Англии. Пышно украшенные вывески возле лучших лондонских заведений не спутаешь ни с чем. Заведя лошадь через широкую входную арку во двор, который вполне может быть вымощен камнями или булыжниками, вы увидите два-три этажа галерей по обе стороны от себя. Это проходы в комнаты. Мальчик-слуга расседлает вашу лошадь и отведет ее на конюшню в дальней части гостиницы, а конюх возьмет ваши вещи и пойдет с вами к владельцу, чтобы «назначить комнату».

Зайдя в комнату хорошей гостиницы, вы найдете по меньшей мере одну кровать, обычно со столбиками и балдахином, перетянутую веревками, на которых лежит соломенный тюфяк и пара пуховых матрацев. Иностранные путешественники часто упоминают о том, как чисты английские гостиницы. Так что вполне можно ожидать чистых льняных простыней, «на которых никто не лежал с тех пор, как их доставили от прачки», по милому выражению Вильяма Гаррисона, а также покрывала и одеяла, шерстяные и лоскутные. На пуховых подушках будут чистые льняные наволочки. Во многих комнатах будет еще и выдвижная кровать для слуг или детей. В сундуке вы найдете дополнительные постельные принадлежности; возможно, там будет стоять еще и второй сундук, для ваших вещей. Также в комнате, скорее всего, будет стол с льняной скатертью и два или три стула или кресла. Если стены не обшиты деревянными панелями, то на них вешают раскрашенную ткань: она похожа на гобелен, но стоит намного дешевле, при этом так же хорошо сохраняет тепло в комнате. В городской гостинице из окон открывается вид на внутренний дворик, а на первом этаже довольно темно, потому что над ним нависает галерея второго этажа. Вечером вам дадут свечу с подсвечником, чтобы вы смогли добраться до постели. Наконец, частенько в комнату для более приятного запаха кладут засушенные цветы.

В самых больших лондонских гостиницах – 50 или даже больше комнат, где могут разместиться 200 посетителей и их лошади. Людям, путешествующим вместе, часто и жить приходится в одной комнате – за одиночное проживание цена выше. Есть можно либо в общей столовой, либо в своей комнате. В столовой к вам, несомненно, подойдут музыканты и станут навязывать свои услуги в надежде заработать немного денег. Богатые лондонцы, желающие устроить пир для своих родственников и друзей, снимают для этой цели гостиничные столовые, так что вам, возможно, придется спешно ретироваться от этой шумной гулянки в свою комнату. Во дворах больших гостиниц в два часа дня часто ставят спектакли, которые очень хорошо смотреть с галереи.

Владелец гостиницы по закону несет ответственность за безопасность гостей, так что сделает все для того, чтобы предотвратить воровство и насилие на своей территории. Дверь в вашу комнату, скорее всего, запирается, а ключ поступает в полное ваше распоряжение (у владельца есть общий ключ, отпирающий все двери). Вечером главные ворота запираются, а тех, кто не входит в число постояльцев, просят уйти. Таким образом, воровство в гостинице весьма маловероятно – но с одной оговоркой. Помните конюха, который нес ваши вещи? Если ему поставить выпивку, он расскажет, кто вы такой, что в ваших сумках и куда вы едете… Ничего ему не говорите – вы еще помните урок, полученный в конце предыдущей главы? То же самое касается и очаровательных гостей, одетых в дорогую одежду, – она вполне могла достаться им от других путешественников вроде вас.

А как насчет гостиниц в провинциальных городах? Многие из них такие же изысканные, как в Лондоне, но в целом намного меньшего размера. Давайте представим, что вы приехали в Фарнэм в 1563 году и ищете себе ночлег. Там вы рано или поздно найдете старинную гостиницу, которой управляет вдова Джоанна Хоул. Проехав через арку и войдя в холл, вы обнаружите, что он плохо освещен, наверху видны стропила крыши, а в центре стоит единственный каменный очаг. Дым от горящего огня поднимается вверх и уходит через дыру в крыше. С железных рамок над огнем свисает пара горшков. На устланном камышом полу лежат ручные мехи, угольная лопата и щипцы. Три большие картины, похожие на гобелены, свисают со стен. В холле стоят два стола со скамьями по обе стороны от них; скамьи накрыты матрацами и подушками, рядом стоят стулья. Бочек с вином и пивом вы не увидите: они хранятся в кладовой, а для посетителей по требованию выносят фляги и кружки.

Все это выглядит очень примитивно по сравнению с огромными заведениями Лондона. Но для большинства путешественников этого вполне достаточно. В гостинице Джоанны четыре комнаты, не считая ее собственного жилья. Дверь из холла ведет в большую гостиную, где вы найдете две дубовые кровати с пологами, пуховыми матрацами, подушками и одеялами. Еще там стоят дубовый буфет, стол на козлах, скамейка с камышовой подстилкой, четыре стула и кресло. В гостиной два ковра, но ими накрывают столы и шкафы, а не кладут на пол. Поднимитесь на второй этаж, и найдете похожую комнату: стол на козлах, лавки, скамья со спинкой и две кровати – одна большая дубовая, вторая выдвижная. В комнате над воротами два спальных места; над кладовой – еще одна комната с тремя кроватями. Оконных стекол в этих комнатах нет: окна закрываются деревянными ставнями. Тем не менее комнаты достаточно большие, чтобы вы с другом смогли разместиться там с комфортом. Собственная гостиная Джоанны одновременно служит еще и складом; если вы откроете стоящие там сундуки, то найдете сложенные отрезы парусины (десять пар), локрема (четыре пары), простыню из голланда и шесть холщовых скатертей. Дрова лежат в сарае с противоположной стороны двора – вместе совсом и сеном для лошадей постояльцев. На самый крайний случай в конюшне даже есть еще одна кровать.

Вернувшись в Фарнэм 40 лет спустя, вы обнаружите, что гостиницы стали намного лучше. Зайдите, например, в ту, которой владеет Джордж Уиттингем. Там восемь гостевых комнат, где в общей сложности стоят 18 кроватей. Предположим, он поселил вас на ночь в «Часовенную комнату»: стены в ней украшены картинами на ткани, а с одной стороны стоит кровать с дополнительной выдвижной частью. У стены – два шкафа, покрытые ткаными коврами, еще в комнате есть стол со скамьей, накрытой подушками, и два кресла. В камине есть металлические подставки для дров. Но, что еще лучше, – окна застеклены. Простыни на кровати из локрема, встречаются даже из голланда. Если вы окажетесь в «Новой комнате» по соседству, то на вашей кровати с четырьмя столбиками будет еще и балдахин. Позвав слугу, вы можете попросить пива, белого вина, кларета или хереса; принесут вам их в серебряной, а не в оловянной посуде. Учитывая, что в гостинице целых десять ночных горшков, вам даже не придется выходить ночью из комнаты, если вдруг понадобится.

Богатые дома

Некоторые из лучших дворянских домов Англии построили именно в правление Елизаветы – среди них Бёрли, Воллатон-холл, Хардвик-холл, Монтакьют и Лонглит. Вильям Гаррисон пишет, что «если когда-либо красивое строительство в Англии и процветало, то именно в эти годы, когда работали поистине выдающиеся строители». Но вас наверняка удивит, что почти все аристократы и большинство джентри до сих пор живут в средневековых домах и замках, построенных предками. Если вы гостите у графа с доходом 3000 фунтов в год, не думайте, что он вас поселит в роскошную комнату не менее роскошного дома, построенного одним из выдающихся архитекторов той эпохи. Скорее всего, вы окажетесь в темной комнатке в башенке постройки XIII века, которую возвели, чтобы защитить какое-нибудь стратегически важное место, а теперь поддерживают в качестве повода для семейной гордости.

«Старые деньги» редко сосредоточены в руках одного человека; скорее всего, треть своего дохода ваш гостеприимный хозяин вынужден отдавать матери, вдовствующей графине. Таким образом, многие благородные семьи просто не могут заменить старый замок новым домом – у них нет на это денег. Чтобы конкурировать с сэром Фрэнсисом Уиллоуби, построившим Воллатон-холл, им понадобится около 5000 фунтов. Дом, подобный Хардвик-холлу, стоит примерно столько же. А построить что-либо поскромнее им не позволит гордость. Кроме того, все эти древности до сих пор кое-что значат: замок говорит о высоком положении, которое уже долго занимает семья, и о связях, длящихся столетиями.

То же можно сказать и о королевской семье. Королевские резиденции – Виндзорский замок, дворец Элтем, Еринвичский дворец, Тауэр, Вестминстер, Вудсток и Хэтфилд – построены в Средние века. Несравненный дворец, построенный Еенрихом VIII в 1538 году, был продан графу Арунделу, но вернулся в собственность королевы в 1591 году. Другие «новые» дворцы в королевских владениях – Ричмондский дворец (построенный Еенрихом VII в 90-е годы XV века) и перестроенные дворцы Еенриха VIII в Уайтхолле и Хэмптон-Корте. Елизавета сделала Хэмптон-Корт своеобразным алтарем в память об отце, где собрала множество его личных вещей. К другим резиденциям она относится спокойнее: семь из 20 унаследованных дворцов она раздала. Нью-холл в Эссексе в очень плохом состоянии, так что королева отдала его графу Суссексу, сообщив ему, что позже прибудет туда с визитом, так что он отремонтировал дворец и построил там новые роскошные комнаты. Кенилвортский замок она отдала фавориту Роберту Дадли, который тоже отреставрировал его, дабы встретить королеву во всем великолепии. Что же касается более далеких замков – многие из них продали. Замок Вигмор в Херефордшире, например, ушел семье Харлей за 2600 фунтов в 1601 году. В среднем королева тратит 4000 фунтов в год на замки, оставшиеся в ее собственности, – в основном на перепланировку, украшение комнат и новые сады. Как и аристократы, королевская семья сильно отстала от новейших архитектурных веяний, из-за нехватки денег застряв в доставшихся по наследству старых жилищах.

Кто же тогда строится в елизаветинской Англии? Если вкратце, «новые люди» (new теп) – те, кто не получил больших богатств в наследство, но сделали себе состояние благодаря королевской службе, собственной изобретательности или деловой хватке. Сэр Вильям Сесил строит Бёрли (Линкольншир) и Теобальде (Хартфордшир), а также Сесил-хаус на лондонском Стренде. Его расходы на строительство регулярно превышают 2000 фунтов в год. Среди других разбогатевших госслужащих – сэр Кристофер Хаттон, построивший Хольденби-хаус (Нортгемптоншир); сэр Фрэнсис Уолсингем, построивший Барн-Элмс (Суррей); и сэр Джон Тинн, построивший Лонглит (Уилтшир). Юрист сэр Николас Бэкон строит огромный дом в Горембери (Хартфордшир); другой юрист, сэр Эдвард Фелипе, строит Монтакьют (Сомерсет). Сэр Томас Грешем, самый щедрый купец эпохи, строит Интвуд-холл (Норфолк). Придворный Томас Горджес строит знаменитый треугольный замок Лонгфорд (Уилтшир). Возможно, самый смелый архитектурный проект всей эпохи Елизаветы – Воллатон-холл (Ноттингемшир) с потрясающей «обзорной комнатой» над главным залом – построен одним из местных дворян, сэром Фрэнсисом Уиллоуби, который вложил туда чуть ли не все средства, полученные со своих угольных шахт, и едва не обанкротился в погоне за архитектурным великолепием[75]. Впрочем, из «правила», что новые дома строят недавно разбогатевшие простолюдины, есть и исключения. Лорд Кобэм пристраивает крылья к Кобэм-холлу (Кент), несколько лордов планируют строительство новых домов (в частности, лорд Бакхерст). И, конечно, не стоит забывать покровительницу, благодаря которой построили один из самых красивых домов эпохи, Хардвик-холл. Бесс Хардвик – вдовствующая графиня Шрусбери, так что под определение new man она не попадает совершенно никак. Тем не менее она родилась в незначительной дворянской семье, а деньги получила, пережив четверых богатых мужей. Когда 63-летняя аристократка в 1590 году запланировала строительство Хардвик-холла, ее деньги во многом можно назвать именно «новыми».

Все это, по сути, значит – пожалуй, чуть ли не единственный раз до самого XX века, – что если вы гостите в роскошном новом доме, то его хозяин не аристократ. Пришел новый общественный порядок – и люди, добившиеся всего сами, хотят продемонстрировать свое общественное положение с помощью новой архитектуры. Принципы этой архитектуры попадают в Англию различными способами: английские туристы находят новые идеи во время Большого путешествия; французские и итальянские мастера приезжают в Англию в поисках работы; наконец, и это самое важное, в страну привозят иллюстрированные издания работ архитекторов, в частности Вредемана де Вриса, Витрувия, Себастьяно Серлио и Андреа Палладио. Кроме того, в 1563 году выходит важная книга Джона Шута «Первые и главные основы архитектуры». В 50-х годах герцог Нортумберленд отправил Шута в Италию изучать тамошние здания, и, вернувшись, тот издал первый англоязычный трактат на эту тему. В результате появился совершенно новый стиль. Главной задачей средневекового аристократа было защитить свой род и землю, так что его замок представлял собой крепость с толстыми стенами и маленькими окнами, в которой можно выдержать длительную осаду; а вот главная задача елизаветинского придворного – продемонстрировать свои связи. Таким образом, резиденция придворного или юриста имеет одно фундаментальное отличие от средневекового жилища: она построена так, чтобы все на нее смотрели, а не чтобы никого туда не пускать.

Что в новой архитектуре вам понравится больше всего? С внешней стороны – классические пропорции здания и элементы фасада, в частности скульптуры, своды, альковы и портики, а также разнообразные колонны и их вершины – тосканские, ионические, дорические, коринфские и составные. Внутри же вас, несомненно, больше всего поразит свет. В старых домах без оконных стекол окна приходилось делать маленькими, так что в комнатах было темно. Таким образом, хорошо освещенные комнаты – символ богатства, а через застекленные окна новых домов внутрь попадает много солнечного света. Старая поговорка, что в Хардвик-холле «больше стекол, чем стен», справедлива для практически каждого нового дома в елизаветинской Англии. В Хольденби-хаусе вдвое больше стекла, чем в Хардвике.

Огромный дом сэра Фрэнсиса Уиллоуби, Воллатон-холл, построен на холме в его парке. Это здание произвело настоящую революцию во многих отношениях, в частности из-за того, что в нем нет внутреннего дворика: оно «смотрит» наружу, а не внутрь. Вы входите в коридор, который ведет к проходу за загородками (screens passage), а затем… вуаля! Ваши глаза уже привыкли к тусклому коридору, но тут вы оказываетесь в большом, роскошном и ярко освещенном зале с высоким потолком, огромными окнами и деревянными панелями на стенах. По обе стороны комнаты стоят большие камины, а между ними, по всей длине комнаты – два длинных стола, за которыми обедают слуги. На стенах закреплены алебарды и бердыши – часть оружия, которое сэр Фрэнсис обязан по закону предоставлять ополчению. Посмотрите наверх, и увидите роскошную крышу с ярко раскрашенными стропилами. На самом деле это даже не стропила, да и крышу они не поддерживают; они крепятся к полу обзорной комнаты, расположенной на следующем этаже. Для 1588 года такая конструкция поразительна – настоящий триумф величайшего архитектора эпохи, Роберта Смитсона.

Сэр Фрэнсис обычно обедает не в холле, а в столовой, расположенной сбоку от холла, – оттуда открывается хороший вид на сад. Если вас пригласят разделить трапезу с его семьей, то вы будете есть за столом с льняной скатертью перед большим каменным камином, сидя на кресле или скамье, накрытой зелеными подушками. Стены обшиты деревянными панелями, но в основном практически пусты: ни одной картины на них нет, только две карты – Ноттингемшира и Линкольншира. Мода на собирание картин в XVI веке лишь зарождается; большинство владельцев богатых домов демонстрируют всю свою коллекцию в одном месте, обычно – в длинной галерее. Прогулка по галерее – своеобразная форма упражнений в помещении, если на улице пасмурно. Гостей часто приглашают присоединиться, чтобы посмотреть на портреты королевы и выдающихся людей эпохи; демонстрация таких портретов намекает, что владелец хорошо знаком с их натурщиками. В некоторых больших домах в галерее выставляют и изображения исторических личностей. Портреты прежних королей и бюсты римских императоров провоцируют обсуждения среди прогуливающихся гостей: Цезаря сравнивают с Августом, Карла Великого – с Александром Македонским.

Холл – по-прежнему важное место в доме, но оно уже не является местом сбора семьи; эту «обязанность» у него приняла большая комната. Эта комната, в которую обычно поднимаются по лестнице в дальней части холла, чем-то напоминает современные гостиные. Окна там большие и пропускают много света для чтения. На потолке гипсовая лепнина, стены раскрашены или украшены гобеленами, а пол покрыт квадратными тростниковыми ковриками. В некоторых больших комнатах на деревянных панелях висят картины. Именно там вы найдете лучшую мебель: роскошные шкафы, буфеты и столы, покрытые персидскими коврами, иногда – даже столики из инкрустированного мрамора или переносные комнатные часы. Если нет отдельной столовой, то семья здесь еще и обедает; во время еды работают слуги и играют музыканты. Еще члены семьи здесь отдыхают и, возможно, даже сами играют что-нибудь на верджинеле. Кроме того, здесь проходят танцы и постановки пьес для небольшой аудитории, если поблизости гастролирует актерская труппа. Наконец, именно в большой комнате играют в шахматы, кости и карты, пьют и разговаривают до поздней ночи.

Количество домочадцев в жилищах богатых людей разнится невероятно. В аристократических семьях обычно 100–200 слуг и джентльменов-компаньонов; у графа Дарби в 1585 году их, например, 115. Затраты на содержание всей этой компании – еще одна причина, по которой у старых аристократов нет денег на строительство новых роскошных зданий. В новых домах живет заметно меньше людей. У сэра Томаса Тресэма, построившего Раштон (Нортгемптоншир), 52 слуги; у Бесс Хардвик – 50; у лорда Пейджета – всего 29. В Воллатоне у сэра Фрэнсиса Уиллоуби – 36, в том числе эконом, привратник, камердинеры, дворецкий, помощник дворецкого, спальники, клерк, повар, возчик, мясник, конюхи и пажи. Все они мужчины: немногие женщины, живущие в больших елизаветинских домовладениях, – девушки-дворянки, прислуживающие хозяйке дома или ее дочерям. Других женщин нанимают для отдельных работ, например шитья или стирки, но они не едят в холле и не входят в общий список домочадцев. Только среди королевских слуг количество женщин хоть сколько-нибудь значительно, но даже там всего четыре «леди спальни» (lady of the bedchamber), семь «леди личных покоев» (lady of the privy chamberr) и несколько фрейлин и камеристок.

Тридцати шести слуг сэра Фрэнсиса для такого большого здания, как Воллатон, может показаться мало. Но иногда оно заполняется до отказа. Например, 11 ноября 1588 года, когда сэр Фрэнсис принимает у себя графа и графиню Ратлендов и нескольких местных джентльменов со свитами, в холле пирует не менее 120 человек. Если уже это кажется вам обременительным, то посочувствуйте тем, кого посещает с визитом королева. Когда она приезжает в загородную резиденцию, ее владелец должен расселить у себя 21 придворного с семьями, главного секретаря королевы, официальных лиц из правительства со слугами – в общей сложности несколько сотен человек. Когда Елизавета в 1583 году приезжает в Теобальде к Вильяму Сесилу, она делает холл своей большой комнатой, столовую – комнатой для аудиенций, а его большую комнату – своей личной. Сэру Вильяму приходится есть в галерее, а слугам – спать на соломенных матрасах на чердаке в чулане. Тем не менее визит проходит с большим успехом. За все годы королева гостила у него 13 раз.

Если предположить, что вы приехали в загородный дом не во время визита королевы, то у вас будет собственная спальня. На полу будут плетеные коврики из тростника, а на всех стенах – яркие гобелены, обрезанные вдоль дверей и окон, чтобы пропускать свет. В спальнях обычно висят шторы и занавески[76]. Кровати в елизаветинскую эпоху большие и могут занимать большую часть комнаты. Площадь «Огромной уэрской кровати», упомянутой Шекспиром, – 11 на 11 футов, но это редкость: обычно размер кроватей – шесть на семь футов. Впрочем, не менее впечатляют, чем площадь, и резные украшения постелей. Проведите ночь в Фулфорде, графство Девон, и, возможно, вас уложат спать в кровати на столбиках с резными изображениями полуобнаженных индейцев – в 1585 году это последняя мода. На некоторых кроватях – тщательно выделанные балдахины, изготовленные в честь свадьбы. Где-то можно встретить роскошные тафтовые пологи, где-то – пологи из золотой ткани, вышитой шелком. Пуховые матрацы кладут один на другой, а верхний – взбивают; таким образом, постели в богатых домах очень мягкие. Наволочки и простыни обычно из голланда; на наволочках иногда бывает вышит герб семьи. Комоды очень редки – в этот период в них хранят в основном документы, – так что если вы и будете куда-то складывать вещи, то в трехпанельный сундук с резными украшениями впереди[77]. Если на сундуке лежат турецкий или персидский ковер и подушки, то он одновременно служит еще и сиденьем. Рядом со спальней располагается салон (withdrawing room), где будет спать ваш слуга.

Если говорить об утреннем причесывании, то в комнате может найтись даже зеркало – либо маленькое и круглое, висящее на стене, либо прямоугольное в регулируемой серебряной рамке, которое ставят на стол (именно его в шестой главе упоминала леди Ри-Мелейн). Еще можно попросить хозяина одолжить маленькое ручное зеркало: их в хороших домах много На втором столе или высоком шкафу стоит медный или серебряный кувшин и тазик; вытереться можно льняными полотенцами. Что же касается уборной, в комнате вы найдете либо латунный или оловянный ночной горшок, либо стульчак, а может быть – даже стеклянный писсуар (если вы хотите сдать анализ мочи для врача). По выражению Гормана, «убедитесь, что рядом с моей постелью стоит стул для облегчения с сосудом внизу и писсуаром рядом». Свою «нижнюю оконечность» вы сможете вытереть салфеткой, «хлопком» (мягкой шерстью), льном, а кое-где специально для этой цели даже покупают бумагу.

В каждом богатом доме должна быть своя piece de resistance, некая чудесная достопримечательность, о которой, однажды увидев, еще долго говорят. В Воллатон-холле это обзорная комната: большая светлая комната, построенная над холлом, из которой видны и башни самого здания, и окружающий его парк. Причем ею пользуются не только днем в ясную погоду: сэр Фрэнсис интересуется астрономией и приглашает гостей на крышу, чтобы посмотреть на звезды. В других домах самое впечатляющее зрелище – сторожка у ворот. В Тиксалле, графство Стаффордшир, сэр Уолтер Астон пристроил к отцовской каркасной усадьбе элегантный трехэтажный сторожевой дом (где, кстати, я сейчас пишу эту главу) с дорическими, ионическими и коринфскими колоннами с каждой стороны, большими и широкими окнами и площадкой на крыше. В Лонгфордском замке больше всего обсуждают его треугольную форму; в Раштоне такое же внимание привлекает треугольный домик. В других местах можно найти необычные банкетные залы, построенные специально для того, чтобы развлечь и впечатлить гостей.

У этих новых больших домов есть и еще одна черта, которой не хватало их средневековым предшественникам: «формальный» сад. В средневековый сад ходили в основном женщины, чтобы читать, собирать цветы или просто укрыться от шума и суеты, царящих дома, а вот елизаветинский сад – это место для обоих полов, в котором соединяются эпоха Возрождения и эстетические идеи об архитектуре, природе и порядке. Сады Генриха VIII в Хэмптон-Корте, Несравненном дворце и Уайтхолле стали образцами для английского сада удовольствий. Еще одна причина, по которой сады удовольствий так быстро стали популярны, – стеклянные окна; в старинном замке из маленького окошка, откуда постоянно дует, выглянуть довольно сложно, а вот сидя у большого застекленного окна нового дома, можно регулярно наслаждаться видом. В этих садах часто размещают геральдические символы, солнечные часы и скульптуры, но самый популярный элемент в саду – квадрат. Квадрат можно найти в любом большом саду, ограниченный камнями, водой или изгородью из самшита. Внутри каждого квадрата – узор в виде сложного узла (отсюда knot gardens – «узловые сады»), «Открытые узлы» – узоры из розмарина, тимьяна, иссопа и других трав, пространство между которыми заполнено песком, битым кирпичом или землей разного цвета; в «закрытых узлах» это пространство заполняется разноцветными цветами. Грани этих квадратов образованы кустами и изгородями, в том числе из боярышника, карликовой пихты, плюща, шиповника, можжевельника, падуба, ильма или самшита. В некоторых местах розмарин, тис и самшит фигурно подстригают. В садах Уайтхолла можно увидеть фигуры мужчин и женщин, кентавров, сирен и служанок с корзинами, созданные переплетением сухих ветвей с растущими кустами.

Сады удовольствий поспешно разбивают у себя владельцы богатых домов, которые надеются – или боятся, – что к ним приедет Елизавета. В Кенилворте Роберт Дадли сажает восемь узловых садов близ внешней стены, добавляя к этому фонтан по центру территории и террасу, с которой все это особенно удобно рассматривать. Лорд Ламли переделывает сады Несравненного дворца: квадратные узловые сады, фигурно обстриженные кусты, обелиски, мраморные бассейны, скульптурные фонтаны. Вы увидите там пеликана, который, изливая воду в широкое каменное блюдо, восхищенно смотрит на мраморную Венеру, из чьих сосков вода бьет тугими струйками. В Воллатоне сэр Фрэнсис Уиллоуби и его архитектор Роберт Смитсон вывели увлечение квадратными садами на новую высоту, считая весь дом центральным из девяти квадратов: вокруг жилища разбили восемь больших квадратных садов, разделенных, в свою очередь, на маленькие квадратные узловые сады.

Возможно, самый интересный набор садов – в Теобальдсе. Не считая многочисленных должностей и хобби, сэр Вильям Сесил еще и увлекается садоводством и «ландшафтным дизайном». Немецкий гость Теобальдса, восхищавшийся холлом дома, где по каждую сторону стоит по шесть деревьев, просто изумляется, когда дворецкий открывает окна, выходящие в сад, в холл залетают птицы, садятся на искусственные деревья и начинают петь. Сад сэра Вильяма на самом деле разделен на приватный и большой сады. Приватный сад – большой квадрат, огороженный стеной. Внутри него проходит песчаная дорожка, окруженная фигурно подстриженной живой изгородью, внутри которой посажены вишневые деревья. Ступеньки ведут вниз, к травяной дорожке, где посажена еще одна изгородь; за ней – еще один, внутренний квадрат. В сердце этой конструкции вы найдете узловой сад с тюльпанами, лилиями и пионами, посаженными на склонах. Большой сад занимает площадь в семь акров и содержит в себе девять квадратных узловых садов, объединенных в один большой квадрат. Площадь каждого из этих садов – 70 на 70 футов (21x21 м), между ними – дорожки шириной в 22 фута (6,7 м). В середине центрального узла – белый мраморный фонтан. В других узлах – скульптуры и обелиски, и даже небольшой насыпной холм внутри лабиринта, посвященного Венере. Еще в саду стоит летний домик с бюстами первых 12 римских императоров.

Вам, конечно, очень повезет, если вас пригласят погостить в роскошной резиденции вроде Воллатона или Теобальдса. Сэр Фрэнсис Уиллоуби оставляет своему дворецкому совершенно четкие указания по поводу случайных посетителей: пускать в холл любого, у кого есть оправданная причина повидаться с хозяином, и накормить его; но праздного или безнравственного человека нужно тут же изгнать. Даже если вас посчитают достаточно респектабельным, чтобы позволить задержаться, это еще не значит, что вас пригласят посмотреть комнаты, особенно великолепную обзорную комнату. Но если вам все же удастся переночевать в одном из новых роскошных домов, с их элегантными классическими пропорциями, высокими потолками, целыми акрами оконных стекол, яркими гобеленами и огромными квадратными садами, то вы надолго это запомните.

Деревенские дома

Современному человеку некоторые небольшие усадьбы времен Елизаветы покажутся не менее эстетически приятными, чем новые богатые дома. Сотни из них только строятся. Вильям Еаррисон в 1577 году пишет, что «практически каждый человек – строитель; если кто-то купил хоть небольшой клочок земли, он не успокоится, пока не снесет старый дом (если он там стоял) и построит новый, по собственному проекту». Сейчас для улучшения жилищных условий люди переезжают; в елизаветинские времена для этого строили новый дом. Огромное количество средневековых зальных домов превращают в резиденции высотой в два-три этажа – в одном Девоне их строят не меньше тысячи. По всей стране многие монастыри переоборудуют в жилые дома: Байроны из Ноттингемшира перестроили бывшее аббатство Ньюстед, а Еренвилли из Девона – аббатство Бакленд. Старые каркасные усадьбы тоже расширяют – например, Литтл-Мортон-холл, Еосворт-холл и Гаслингтон (все – в графстве Чешир). Их деревянные украшения не менее богаты и поразительны, чем каменные. До сих пор строят даже совершенно новые каркасные усадьбы, в частности Тиксалл-мэнор и Оук-хаус (оба в Стаффордшире) и усадьбу Черча (в Чешире).

Обстановка этих джентльменских резиденций в той или иной степени сравнима с богатыми домами. Постели, возможно, не так богато украшены и накрыты пологами из более дешевой ткани, сундуки раскрашены не так ярко, инкрустированных мраморных столиков и позолоченных часов вы тоже скорее всего не найдете, но увидеть роскошные вещи вам все же доведется. Например, такие символы статуса, как зеркало, верджинел или пара портретов членов семьи. В вашей комнате, возможно, будут шторы на кронштейне, которые вы сможете задернуть. Впрочем, спускаясь вниз по шкале престижа и количества слуг – от больших домов, где больше 20 слуг, до жилищ джентльменов и йоменов, которым прислуживают всего один – два человека, – вы увидите, что мебель приобретает все более утилитарные свойства. Как и комнаты. Дело даже не в том, что простыни на постели в доме йомена не такие качественные, а сама кровать меньше (чтобы поместиться в маленькую комнату с низким потолком): само пространство используется с куда большей практичностью.

Посмотрим, например, на дом мистрис Кэтрин Дойль из Мертона (Оксфордшир), вдовы джентльмена, в 1585 году. Ее движимое имущество составляет весьма приличную сумму в 591 фунт, в том числе – 300 фунтов, которые ей должны по трем финансовым договорам. Несмотря на все богатство и размер дома, жилых комнат у нее мало. Войдя в дом, вы оказываетесь в гостиной со столом, креслами, стульями и скамейками в середине, шкафом у одной из стен и раскрашенными портьерами на стенах. Следующая комната – старомодный холл, из которого видна крыша и где стоит еще один стол; одновременно он служит кухней. Дальше вы попадаете в маслобойню, где стоит сырный пресс, бочки, маслобойки, кастрюли со сливками и деревянные кадки; после – в кладовую с едой, где видны 11 бочек на полке вдоль стены и стол в середине, а также бутылки из кожи и оплетенного соломой стекла. Оставшиеся три комнаты на первом этаже тоже используются в практических целях: кладовая для мясных продуктов, где лежат ступка для специй, хлебная терка, ковш, горчичная мельница, большой котел для кипячения воды, ведра, противни и шумовки. Рядом – солодовая комната, где вы найдете мешки с солодом, бочки с солью, хмель, решето и овсяную муку, и сырная комната – там 80 сырных голов на полке, а также бочонки, бочки с кислым соком, ящики с мылом, горшки с жиром и прочее подобное. В трех комнатах на втором этаже спят, и там все выглядит более изысканно: в большой комнате стоит внушительная постель на столбиках с тремя пуховыми матрацами, белым вышитым балдахином, девятью подушками и выдвижной кроватью. Еще у мистрис Дойл есть драгоценности на 37 фунтов и такие предметы роскоши, как зеркало (3 шиллинга 4 пенса), письменный стол (6 шиллингов 8 пенсов), шелковые занавески (16 шиллингов) и лютня (1 фунт 10 шиллингов). Тем не менее шесть комнат из десяти используются для хранения или обработки еды, и это еще не считая склада во дворе.

Дом йомена

В правление Елизаветы условия жизни йоменов значительно улучшились. В новых домах примерно с 1570 года стали ставить кирпичные камины, а вскоре после этого – оконные стекла. Соответствующим образом выросла и цена нового дома – с 26 фунтов в 60-х и 70-х годах до 35 фунтов в 80-х и 42 фунтов в 90-х. Вильям Еаррисон отмечает улучшение условий жизни, говоря, что старики, живущие в Радвинтере (Эссекс), за свою жизнь заметили три огромные перемены. Первая – «множество печных труб, недавно построенных»; две другие – постель (переход от жестких соломенных подстилок к пуховым матрацам и подушкам) и посуда: на смену деревянным сосудам пришли оловянные, а ложки теперь серебряные или жестяные. Такие перемены происходят по всей стране. Роберт Ферс, йомен из Девона, унаследовал скромное имение отца в 1572 году вместе со старым зальным домом. Он разделил холл, вставив еще один этаж, построил красивое каменное крыльцо спереди и большую гранитную винтовую лестницу сзади и застеклил все окна. Дома йоменов изменяются точно так же, как городские дома в Стратфорде – их перестройку мы наблюдали в начале книги.

Можно сказать, что Роберт Ферс идет в авангарде перемен. Если присмотреться к домам йоменов в Оксфордшире и Суррее, то видно, что большинство из них по-прежнему живет в старинных, продуваемых всеми ветрами зальных домах. К тому же далеко не все йомены в 1577 году спят на пуховых матрацах, как утверждает Гаррисон. Зайдем, например, в дом Вильяма и Изабель Уолтер в начале 80-х годов; Вильям – йомен из Митчема (Суррей). Каркасный дом покрыт деревянной крышей и отбелен; он стоит в самом конце пыльной улицы, во дворе расположены три подсобных помещения. Передняя дверь – дубовая, запирается на засов и замок. Вы заходите в неосвещенный, выложенный плиткой коридор, где стоит только сундук для просеивания муки; на второй этаж ведет лестница. В двух стенах холла – по одному незастекленному окну. Никаких занавесок нет, на ночь окна закрывают ставнями. Крыша двойной высоты, без чердака, а пол выстлан тростником. В середине комнаты на плоских камнях стоит очаг. Неподалеку от него располагаются деревянная колыбель и два ткацких станка, у стены – дубовый шкаф. С другой стороны холла – стол на козлах, скамейка, два стула и два маленьких кресла. Вы не найдете здесь ни деревянных панелей, ни портьер; голые отбеленные стены ничем не прикрыты.

Вернитесь к входному коридору и откройте дверь в гостиную: там вы увидите две кровати с дощатыми основами и матрасами, которые набиты оческами. Высота потолка в комнате – около семи футов. Это единственная комната, хоть как-то украшенная: на стене висят три портьеры. В тусклом свете маленького, закрытого ставнями окна вы увидите один шкаф и шесть сундуков. Дверь в дальнем конце комнаты ведет в кладовую, где на полках стоят и лежат деревянные тарелки, оловянные блюда, тазик, оловянный графин, солонки, оловянная ложка, подсвечники и деревянные бочонки. Снова вернитесь во входной коридор. Еще одна дверь ведет в спальню слуги: маленькую тусклую комнатку со старой кроватью, разбросанными кусками металла, лемехом и тремя косами. Поднимитесь по лестнице, откройте люк, и увидите, что комната над гостиной практически пуста: здесь вы найдете только седло и корзину пеньки. Если вы теперь спуститесь, пройдете через холл, а там – через дальнюю дверь, то попадете в кладовую для еды, где в полумраке увидите две большие и две маленькие бочки, маслобойку и пару кожаных бутылок. Здесь тоже есть лестница: на чердаке вы найдете кровать, лук с шестью стрелами, пару кард (для чесания шерсти) и три куска шерстяной ткани. Кухня с медными кастрюлями, котлом и другой металлической утварью, а также чанами для приготовления пива – отдельное здание, построенное в нескольких ярдах от дома, чтобы не устроить пожар.

Пройдясь по дому Вильяма Уолтера, вы почувствуете, что они с женой живут по-спартански. Он не беден: кроме фермы в Митчеме, у него есть еще и 90-акровая ферма в Кенте. Его движимое имущество оценивается в 96 фунтов. Но предметы домашнего обихода в общей сложности стоят всего 13 фунтов; все остальное – земледельческие принадлежности. Кажется, что он не особенно настроен менять сельскохозяйственное богатство и уверенность на роскошь в доме – и он такой не один. Посмотрите, например, на дом Джеффри Смита в Саттоне, графство Суррей, в 159 году. Это женатый йомен с несколькими детьми (кое-кто из них даже уже вырос), он вдвое богаче Вильяма Уолтера (его состояние оценивается в 204 фунта). Но, как и у доброго человека Уолтера, большинство его богатств – это поля и амбары вокруг дома.

Все вместе это составляет 153 фунта 9 шиллингов 8 пенсов. Если добавить к этому наем фермы (10 фунтов) и шерсть, солод и другие продукты, которые там производятся (более30 фунтов), то увидите, что и у него в домашнюю обстановку вложено совсем немного средств. В его доме нет оконных стекол. В недавно построенной комнате над холлом хранятся шерсть, зерно, солод и лен. Единственная роскошь, которую позволил себе Джеффри Смит, – пуховые матрацы в холле и спальне.

Думаю, вы понимаете, что сады удовольствий не входят в приоритеты йоменов: для них главное не роскошь, а самодостаточность. Рядом с домом Джеффри Смита стоят подсобные помещения: сарай для просеивания муки, кухня со складом на чердаке, молокохранилище, два сарая для телег, склад, амбар и сторожка с колодцем. Уборная – в дальней части надела, далеко от дома, и вам придется бегать туда каждый раз, когда почувствуете зов природы; ни ночных горшков, ни стульчаков в доме нет. В здешнем саду растут травы, овощи, фруктовые и ореховые деревья, хранятся дрова и иногда ставятся ульи; если вы видите цветы, то это либо самосад, либо лекарственные растения. Эти сады совсем не похожи на угодья в Теобальдсе или Хэмптон-Корте. Но у домов Вильяма Уолтера и Джеффри Смита есть кое-что общее с пышными жилищами, описанными выше: это дома «имущих». Очень многие люди – «неимущие»; они голодают на дорогах или спят в комнатах для слуг и просыпаются на рассвете, чтобы зажечь огонь в кухне.

Дом работника

Ричард Карью в 80-х годах XVI века описал старые коттеджи земледельцев в Корнуолле: у них

…стены из [смеси] земли [с гравием и соломой], низкие крыши, мало внутренних стен, нет потолков и застекленных окон, а единственный дымоход – дыра в стене, через которую выпускают дым; их постель – солома, накрытая одеялом; если говорить о простынях, то льняная ткань еще не пересекла узкого канала между ними [и Англией]. В заключение скажем, что большой кубок, чаша для питья и пара кастрюль составляют все их имущество; но сейчас подобные вещи подвергаются всеобщему порицанию, и корнуолльский земледелец вынужден подчиняться той же моде, что и обеспеченные жители востока страны.

Действительно ли участь земледельцев улучшилась, как утверждает Карью? Добрались ли три новых достижения цивилизации, описанные Вильямом Гаррисоном, – печные трубы, постельные принадлежности и посуда – не только до йоменов, но и до земледельцев и работников?

Богатейшие земледельцы определенно стали жить лучше, чем при Генрихе VIII. Например, Ральф Ньюбери, земледелец из Кропреди (Оксфордшир), после смерти в 1578 году оставил движимого имущества на 166 фунтов. В его доме нет ничего особенного: спальня, гостиная, холл, кладовая и кухня – никаких печных труб и застекленных окон. Но у него есть несколько пуховых матрацев, «красно-черный» ковер на столе, подушки, 20 жестяных ложек, три кружки и стакан, медная ступка с пестиком, оловянные тарелки, оловянные тазики, медные подсвечники и ночной горшок. Впрочем, он принадлежит к самой богатой части работающего населения. Многие земледельцы к концу правления Елизаветы по-прежнему живут в домах с одной-двумя комнатами без печных труб и стекол, правда, кое-какая оловянная утварь у них все же есть. У Джона Аллибонда-старшего, земледельца из Уордингтона (Оксфордшир), в 1589 году двухкомнатный дом: в холле стоят стол, кухонные приборы и блюда, шкафы и три ткацких станка. В другой комнате он спит, разбирает ткань и хранит зерно. Томас Липскомб, земледелец из Кренли (Суррей), в 80-х годах живет в однокомнатном коттедже с женой и сыном. В холле они спят и готовят, хранят одежду и еду (прямо со стропил свисает копченый бекон), держат все кухонные принадлежности.

В Акте 1589 года говорится, что к каждому вновь построенному коттеджу дается четыре акра земли. С одной стороны, это весьма щедро: очень многие арендуют у своего землевладельца и того меньше[78]. Но эта щедрость одновременно значит, что коттеджей строится меньше: землевладельцы не хотят раздавать по столько земли каждому своему работнику. Даже если у вас и есть четыре акра, семью вы с них не прокормите, особенно если учитывать, что часть земли нужно всегда оставлять под паром. Так что большей части коттеджеров приходится еще и наниматься работать для других. В 1568 году Вильям Галливор из Кропреди – рабочий-поденщик; его состояние оценивается в 3 фунта 16 шиллингов. 3 фунта стоит скот, которым он владеет, – две коровы и четыре овцы. Войдите в его двухкомнатный коттедж, и в холле найдете только стол, скамью, сковороду с ручкой, два деревянных ведра, три небольших блюда, три тарелки, чайник и небольшую медную кастрюлю. В другой комнате – кровать, четыре сундука, простыни и ткацкий станок. Примерно так же жил и Томас Хокинс, работник из Стонсфилда (Оксфордшир), пока не умер в 1587 году. В его коттедже есть холл и две комнаты – больше, чем у многих, – но у него нет ни печной трубы, ни стекла, ни пуховых матрацев. Как и в случае с большинством работников, единственная перемена «по Гаррисону» в его доме – оловянная посуда: у него есть десять предметов общей стоимостью 5 шиллингов. Все его состояние оценивается лишь в 4 фунта 10 шиллингов 10 пенсов – и это еще до списания более 30 фунтов за долги. Многие работники арендуют только комнаты в чужом доме. Когда в 1589 году умер Вильям Мэтью, батрак из Олбери (Суррей), все его имущество (кроме семи овец) поместилось в одной комнате.

Так что ко всем современным наблюдениям о том, что жить стало лучше, стоит относиться с определенной осторожностью. Да, все люди вкладывают лишние деньги в предметы роскоши, описанные Гаррисоном, но лишь один из этих предметов распространился действительно повсеместно – оловянная посуда. Если в английской сельской местности вы хотите поспать на пуховом матраце и льняных простынях, то ищите дом зажиточного йомена – правда, вы можете обнаружить, что ни оконных стекол, ни занавесок в комнате нет. Но, с другой стороны, времена тогда были неспокойные. Если вы попадете в Англию в голодные годы (1594–1597), то только порадуетесь, что хозяин дома в спальне хранит запасы зерна и сыра, а не потратил все деньги на застекление окон.

Городские дома

В городах разброс богатства и архитектурных новинок не менее широк. Более того, он даже значительнее, потому что в городе на сравнительно небольшом пространстве живет множество очень богатых людей и они все хвастаются друг перед другом своим общественным положением и связями. Таким образом, в городах выше конкуренция за право быть первым и больше роскоши. Посмотрите на то, как украшены жилые дома и лавки в любом большом торговом городе: высокие фасады, большие стеклянные окна, раскрашенные лепные фигуры, гербы, резные деревянные украшения и яркие вывески: все это говорит о том, что купцы стараются всеми силами привлечь посетителей в свои дома и лавки. В то же самое время в нижней части общественной иерархии бедные работники живут в трущобах, практически на головах друг у друга, и конкурируют друг с другом за самые простые жизненные блага.

Самые большие и престижные дома в любом городе построены вокруг внутреннего дворика, а входят в них через сторожки. Большинство из них каркасные, высотой в два-три этажа; бревна распиливают до нужного размера в распилочных ямах, потом привозят на место строительства и собирают из них каркас прямо на месте, заполняют каркас либо плетеными ивовыми прутьями и глиной, либо кирпичами, затем штукатурят и обшивают деревянными панелями. В провинциальных городах большие дома строят вокруг сразу двух внутренних двориков, например дом Томаса Тейлора в маленьком городке Уитни (Оксфордшир): в нем двадцать четыре отдельные комнаты. Мистер Тейлор богат – после смерти в 1583 году он оставил в наследство движимое имущество на сумму 409 фунтов, – так что не стоит удивляться, что холл, обе гостиные и все главные комнаты застеклены. У двух из пяти окон в холле железные створки, как и у некоторых окон в других комнатах. На окнах ярко раскрашенные занавески, висящие на железных балках. В холле стоит точеное кресло, скамья со спинкой и круглый стол; он, как и два прямоугольных стола, накрыт ковром. В других комнатах ваше внимание могут привлечь, например, оловянные блюда с фруктами, мышеловка, приспособление для приготовления тостов, книги, щипцы для снятия нагара со свечей, складные столы, венецианская ковровая ткань, подушки, обтянутые гобеленной тканью, расшитые подушки и зеркало. Во внешнем дворике две свиньи и три борова; во внутреннем – 12 цыплят, три курицы, три молодки, один петух, гусь и «один индюк с двумя индюшками». Индеек впервые привезли в Англию в 20-х годах XVI века, но лишь при Елизавете их признали вкусными, после чего их популярность резко возросла.

Дома у зажиточного купца вам будет комфортно, как нигде. Богатый виноторговец Саймон Толли из Гильдфорда построил большой дом вокруг внутреннего дворика, со сторожкой и холлом, большой комнатой и личной спальней, еще десятью комнатами, кладовой, кухней, двумя гостиными и двумя погребами. Окна в холле застеклены; у него 67 пар простыней; его комнаты полны подушек и пуховых матрацев. У него много серебряной и оловянной посуды. В погребе у Толли больше вина, чем вы в состоянии выпить за год, даже если позовете всех друзей и не будете оттуда выходить. В холле такого дома вы найдете крашеную гипсовую или деревянную каминную полку, железную заднюю стенку камина, кресла и скамьи, чтобы почувствовать тепло от огня, и крашеные деревянные ширмы, которые разделяют комнату и удерживают тепло. В холле и большой комнате на потолках будет лепнина; на столах лежат персидские и турецкие ковры, а на стенах – портьеры с изображением сцен из Библии или легенд о короле Артуре. У мистера Толли есть специальные коробки, где греют простыни, прежде чем положить их на постель, лоскутные и шерстяные одеяла, книги, мушкеты, луки и стрелы… Но, что поразительно, у него нет никаких вещей для развлечения: ни музыкальных инструментов, ни шахмат, ни игральных карт или костей. Жить у богатого человека хорошо, но не обязательно веселее, чем в гостинице.

Давайте продвинемся вниз по общественной иерархии и предположим, что вы в 80-х годах идете в гости к кузнецу из Оксфорда по имени Томас Хит. Его дом находится на территории прихода Св. Михаила, у Северных ворот. Дом состоит из лавки с подвалом, холла и кладовой с едой на первом этаже, лестницы, ведущей в две небольшие комнаты, «средней комнаты» и «маленькой комнаты» на втором этаже, «верхней комнаты» над кухней и сада. Несмотря на то что дом находится в стенах Оксфорда, Хит держит двух коров, лошадь, свиноматку и пять поросят в саду. В лавке – инструменты, связанные с его ремеслом[79]. Стоимость его движимого имущества – всего 38 фунтов. Тем не менее в холле у него застекленные окна с железными створками. Печная труба тоже есть, а в печи стоит железная подставка для дров. В его кладовой немало оловянной посуды и пять подсвечников. У него даже есть четыре старых горшка для выращивания зелени. Поднявшись по лестнице, мы видим, что в средней комнате кровати старые, с матрацами из оческов, но в маленькой комнате матрацы пуховые, а окна тоже застеклены. В верхней комнате, где спит сам Томас Хит, есть пуховые матрацы, льняные простыни и полотенца, подушки, оконные стекла, «щетка и стакан» и книга. Короче говоря, жилищные условия у этого кузнеца лучше, чем у многих йоменов в сельской местности, – по той простой причине, что он не держит 80 процентов своих богатств в полях и амбарах. Его животные вместе с сеном стоят 5 фунтов, инструменты – еще 7 фунтов 11 шиллингов 10 пенсов; он может позволить себе тратить намного больше денег на оловянную посуду, пуховые матрацы и оконные стекла.

Во многих домах вышеупомянутые вещи по большей части отсутствуют. Если у вас нет в городе хороших знакомых, то вы, вероятно, не найдете себе отдельной кровати и чистых простыней. Вы будете спать на холщовой простыне без подушки на соломенном матрасе, а готовить – у камина в комнате, где живет хозяин дома. В пяти-шестикомнатном доме, где в каждой комнате живет по семье, вы поймете, насколько остро стоит проблема перенаселения. Представьте хотя бы, каково жить в доме вроде Шипдемс в Норидже (где мы побывали во второй главе): в десяти комнатах живут бедные и нищие люди. Соломенный матрас, простыня, одеяло и деревянная миска или чашка – все, что у них есть за душой. Еще одна проблема – шум: вы ни за что не выспитесь в доме, где живут нищие. Некоторые жильцы не спят допоздна и спорят, дети плачут, клиенты проституток приходят и уходят в любое время и в разнообразных стадиях опьянения, кому-то приходится вставать еще до пяти утра, чтобы найти работу на день. Но главная проблема, с которой вы столкнетесь в таких жилищах, – недостаток воды.

В сельской местности у большинства людей есть выбор из нескольких источников воды. Наибольшей популярностью пользуется дождевая вода: «У нас нет иной воды, кроме той, что падает на дом и стекает в огромное корыто», – пишет Вильям Еорман. На втором месте ключевая вода, которая считается намного более чистой, чем третий вариант – вода из колодца; у большинства йоменов и земледельцев прямо у дома или неподалеку от него выкопан колодец[80]. Сельские жители обычно не берут воду из рек, кроме как для приготовления пива и стирки, но вот в городе какую-либо другую воду, кроме речной, найти трудно. У богатых есть частные трубопроводы, которые доставляют речную воду прямо в дома; впрочем, эти трубы очень тонкие, и зачастую, даже если кран открыт полностью, вода из него едва капает. Небольшие размеры труб (их обычно называют quills of water) приводят еще и к тому, что их легко забивают попавшие туда камни или угри. К сожалению, если в трубе застрял угорь, то вам придется дождаться, пока рыба полностью не разложится – только после этого течение воды восстановится[81].

В больших городах есть водоносы, которые разносят воду по домам в трехгаллонных контейнерах, широких снизу и узких сверху и укрепленных железными обручами. Один контейнер обойдется вам в пенни: это не дешево, учитывая, что вы не знаете, где эту воду набирали. В больших городах существуют также системы централизованного водоснабжения через фонтаны; к сожалению, многие из них уже старые и дряхлые, а свинец, из которого делают трубы, часто воруют, потому что металл дорог. Тем не менее чаще всего в городе добывают воду, именно наполняя ведра из фонтана. В Эксетере есть подземный водопровод, действующий еще со Средних веков, но старые трубы, проходящие по тоннелям, требуют постоянного ремонта: деревянные трубы прогнивают, а у свинцовых ослабевают соединения. В Плимуте все еще хуже, несмотря на то что он стоит у моря и на месте слияния двух рек. В 1585 году издали специальный акт, позволивший сэру Фрэнсису Дрейку построить желоб для доставки в город воды из реки Миви, расположенной в 17 милях от Плимута, в Дартмуре. Не менее интересны в этом плане машины, выкачивающие воду из-под Лондонского моста. Питер Моррис подписал с лорд-мэром договор на поставку воды в дома с помощью системы водяных колес – она была запущена в 1582 году. Его конкурент Бивис Булмер вскоре запускает похожую систему. Опять-таки, она доступна только богатым. К тому же не забывайте, что это вода из Темзы – приливная, соленая, пригодная только для стирки. Если даже вы подключены к этому водопроводу, свежую воду все равно приходится носить из фонтанов.

В результате образуется целая иерархия по доставке воды. Если вы снимаете комнату на пятом этаже лондонского дома, то добывание воды – очень долгий и утомительный процесс. Вы должны дойти с парой ведер на коромысле до фонтана, отстоять очередь, наполнить ведра и донести их до своего обиталища, немало расплескав на деревянной лестнице по пути. Таким образом, умываться и мыть руки сподручнее тоже у фонтана. Вы даже увидите, как кое-кто моет в фонтане посуду, ловя нетерпеливые взгляды собравшихся в очереди людей с ведрами.

Стоя у фонтана в ожидании своей очереди, вы поймете, что в городе жить очень непросто, если у вас нет собственного дома и слуг. В деревне вы могли бы спать в комнате, заваленной початками кукурузы и вызревающими сырами, при этом на окне стоял бы кувшин свежей воды, а на дворе кукарекал петух. Но это все очень далеко от веселья рынков, таверн, танцев и музыки – от «мест, где все происходит». Большинство лондонских драматургов снимают комнаты, но возвращаются туда только спать: большую часть времени они проводят в тавернах и театрах. Роберт Грин снимает спальню у сапожника в Доугейте, Бен Джонсон – комнату у гребенщика близ «Слона и замка», Томас Нэш квартирует у печатника на Хозьер-лейн, а Шекспир снимает комнату у парикмахера на Сильвер-стрит. Нельзя и представить, чтобы кто-то из них добровольно отказался от комнаты в городе и друзей ради спокойной жизни земледельца. Это, конечно, люди не самые типичные, но в одном отношении они представляют большинство: качество их жизни в первую очередь зависит не от легкого доступа к питьевой воде и не от застекленных окон. Эти факторы могут показаться вам ключевыми, когда вы будете выбирать, где остановиться, но если вы проведете вечер с Джонсоном и Шекспиром в «Русалке», насладившись остроумными разговорами, устрицами и двойными порциями пива, вам уже будет наплевать, что в вашей комнате нет проточной воды. Вы наверняка изумитесь тому, насколько дискомфортные условия способны выдержать!

IX Что есть и пить

Еда в елизаветинской Англии ценна, причем намного больше, чем в современном мире. Отара из 180 овец стоит больше, чем средний дом[82]. Трудности с транспортом приводят к тому, что поставки еды сильно зависят от того, что выращивают в окрестностях и какие есть запасы. А еще это зависит от времени года. Когда собирают урожай, естественно, везде много зерна и фруктов. Животных традиционно забивают в День святого Мартина (11 ноября), если владелец не может себе позволить кормить их зимой[83]. Даже свежая рыба доступна не все время. Нет смысла пытаться купить свежую тюрбо в декабре, если вы живете больше чем в 20 милях от берега: только летом морскую рыбу привозят на такие далекие рынки.

Все эти циклы не так просты, как кажутся. Богатые землевладельцы обычно продают зерно не сразу после сбора урожая, когда цены низкие; они хранят его, пока многочисленные мелкие производители не распродадут свою продукцию и цены снова не вырастут. Заводчики свиней держат бекон в кладовых, пока к концу зимы не поднимется цена. Подобная тактика приносит еще большую прибыль благодаря тому, что иногда случаются неурожаи, приводящие к дефициту еды в некоторых графствах, а иногда и по всей стране. Крупные города менее уязвимы – они участвуют в международной торговле и могут ввозить консервированную еду издалека, но вот сельская местность в значительной степени зависит от свежей пищи. После неурожая цены на все товары – не только на зерно – резко возрастают, и бедняки уже не могут свести концы с концами. Когда случается два или три неурожая подряд по всей стране, как в 1594–1597 годах, люди умирают от голода; в этот период в одном только Стратфорде-на-Эйвоне умерло сто человек. Тем не менее крупные производители по-прежнему держат запасы зерна при себе, несмотря на то что это прямо запрещено законом. В 1597 году в Стратфорде 75 горожан обвинили в чрезмерном накоплении зерна, в том числе Вильяма Шекспира, который скрывал десять четвертей солода. Хуже того, «поглотители» (engrossers) скупают все местные товары, например яйца или масло, чтобы цена выросла еще больше. В 90-х годах некоторые недобросовестные дельцы скупают до 20 тысяч фунтов масла, и это приводит к катастрофе, потому что сливочное масло – важная часть рациона для многих. В сочетании с чрезмерным накоплением это приводит к печальнейшим последствиям для бедняков. В некоторых местах от голода 1594–1597 годов умерло не меньше народу, чем от чумы в 1563-м.

Очень легко написать «люди умирают от голода»; гораздо сложнее иметь дело с жестокой реальностью. Но вам нужно это понять – хотя бы для того, чтобы уяснить, насколько мал ваш выбор еды. Бродячие бедняки в буквальном смысле умирают на улице. Следующие примеры показывают, как голод поразил приход Грейсток в Камберленде. Там на большой дороге нашли «бедного человека, оставшегося без помощи», и перенесли его в дом констебля, где он скончался. Дочь мельника умирает в постели, ослабшая без еды. Мальчика-попрошайку с границы обнаружили бьющимся в агонии на улице, и вскоре он умер «в сильных мучениях». Другого «бедного, голодного мальчика-попрошайку» находят на улице и переносят в дом, где он умирает. Одну вдову находят мертвой в амбаре.

Четырехлетний мальчик умирает «от недостатка пищи и других средств» вместе с матерью. За один год в Грейстоке умирает 62 человека – при этом не заключается ни одного брака и рождается всего три ребенка. Вы услышите рассказ о муже, который ушел из дома, прошел несколько сотен миль, чтобы найти работу, через пару месяцев вернулся с деньгами и обнаружил, что его жена и дети уже умерли[84]. Теперь вы понимаете, почему столько народу в 90-е годы ушло пешком в Кент с севера Англии, как мы видели во второй главе.

Если вам нечего есть, можете попробовать заняться браконьерством. Но будьте осторожны: это очень рискованно. Если вы заберете чужую корову, это воровство, а воровство – тяжкое уголовное преступление, карающееся смертной казнью. Убивать диких животных, живущих на чужой земле, тоже незаконно; даже если вы выловите из реки всего одну рыбу, вас могут оштрафовать на целый шиллинг, а то и больше. Вас вряд ли повесят, если вы убьете, например, кролика; тем не менее вас ждет штраф, втрое превышающий стоимость животного, и тюремное заключение сроком на три месяца, а еще вас заставят дать расписку о примерном поведении в будущем. Если вы попадетесь снова, то наказание ужесточится. Если на вас нападет егерь и вы станете защищаться, то вас могут обвинить в физическом насилии. Если же вы причините ему увечье, то вас и вовсе повесят.

Если вы хотите знать, в какие годы в Англию отправиться лучше всего, а каких стоит всеми силами избегать, вот вам небольшой список крайностей. Еоды величайшего изобилия – то есть те, когда цена на зерно была не менее чем на 20 процентов ниже среднего, – 1564, 1566, 1569–1571, 1583–1584, 1587–1588, 1592–1593 и 1602; лучшие из них – 1592 и 1593, когда цены на зерно составляли 56 и 65 процентов от средней соответственно. В 1592 году в стране было столько зерна, что Фрэнсис Бэкон с гордостью объявил, что Англия теперь может прокормить не только себя, но и другие страны. Он накликал беду: вскоре последовал сильнейший голод. В 1594 году урожай вышел плохим, в 1595-м – хуже, в следующем году – еще хуже: стоимость пшеницы составила 170 процентов от средней, овса – 191 процент, а рожь вообще пришлось ввозить из Дании. Другие плохие годы, когда цена на зерно более чем на 20 процентов превышала скользящее среднее, – 1573, 1586 и 1600. 1590 год был не лучше, тогда ситуацию усугубили еще и высокие цены на скот. Цены на животные продукты достигли новых высот и так больше и не уменьшились.

В подобных условиях очень важно правильно хранить еду. Главное правило – хранить разную еду в разных местах: сухую пищу можно хранить в буфетной комнате (pantry) с хлебом и сухим льном; влажную – в «масляной кладовой» (buttery). Вино нужно держать отдельно от мяса, а погреба для хранения еды лучше не использовать – там слишком сыро. Летом мясо нужно варить в кипящей воде, чтобы оно оставалось свежим, а потом – хранить в холодном подвале, вымочив в смеси уксуса, можжевеловых семян и соли. У большинства йоменов есть чаны и прессы для производства сыра – это важный источник белка во время долгой зимы. У многих владельцев скота есть большие корыта для засаливания мяса или вымачивания его в рассоле. Вильям Горман дает и другие советы по хранению мяса. «Место, где хранится мясо, должно быть очень холодным и сухим и недоступным для солнечных лучей, иначе оно быстро испортится и станет дурно пахнуть, – пишет он и добавляет: – Сосуды для хранения мяса должны быть сделаны из глины или стекла; не стоит использовать большие сосуды – лучше пусть они будут маленькими, но многочисленными, чистыми или хорошо просмоленными».

Хранение фруктов и ягод в течение года требует особых усилий. Мягкие плоды – крыжовник, вишню, терносливу, сливу и айву – хранят в виде джема. Впрочем, для большинства методов хранения требуется много сахара, а он дорог. Рецепт для хранения айвы начинается так: «Возьмите 4 фунта айвы и 4 фунта сахара, кварту розовой воды, вскипятите их затем возьмите четыре белка из свежих яиц и одну скорлупу и хорошо их взбивайте в течение получаса». Апельсины и лимоны ввозят в больших количествах – в 1599 году в порт Лондона их ввезли на сумму 1756 фунтов, – ив поваренных книгах есть рецепты по хранению их в виде мармелада, но для этого опять-таки требуется много сахара. В Лондоне можно купить готовый мармелад, привезенный из Европы, а также финики и инжир, но это только для богатых столов. Подавляющему большинству сельских йоменов очень важно хранить твердые плоды в течение всего года. Для этого возьмите безупречные яблоки и груши без вмятин и прочих отметин и оставьте на них небольшой кусок черенка. Аккуратно сложите их во фруктовом сарае или «сарае для припасов» (hoard house) на чистую сухую солому, убедитесь, что они не касаются друг друга, и каждый месяц переворачивайте их, чтобы они не собирали влагу. И, что важнее всего, держите фруктовый сарай запертым, «иначе дети устроят там беспорядок»[85].

Сбор урожая и фруктов – это естественный цикл. Есть и еще один цикл, совершенно искусственный. Средневековая церковь ограничивала употребление мяса по средам, пятницам и субботам, а также в Рождественский и Великий пост и в дни поминовения некоторых святых. В 1549 году Эдуард VI снова запрещает есть мясо по пятницам и субботам, а также в Великий пост и в религиозные праздники. В 1563 году правительство Елизаветы делает пост обязательным и по средам, в том числе запрещает даже забивать животных. Впрочем, времена после Реформации отличает одна важная особенность: отказ от мяса – уже не церковный ритуал, а светский закон. Елавная цель поста по средам – заставить людей есть рыбу, чтобы поддержать рыболовную промышленность. Люди отреагировали на это по-разному. Некоторые семьи по-прежнему соблюдают Рождественский и Великий пост, словно подчиняясь старым религиозным законам; другие игнорируют Рождественский пост, но соблюдают Великий. Третьи и вовсе по-прежнему едят мясо по средам и постятся только в пятницу и субботу. Но если вы тоже решили соблюдать режим лишь отчасти, будьте осторожны: за употребление мяса в постные дни положен крупный штраф. Стандартный штраф – 3 фунта или три месяца тюрьмы, но в 1561 году лондонского мясника, забившего трех быков в Великий пост, оштрафовали на 20 фунтов. Штрафы накладывают на главу семьи за каждого домочадца, нарушающего пост, так что если у вас много слуг, следите, чтобы они все соблюдали закон.

Если вам очень хочется есть мясо каждый день, вы можете купить специальное разрешение. Оно обойдется вам в 1 фунт 6 шиллингов 8 пенсов, если вы лорд или леди, в 13 шиллингов и 4 пенса, если вы рыцарь, и в 6 шиллингов 8 пенсов, если вы не лорд и не рыцарь. Но, даже имея такое разрешение, нельзя есть говядину или телятину между Михайловым днем и 1 мая. Ближе к концу правления наступает небольшое облегчение: закон, запрещающий есть мясо по средам, отменили в 1585 году. В то же время в Англии сократилось употребление рыбы, но зато употребление мяса выросло. К 90-м годам большинство богатых семей уже не соблюдает строгий Великий пост, заменив его диетой с меньшим количеством мяса. В 1593 году правительство, смирившись с неизбежным, снижает штрафы за несоблюдение поста с 3 фунтов до 1. После этого во многих домах с разрешения главы семьи стали есть мясо в Великий пост и по пятницам, и по субботам, несмотря на то что формально это по-прежнему противозаконно.

Помимо всего прочего, люди времен Елизаветы, выбирая еду, заботятся еще и о своем здоровье. «Я ем ржаной хлеб не из скупости, а ради пользы», – заявляет Вильям Горман. Нас это не удивляет: в современном мире поступают точно так же. Но наши идеи о «здоровой пище» сильно отличаются от елизаветинских. Например, мы используем шалфей в качестве приправы из-за специфического вкуса, а тогда считалось, что он обостряет мышление. Стоит послушать рассуждения сэра Томаса Элиота на эту тему. Несмотря на то что он не врач, его книга «Замок здоровья» приобрела огромную популярность – к 1595 году вышло уже шестнадцать изданий. Он пишет, что баранина – самое полезное мясо, а вот рыба не очень хороша, потому что разжижает кровь. Еще он считает, что специи и овощи вредны. Он признает, что в саду Эдема люди питались свежими фруктами, но говорит, что наши тела с тех пор изменились; теперь «фрукты лишь раздражают людей и порождают дурное настроение». Его современник, врач Эндрю Борд, тоже скептически относится к свежим фруктам. Он вспоминает, как однажды отправился в паломничество в город Сантьяго-де-Компостела и призывал своих спутников ни в коем случае не пить местную воду и не есть фрукты. Они не послушались его совета и все умерли. После такого трудно его в чем-то винить, когда он делает вывод, что диета, состоящая только из мяса и пива, полезнее для вас, чем вода и фрукты.

Возможно, самую большую ошибку англичане совершают в отношении помидоров. Их обнаружили в Новом Свете и вскоре стали выращивать и есть в Испании и Италии. Но в Англии запах этого растения считается «гнилостным и вонючим», так что помидоры там не едят. Джон Джерард, который выращивал их, в своем «Травнике» 1597 года написал, что «они очень мало питают тело». Соответственно, выращивают их только ради красивых красных плодов, а потом, похваставшись, выбрасывают их или отдают на корм свиньям.

Время приема пищи

Когда можно есть в елизаветинской Англии? Вы обрадуетесь, узнав, что в английском питании произошла великая революция: появился завтрак! В Средние века практически никто не завтракал; многие медики-писатели елизаветинской эпохи до сих пор настаивают, что завтрак вреден и необходим только для работников и путешественников. Но сейчас завтракают почти все – и богатые, и небогатые, и даже школьники. «Вставать рано не очень приятно, но позавтракать нужно всегда», – заявляет Клавдий Холлибенд.

Разные люди завтракают несколько по-разному. Роберт Лейнем, слуга-джентльмен, ест манчет – небольшую круглую буханку хлеба из лучшей белой муки. Менее важным слугам дают чит (cheat bread) – белую буханку качеством похуже. Третий сорт – это коричневый хлеб, в котором остались отруби. Школьники едят коричневый хлеб с маслом и небольшим количеством фруктов. Хлеб с маслом считается деревенским завтраком; хлебом с маслом и шалфеем завтракают многие джентльмены (особенно те, кто хочет обладать острым умом). Эти бутерброды можно запивать пивом или разбавленным вином. В Воллатон-холле завтрак состоит из хлеба, эля и сладкого омлета (яйца, масло, сахар и смородина). Очень немногие едят на завтрак мясо. Графу и графине Нортумберленд каждое утро подают «буханку хлеба, разрезанную на ломтики, пару манчетов, две пинты пива, две пинты вина, два куска соленой рыбы, шесть вареных селедок и четыре белые [соленые] селедки или блюдо килек». В мясные дни рыбу заменяют вареным говяжьим или бараньим филеем[86].

Обратите внимание на количество алкоголя: пинта пива и пинта вина каждое утро неплохо подготовят вас к предстоящему дню.

Время следующего приема пищи сильно зависит от того, кто вы и где находитесь. Аристократы, джентльмены и школяры обедают в 11 утра, по старой средневековой традиции. Это главный прием пищи за целый день. После обеда следует скромный ужин примерно в пять часов вечера. Лондонцы и купцы обедают на час позже, в полдень, а ужинают в шесть вечера. Сэра Вильяма Холлса считают странным: он обедает в своей усадьбе Хаутон в Ноттингемшире только в час дня. Сэр Джон Харингтон еще эксцентричнее: он настаивает, что джентльмены должны обедать не в определенное время, а когда захочется. Кроме того, он выдвигает еще одно спорное предложение: чтобы быть здоровее, нужно больше есть на ужин, а не на обед. Он в этом не одинок: Вильям Воэн в трактате 1602 года тоже пишет, что ужин должен быть главным приемом пищи, а ужинать надо через семь часов после обеда[87]. Впрочем, в этом вопросе они в меньшинстве.

В особых обстоятельствах эти графики, естественно, нарушаются. Всех гостей свадьбы обычно приглашают на завтрак перед церемонией, так что в церковь они идут, уже прилично набравшись; потом все бегут в близлежащую гостиницу, налегая там на мясо с горчицей, фрументи (пшеничную кашу на молоке со специями) и сладкие пирожки, которые традиционно подают на свадьбах. После похорон обычно устраивают «попойку». Будьте готовы выпить огромное количество вина или пива – и потратить целый день, – если вас пригласили на «праздник» по заливанию горя.

Еда в богатой семье

Еда похожа на одежду – в том смысле, что дает возможность богачам показать себя и напомнить всем о своем общественном положении. Еще до того, как вы съедите хоть кусок в большом доме, вы увидите чистые льняные скатерти с ромбовидными узорами и причудливым образом сложенные салфетки. В некоторых домах вы увидите серебряную посуду общей стоимостью больше тысячи фунтов – блюда, тарелки, миски, графины, ножи, ложки, солонки, даже подставки для яиц. Кроме того, вы сразу заметите, что большое внимание уделяется старшинству: людей рассаживают не так, чтобы они наслаждались компанией соседей, а в строгом соответствии с общественной иерархией. Если вы (или ваш муж) – джентльмен, то вас, вполне возможно, посадят в большой комнате вместе с хозяином дома. Если ваше общественное положение более скромное, вы будете есть в холле.

Повара в богатых семьях – обычно «думающие только о музыке французы», по крайней мере, так говорит Вильям Гаррисон. Что касается еды, которую они готовят, – вас изумит количество и качество мяса. В каждый мясной день повара готовят блюда из говядины, телятины, баранины, ягнятины, свинины, курятины, гусятины, крольчатины и голубятины. И это лишь простейшие виды мяса. Вам подадут самых разных редких птиц, о которых вы даже и не думали как о съедобных, – тушеными, сваренными на медленном огне и в кипящей воде, запеченными и жареными. Если богач хочет произвести на вас впечатление, вам подадут чирков, бекасов и кроншнепов. Еще он накормит вас олениной – чисто ради престижа: ее нельзя купить или продать, только добыть на охоте в собственных владениях. Если сегодня рыбный день, то вам могут подать осетра, морскую свинью или тюленя. Один рецепт начинается так: «Возьмите морскую свинью или тюленя и обдайте его кипятком, заправьте солью и перцем по вкусу и запеките его». Еще одна форма хвастовства – количество слуг, подающих еду на стол: в Воллатоне семью Уиллоуби обслуживают 15 слуг. В доме графа вы, возможно, увидите даже больше слуг, причем у всех будут серебряные блюда.

Прежде чем мы рассмотрим все разнообразие тогдашнего меню, стоит сделать важную оговорку: не думайте, что абсолютно все обеды – праздники обжорства. Некоторые богатые люди едят весьма экономно: мистер Персиваль Уиллоуби (зять сэра Фрэнсиса) известен тем, что садится с парой слуг и за ужином съедает всего четверть овцы (она стоит 16 пенсов), кусок говядины (8 пенсов) и немного хлеба с маслом (12 пенсов). Впрочем, большинство обедов все же намного более экстравагантны. Формальный обед в Воллатон-холле начинается незадолго до полудня и длится не менее двух часов.

Если сэр Фрэнсис пригласит вас на обед, обязательно помойте руки перед едой. Можно по старинке попросить водоноса полить вам на руки из кувшина, но сейчас для этих целей чаще ставят специальный таз с водой. Помыв руки, вытрите их полотенцем и сядьте на отведенное вам место. Если присутствует священник, он произнесет молитву; если нет, попросят кого-нибудь другого. Благодарственная молитва не обязательно должна быть долгой; в большинстве семей вместо молитвы читают короткие стихи вроде таких:

Господь, что пищу нашу сотворил —

Зверей и травы, птиц и рыб, и остальное тоже, —

Дары свои, прошу, благослови,

Чтоб жили долго мы и прославляли имя Божье.

Когда же завершится жизнь земная,

Впусти скорее нас в ворота Рая.

Перед вами поставят серебряную или оловянную тарелку, чашку, ложку и кусок хлеба. Перед хозяином будет солонка – красивая золотая или серебряная коробочка – и перечница. Если вам не подали ножа, пользуйтесь собственным. Вилок вы не увидите: есть ножом и вилкой – итальянский обычай, который в Англии считается пижонством. Юноши, которые хотят всем продемонстрировать, что побывали в «Большом путешествии», иногда настаивают, чтобы им подали вилку, раздражая хозяев. Придворные дамы тоже изредка едят вилками. Леди Ри-Мелейн, устроив обед в своем доме, приказала выдать каждому гостю нож, ложку и вилку, но обычно вилками все же едят только фрукты и цукаты.

В богатом доме резчик нарежет мясо и разложит его по оловянным и серебряным блюдам, которые слуги затем принесут вам вместе с подходящими соусами. Сэр Фрэнсис Уиллоуби строго соблюдает пятничный и субботний посты; так что если вы придете к нему в гости в один из этих дней, то вам подадут четыре или пять из нижеперечисленных блюд в порядке их появления в списке, а также тарелку масла. Помните, что слишком много есть не нужно: это только первая перемена блюд.

1. Салат с вареными яйцами

2. Похлебка из рыб-песчанок и миног

3. Красная [копченая] селедка в сахаре

4. Белая [соленая] селедка, морская щука или мерланг в горчичном соусе

5. Треска, окунь или кефаль

6. Рубленый соленый лосось в соусе из горчицы, уксуса и сахара

7. Соленый морской угорь, алоза или макрель

8. Камбала или скат с уксусом, или вином и солью, или горчицей

9. Угорь, форель или плотва с хлебом, вымоченным в бульоне, где варили рыбу

10. Щука в щучьем соусе

11. Линь в желе

12. Торт с заварным кремом[88]

Как вы видите, первое блюдо – вегетарианское: салат. Богатые люди уже давно с презрением относятся к зелени, не считая ее отдельным блюдом: как мы узнали, считается, что овощи «раздражают людей». Но все же отношение постепенно меняется. Натюрморты XVI века демонстрируют любопытство к природному миру – в том числе к пище. Фрукты и овощи часто изображают на картинах и в скульптурах. К новым овощам, в частности к съедобной моркови и клубням из Нового Света, относятся с почтением, словно их доставляют прямо из Эдемского сада. Многие домовладельцы в постные дни теперь едят салаты, следуя за модой, заданной итальянцами. Если вы пришли в гости к такому человеку, то вам определенно подадут смесь зеленых листьев и трав: листовую капусту, салат-латук, шалфей, чеснок, рапунцель, кервель, лук, порей, бурачник, мяту, фенхель, водяной кресс, розмарин, огурцы и петрушку, помытые и вымоченные в оливковом масле с уксусом, солью и сахаром.

1. Камбала в щучьем соусе

2. Лосось, морской угорь, камбала-ромб, тюрбо или палтус в уксусном соусе

3. Лещ или карп на хлебе

4. Жареный морской язык

5. Жареные миноги или морская свинья в галантине

6. Осетр, речной рак, краб или Устрицы в уксусном соусе

7. Запеченная минога

8. Сырный торт

9. Инжир, яблоки, изюм и груши

10. Бланшированный миндаль

Перед второй переменой будет небольшой перерыв. Когда снова появятся слуги с серебряными тарелками, ждите четыре– пять блюд из следующего списка.

Вам наверняка интересно, что такое «щучий соус»: это заправка, в которой готовят большинство пресноводных рыб. В той же поваренной книге, где мы нашли списки блюд, содержится и рецепт приготовления щуки в кипящей воде:

Протрите щуку с морской солью, затем вскройте ее со спины. Хорошенько промойте рыбу, затем насыпьте немного белой соли. Разогрейте чистую воду, хорошо посоленную. Когда жидкость закипит, положите туда щуку и снимите пену, затем, когда щука разварится, возьмите лучшую часть бульона и отлейте ее в небольшую тарелку, где сохраняйте теплой; положите туда петрушку и немного тимьяна, розмарина, мускатного ореха, хороших дрожжей и кислого сока [verjuice; горькой уксусоподобной жидкости, которую делают из фруктов] вполовину меньше, чем есть бульона, и вскипятите их вместе, затем положите туда печень щуки и мембрану с кишок (keil), начисто отчищенные и отмытые, и хорошо их сварите, потом заправьте бульон молотым перцем и солью – соли должно быть немного, потому что в бульоне, где вы варите щуку, и без того ее достаточно, – положите туда добрый кусок сладкого масла и приправьте небольшим количеством сахара, чтобы вкус не был ни слишком острым, ни слишком сладким. Возьмите щуку и положите ее на хлеб кожей вверх, после чего залейте бульоном.

Подозреваю, щука, приготовленная подобным образом, вас разочарует – особенно учитывая, что обычно она стоит 10 шиллингов, что в 30 раз больше дневной зарплаты работника[89]. Лосось в уксусе, наверное, понравится вам больше, правда, он еще дороже: большой свежий лосось стоит 13 шиллингов 4 пенса – в 40 раз больше дневной зарплаты работника.

1. Засоленная свинина в горчице

2. Каплуны, запеченные в белом бульоне

3. Оленья нога в говяжьем бульоне

4. Говяжий филей и баранья грудка, вареные

5. Пирожки с бараниной

6. Три зеленых [молодых] гуся в блюде со щавелевым соусом

7. Стерневый гусь [гусь, который питается самостоятельно на стерне в поле] с горчицей и уксусом

8. Лебедь в sauce chaudron

9. Жаркое из свинины

10. Двойной ростбиф с перцем и уксусным соусом

11. Филейная часть или грудка теленка с апельсиновым соусом

12. Половина ягненка или козленка

13. Два каплуна, жареных в соусе либо из вина и соли, либо из пива и соли (если подают с хлебом – то только в первом соусе)

14. Два пирога с мясом лани на блюде

15. Торт с заварным кремом

На второе подадут четыре-пять блюд из следующего списка.

1. Желе

2. Павлин в вине и соли

3. Два кролика или полдюжины крольчат в горчично-сахарном соусе

4. Шесть цыплят на хлебе, вымоченном в щавелевом соусе

5. Шесть голубей

6. Дикая утка, чирок, чайки, аист или молодая цапля в горчично-уксусном соусе

7. Журавль, кроншнеп, выпь или дрофа в галантине

8. Фазан или шесть коростелей, варенные в соленой воде с нарезаным луком

9. Шесть вальдшнепов, варенных в горчице и сахаре

10. (Шесть куропаток

11. Дюжина перепелов

12. Блюдо жаворонков

13. Пирог с мясом благородного оленя

14. Торт, имбирный пряник, фриттер

Большинство людей предпочтет явиться в гости к сэру Фрэнсису в мясной день, особенно в воскресенье – в большинстве богатых домов это день наслаждения едой. Вот какие первые блюда, скорее всего, подадут в воскресенье – как всегда, из этого списка вам приготовят четыре-пять (если хотите отведать лебедя, приходите после 1 ноября).

Желе подают не на блюде: его окрашивают и придают ему форму различных цветов, трав, деревьев, животных, птиц и фруктов. Галантин подают практически везде – это один из самых популярных способов хранения мяса, проверенный веками. Он состоит из уксуса, в котором вымочили жареный хлеб, после чего добавили кларет, корицу, сахар и имбирь и сварили. A sauce chaudron, в котором подают лебедя, готовится так:

Возьмите белый хлеб и положите его отмокать в бульон, в котором варят потроха, затем добавьте туда немного крови лебедя, маленький кусочек печенки и красное вино, немного разжижьте его, затем добавьте корицу, имбирь, перец, соль и сахар и кипятите бульон, пока он не загустеет, после чего добавьте две ложки подливки с лебедя и подавайте в теплых тарелках.

Обычная практика – попробовать немного от каждого блюда. Подцепите кусок мяса ножом, перенесите на свою тарелку, отрежьте кости, хрящи и прочие части, которые не хотите есть, и обмакните маленький кусочек в соус, который принесли в соуснице. Кости и куски, которые вам не нравятся, можно бросать в «мусорницу» (voider), стоящую на столе. Затем переходите к следующему блюду. Не беспокойтесь за объедки: вас никто не заставляет есть все полностью. Все, что осталось, либо подадут снова на следующий день, либо съедят слуги, либо получат попрошайки, толпящиеся у кухонной двери.

Главное отличие между ежедневными трапезами, описанными выше, и пирами – в показной роскоши. На пиру подают все вышеперечисленные блюда одновременно, а не только несколько избранных. Выставляют лучшую серебряную посуду. Прием почетных гостей в большой комнате сопровождается танцами и игрой на музыкальных инструментах – шалмеях, трубах и свирелях. Непосредственно во время еды играют на виолах и других более тихих инструментах. Холл украшают, а слуги собираются всей толпой, чтобы посмотреть на обилие еды. Сэр Фрэнсис Уиллоуби иногда в честь пира забивает целого быка, так что все получают столько мяса, сколько захотят – даже слуги. Считается, что на Рождество богатые должны принимать у себя более бедных соотечественников. Богатые землевладельцы приглашают арендаторов на пир хотя бы в один день из двенадцати отведенных на празднование. На таких пирах подают говядину, баранину, гусятину, свинину, каплунов, кроликов, кур; такую экзотику, как вальдшнепов, индеек и лебедей, а также популярнейшие пирожки с олениной. Для непрошеных гостей специально откладывают хлеб и пиво: прогонять бедняков в эту пору грешно.

На по-настоящему большом пиру при каждой перемене подаются десятки блюд. Когда Роберт Дадли принимает королеву в Кенилворте в 1575 году, ее обслуживают 200 джентльменов, которые приносят более тысячи серебряных и стеклянных блюд. Через два года Елизавета решает нанести визит лорду Норту в Киртлинге; она остается с ужина в понедельник, 1 сентября, до обеда в среду, 3 сентября. Вот еда, которую предоставил лорд Норт для двухдневного визита:

Хлеб: 1200 манчетов, 3600 буханок чита, 276 дополнительных буханок

Мясо: 111/2 коровы, 171/2 теленка, 67 овец, 7 ягнят, 34 свиньи, 96 кроликов, 8 оленей, из которых сделали 48 пирогов, 16 молодых оленей, из которых сделали 128 пирогов, 8 окороков бекона

Птица: 32 гуся, 363 каплуна, 6 индеек, 32 лебедя, 273 утки,

1 журавль, 38 молодых цапель, 110 выпей, 12 уток-широконосок, 1194 курицы, 2604 голубя, 106 чибисов, 68 веретенников, 18 чаек, 99ржанок, 8 бекасов, 29 исландских песочников, 28 зуйков, 5 песочников, 18 красноножек, 2 птенца веретенника, 22 куропатки, 1 фазан, 344 перепела и 2 кроншнепа

Рыба: 3 бочонка осетров, 96 раков, 8 тюрбо, телега и 2 лошадиных вьюка устриц, 1 бочка анчоусов, 2 щуки, 2 карпа, 4 линя, 12 окуней и 300 красных [копченых] селедок Остальное: 2201 говяжий язык, копыта и вымя, 18 фунтов сала, 430 фунтов масла, 2522 яйца, 6 голландских сыров, 10 марципанов, сахар на 16 фунтов 4 шиллинга, салаты, коренья и травы на 29 фунтов 1 шиллинг 9 пенсов

Добавьте к этому подарки лорда Норта придворным ее величества и расходы на украшение комнат, постройку временного банкетного домика, нескольких временных кухонь, аренду посуды и наем дополнительных поваров из Лондона, и поймете, что королевский пир невероятно дорог и опустошителен. Визит, во время которого лорд Норт принимает более 2000 гостей, обходится ему в 642 фунта 4 шиллинга 2 пенса (не считая подаренного королеве украшения стоимостью 120 фунтов). На эти два дня его дом фактически превращается в город размером со Стратфорд. Довольно-таки сильный контраст, особенно если знать, что в своих дворцах Елизавета обычно обедает одна[90].

После пира начинается «банкет». Это чисто английская форма демонстративного потребления: сладкая перемена блюд, обладающая собственным «сюжетом». Играет музыка; люди общаются и едят засахаренные и консервированные фрукты и буквально акры сахарных и марципановых сладостей, сделанных в форме животных, деревьев, фруктов, цветов и предметов домашнего обихода – например чашек, стаканов и тарелок. Марципан красят шафраном и яичным желтком, азуритом и сусальным золотом. Для зеленого цвета используют шпинат, для белого – свернувшееся молоко. Что интересно, только на банкете у богатого человека вам предложат картофель: Вильям Гаррисон пишет о «картофеле и прочих диковинных кореньях, которые привозят из Испании, Португалии и Индий, чтобы украсить наши банкеты». Все эти лакомства раскладывают по столам или кладут в корзины, располагая так, чтобы они радовали глаз. Банкеты проводят либо на открытом воздухе, либо в специальном банкетном доме на территории усадьбы. Некоторые затягиваются до поздней ночи; другие проводят в течение дня. Неудивительно, что термином «банкет» в будущем станут обозначать долгие, показушные пиры.

Еда в семье «середняков»

Спустившись по социальной лестнице, вы увидите, как изменится характер обедов. У богатого купца из Еильдфорда, например виноторговца Саймона Толли, есть большая комната и достаточно льняных скатертей и салфеток, чтобы подражать аристократам. У него есть «блюда, тарелки, соусницы… все из олова» и восемь серебряных мисок, три серебряные солонки и 18 серебряных ложек. Впрочем, еды ему на стол подают не так много, как в Воллатоне. У него не очень большое домовладение – только семья и несколько слуг. Да и на Рождество ему не приходится кормить арендаторов земли. Принимая у себя нескольких джентльменов, он может подать им практически то же мясо, что бывает и на столе Фрэнсиса Уиллоуби: баранину, фазанов, перепелов, жаворонков, курицу, кроликов, зайчат, вальдшнепов, бекасов, голубей и цапель, – правда, такой экзотики, как молодые аисты или выпи, у него все же не будет, а оленину он сможет подать, только если получит ее в подарок от кого-нибудь из богатых друзей[91]. С другой стороны, если они с женой обедают одни, то на первое им подадут окорок с гороховой похлебкой и, может быть, соленую говядину с горчицей, а на второе – одно или два жарких, хлеб с маслом, торт с заварным кремом и фрукты. Качество еды, естественно, зависит от навыков повара. В Англии есть старая поговорка: «Бог посылает нам мясо, а дьявол его готовит». Посмотрев на тогдашние рецепты вареной рыбы и курицы, вы не сможете с ней не согласиться.

За исключением некоторых экзотических блюд, рационы «среднего класса» и богачей практически совпадают. В 1562 году Алессандро Маньо каждый день обедает в лондонской гостинице, где на выбор предлагают два или три вида мясного жаркого или, как вариант, мясные пироги, острые закуски, фруктовые торты и сыр. В июне 1560 года Генри Мейкин посещает пир, на котором его друга, герольда Вильяма Гарвея, избирают смотрителем Компании скорняков, и пишет, что на банкете после пира подают хлеб с пряностями, вишню, клубнику, яблоки, мармелад, варенье, засахаренные фрукты и португальские апельсины. Использование на кухне специй и сахара – еще одна черта, общая для среднего класса и богатых людей[92]. Но в целом чем беднее дом, тем чаще практичность в нем берет верх над показухой и вкусом. Еду подают всей семье в холле. Готовит хозяйка, а не повар-мужчина, а мясо режет сам хозяин, а не слуга.

Что готовит для семьи обычная городская домохозяйка? На этот вопрос помогут ответить сборники рецептов, составленные для горожанок, умеющих читать, например «Сокровищница удобных рецептов и скрытых тайн» Джона Партриджа, впервые опубликованная в 1573 году. Эта популярная книжечка стоит всего 4 пенса; восьмое издание выходит в 1596 году, а дополнение – в 1600-м. В нем содержатся рецепты весьма «статусных» блюд, например марципана, завернутого в сусальное золото для банкета; но большинство рецептов все-таки предназначены для любой городской домохозяйки. Вот что Партридж пишет о том, как готовить курицу:

Свяжите курам ножки и крылья, отрежьте ступни, положите их в гроб [в данном случае – заготовку из теста], затем к каждой курице положите по несколько ягод крыжовника и много масла… потом возьмите сахар и корицу и достаточное количество соли, положите их в пирог и запекайте его полтора часа. Когда пирог готов, возьмите яичный желток и половину кубка кислого сока, замочите в этой смеси достаточное количество сахара и подавайте.

Успех книги Джона Партриджа вдохновляет других. В 1588 году выходит анонимная «Сокровищница хорошей домохозяйки». Возможно, вам захочется сравнить тогдашний рецепт сладкого мясного рождественского пирога с современным.

Возьмите телятину или баранину и обдайте ее кипятком, затем поставьте охлаждаться. Когда она станет холодной, возьмите 3 фунта нутряного сала для бараньей ноги или 4 фунта для телячьего филе и нарежьте мясо тонкими ломтиками, либо разделяя, либо нет, затем приправьте его % унции мускатного ореха, % унции гвоздики и мускатной шелухи, Нунции корицы, перцем и солью по вкусу. Возьмите восемь затвердевших яичных желтков, % пинты розовой воды и % фунта сахара; смешайте желтки с розовой водой и сахаром и смажьте ими мясо. Если у вас есть апельсины или лимоны, возьмите два, снимите с них кожицу и очень мелко нарежьте, после чего смешайте с 1 фунтом смородины, 6 финиками, % фунта чернослива. Выложите смородину и финики на мясо. Возьмите два или три сочных яблокл, нарежьте и перемешайте с мясом.

Рыбные дни в домах среднего класса сильно зависят от географического положения и богатства хозяев. Зимой вам нужно жить близ побережья, чтобыиметьдоступкпопулярной морской рыбе – морским угрям, тюрбо, кефали и морским петухам, – а пресноводную рыбу (щуку, плотву или линя) можно купить только в городе. Большинство людей едят эту рыбу очень редко; чаще всего в пищу употребляют копченую и соленую селедку или вяленую и соленую треску. Треску ловят в водах Исландии и Ньюфаундленда – она выдерживает длительную транспортировку в засоленном состоянии, так что купить ее можно круглый год. Устриц перевозят живьем, и их едят в больших количествах и богачи, и середняки – и целиком, и в качестве начинки для пирогов. Во всех слоях общества популярны угри. «Сокровищница хорошей домохозяйки» приводит следующий рецепт весьма доступного пирога с угрем:

Возьмите жирных угрей на два пенни, снимите с них чешую и хорошо промойте, вскипятите их в чистой воде и солите до полуготовности, пока мясо не начнет отделяться от костей. Срежьте плавники со всех сторон, удалите кости и мелко нарежьте рыбу ножом, затем возьмите два-три яблока, очень мелко их нарежьте и смешайте с рыбой. Если вы хотите яблоки сорта «уорден», то возьмите немного соли, перца, корицы, горчицы, муската и сахара и заправьте их этой смесью. Добавьте % фунта сладкого масла сделайте однородную пасту и запекайте, но не очень поспешно. По достижении полуготовности можно добавить яичный желток и немного кислого сока, но мне кажется, что без них будет лучше.

К молочным продуктам отношение неоднозначное. Масло едят практически при любой возможности, а вот молока в основном избегают. Сыр доступен нескольких видов: зеленый (свежий) сыр, твердый сыр (вроде чеддера), мягкий сыр, сыр с травами и сыры по разнообразным местным рецептам. Все они набирают популярность: сыр все чаще подают к столам богачей. Чеширские сыры везут на юг для обедов тайного совета в 1590 году. В 1559–1560 годах в Англию ввозят голландские сыры на сумму 2482 фунта. Из Италии ввозят пармезан, который обычно натирают на терке с шалфеем и сахаром. Что любопытно, англичане так и не перенимают у немцев обычая готовить «сыр с червяками». Эндрю Борд не единственный англичанин, которому совсем не нравится выращивать в сыре личинок мух, а потом еще и есть их вместе.

Представители среднего класса всегда ели больше овощей, чем их более высокопоставленные соотечественники, так что когда богачи начинают есть больше овощей и фруктов, йомены и купцы без особых сомнений следуют их примеру. В поваренных книгах встречаются, например, рецепты пудингов с турнепсом, фаршированной морковью и огурцами, фаршированными свиной печенкой. Если вы мне не верите, вот рецепт:

Возьмите огурец и вырежьте всю мякоть. Затем возьмите ягнячью или свиную печень, виноград или крыжовник, измельченный хлеб, перец, соль, гвоздику, немного нутряного сала и три яичных желтка, перемешайте все это и затолкайте в огурец, после чего доведите похлебку до кипения… она должна состоять из бараньего бульона, уксуса и масла, хлебных крошек и соли.

Артишоки, о которых при Генрихе VIII в Англии не слышали, сейчас уже широко распространены. Из Франции недавно завезли тыквы и дыни. Еще одна новинка – цветная капуста, которую завезли из Италии для обедов тайного совета в ноябре 1590 года. В Восточной Англии и на юго-востоке иммигранты из Еолландии и Фландрии в 70-х годах выращивают новые овощи, в частности съедобную морковь, кервель и салат-рапунцель. Кроме того, из Фландрии в Лондон ввозят огромное количество овощей, которые продают близ ворот Собора Святого Павла: 12 600 кочанов капусты, 65 бочек лука и 10 400 связок лука в одном только ноябре 1596 года. Капусту, пастернак, морковь и турнепс выращивают в окрестностях Лондона – самые большие кочаны весят до 28 фунтов, – и все эти овощи варят и едят с маслом. Старые страхи, связанные с употреблением в пищу фруктов, тоже ослабевают. Один из первых писателей о садоводстве, Томас Тассер, перечисляет 27 фруктовых деревьев, которые можно разводить. Вильям Гаррисон заявляет, что сады старых времен по сравнению с новыми – просто навозные кучи. Впрочем, что несколько странно, вы практически не найдете на столе грибов. Несмотря на то что в лесах и полях растет множество съедобных грибов, а Джон Джерард пишет в «Травнике» о распространенных грибах, которые «можно есть», люди слишком боятся ядовитых разновидностей. Грибы (mushrumps) хорошо известны Шекспиру и его современникам, но едой они их не считают: по их мнению, они больше подходят для того, чтобы под ними сидели эльфы.

Еда в бедной семье

Для бедняков вопрос «что поесть» практически не стоит: они едят все, что удается достать. «Из нескольких хорошо нарезанных трав получится хорошая похлебка, которая утолит голод», – снисходительно пишет Вильям Горман, умалчивая о низкой питательности этих трав. Суровая правда состоит в том, что на свое жалование рабочие и батраки просто не могут купить достаточно еды. Рацион моряков королевского флота в 1565 году, упомянутый в седьмой главе, составляет 5800 калорий в день – почти вдвое больше, чем 3000 калорий, необходимые активно живущему мужчине, – но он обходится в AVi пенса в день. Рабочий времен Елизаветы, зарабатывающий 4 пенса в день, может позволить себе не более 5100 калорий – этого недостаточно, чтобы прокормить себя и семью, не говоря уже о покупке одежды и прочих расходах. Его дети будут страдать от недоедания, если только семья не сможет производить больше калорий на огороде, чем тратит на обработку земли. Неудивительно, что многие сыновья работников с удовольствием идут на флот.

Главная составляющая рациона бедняков – хлеб. В сельской местности большинство семей сами пекут хлеб; в городах его обычно покупают у пекарей. Важность хлеба лишь растет, когда богачи начинают есть сыр, бывший еще одним популярным блюдом бедняков. Качество хлеба зависит от урожая. В год, когда зерна много и оно дешево, городские бедняки могут позволить себе даже белый хлеб – хотя бы изредка.

Впрочем, куда чаще и городские, и деревенские бедняки едят хлеб изо ржи, ячменя или суржи (смеси ржи с пшеницей). В трудные времена хлеб делают из чего попало. Вильям Гаррисон пишет, что в голодные годы бедняки пекут хлеб из гороха, бобов, овса и желудей. Люди идут на это с крайней неохотой, им очень стыдно есть пищу, предназначенную для животных, и день, когда отцу семейства приходится произносить молитву над буханкой хлеба из желудей, очень печален; но когда его урожай погиб в поле, что ему еще остается делать?

Конечно, не все бедняки голодают. Посмотрите, например, на Джоанну Майчел, вдову, живущую в двухкомнатном коттедже в Чертей в 1559 году. Она не нищая: ее движимое имущество стоит 17 фунтов, в том числе – дюжина старых оловянных тарелок, блюд и соусниц, которые она выставляет на стол, принимая гостей, хотя большая часть ее столовых приборов деревянная, в том числе ложки. Ест она в основном похлебки. Варятся они с небольшим количеством бекона или с остатками курицы, еще в бульон она добавляет чеснок, овес, капусту, редис, тыкву, листовую капусту, горох, бобы или чечевицу со своего огорода. В постные дни вместо бекона она кладет в похлебку соленую треску – если, конечно, на нее хватает денег. Осенью и зимой она добавляет в похлебку корнеплоды – морковь, репу или пастернак, которые теперь едят «простолюдины каждую осень, особенно в рыбные дни». Летом в похлебку идут травы, в частности иссоп, тимьян и петрушка. Если мяса нет, она варит бульон на куриных костях. На пряности у нее денег нет, но она готовит собственный кислый сок и уксус и временами пользуется солью. Принимая у себя гостей, Джоанна берет тыкву, вынимает мякоть и семечки, фарширует ее яблоками и запекает. Масло постоянно освежается (отмывается и снова взбивается), чтобы не сгнило. Яблоки, груши, ежевику и вишню собирают, когда их много, и хранят как можно дольше. Когда еда дорога, бедные семьи расходуют ее очень экономно.

Что пить

В правление Елизаветы на столах богачей вместо деревянных и оловянных чашек начинают появляться стеклянные стаканы.

Как и оконные стекла, стеклянные стаканы – символ статуса. Английские стаканы с характерным зеленоватым отливом (при производстве стекла используются листья папоротника) дешевле всего – 2 пенса за штуку. Самые лучшие венецианские стаканы из Мурано стоят впятеро дороже. В 1559–1560 годах в Англию ввозят стаканов на 663 фунта; к 1565 году эта цифра вырастает до 1622 фунтов. Но переход к стеклянной посуде не так быстр, как вы наверняка предположили. Отчасти потому, что в 1575 году королева отдала монопольное право на производство живущему в Лондоне итальянскому стеклодуву Джакомо Вердзелини. К самому Вердзелини претензий никаких нет: его работа просто великолепна – но монополия означает, что ввоз венецианского стекла запрещен, а один-единственный стеклодув производит, как вы понимаете, не очень много. Стеклянные сосуды для питья в провинциальных городах не менее редки, чем серебряные. Большинство людей, даже богатые виноторговцы вроде Саймона Толли из Гильдфорда, пьют из оловянных кубков. В доме земледельца вы вряд ли найдете стаканы. Пиво и эль пьют из деревянных чаш, керамических графинов, глиняных чашек или оловянных кружек. Золотые кубки очень редки, хотя у королевы их 43 – она получила их в наследство от отца.

Что вы точно вряд ли будете пить в елизаветинской Англии, так это воду. Через воду передается множество болезней и большинство понимает, что пить ее вредно – именно поэтому в рецептах постоянно говорят о «розовой воде» или «чистой воде». Если вам повезло и вы живете в деревне и собираете дождевую воду в цистерне, то можете разбавлять ею вино, но по большей части люди к воде даже не притрагиваются. Если нет пива или вина, то они скорее предпочтут медовуху, настоянную на воде (mead) или на травах (metheglin). В деревне пьют яблочный или грушевый сидр; он популярен среди бедноты не только из-за дешевизны, но и потому, что на него, в отличие от пива, не тратится зерно, и сэкономленное можно пустить на хлеб. Еще один популярный среди бедных напиток – молоко, но йомены его не пьют и раздают все, что остается после изготовления сливок и масла: считается, что молоко подходит только женщинам и детям. Если вы увидите йомена с графином молока или оливкового масла, то он, скорее всего, пьет его в качестве профилактического средства перед тем, как приступить к винопитию.

Вино

Вино – это роскошь, один из самых явных «водоразделов» между стилем жизни джентльмена и простолюдина. Файнс Морисон пишет, что «клоуны и простонародье пьют только пиво и эль, но вот джентльмены употребляют только вино». Винный виноград в Англии не растет уже двести лет, так что его приходится ввозить. Большинство вин в королевстве – ценой более 68 тысяч фунтов в 1559–1560 годах, что составляет объем в 68 тысяч хогсхедов (238-литровых бочек), – привозят в порт Лондона, и немалая их часть выпивается именно в этом городе. Когда вино привозят, официальные лица порта взимают очень высокие таможенные сборы. Кроме того, в любые другие города вино нужно еще и везти в бочках на довольно большие расстояния, так что цена вырастает еще. Некоторые вина не особенно дороги, если их покупать прямо с корабля – например, галлон кларета в Лондоне стоит 8 пенсов, примерно столько же, сколько хороший уксус, – но в местной лавке так дешево вы вино не купите. В провинциальном городе торговец иной раз платит целый фунт за перевозку большого бочонка вина (в зависимости от расстояния до порта). Ко всему прочему, вино стремительно растет в цене в течение всего правления королевы: 252-галлонная бочка в 1564 году стоит 6 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов, в 1575-м – 10 фунтов, а в 1579-м – уже 12 фунтов. Растет и таможенная пошлина за каждую бочку, а сладкие вина облагаются дополнительным налогом. Вино в подвале Саймона Толли в Гильдфорде – семь хогсхедов (441 галлон) и полтора двойных хогсхеда (189 галлонов) белого сухого вина – стоит в 1588 году 57 фунтов. Соответственно, галлон стоит больше 20 пенсов, а пинта – около 2Уг пенсов. Многие из тех, кто пьет вино в Лондоне, приходят в ужас от цен в провинциальных городах.

Обед джентльмена обычно состоит из нескольких сортов мяса и, соответственно, нескольких разных вин. Томас Платтер посещает пышный прием, устроенный лорд-мэром в октябре 1599 года, и пишет, что ему предложили «лучшее пиво и всевозможные тяжелые и легкие вина, в частности греческое, испанское… лангедокское, французское и немецкое». Когда лорд Норт в 1577 году принимает у себя королеву Елизавету со свитой, то заказывает 378 галлонов кларета, 63 галлона белого вина, 20 галлонов хереса и 6 галлонов гипокраса. Кларет – это прозрачное, светло-красное вино из Гаскони. Белое вино – скорее всего, из французской Ла-Рошели или же «рейнское». Херес – очень популярное сухое белое вино из Испании, которое англичане пьют с сахаром. Гипокрас – это своеобразный английский напиток: вино, приправленное корицей и имбирем и опять-таки подслащенно сахаром. Обычно его пьют на банкетах и по праздникам, например на свадьбах и крещениях. Генри Мейкин часто пишет в дневнике, что после праздников в Лондоне подают гипокрас.

Вышеперечисленные вина – не единственные из встречающихся в Англии. Вы наверняка увидите мальвазию (сладкое вино с Крита), мускатель (сладкое вино из Франции), бастард (красное вино из Бургундии). Вильям Гаррисон пишет, что на рынках Лондона можно найти вино из 56 винопромышленных регионов, и добавляет, что там продаются 30 поименованных сортов вина из Италии, Греции, Испании и с Канарских островов, в том числе такая экзотика, как «кате пюмен», «распис», «оси», «капри» и «рамни». Некоторые из них встречаются реже других: например рамни, сладкое вино из Восточного Средиземноморья, появляется все реже из-за того, что регион попал под господство Турции. В Лондоне вы найдете гурманов, которые расскажут вам о достоинствах каждого сорта вина, правда, год сбора винограда обычно не упоминается. «Зеленое вино» – в данном случае речь идет о малом возрасте вина, а не о цвете – считается особенно полезным для здоровья. Таким образом, люди редко хранят вино для улучшения вкуса: большинство вин выпивается через год-два после ввоза.

Если вы хотите выпить что-нибудь крепче вина, то ищите brandewijn («жженое вино»), или бренди – его готовят фламандские иммигранты. В нескольких медицинских книгах содержатся рецепты aqua vitae («воды жизни»), которую перегоняют из вин и различных трав. Травы добавляют для того, чтобы извлечь из них «эссенцию» в алхимическом смысле слова и передать их жизнетворные свойства пьющему напиток. Собственно, это главное его предназначение – именно поэтому крепкий алкоголь вы найдете не в таверне, а в аптеке. Лишь в следующем столетии люди начнут регулярно пить крепкие напитки для удовольствия, а не в чисто медицинских целях.

Пиво и эль

Пиво и эль в современном мире считаются практически синонимами, но во времена Елизаветы это два совершенно разных напитка. Пиво делают из солода, воды и хмеля, и оно хорошо хранится – и чем дольше вы его храните, не давая испортиться, тем лучше его вкус. Эль делают без хмеля, и его нужно выпить быстро, самое позднее через три дня после приготовления, так что он намного менее популярен. Впрочем, зато его можно сделать быстро и очень крепким, повышая долю солода по отношению к воде, так что именно поэтому его до сих пор и готовят. Кроме того, повара добавляют эль в соусы.

Объемы выпитого вас, несомненно, шокируют. Принимая у себя королеву в 1577 году, лорд Норт заказал 3996 галлонов пива и 384 галлона эля. Во многих больших домах ежедневный рацион и аристократа, и слуги составляет галлон пива, и это не просто номинальная цифра – люди действительно регулярно столько выпивают. Причем пиво бывает довольно крепким. Лучшее пиво называют «мартовским», потому что именно в этом месяце его варят, и если вы выпьете за день галлон такого пива, то после этого мало к чему будете способны. В некоторых местах его называют «двойное пиво», потому что для приготовления используется вдвое больше солода, чем обычно, и это значит, что опьянеть от него можно не хуже, чем от вина. «Малое пиво» для слуг готовится с меньшим количеством солода, так что оно не очень крепкое и хранится не больше месяца.

Как и вино, пиво хранится в бочках и сцеживается в меха или керамические бутылки, когда это требуется. Пиво можно купить и в глиняных бутылках с изображением толстого бородатого человека. Но если вы купите бутылку пива, то быстрее выпейте ее, потому что дрожжи в пиве продолжают бродить, и от нарастающего давления бутылка в конце концов взорвется. Если вы хотите попробовать разные сорта пива, езжайте на деревенскую ярмарку. У многих сортов весьма поэтичные имена, как и у современного пива. Вильям Еаррисон перечисляет такие названия: «Забияка», «Бешеный пес», «Отец-мерзавец», «Пища ангелов», «Драконье молоко», «Держись за стену», «Широко шагай» и «Подними ногу». Все эти напитки могут запросто превратить человека в «пивного рыцаря, который… не решаясь подняться со стула, будет сидеть и краснеть, прикрыв глаза, словно в полусне, пока не переварит аромат своего могучего врага», но тем не менее считается, что пиво и эль могут приносить и пользу для здоровья. Некоторые сорта пива варят с травами, так что они содержат полезную эссенцию. Из других делают восстанавливающие поссеты, добавляя в них молоко и специи. Или же можно смешать эль с яичным желтком и сахаром или медом, приготовив «кодль» (caudled ale), специальный «напиток для больных».

Не всем нравится английское пиво и эль. Жители Средиземноморья, в частности, не понимают, почему англичане их так обожают. Алессандро Маньо пишет у себя в дневнике, что английское пиво «полезно, но тошнотворно на вкус. Оно мутное, как конская моча, а на поверхности плавает шелуха». Эндрю Борд высказывается о корнуолльском эле еще пренебрежительнее: «Вас от него стошнит… он на вкус как помои, в которых возились свиньи».

X Здоровье и гигиена

В елизаветинской Англии не существует концепции «здоровья и безопасности», так что вы, прибыв туда, неизбежно почувствуете себя уязвимыми. Тошнотворные запахи и виды поразят ваши органы чувств; тогдашние стандарты чистоты – напугают. Люди каждый день умирают от неизвестных недугов, причем как молодые, так и старые. Инфекционные заболевания периодически убивают тысячи людей за несколько недель. Даже если в городе еще нет эпидемии чумы, о ней постоянно думают с большой опаской; когда же эпидемия начинается, всех охватывает настоящий ужас. Помимо болезней есть еще и большой шанс, что на вас нападут и изувечат, а травмы и ранения на работах случаются намного чаще, чем в наше время. Чем бы вы ни занимались в елизаветинской Англии, вам рано или поздно придется обратиться к врачу или хирургу. Но прежде чем советовать вам, что делать, чтобы остаться здоровыми, необходимо объяснить, что англичане времен Елизаветы считают причинами своих болезней. Это поможет вам понять медицинские стратегии, которые они применяют, – некоторые из них покажутся вам, наверное, даже страшнее, чем сам недуг.

Понятие елизаветинских англичан об инфекциях и заражениях сильно отличается от нашего. Дело даже не в том, что они вообще ничего не знают о распространении заболеваний, – врачи считают, что отлично понимают это, – только вот их представления совсем иные. Большинство медицинских познаний в елизаветинскую эпоху исходят от Галена, жившего во II веке нашей эры. Врачи сошлются на него как на непререкаемый авторитет, когда будут объяснять, что ваше здоровье зависит от баланса четырех «влаг»: желтой желчи, или холеры, черной желчи, флегмы и крови. Если в теле слишком много холеры, то вы станете холериком; если слишком много крови – сангвиником; если слишком много флегмы – флегматиком; наконец, избыток черной желчи сделает вас меланхоликом. Именно из-за этих дисбалансов и случаются все болезни.

Из-за чего случается дисбаланс влаг? На этот вопрос существует несколько не очень совместимых друг с другом ответов, которые вас немало удивят. Самой важной причиной считается божественное вмешательство. Люди считают, что болезни им посылают в качестве наказания за грехи – или просто потому, что Бог хочет, чтобы они поскорее умерли и попали в рай. Некоторые думают, что Бог, насылая на них болезнь, дает им шанс искупить страданием предыдущие грехи, так что благодарят его за недуг. Другие причины болезней – старость, возбуждение или заражение из-за близости других больных людей и разлагающегося вещества. Грязные, застоявшиеся пруды и мертвые тела создают вокруг себя миазмы, и если вода или воздух, содержащие в себе эти миазмы, попадают в тело, то баланс влаг нарушается. В «Книге, которая учит людей правильно строить дома, дабы не пострадало их здоровье» (1547) Эндрю Борд излагает несколько ключевых идей:

Если воздух в доме свеж и чист, то он сохраняет жизнь, расслабляет мозг и укрепляет силы, порождая и создавая хорошую кровь, которая поддерживает жизнь. И, напротив, дурной и испорченный воздух поражает кровь, портит влаги, разлагает мозг и пагубно действует на сердце, и, следовательно, порождает множество болезней и увечий, укорачивающих жизнь. Есть множество причин, по которым воздух заражается, гниет и портится: первая – влияние разнообразных звезд и стоячей воды, зловонные туманы и падаль, долго лежащая на земле; много людей в маленькой комнате, лежащих в нечистоте, грязных и неопрятных…

В общем, вы поняли. Если что-то плохо пахнет, значит, воздух гнилой; подышите таким воздухом – и заболеете.

Кроме того, люди считают, что баланс влаг нарушается, если вы едите слишком много или слишком мало чего-то. Как уже сказано в предыдущей главе, Томас Элиот считает, что рыба и свежие фрукты вредны, а белый хлеб – питательнее, чем хлеб с отрубями. Вильям Горман настаивает, что пить холодные напитки после продолжительной физической активности очень опасно для здоровья. Ричард Карью говорит, что «поедание рыбы, особенно печени свежевыловленной рыбы, вызывает проказу». Вы, конечно, знаете, что коричневый хлеб питательнее белого, а от съеденной рыбы проказой не заболеешь, но с общей идеей вы, скорее всего, согласитесь: на ваше здоровье влияет то, что вы едите и пьете. Наверное, вы и так уже согласны, что близость к падали и застоявшейся воде приводит к различным заболеваниям. Куда труднее вам будет смириться с мыслью, что звезды могут вызвать дисбаланс в ваших телесных влагах. Или что какие-то непонятные «влаги» управляют вашим здоровьем. Или что болезни можно вызвать колдовством. Или что черные точки на теле появляются из-за того, что эльфы щипали вас в колыбели. Или что Бог ниспосылает вам болезнь лишь ради того, чтобы вы доказали свою добродетель страданием.

Теория влаг – это, так сказать, «каркас», на который врачи нанизывают множество других идей. Гален учил, что каждое живое существо состоит из четырех элементов: огня, земли, воздуха и воды. Каждому элементу соответствует своя влага. Огонь, горячий и сухой, соответствует холере; вода (холодная и влажная) – флегме; земля (сухая и холодная) – черной желчи; воздух (горячий и влажный) – крови. Все эти свойства связаны и с отдельными частями тела, так что мозг считается холодным и влажным, почки – горячими и влажными и так далее. Если дисбаланс влаг конфликтует со свойствами органа, пациент заболевает. Между физическими и душевными болезнями различий не делают: разум считается таким же уязвимым для дисбалансов. Врачи понимают, что тело до определенной степени регулирует само себя, выделяя слезы, мочу, фекалии и пот, но тем не менее считают, что лучший способ избавить тело от субстанций, поражающих органы, – дополнительные чистки, кровопускания и рвотные средства.

Санитария

Зловоние и резкие запахи в елизаветинской Англии очень распространены, но это не значит, что люди не обращают на них внимания или просто терпят. Это сложная тема, так что для лучшего понимания стоит рассмотреть ее подробнее.

Гуляя по сельской местности, вы почувствуете запах земли, особенно если недавно прошел дождь. В начале лета хорошо заметен запах пыльцы, в конце – свежескошенного сена. Что вы вряд ли «унюхаете», так это чистый воздух. Его запах чувствуется почти везде, но настолько слабо различим, что заметить воздух можно только по его отсутствию – когда в ваш нос внезапно ворвется очень зловонный, притягательный или сладкий запах. Ваш разум автоматически настраивает обоняние, так что вы «замечаете» свежий воздух только тогда, когда он становится несвежим – примерно так же, как вы сразу ощутите потерю равновесия, но не заметите его присутствия. Если вы зайдете в маленькую комнатку, в углу которой расположен туалет – двенадцатифутовый колодец, где уже два-три года разлагаются несколько сотен галлонов экскрементов и мочи, постепенно впитываясь в глину, – то сразу почувствуете, как изменился запах. Впрочем, от англичанина времен Елизаветы вас все равно будут отличать как минимум две вещи: готовность к такого рода атакам на органы чувств, а также ассоциации с болезнями и бедностью, которые сразу у вас возникнут. И, самое важное – вы, скорее всего, посчитаете, что владелец дома должен очень стыдиться того, что заставляет гостей терпеть такую вонь.

Как вы вскоре узнаете, то, что все абсолютно спокойно переносили зловоние, – это современный миф. Люди повсюду жалуются на неудобства, доставляемые туалетами. Да, вы увидите, как гости по ночам справляют нужду прямо в хозяйский камин, но что еще делать, если вам не дали ночного горшка? Люди описывают подобные ситуации именно потому, что они экстраординарны. Эндрю Борд категорически заявляет, что мочиться в камин недопустимо; это делает воздух зловонным, а зловоние, как считает большинство, – главная причина болезней[93]. Вспоминая комнату, которую он снимал несколько лет назад, врач Саймон Форман пишет, что «дурной запах туалета очень меня раздражал, и, поскольку многие [пациенты] обращались к моим услугам, я решил оттуда съехать, потому что комната была слишком маленькой, располагалась слишком высоко и в ней царило слишком сильное зловоние». Форман не только сам недоволен запахом: ему еще и очень неловко приводить пациентов в помещение с испорченным воздухом. Его комната располагалась на одном из верхних этажей каменного здания, так что выгребная яма была далеко внизу. Запах, который он описывает, исходит из каменного стояка, соединенного с выгребной ямой: от мочи и экскрементов, застрявших в стенках, и испарений, выносимых наверх потоком воздуха.

Как вы видите, нельзя сказать, что елизаветинские англичане спокойнее относятся к грязи и зловонию, чем мы[94]. Не существует некоего отдельного стандарта для Англии тех времен и для нас; скорее, есть множество разных пределов терпения и стыда (как сейчас, так и тогда) и большой набор решений этой проблемы. Королева Елизавета, например, запрещает красить что-либо вайдой или сжигать уголь ближе, чем в пяти милях от своих дворцов. Богатые люди, привыкшие к регулярному очищению от запахов и каждый день пользующиеся парфюмерией, никогда не заставят вас сидеть в комнате, пропахшей мочой и фекалиями. Крестник королевы сэр Джон Харингтон даже изобрел механизм, напоминающий современный унитаз, с каменным бачком и медным смывом, и установил его в своей усадьбе Кельстон близ Бата. В книге «Новые рассуждения на избитую тему, называемую метаморфозами Аякса» (1586) он говорит, что дым и вонь из туалетов – «две сильнейших муки адовы… и, таким образом, я сделал все, чтобы в своей скромной обители избежать обоих сих неудобств». У королевы в Ричмонде тоже есть туалет со сливным бачком. В богатых домах переносные «кресла облегчения» (стульчаки) опустошают и убирают подальше до следующего использования. Туалеты размещают подальше от жилых помещений за запертыми дверями, а колодцы накрывают крышками или подушками. Горожане, живущие в богатых кварталах, не выливают ночные горшки на улицу: соседи обычно сообщают о таком местным властям, а штрафы за это довольно большие. В своей книге о строительстве домов Эндрю Борд рекомендует читателям строить туалеты над текучей водой, которая удалит всю грязь таким же манером, как унитаз. В принадлежащем сэру Вильяму Петри Ингейтстон-холле (графство Эссекс) есть система водоснабжения (которая управляется кранами) и подземные канализационные трубы, через которые уходит содержимое пяти туалетов. Сэр Вильям даже строит специальную инспекционную комнату, чтобы гарантировать бесперебойную работу системы. Если люди могут позволить себе избавиться от запаха кала и мочи в доме, они это делают.

Ключ – именно в доступности. В сельской местности на хорошо пахнущий дом даже тратиться особо не придется: постройте «дом облегчения» в дальней части сада и ходите туда по необходимости. Но вот большинство горожан так сделать не может. Унитаз вроде того, что стоит в доме сэра Джона Харингтона, стоит 1 фунт 10 шиллингов 8 пенсов – но, кроме унитаза, вам понадобится еще и собственная канализационная труба и большой запас воды, которых нет почти ни у кого. Даже выгребные ямы дороги: в Лондоне требуется бригада из 12 человек и две ночи, чтобы извлечь 16 тонн экскрементов из выгребной ямы возле дома, несколько огромных бочек, чтобы слить туда нечистоты, телеги, чтобы увезти их подальше, еда для рабочих, свечи (потому что работы ведутся в ночное время), можжевельник, чтобы перебить запах ямы, кирпичи, чтобы заново сложить трубу, по которой нечистоты попадают в яму (при очистке ее ломают); наконец, уборка и чистка дома, через который пронесли 16 тонн экскрементов в бочках, тоже стоит денег. Общая стоимость подобной операции в 1575 году – 2 фунта 4 шиллинга, что равняется жалованью среднестатистического работника за 132 дня. Теперь вы понимаете, почему в бедных домах выгребные ямы воняют и почему жители городских трущоб сливают нечистоты прямо в канавы, из-за чего выгребные ямы переполняются и их содержимое выплескивается на улицу. У властей крупных городов не остается выбора – они строят общественные туалеты. Городской совет Эксетера приказывает построить новые общественные удобства в 1568 году, а в Лондоне действуют несколько туалетов, крупнейший из которых, что вполне естественно, расположен на Лондонском мосту над Темзой (хотя именно там располагаются и насосы, подающие воду в частные дома). По иронии судьбы елизаветинские англичане ассоциируют запах экскрементов не с отсталым сельским прошлым, а с прогрессом и урбанизацией.

Чистота в доме

Если гниющие овощи просто неприятны, то вот гнилое мясо или рыба могут серьезно навредить вашему здоровью. Так что мыть тарелки и миски очень важно. После обеда вы должны вытереть свой нож салфеткой и вложить его обратно в ножны. Ложки и прочие столовые приборы заберут в помещение для мытья посуды или на кухню и помоют вместе с оловянными тарелками и блюдами для готовки. «Все грязные блюда и сосуды мойте горячей водой в свинцовом котле или кастрюле, а потом ставьте сушиться», – говорит своим ученикам Вильям Горман. Кастрюли и тарелки моют без мыла – просто горячей водой. Если ко дну сковороды пристали куски мяса или рыбы, рекомендуется сначала замочить ее в кипящей воде, а затем тщательно отскоблить. Для этого требуется пучок соломы и немного поташа, которым посыпают сковороду: ототрите ее дочиста, сполосните и поставьте сушиться. Подобным же образом обрабатывают и кувшины для пива и эля. В обязанности старшего лакея в Воллатоне входит в том числе содержание больших кожаных сосудов в чистоте, «без налета и неприятного запаха».

Что касается чистоты в других помещениях дома, тут все зависит от наличия мыла. В грязных простынях заводятся насекомые и паразиты; повсюду кишат клопы и блохи. О блохах Томас Моффет пишет, что «несмотря на то что они доставляют нам много неприятностей, они хотя бы не воняют, как клопы, и страдать от блох – не позорно, в отличие от вшивости». Очевидно, не все стараются избавиться от этих мелких пакостников с таким же усердием, как вы. Но Моффет говорит не за всех: многие прикладывают огромные усилия, чтобы избавиться от блох – окуривают комнаты и постельное белье и тщательно уминают все содержимое сундуков, надеясь что они задохнутся. Опять-таки мы имеем дело с обширным спектром терпимости и мнений.

Люди, однозначно ассоциирующие плохие запахи с опасными болезнями, не могут вынести несвежего воздуха в своих спальнях. Эндрю Борд, вторя Галену, призывает домовладельцев обязательно проветривать помещения, чтобы избавиться от запаха людей. Вы, конечно, знаете, что просто от чьего-то запаха ничем заразиться нельзя. Но некоторые елизаветинские англичане в этом отношении куда более щепетильны: почувствовав неприятный запах, они тут же тянутся к ароматическим шарикам, чтобы, не дай бог, у них в теле не нарушился баланс влаг. Так что в каком-то смысле предположения современных людей, что их предки эпохи Елизаветы меньше беспокоились из-за грязи и зловония, звучат довольно иронично. Одна из причин, по которой в каминах постоянно горит огонь – с их помощью комната проветривается, а разнообразные опасные запахи улетучиваются. Знаете ли, запах в спальне поутру совершенно не сравним с запахом холла, в котором несколько недель не меняли камышовые подстилки – в них с удовольствием мочатся собаки, да и крысы там бегают совершенно свободно. Сэр Джон Дейвис пишет о холле деревенского дома, что он «воняет собаками, а все прочие звуки заглушает кашель». Так что совсем неудивительно, что сэр Фрэнсис Уиллоуби запретил пускать собак в холл Воллатона.

Чистота тела

Личная гигиена – это, пожалуй, второй по обсуждаемости и второй худший по задокументированности аспект истории человеческого тела (после секса – ив первом, и во втором списке). Для голодных бедняков грязное тело – один из основных источников болезней. Если у вас есть только одна шерстяная рубаха, которая быстро пачкается, и в ней заводятся вши и блохи, то на вашей коже, по сути, будут постоянно жить переносчики тифа и чумы. В рассказе о нескольких попрошайках из Нориджа говорится, что «они настолько не ухаживали за своими одеждами, несмотря на сильные холода, что из-за болезней и отсутствия смены белья их плоть поели паразиты, и страшные болезни так быстро поразили их тела, что излечить их было уже невозможно». Такие люди казались современникам ходячими источниками заразы, и, по общему мнению, контакта с ними, их паразитами и телесными жидкостями нужно всеми силами избегать. Ну да это вы и так понимаете…

Для большинства личная чистота – вопрос скорее не здоровья, а общественного положения. Вильям Буллейн пишет, что «простолюдины из деревень, в частности возчики, молотильщики, землекопы, горняки и пахари, редко моют руки, судя по их нечистоте, и очень мало причесываются, судя по оческам, гнидам, жиру, перьям, соломе и прочему подобному, застрявшему в волосах». В этом списке вещей, серьезно угрожающих здоровью, нет; Буллейн беспокоится скорее о том, что сельские жители непрезентабельно выглядят. Таким образом, чистота – это признак, отличающий культурных и утонченных людей от всех остальных. Богачи должны избавляться от неприятных телесных запахов, выглядеть чисто и опрятно, даже благоухать. Представителям любых респектабельных классов очень стыдно пахнуть так, словно они не мылись неделями. Но чем ниже вы спускаетесь по социальной лестнице, особенно в городах, тем меньше люди заботятся о том, чтобы скрывать свой запах. С точки зрения елизаветинских англичан, грязные люди ассоциируются с вредными испарениями и плохим здоровьем. Они пахнут так плохо, что, по сути, превращаются в ходячие миазмы, и окружающие считают, что их вонючее дыхание или зловонный воздух вокруг вызывают болезни.

Как вы видите, елизаветинцы очищают свои тела по причинам, связанным и со здоровьем, и с общественным положением, – собственно, как и мы. Но, в отличие от нас, набор способов очищения тел ограничен – также по причинам, связанным со здоровьем и общественным положением. Чтобы понять, в чем дело, вспомните о воде. Люди XVI века считают, что вода может заразить их болезнями через поры кожи и отверстия в теле, так что с большой неохотой полностью погружаются в ванну, если не уверены, что вода чистая. В прошлом веке лондонцы часто ходили в бани Саутуорка и лежали там в горячих ваннах, а обслуживали их фламандские женщины. Мужчин в этих банях обычно не только купали и обтирали, так что, когда в 1500 году в Англию занесли сифилис, он быстро распространился через бани. Проще говоря, если человек шел в баню, он заболевал. Генрих VIII после этого закрыл все бани в Саутуорке. Несмотря на то что при Эдуарде VI несколько бань снова открылись, люди отнеслись к ним с куда большей настороженностью, чем раньше. В правление Елизаветы купание считалось рискованным и совершенно излишним делом: вы не только могли чем-нибудь заразиться – чтобы приготовить ванну, требовалось немало времени, сил и денег. Если вы живете в городе, то вам надо пойти к фонтану, наносить оттуда достаточно воды, нагреть ее на огне и вылить в ванну; в эпоху, когда воду набирают тоненькими струйками, а дров не хватает, мыться часто вряд ли выйдет.

Так что же делать, чтобы очиститься? Сэр Джон Харингтон дает следующий совет:

Встав сутра, избавьтесь от всех телесных излишков, в том числе мочи… избавьтесь от всякой грязи в носу и легких, сплюньте и очистите лицо, голову и все тело; вы должны быть чисты и хорошо одеты, ибо с самой колыбели мы должны презирать нечистоту, противную как природе, так и рассудку.

Харингтон – придворный, так что его советам стоит последовать, если вы хотите произвести хорошее впечатление на высокопоставленных собеседников. Тем не менее его совет мыть все тело каждое утро весьма необычен для того времени. Фрэнсис, школьник из книги Клавдия Холлибенда, куда менее тщателен в своих приготовлениях:

Фрэнсис: Питер, принеси мне воды, чтобы вымыть руки и лицо. Речной воды не нужно, она грязная. Принеси мне воды из колодца или фонтана. Возьми кувшин и полей мне руки; держи его повыше.

Маргарет: Вы не можете помыться в тазу? Почему за вами по пятам всегда должен ходить слуга? Вы слишком распутны!

Фрэнсис: Ты что, хочешь, чтобы я мыл рот и лицо той же водой, что и руки, как делают во многих английских домах? Дай мне полотенце, служанка; а теперь подай мне завтрак, ибо я уже готов. И поторопись!

Заметим, что сначала он одевается, а умывается уже потом, причем моет только руки, лицо и рот – то, что на виду. Школьники никогда не уделяли слишком много внимания чистоте, но в своем утреннем распорядке он, в принципе, следует советам Эндрю Борда: «Часто причесывайте волосы… и мойте руки и кисти, лицо и глаза и зубы холодной водой». Вильям Воэн предлагает целый утренний ритуал примерно такого плана.

1. Когда вы собираетесь вставать, хорошенько потянитесь…

2. Разотрите свое тело ладонями или грубой льняной тканью: грудь, спину и живот – осторожно, но руки, бедра и ноги – сильно, пока они не станут красными и теплыми.

3. Опорожнитесь.

4. Наденьте одежду – в летнее время она должна быть из шелка или оленьей кожи, ибо такая одежда не пропускает ядовитый и заразный воздух.

5. Осторожно расчешите волосы гребнем из слоновой кости…

6. Почистите зубы…

7. Вымойте лицо, глаза, уши и руки водой из фонтана.

8. Прочитайте утреннюю молитву и пожелайте, чтобы Бог вас благословил.

Но что делать с остальным телом, наверняка задумаетесь вы? Что школьник делает со ступнями? Или с волосами? Спальня Фрэнсиса, похоже, источает те еще миазмы. Именно поэтому льняная нижняя одежда полезна: лен впитывает и телесную влагу, и пот. Таким образом, люди «моются» льном, растирая кожу льняными полотенцами и каждый день меняя рубашки. В современном мире мы моемся водой с мылом, но есть много других способов удаления грязи. Римляне пользовались оливковым маслом и стригилем. В конце XVI века, когда вода в дефиците и к тому же несет в себе инфекции, очищать тело чем-нибудь другим вроде льна – вполне оправданное занятие. Поэтому важно иметь доступ к хорошей прачке: респектабельной семье каждый день нужен чистый лен – полотенца, рубашки, сорочки, воротники, чулки и носки.

Еще льном чистят волосы. Леди Ри-Мелейн просит, чтобы протирки (льняные полотенца) согрели на огне, прежде чем вытирать ее волосы. Более тщательно помыть голову можно в тазу с горячей водой и щелоком. Естественно, так делают не все. «Некоторые гордятся копнами волос, тщательно причесанными и отмытыми в щелоке», – пишет Вильям Горман, подразумевая, что другие так не делают. Кристоферу Слаю из шекспировского «Укрощения строптивой» приходится «башку вонючую промыть надушенною теплою водою», чтобы убедить его, что он лорд.

Если у вас есть ванна, слуги, достаточно дров и надежный источник воды, то можете купаться, сколько вам вздумается. Однако, взглянув на этот список, вы сразу поймете, что люди очень редко погружаются в ванну. Одна из самых знаменитых цитат того периода – письмо венецианского посла домой, в котором он говорит, что королева Елизавета принимает ванну каждый месяц, «вне зависимости [от того], нужно ей это или нет». Люди, основываясь на этой фразе, со смехом предполагали, что королева ходит грязной, хотя на самом деле здесь ничего такого не подразумевается. Ванны обычно принимают в медицинских целях, а не для того, чтобы помыться, так что венецианский посол просто сообщает, что Елизавета регулярно купается, даже если не больна. Можно с уверенностью сказать, что Елизавета каждый день «моется» льняными полотенцами, по утрам и вечерам умывает лицо и руки, а перед каждой едой и после нее смачивает руки водой. Известно, что она очень внимательно относится к своему здоровью. Путешествует она с собственной переносной ванной, а во всех ее дворцах устроены купальни, так что, скорее всего, королева купается даже чаще раза в месяц. В ванной Уайтхолла вода течет из устричных раковин; в Виндзоре стоит целая зеркальная стена. В таких роскошных ваннах вода ароматизируется травами, а сами ванны прокладывают тканью. Чтобы очистить тело губкой, на ней обычно сидят. Если вы когда-либо встретитесь с королевой, то почувствуете запах ее парфюмерии, а не тела.

Менее богатые люди принимают ванну, только когда потребность в этом оправдывает и риск, и расходы. Младенцев купают регулярно, потому что маленькие ванночки приготовить легче. Лондонцы, работающие в грязных отраслях, например уборщики туалетов, обычно после работы плавают в Темзе. Батраки в деревнях обычно тоже купаются в местных прудах и речках. Томас Степл, Джон Джоплин и Джордж Ли приняли за чистоту мученическую смерть – они утонули летом 1558 года, отмываясь в прудах и реках Кента, Лестершира и Кембриджшира[95]. В 1571 году проректор Кембриджского университета запрещает студентам ходить на пруды и реки «и для купания, и для мытья». Но для кого-то запреты становятся лишь еще одним стимулом. Эверард Дигби, член совета колледжа Святого Иоанна в Кембридже, издает первый трактат о плавании, De Arte Natandi, в 1587 году. В 1595 году его в сокращенном виде переводит на английский язык Кристофер Миддлтон, и англичане получают инструкции о том, как плавать безопасно, дешево и с пользой для здоровья.

Люди верят и в то, что могут заразиться какой-нибудь болезнью, позволив воде проникнуть в поры кожи, и в то, что таким же образом могут излечиться от некоторых недугов. Поэтому кое-кто принимает ванну не для мытья, а в медицинских целях. Вильям Буллейн с большим одобрением пишет об этом в книге «Управление здоровьем» (1558):

С помощью ванн и бань лечат оспу, цингу, чесотку и геморрой: парные на самом деле помогают от этих болезней… Лучшее купание – в большом сосуде либо в маленькой закрытой комнате, куда поступает пар от разнообразных сладких трав, хорошо вымоченных в воде, благодаря которому открываются поры, и через них выходят слабые, грубые испарения, накопившиеся между кожей и плотью. Подобные купания хороши во времена чумы или четырехдневной лихорадки; после купания лучше всего смазать тело сладким маслом, чтобы расслабить и смягчить сухожилия. И в завершение о купании можно сказать, что оно очень полезно для здоровья, [если] купаться не на голодный желудок.

Как отмечает Буллейн, в банях и купальнях не всегда используется вода. В Англии существует давняя, пусть и не очень широко распространенная традиция сухих и влажных бань, в которых пациент потеет. В 1600 году один предприниматель начинает рекламировать «Новый вид искусственных бань, недавно изобретенный». Это хитроумное изобретение представляет собой покрытый кожей ящик окружностью 18 футов, который доставляют к вам домой. После получасовых приготовлений вы можете с его помощью помыться следующими четырьмя способами.

Во-первых, сухим теплом, которое нагревает холодный и влажный воздух и готовит тело к потению, если разместить огонь с одной стороны.

Во-вторых, влажным паром со сладкими кипящими духами. В-третьих, сухим паром со сладкими кипящими духами. В-четвертых, в последнюю очередь, но главным образом – влажным горячим воздухом с молоком, водой, маслом или любой другой жидкостью, простой или составной, которая исходит со всех сторон – льется сверху, брызгает снизу и сбоку тонкими струйками благодаря постоянному круговому движению, и, таким образом, жидкость проникает глубже во все части тела, кроме головы, которая остается снаружи, чтобы дышать свежим воздухом; все это осуществляется так скрытно, что ни купальщик, ни слуги в комнате не видят, не слышат и не замечают, как, откуда и посредством чего теплая вода или жидкость исходят сразу со всех сторон и так быстро.

Судя по описанию, это все равно, что залезть в огромную посудомоечную машину А на вопрос, для чего полезнее принимать душ из горячего молока или масла – для здоровья или чистоты, – попробуйте ответить сами.

Гигиена рта

Телесный «аромат», о котором чаще всего говорят елизаветинские англичане, – это запах изо рта. Помните, Хью Плат писал, что благодаря его помандеру вы будете пахнуть так же хорошо, как собачка любой леди, «если ваше дыхание не слишком сильно». Еще вам, возможно, известен сонет Шекспира «Ее глаза на солнце не похожи…», в котором он подчеркивает материальный и земной характер своей возлюбленной, но о запахе говорит лишь «И я послаще знаю ароматы, чем запах, что с ее слетает уст». Собственно, Шекспир часто упоминает несвежее дыхание: «У него изо рта несет поджаренным сыром», – говорит Смит во второй части «Еенриха VI», а в «Короле Иоанне» упоминается «черное дыхание» ночи. Но этому не стоит удивляться, потому что чистить зубы и рот в елизаветинской Англии – очень трудное занятие. У большинства англичан не хватает одного-двух зубов, и они страдают от сильного кариеса[96]. Даже зубы королевы в первые годы правления желтые, а в старости и вовсе чернеют. Что интересно, один немецкий наблюдатель категорически заявляет, что плохие зубы Елизаветы – следствие английской привычки есть слишком много сахара, так что основная причина гниения зубов известна.

Что можно сделать, чтобы почистить зубы и сделать дыхание свежее? Попробуйте воспользоваться зубочисткой, сделанной из пера или щепки: это до определенной степени предотвратит кариес и удалит застрявшие между зубов кусочки гниющей пищи, из-за которой изо рта неприятно пахнет. Если вы не чистите зубы, то на них накапливается налет; его удаляют «зубной тканью» (куском мокрого льна). Борд советует каждый день полоскать зубы водой и квасцами. Чтобы освежить дыхание, можно жевать семена, например кумин или анис. Или же пользуйтесь зубным порошком, приготовленным, например, по следующему рецепту:

С утра съешьте или проглотите две-три сушеные гвоздики, а еще две держите между деснами и щеками или… возьмите унцию чабера, пол-унции альпинии, четверть унции стебля алоэ, приготовьте из этой смеси порошок и съешьте (или выпейте разведенным) немного сутра, немного после обеда и остаток перед сном.

Некоторые хирурги и аптекари предложат вам «зубные белила», сделанные из измельченных раковин каракатиц. Протерев зубы этим порошком, прополощите рот белым вином и «купоросным спиртом» (серной кислотой) и вытрите зубы зубной тканью. Другой способ – специальная жидкость для полоскания. Рецепт Джона Партриджа прост: цветки розмарина, сваренные в кипятке. Вильям Воэн заявляет, что его рецепт лучше тысячи зубных порошков:

Возьмите стакан уксуса и столько же сока мастикового дерева (если сможете достать), или розмарина, мира, мастики, армянского болюса, эстрагона, квасцов – всего этого по унции; пол-унции мелко протертой корицы и три стакана воды из фонтана. Хорошо все перемешайте и разогрейте на небольшом огне, добавьте полфунта меда и снимите пену. Затем добавьте немного бензойной смолы и, поварив с четверть часа, снимите смесь с огня и держите ее в чистой бутылке, полощите зубы перед едой и после. Если вы недолго подержите ее во рту, то она прояснит ум и сделает дыхание слаще.

Если ничего не помогает и зубная боль сводит вас с ума, у вас есть три способа с этим справиться. Первый, самый цивилизованный – пойти к зубному врачу, который вырвет вам зуб специальным инструментом под названием «пеликан». Он состоит из крючка, которым подцепляют внутреннюю сторону зуба, валика с внешней стороны и рукоятки, с помощью которой зуб вырывается. Еще можно попросить об этом же хирурга. Наконец, третий вариант – пойти к местному кузнецу, который за скромную плату вырвет вам зуб клещами.

Болезни

Елизаветинские представления о том, почему люди заболевают (мы изложили их в начале главы), вряд ли дадут вам серьезно отнестись к диагнозу, поставленному врачом. Если природа вашего недуга неясна, врач спросит, когда у вас появились первые симптомы. Некоторые врачи высчитают положение звезд в тот момент, когда ваши влаги вышли из равновесия. Большинство спросит вас, что вы ели, чтобы узнать, не могли ли вы заболеть из-за еды. Абсолютно все попросят вас сдать анализ мочи. Шестнадцать страниц «Краткого справочника по здоровью» Эндрю Борда посвящены тому, как определить состояние организма по цвету, консистенции и прозрачности мочи пациента, так что, например, моча «красноватого цвета, как золото, говорит о начале болезни печени или желудка, а если она слишком жидкая, то это означает изобилие флегмы, которое приводит к некоторым видам лихорадок».

Так что не удивляйтесь, если в ответ на вашу просьбу о помощи врач сначала выдаст стеклянный сосуд для мочи. На самом деле, если вы не богаты, большинство врачей предпочтут иметь дело именно с вашей мочой, а не с вами лично. Они настолько пекутся о своем достоинстве, что с большой неохотой подходят слишком близко к больным пациентам.

Ситуация осложняется не только тем, что медики XVI века устанавливают неправильные диагнозы: ваша собственная интерпретация симптомов может оказаться столь же неверной. Жители елизаветинской Англии страдают от недугов, которых в современной Англии не существует. Самый очевидный, но далеко не единственный пример – чума. Потливая горячка в первую эпидемию 1485 года убила десятки тысяч людей и периодически появлялась снова и снова. Это ужасная болезнь, потому что жертвы умирают буквально за несколько часов. После особенно сильной эпидемии в 1556 году «английский пот» больше не вернулся, но люди не знают, навсегда ли он ушел: они все еще его боятся, и медики продолжают изучать его много лет. Другие болезни не исчезли, но изменили свой характер и, в некоторых случаях, даже симптомы: хороший пример – сифилис (о нем подробнее ниже). По этой причине елизаветинский медицинский «пейзаж» не менее странен, чем пейзаж географический: вы узнаете силуэты далеких холмов и, может быть, излучину большой реки; но, не считая самых крупных и очевидных достопримечательностей, вряд ли что-то будет вам знакомо.

Пожалуй, труднее всего вам будет смириться с количеством погибших. Инфлюэнцей (гриппом), например, вы наверняка болели, и не раз. Но вот ничего подобного елизаветинскому гриппу вы не видывали никогда. Болезнь пришла в декабре 1557 года и свирепствовала в течение полутора лет. За десять месяцев с августа 1558 года по май 1559-го смертность практически утроилась, составив 7,2 процента (обычно количество смертельных случаев не превышает 2,5 процента)[97]. От инфлюэнцы умерло более 150 тысяч человек – 5 процентов всего населения Англии. В процентном соотношении эта эпидемия была страшнее, чем великая пандемия «испанки» 1918–1919 годов (тогда смертность составила 0,53 процента)[98]. Еще одна знакомая болезнь – малярия, которую во времена Елизаветы называли «болотной лихорадкой» (ague) или просто «лихорадкой» (fever). В современном мире она ассоциируется в основном с тропическими странами, но в болотистых местностях Англии XVI века, в частности в «Болотах» Линкольншира и Кембриджшира, Норфолкских топях и близ болота Ромней в Кенте, она унесла тысячи людей. Никто и не подозревал, что дело в комарах: люди думали, что болезнь вызывает испорченный воздух, поднимающийся из низких, сырых болот (отсюда и сам термин mal-aria). Так что хорошего лечения вы точно не дождетесь. Младенческая и детская смертность вокруг болота Ромней невероятно высока: 25–30 процентов детей умирают, не дожив до четырех лет. Общая смертность превышает 5 процентов – вдвое больше среднегодовой, так что жилось там примерно так же, как при непрерывной эпидемии гриппа. Врачей в тех местах вы просто не найдете. Большинство местных ректоров и викариев живут в других местах, а похороны, браки и крещения от их имени проводят клерки. Один писатель так говорит о приходах Бермарш и Димчерч, находящихся близ болота Ромней: «И воздух, и вода ужасно действуют на здоровье обитателей этой болезненной и заразной земли, и это лишь подтверждают их бледные лица и короткие жизни».

Чума

Грипп и малярия, конечно, серьезные болезни, но не они – главные убийцы эпохи. Этот «титул» принадлежит чуме, или «мору» (pestilence – прим. пер.). Никто не знает точно, сколько людей умерло от нее за время правления Елизаветы, но, скорее всего, не менее 250 тысяч человек. В 1565 году жители Бристоля подсчитали количество жертв чумы за этот год и насчитали 2070 человек – почти 20 процентов населения. Через десять лет, после еще одной смертоносной эпидемии, погибло еще 2000 человек. В Норидже худшая эпидемия чумы случилась в 1579–1580 годах, когда от нее умерло 4193 человека – четверть населения; почти половину жертв составили иммигранты[99]. В 1564 году чума убила двести человек в Стратфорде-на-Эйвоне (13 процентов населения). В Эксетере сопоставимые эпидемии случились в 1570 (16 процентов населения) и 1590–1591 годах (15 процентов населения). Последняя эпидемия началась в Португалии, а в Девон ее привезли моряки. По иронии судьбы морские суда, которые спасли Англию от испанской Непобедимой армады, привели к гибели англичан от чумы. В 1602 году новая эпидемия чумы пронеслась по южному побережью из Плимута и Дартмута; на следующий год она убила еще 2000 жителей Бристоля и 1800 – Нориджа.

Смертность в Лондоне в 1563–1603 годах, по данным реестров смертей[100]

Эти цифры шокируют, но по сравнению с Лондоном они просто мизерны. Чума 1563 года оказалась настолько смертоносной, что городские власти начали составлять специальные реестры смертей (Bills of mortality), записывая количество умерших в каждом приходе. Именно с этого началась официальная статистика здравоохранения.

Мрачная реальность состоит в том, что чума в столице – такое же обычное дело, как вонь из выгребных ям, и почти так же неизбежна. Невозможно даже предположить, когда и как она нанесет удар: люди, живущие по соседству с больными чумой, временами не заражаются. Иногда не заражаются даже те, кто живут с больными чумой в одном доме.

Можно ли сделать что-нибудь, чтобы избежать чумы? Ответ прост: почти ничего. Хотя к 1600 году ей посвящено не менее 23 медицинских трактатов, а также сотни рецептов лекарств, ни один из них вам не поможет. Не помогут и регулярное окуривание и проветривание комнаты – несмотря на то, что это официальная рекомендация Врачебного колледжа. Но у вас есть преимущество: вы знаете, что чуму можно подхватить от укуса блохи, а черные крысы, переносящие чумных блох, не любят уходить далеко, так что хорошей стратегией будет покинуть район, где обнаружена чума. Кроме того, между людьми чума чаще всего передается в городах, а зимой идет на убыль, потому что крысы тогда менее активны. Таким образом, летом избегайте городов, особенно бедных приходов, потому что они страдают куда сильнее, чем богатые. Иногда чума передается воздушно-капельным путем, так что старайтесь не посещать многочисленные собрания, если в городе эпидемия (и не целоваться с незнакомцами). Еще не забывайте, что чума передается и косвенно, например через одежду, которую носил больной. Так что подержанную одежду лучше не покупать. Регулярно меняйте одежду и постельное белье и тщательно их стирайте. Чума распространяется так быстро во многом благодаря тому, что, по словам Томаса Моффета, «страдать от блох не позорно».

Но что, если случилось худшее? Что, если у вас в паху и подмышках выступили болезненные черные бубоны, сильно бьется сердце и болит голова, вы чувствуете сильнейшую жажду, у вас начинается бред – в общем, если начались симптомы чумы? Тут уже ничего не поделаешь. Врачи пропишут традиционные лекарства – «драконью воду», митридациум и териак, если узнают, что вы заразились, но вы посчитаете (и совершенно правильно), что это просто циничная попытка выманить деньги у умирающего. Подходить они к вам вряд ли станут. Саймон Форман, который все же посещает больных чумой, редкое исключение: он сам пережил чуму и считает, что второй раз ее не подхватит. Впрочем, в качестве лечения он предлагает только не есть лук и держать пациента в тепле. У него есть рецепт для избавления от чумных язв, которые остаются, если вы переживете болезнь, но это очень большое «если». Похоже, лучший совет дал Николас Баунд в книге «Лечение чумы»: «В сии опасные времена Бог – наша единственная защита».

Важная дата, которую следует запомнить, – 1578 год. Тайный совет тогда составил серию из 17 указов, направленных на ограничение распространения чумы. С этого времени, если начнется эпидемия, городское правление должно собираться каждые две или три недели, чтобы оценить распространение болезни и проконсультироваться с «искателями», которые осматривают трупы, определяя причину смерти. Одежду и постель чумных больных стали сжигать, а хоронить их – в сумерки, чтобы на похороны не собирались люди. Самая важная мера: любой дом, где обнаруживали больного, заколачивали досками как минимум на шесть недель вместе со всей семьей и слугами – неважно, здоровыми или больными. К дому приставляют стражников, которые следят, чтобы никто не выходил. Вы наверняка заплачете, услышав крики женщин, запертых вместе с мужьями, детьми и слугами после того, как у кого-то из них нашли чуму. Люди не понимают, за что им послана болезнь, почему Бог проклял их семьи. Стражники, назначаемые мировыми судьями, на самом деле не бессердечны; некоторые из них считают себя скорее помощниками для запертых семей: они пересылают записки и передают им лекарства и другие вещи, которые невозможно достать, не выходя из дома. Но тем не менее такая изоляция – это ужасающее переживание, даже если просто за ней наблюдать.

Это может показаться удивительным, но если вы заболеете чумой, то старые и бедные женщины добровольно согласятся запереться в доме вместе с вами, чтобы убираться, готовить и присматривать за вами. Они, скорее всего, тоже умрут, но до этого успеют хорошо заработать – 6 шиллингов 8 пенсов, а то и 8 шиллингов за неделю. Шестинедельная изоляция за 6 шиллингов 8 пенсов в неделю принесет 2 фунта: такая же награда за риск для бедных женщин, какую получает шахтер, который пробивает дренажную канаву в затопленной шахте, рискуя жизнью за те же 2 фунта. Но когда ваши двери и окна заколачивают досками, отправляя вас в мрачное чистилище, на выходе из которого ждет либо смерть, либо выздоровление, вы можете застрять в доме на несколько месяцев. Томас Смоллбон из Баклбери в Беркшире умирает вместе с тещей, следом погибают его сын и жена, после чего в доме остаются лишь двое детей и слуги. Вам вряд ли захочется представить, как мучились дети – особенно после того, как и у них проявились симптомы. Дом оставался заколоченным восемь месяцев; выжили только слуги[101].

Учитывая все обстоятельства, вполне понятно, почему некоторые жертвы чумы идут на крайние меры. В реестре Мальпаса, графство Чешир, мы находим такую запись:

Ричард Доусон, заболев чумой и поняв, что скоро умрет, встал с постели, выкопал себе могилу и заставил племянника, Джона Доусона, выстлать могилу, расположенную недалеко от дома, соломой, затем лег в эту самую могилу и попросил накрыть его тканями, после чего покинул этот мир[102].

Другие болезни

Количество болезней, которыми страдают жители елизаветинской Англии, весьма велико – может быть, их даже не меньше, чем в современном мире. Ваш осторожный подход к санитарии, скорее всего, спасет вас от «кровавого поноса» (bloody flux, дизентерии), «жгучей лихорадки» (burning ague, сыпного тифа) и брюшного тифа. Ваши знания о витаминах С и D защитят вас от цинги и рахита. Многих профессиональных заболеваний вы, скорее всего, тоже сумеете избежать: например, отравления ртутью на производстве зеркал или легочных заболеваний в шахтах. Но есть и болезни, от которых не уйти никак. Туберкулез очень распространен и неизлечим, а передается воздушно-капельным путем. Если вы страдаете от каких-либо душевных расстройств, то вас наверняка назовут «безумным» (frantic), но вот что с вами делать, вряд ли кто знает. Один из вариантов – отправить вас в госпиталь Святой Марии Вифлеемской на окраине Лондона, известный всем как Бедлам; там за небольшую плату присматривают за душевнобольными. Другой вариант – к вам приставят «хранителя», запрут в отдельной комнате, обреют голову (чтобы охладить мозг), станут тщательно следить за вашим питанием и иногда пускать кровь из вены на голове.

В этой книге слишком мало места, чтобы обсудить абсолютно все заболевания, но еще два все же стоит упомянуть: две «сыпи» (poxes), «малую» (smallpox) и «большую» (great рох). В первом трактате о «малой сыпи», или оспе, изданном Саймоном Келлвеем в 1593 году, говорится, что ее причина – «перемены в воздухе, которые привлекают гниль и порчу, заставляющие кровь закипать». Болезнь передается через гной из пустул и «пыль» из засыхающих корочек, так что воздух вокруг больных действительно можно считать «опасным и испорченным». Если вы подхватите оспу, то будете страдать от высокой температуры, ломоты в мышцах, сильнейшей головной боли, рвоты, поноса, а на лице и теле выступит множество заполненных вирусом пустул. В елизаветинское время, впрочем, оспу считают детской болезнью, как корь, с которой ее часто ставят в один ряд. Она часто убивает детей, но вот взрослые от нее умирают редко: даже сама королева переживает серьезное заболевание оспой в 1562 году. Лишь в 30-х годах следующего столетия она превратится в ужасную болезнь-убийцу, выкашивающую и детей, и взрослых, которой будут бояться не меньше, чем чумы. Тем не менее вам вряд ли захочется ее подхватить даже в тогдашнем виде: она оставляет множество отвратительных оспин на лице и теле, так что, даже если вы выживете, жизнь ваша станет ужасной.

Вторая – это «большая сыпь», известная также в Англии как «французская болезнь». Она тоже изменилась с течением времени. Когда ее впервые завезли в Европу из Нового Света в 90-х годах XV века, она убивала за несколько недель. К 1558 году она превратилась в болезнь, известную ныне как сифилис, вызывающий мерзкие язвы на половых органах и других частях тела, но с ним люди могут жить десятилетиями. Обычно он передается половым путем, или, реже – в утробе, от зараженной матери к ребенку. Вильям Клоус, хирург, издавший трактат о сифилисе в 1585 году, отлично понимает его происхождение: «Хотелось бы мне, чтобы все мужчины, особенно те, кто уже больны, ненавидели, презирали и питали отвращение к грязному греху, главной причине этой инфекции». Как вы понимаете, в елизаветинской Англии на такое надеяться тщетно. Тогдашнее отношение к женщинам тоже не помогает делу: мы помним про Кэтрин Вардайн из Нориджа, которую спасли от заражения венерическим заболеванием от хозяина только решением суда. Врач Саймон Форман – еще один человек, пользующийся служебным положением, чтобы получить сексуальное удовлетворение: он соблазнил многих женщин, пришедших к нему за медицинскими и астрологическими советами. (Теперь вы понимаете, почему ему не хотелось, чтобы в комнате воняло туалетом?) Ему неважно, что эти женщины замужем; он, похоже, даже радуется, составляя списки мужей, которым удалось наставить рога. В его медицинских заметках говорится, что иногда он спал с несколькими пациентками за день. Неудивительно, что сифилис продолжает терзать страну.

Еще секс приводит к беременности. Это, конечно, не болезнь, но во время родов запросто могут возникнуть осложнения, и жизнь женщины окажется в опасности. Обычно родильная комната– место, куда пускают только женщин: повитухи помогают при родах, а мужчинам там не рады. Роды – еще и общественное событие: близкая подруга почувствует себя обиженной, если вы не пригласите ее присутствовать при рождении ребенка. Если что-то шло не так, звали врачей или хирургов. Но очень часто они уже не могли ничем помочь. Хирургических щипцов тогда не существовало. Кесарево сечение всегда завершалось смертью женщины. Два процента всех родов приводили к смерти роженицы. Таким образом, рождение пятерых детей – это риск смерти примерно один к десяти. Никаких эффективных обезболивающих тогда тоже не существовало. Роды так тесно были связаны с болью и смертью, что невольно возникает вопрос – рожали бы женщины в принципе, если бы в обществе не доминировали мужчины?

Врачебный уход на дому

Что делать, если вы заболеете? Во времена Елизаветы, как и сейчас, вы не обязательно обратитесь к врачу сразу же. Если вы знаете, что именно с вами не так, то точно знаете, и у кого просить помощи – у матери или супруга, у аптекаря, чтобы приготовил вам особое лекарство, у профессионального врача или хирурга. Если вам совсем плохо и вы думаете, что скоро умрете, то обратитесь не к врачу, а к священнику, потому что спасение души важнее. Если же вы не знаете, что с вами случилось, то станете искать подходящую помощь поэтапно. Сначала просмотрите медицинскую информацию, доступную дома, – она может быть весьма обширной. Если не найдете там ничего подходящего, то обратитесь к женщинам, живущим поблизости, или неофициальным медикам, торгующим «средствами» – лекарствами быстрого приготовления, которые лечат либо любую болезнь, либо какую-то конкретную. Лишь в том случае, если не поможет ни одно из доступных средств, вы отправите кого-нибудь за врачом в ближайший город.

Медицинская помощь, таким образом, состоит из нескольких этапов непрофессионального ухода. Домохозяйка должна быть не только матерью, поварихой, уборщицей, швеей и (в сельской местности) сельскохозяйственным рабочим, но и врачом-любителем. Особенно это актуально для захолустий вроде болота Ромней, где профессиональных врачей нет вообще. В таких местах женщины делятся друг с дружкой знаниями, опытом и рецептами лекарств, которые эффективно действуют. Книгопечатание изменило медицинский «пейзаж»: теперь издается много книг по самопомощи, где содержатся медицинские рецепты. Они часто переиздаются и еще чаще меняют владельцев. Люди берут книги почитать и переписывают рецепты, если умеют писать, так что вам не обязательно даже покупать книгу самостоятельно. Это еще одна причина, по которой женщины учатся читать – это способ набраться знаний, которые помогают им ухаживать за семьей.

Рецепты домашних лекарств, которые вы найдете в книге по самопомощи, невероятно различаются по своей природе и назначению. Большинство рецептов в «Жемчужине хорошей хозяйки» Томаса Доусона (1585) – общего назначения, например «крепкий бульон для больного» (измельченный миндаль, куриный мозг и сливки, заправленные сахаром) или «напиток для успокоения желудка, полезный для стариков» (пинту мускатного винограда, несвежий эль, яичные желтки, сахар и шелуху мускатного ореха смешать и сварить, затем обмакнуть в нее хлеб). Доусоновское «лекарство от любых язв» состоит из водорослей, скипидара, оливкового масла, овечьего жира или оленьего нутряного сала, сока бурачника, сока петрушки и канифоли, сваренных вместе и процеженных. Меньшее, хотя все же существенное (от 10 до 20 процентов), количество рецептов в таких книгах включает внутренности или экскременты животных, в духе средневековых лекарств. Доусон, например, рекомендует такой рецепт для разорванных сухожилий: «Возьмите зрелых червей… раздавите их и приложите к ране, и они сошьют обратно сухожилие, разорванное надвое». Рецепт против укороченных сухожилий начинается так: «Возьмите голову черной овцы, ромашку, листья щавеля, шалфей (всего этого – по горсти) и растолките эти травы в ступке…» Если вам не слишком хочется иметь дело с головой черной овцы, вот вам другая мазь:

Возьмите восемь птенцов чайки, готовых вылететь из гнезда. Прогоните их родителей, когда будете забирать птенцов, и не дайте им коснуться земли. Растолките их в ступке до тех пор, пока нельзя будет различить перьев. Полученную кашицу смешайте с лавандовым хлопком [сантолиной], стебельками клубники, цветками дикого тимьяна, цветками розмарина – всего этого возьмите по горсти. Возьмите столько майского масла, сколько весит смесь, и сверх этого еще кварту. Затем перемешайте все это, сложите в мешочек, мешочек поместите в глиняный горшок на восемь дней и плотно закройте крышкой, чтобы туда не попадал воздух. Потом достаньте смесь и вскипятите ее на самом маленьком огне, после чего процедите и используйте.

Я так скажу: крепкие бульоны из книги Доусона кажутся куда полезнее для здоровья, чем его медицинские рецепты.

«Сокровище вдовы» Джона Партриджа предназначено для старых женщин, зарабатывающих на жизнь медицинской помощью. Мы уже слышали о женщинах, ухаживающих за больными чумой, но нужно понимать, что они – не просто оппортунистки, которые хватаются за любую возможность заработать денег: это опытные врачевательницы, которые, если нужно, даже идут пешком в другой приход, чтобы помочь больному. Их тогда еще не называют сиделками (слово nurse обозначает только кормилицу), но ухаживают за больными они практически в точности как сиделки: стирают постель, кормят пациента и в целом помогают лежачему больному, как только могут. Обычная плата за уход за тяжелобольным – 4 пенса за день и 4–6 пенсов за ночь. Рецепты, которые Партридж предлагает этим женщинам, включают в себя буквально всё – от терапевтических напитков, которые помогают помочиться, до мазей и экстремальных средств, предназначенных для смертельно больных людей. В частности, в книге есть такой рецепт снотворного: «Возьмите ложку женского молока, ложку розовой воды и ложку сока салата-латука и вскипятите их в тарелке. Затем возьмите немного хорошего льна и сделайте из него широкий пластырь, который накроет весь лоб, вымочите лен в приготовленной жидкости и посыпьте его небольшим количеством тертого мускатного ореха». От зубной боли Партридж рекомендует «взять корни черной белены, вымочить в уксусе и розовой воде и прополоскать этой жидкостью рот». Один рецепт для избавления от вшей предлагает смешать ртуть с жиром, втереть их в льняной пояс и обернуть им пациента; другой – смазать пациента ладаном, смешанным с медвежьим жиром.

Бывает и хуже. В некоторых регионах страны вы встретите откровенные суеверия: например, чтобы вылечить ребенка с коклюшем («хриплым кашлем»), его опускают в выгребную яму и держат там в испорченном воздухе. Змеиную кожу считают лекарством от множества недугов, как и, если верить Вильяму Горману, «немытая шерсть, растущая между задними ногами черной овцы». Вряд ли вы найдете хоть одного человека, который сможет объяснить медицинский смысл последней рекомендации. По сравнению с этим даже теория влаг выглядит научно обоснованной.

Практикующие медики

Если вы перепробовали все легкодоступные средства и все равно не выздоровели, вам все же придется обратиться к профессионально практикующему врачу. Они делятся на три категории, которые слегка пересекаются. Врач диагностирует и лечит внутренние болезни тела; хирург лечит сломанные конечности и поверхность тела, в том числе любые раны и язвы; аптекарь продает лекарства и для наружного, и для внутреннего применения. Аптекарь часто работает в связке с врачом, который, выписав лекарства, отправит вас к «своему» аптекарю. Строго говоря, аптекарь не обладает достаточной квалификацией, чтобы поставить вам диагноз, но, если причина ваших страданий очевидна, он может и самостоятельно продать вам что-то, что облегчит или даже снимет боль.

В начале правления Елизаветы квалифицированных медиков очень мало. Деятельность большинства врачей никак не регулируется, так что если у вас нет денег на услуги доктора медицины с университетским дипломом, то лучше будет обратиться к цирюльнику. Но в эпоху Елизаветы количество врачей и хирургов заметно выросло; к 1603 году в стране уже более двух тысяч практикующих медиков[103]. Кроме того, огромная популярность книг по самопомощи приводит к спросу на определенные лекарства, так что аптекарских лавок тоже становится больше. К концу правления в одной Кентерберийской епархии работают около 190 врачей, хирургов и аптекарей – один медик на 400 человек, не считая акушерок и кормилиц. Примерно так же обстоит дело и в Лондоне. Хотя не во всех регионах Англии столько же практикующих медиков, как на юго-востоке страны, эта пропорция даже по современным меркам неплоха: на момент, когда я пишу эти строки, в Великобритании один практикующий медик на 250 человек.

Врачи и хирурги могут получить квалификацию различными способами. Наиболее высокой квалификацией, естественно, обладают выпускники университетов, получившие степень бакалавра или доктора медицины. В стране их не больше ста: обучение очень долгое и дорогое, особенно для тех, кто учится в иностранных университетах, например в Лейдене, Базеле, Падуе, Гейдельберге, Монпелье или Болонье. Самые выдающиеся из них – члены Врачебного колледжа в Лондоне. В 1572 году их 18, а к 1589 году их число выросло до 30. Они должны регулировать медицинскую деятельность по всему королевству и принимать жесткие меры против врачей и хирургов, работающих без лицензии. На практике, однако, жертвами монополии Врачебного колледжа обычно становятся только лондонцы.

Лицензия – это другой вид квалификации, который выдается не после получения соответствующего образования, а по достижении достаточного практического опыта. Врач может получить лицензию во Врачебном колледже или в университете, но подавляющее большинство лицензий выдают епископы. Хирурги, кроме того, могут получить официальное признание, вступив в городскую компанию цирюльников, членство в которой можно получить, отработав ученический срок и сдав экзамен. Однако на юго-востоке лишь чуть больше половины врачей и хирургов обладают лицензией, университетским образованием или отработали ученический срок. В Уэст-Кантри и на севере квалифицированных медиков и того меньше. Кроме того, вы найдете немало «медиков», совмещающих эту деятельность с другим ремеслом. Вильям Клоус, профессиональный хирург, с пренебрежением относится к таким «любителям». В книге о сифилисе он выражает изумление тем, что медициной и хирургией занимаются «маляры… стекольщики… портные… ткачи… плотники… ножовщики… повара… пекари… бакалейщики… лудильщики, зубодеры, торговцы вразнос, конюхи, возчики, носильщики, лошадиные резники, коновалы, идиоты, сводники, дворники, ведьмы, чародеи, гадалки, свиные резники, бродяги, крысоловы, вероотступники и настоятели домов призрения, и другие, подобные гнилым, зловонным сорным травам».

В эпоху Елизаветы все профессиональные аптекари и хирурги живут в городах, как и большинство лицензированных врачей. Из-за этого некоторые современные историки предполагают, что в сельской местности медицинскои помощи вы не получите вообще. Не верьте им. В Норидже не менее 70 практикующих медиков (один на 200 жителей города), а в Кентербери около 40 (один на 125 жителей), так что срочную медицинскую помощь действительно легче получить в городе; но хирурги и врачи выезжают к пациентам и в сельскую местность. Почти половина пациентов кентерберийских врачей живет за городом[104]. Кроме того, больные люди посылают друзей или слуг в городские аптеки за лекарствами точно так же, как мы делаем сейчас. Впрочем, в северных графствах и Уэст-Кантри, где практикующих медиков заметно меньше, людям приходится ехать за медицинской помощью намного дальше. Кроме того, они чаще довольствуются местными общинными медицинскими познаниями[105].

Смогут ли медики по-настоящему помочь вам, если вы заболеете? Учитывая широко распространенные идеи о телесных влагах и положении звезд, готовность хирургов по любому поводу пустить вам кровь и серьезность, с которой врач рассматривает и обнюхивает вашу мочу, у вас есть все основания усомниться в этом. Однако не стоит игнорировать тот факт, что популярность медицины растет, а не уменьшается, и люди относятся к ней с большим энтузиазмом, а не с изрядной долей цинизма. Многие люди, если серьезно заболеют, готовы заплатить большие деньги за медицинскую помощь. В среднем врач в 1600 году получает 13 шиллингов с одного богатого клиента и 10 шиллингов – с не очень богатого. Аптекарь берет 20 и 8 шиллингов соответственно: менее богатым клиентам прописывают лекарства подешевле. По меркам большинства это крупные суммы и по ним видно, что люди на самом деле доверяют врачам. Те, кто выживет после серьезных болезней вроде сыпного тифа или оспы и успешно залечит шрамы от пустул, скажут вам, что потратили деньги не зря. Согласитесь ли с ними вы, зависит от того, что вам пропишут. Если вы страдаете от подагры и врач пропишет безвременник, то вы, скорее всего, останетесь довольны: ее точно так же лечат даже сейчас. Вы точно в хороших руках, если врач прописывает вам анисовое семя от метеоризма или кашля; опять-таки, это лекарство в ходу и сегодня – как и многие лечебные травы того периода. Впрочем, вы будете куда менее довольны, если он предложит вам за большие деньги измельченную египетскую мумию (mummia): эта краска – не менее сомнительное лекарственное средство, чем гормановская немытая овечья шерсть. Как и средство сэра Хью Плата от трехдневной малярии – «измельченный череп мужчины, убитого на войне»; я бы лично обратился к какому-нибудь другому врачу. Например, к врачу из Стратфорда Джону Холлу, который даст вам рвотное средство и фиалковый сироп: именно так он вылечил от малярии поэта Майкла Дрейтона.

Если дело дойдет до хирургической операции, то в этой области знания более обширны. Поскольку травмы – обычное дело, у хирургов много возможностей попрактиковаться в удалении стрел и пуль, зашивании резаных ран, замене частей черепа и лечении органов, поврежденных при ранении мечом. Они знают, что если нужно ампутировать конечность, то, если действовать быстро, можно надеяться на болеутоляющие свойства эндорфинов организма. Если же быстро операцию сделать не получится, то для анестезии используют опиаты и алкоголь. Познания в анатомии гораздо лучше, чем раньше, благодаря доступности книги Везалия «О строении человеческого тела» (1543) и возможности проведения вскрытий: Акт о цирюльниках 1540 года позволяет хирургам Лондона забирать себе четыре трупа казненных преступников в год для изучения. Так что хирург способен остановить кровотечение, вылечить перелом, вправить вывих, прижечь рану, вылечить язву и извлечь инородный предмет не хуже, чем его современный коллега. Что же касается ампутаций – хирургу жизненно необходим сильный желудок. В книге «Точная работа хирурга» Томас Гейл объясняет, что огнестрельные ранения иногда приводят к гангрене и отмиранию тканей, и в этом случае нужно ампутировать конечность, чтобы спасти пациенту жизнь. Хорошо накормив пациента, чтобы он набрался сил, и крепко наложив «защиту» (жгут), хирург должен действовать следующим образом:

Приготовив все, в том числе подушки и обертывания (бинты), а также прочее, что необходимо, идите к пациенту и успокойте его так, как я описывал ранее, завяжите ему глаза и положите в удобной позе, позовите нескольких человек, чтобы держали его тело и руки [на случай, если] он будет мешать вам оперировать, и еще одного, чтобы держал член, который вы отнимете. Затем острым ножом разрежьте плоть примерно до кости, не дальше, чем в полу-дюйме от наложенной заранее защиты. Есть и еще одна вещь, которую обязательно нужно помнить: между двумя костями ноги под коленом проходит нерв; вы должны обязательно разрезать его ножом, иначе, когда будете пилить кости… то подденете и разорвете его пилой, что может привести к серьезнейшим последствиям: обмороку, спазмам, страданиям и даже смерти, что я сам видел много раз. Затем, сделав все необходимые надрезы, быстро разрежьте кости пилой с мелкими зубцами, стараясь, чтобы член как можно меньше двигался, после чего наложите на обрезки костей перевязку, смоченную в теплом розовом масле.

Главный недостаток всех хирургов времен Елизаветы – недостаток знаний об инфекциях. Они обтирают инструменты после использования, но вот стерилизацию придумают лишь в далеком будущем, так что болезни легко передаются от пациента к пациенту. Таким образом, заражения крови часты, и даже идеально проведенные операции часто приводят к летальному исходу. В общем и целом вы даже можете подумать, что больше всего везет тем, кто умирает внезапно или во сне, не успев обратиться к врачам и хирургам.

XI Закон и беспорядок

Вы, наверное, подумали, что Англия XVI века с точки зрения закона и порядка больше всего напоминает, скажем, Дикий Запад. Насилие повсюду, а если кто-то на вас нападет, то полицейского вы поблизости не найдете. Но на этом сходство, в общем-то, и заканчивается, да и полисмены отсутствуют только на первый взгляд. Общественный порядок охраняется довольно тщательно. Правда, не единой национальной организацией, а на местном уровне: этим занимаются шерифы, заместители лордов-лейтенантов, констебли, дозорные, бейлифы, бидлы, церковные старосты и даже старые добрые йомены. Кроме всего прочего, существуют еще и другие формы общественного контроля – от герольдов, следящих за правом носить герб, до дегустаторов хлеба и эля, которые гарантируют, что пиво в городе продается свежее, а хлеб хороший. Да, после совершения преступления на место не выезжает команда криминалистов; если найдут труп, а свидетелей не окажется, то убийца, скорее всего, избегнет правосудия. Тем не менее поразит вас именно тщательность охраны порядка, а не отсутствие таковой.

В «сити» и больших городах, особенно Лондоне, действие законов особенно заметно. Дозорные патрулируют улицы по ночам. Вы услышите крики заключенных городских тюрем, окруженных высокой стеной, – они в отчаянии тянут руки из-за решеток. Увидите, как проституток, сутенеров, попрошаек и других «нравственных» преступников возят на телегах по улицам города из Брайдуэлла и обратно. Тягостное впечатление на вас произведут мрачные лица тех, кого ведут в Тайберн, чтобы повесить за воровство или убийство. В тавернах вы встретите мужчин с дырявыми ушами – это след наказания за бродяжничество. На Чипсайде наткнетесь на людей, привязанных к позорному столбу. Констебли будут приводить подозреваемых из близлежащих районов на допрос в Лондон. А время от времени вы будете сталкиваться и с самосудом толпы, как, например, в марте 1561 года, когда вор украл серебряное ожерелье у ребенка, и за ним погнались свидетели. Его догнали на Марк-лейн и избили до смерти. Несмотря на отсутствие официальной полицейской организации, везде, где есть люди, вы найдете и законы, причем действующие.

Сердце правосудия

17 июля 1579 года юноша по имени Томас Эпплтри дурачится с друзьями на лодке, плывущей по Темзе близ Гринвича. У него с собой заряженный пистолет, и он стреляет три или четыре раза на потеху друзьям. Но он не знает, что в их сторону медленно направляется королевский баркас со стеклянными стенками. Королева на его борту обсуждает с французским послом возможный брак с герцогом Анжуйским, и тут одна из шальных пуль, выпущенных Эпплтри, попадает в рулевого, стоящего в шести футах от нее, и он падает на палубу, истекая кровью. Королева бросает ему свой шарф и говорит, чтобы он радовался: пуля, несомненно, была предназначена для нее, и убийца потерпел неудачу, раз попал не в нее. Вскоре начинают тщательное расследование, и Эпплтри находят. Он признаётся во всем, и его приговаривают к смерти за подвержение опасности жизни королевы. На берегу реки ставят виселицу, чтобы казнить его рядом с местом преступления. Перед казнью Эпплтри произносит речь перед собравшейся толпой. Он говорит, что не предатель, но признаёт, что по неблагоразумию подверг опасности жизнь монарха и заслуживает за это смерти. После прощания с друзьями палач набрасывает ему на шею петлю. И только после этого, за мгновение до гибели, из толпы выходит гонец с сообщением о помиловании, подписанным королевой. Она знает, что Эпплтри – просто глупый юнец, но ему требовалось преподать урок.

Это событие иллюстрирует уникальную двойственность английского законодательства: правосудие вершится именем монарха, но не по его указке. Общее право Англии, которое одинаково применяется ко всем подданным, это древняя система, зависящая от прошлых прецедентов. В этом состоит фундаментальное отличие между английским законодательством и законами королевств континентальной Европы, основанными на римском праве (которое зависит не от прецедентов, а от монаршей воли). Хотя парламент принимает законы и отдает их на одобрение королеве, он, по сути, не является законодательным органом: его задача – разъяснять, как суды должны толковать закон в различных ситуациях. Если парламент находит существующие законы недостаточными, он издает новые, но это не отменяет главного требования: новый закон должен учитывать прошлые прецеденты. Все это, казалось бы, говорит о том, что монарх вообще не имеет отношения к отправлению правосудия, но на самом деле все наоборот. Королева может сознательно действовать в обход законов, изданных парламентом, отбросить все имевшиеся прецеденты – и благодаря этому, скажем, помиловать Томаса Эпплтри.

Особую роль в тюдоровской правовой системе играет тайный совет. Собираясь в определенной комнате Вестминстерского дворца, он превращается в суд; формально его называют «лорды-советники, заседающие в Звездной палате». Звездная палата (сокращенное название прижилось лучше) судит тех, кто не исполнил приказы и прокламации тайного совета. Кроме того, она разбирает дела по серьезным нарушениям общественного порядка, дуэлям, заговорам, бунтам, клевете, диффамации, нападению на высокопоставленных лиц, а также споры о владении землей. Только Звездная палата выдает разрешение на использование пыток. Если вас пригласили на заседание Звездной палаты, это очень плохой знак: тайные советники будут судить вас на основе письменных свидетельских показаний, а вам, вполне возможно, вообще не дадут сказать ни слова. Публике разрешается смотреть на эти проявления законодательной власти, но вас, обвиненного, могут пригласить лишь для того, чтобы объявить приговор. Советники не обязаны подчиняться законодательству, вынося вердикт: они могут назначить вам любое наказание, которое посчитают подходящим, – от заключения в Тауэре до публичной порки, клеймения или позорного столба. Еще вас могут наказать, отрезав уши, разрезав нос или назначив огромный штраф. Присяжных нет: все присутствующие тайные советники – судьи. Думаю, вам стало ясно, почему Звездную палату иногда сравнивают с военно-полевым судом.

Подобные отступления от законодательства оправдываются потребностью в защите монарха и государства от угроз. Постоянные попытки убийства не оставляют Елизавете иного выбора, как наделить тайный совет соответствующими полномочиями по их предотвращению. Это приводит к росту шпионской сети, которая подчинялась сначала сэру Вильяму Сесилу, а потом (с 1573 года) – Фрэнсису Уолсингему. Именно шпион во французском посольстве вскрыл заговор Трогмортона в 1583 году: план организации католического восстания во время вторжения испанских войск в Англию. В 1586 году ловушка, тщательно расставленная шпионами, захлопывается, и Фрэнсис Уолсингем получает доказательство того, что сидящая в заточении Мария Стюарт участвует в заговоре по убийству Елизаветы. Главный вдохновитель заговора – молодой джентльмен-католик по имени Энтони Бабингтон. Во дворец Чартли, где сидит под арестом королева Шотландии, и из него тайно поступают шифрованные письма, спрятанные внутри бочек с элем в водонепроницаемых пакетах. Когда Бабингтон пишет Марии, прося благословить план по возведению ее на английский трон, она дает одобрительный ответ. Секретарь Уолсингема перехватывает письма, и ему удается раскрыть шифр. В предательстве Марии не остается никаких сомнений; вскоре ее судят и казнят.

Эта неофициальная «секретная служба», основанная сэром Вильямом Сесилом и Фрэнсисом Уолсингемом, работает не только над предотвращением покушений на Елизавету. Шпионы Уолсингема посылают ему информацию из всех районов Англии. Кроме того, он держит 13 шпионов во Франции, десять – в Нидерландах, пять в Италии, пять в Испании, девять в Германии и даже трех в Турции. У Сесила есть агенты в лондонских тюрьмах, которые прислушиваются ко всем разговорам в надежде найти в них что-то полезное. В общем, можно сказать, что, куда бы вы ни поехали, нельзя быть точно уверенными, что вас не достанут длинные руки Сесила и Уолсингема. Вот, например, случай с доктором Джоном Стори, юристом-католиком и членом парламента, которого в 1563 году посадили в тюрьму за неприятные слова о королеве. Сбежав в ночи и добравшись до резиденции испанского посла, он тайно едет в Нидерланды. Там герцог Альба назначает его на должность, дающую право обыскивать все суда, прибывающие из Англии, и Стори усердно прочесывает каждый английский корабль, ища там протестантские письма, книги и послания. Благодаря такому рвению на работе он становится лидером группы католических активистов-эмигрантов и серьезным раздражителем для английских купцов, торгующих с Нидерландами. После этого Сесил решает, что пора действовать. В 1570 году он подсылает к доктору Стори агентов, которые завоевывают его доверие. Они вместе с ним обыскивают английские корабли и однажды приводят на судно, капитан которого был заранее проинструктирован. Доктора Стори схватили, доставили в Англию и передали тайному совету для допроса и суда. Там его признали виновным в государственной измене и казнили через повешение, потрошение и четвертование. Как вы видите, «темные операции», во время которых государственные тайные агенты захватывают в плен соотечественников, живущих за рубежом, и выдают их на родину для пыток и казни, имеют давнюю историю.

Англию тайный совет контролирует благодаря контактам с королевскими служащими во всех графствах – шерифами, лордами-лейтенантами и мировыми судьями. Шериф председательствует в суде графства, подавляет бунты и организует визиты королевы и королевских судей во время выездных сессий. Лорд-лейтенант – ответственный за гражданскую оборону графства. Он собирает ополчение и следит, чтобы люди были хорошо подготовлены и экипированы. Кроме того, именно он должен обеспечить зажигание сигнальных маяков в случае, если враг высадится на побережье. Таким образом, на практике получается, что шерифы и мировые судьи имеют дело с внутренними беспорядками, а лорд-лейтенант – с внешними угрозами. Например, в 1570 году, незадолго до начала Северного восстания, тайный совет пишет мировым судьям северных графств, призывая их принять превентивные меры. Вводится военное положение, арестовывают и судят 129 богачей, а 500 бедняков казнят для острастки остальных. В июле 1586 года, когда угроза испанского нападения стала реальной, лорды-лейтенанты получают приказы собирать ополчение в своих графствах, чтобы быть готовыми зажечь маяки и отразить вторжение.

Криминальное подполье

Не стоит и говорить, что преступники есть во всех слоях общества. Самого высокородного аристократа в стране, герцога Норфолка, казнили за государственную измену. Многие католические заговорщики – аристократы и дворяне. Джентльменов судят за убийства, а на честных домовладельцев подают в суд за физическое насилие, когда они бьют по голове излишне усердного сборщика налогов. Некоторые дворяне занимаются даже пиратством и разбоем на большой дороге. Мы уже встречались с Гамалиэлем Рэтси, самым знаменитым разбойником того времени. Сын джентльмена из Линкольншира, в восточном Мидлендсе он считался кем-то вроде Робина Гуда: ловкий, остроумный, храбрый, щедрый к беднякам и обладающий обостренным чувством справедливости. Ограбив двух богатых торговцев шерстью близ Стэмфорда, он посвящает их в рыцарское звание как «сэра Уолтера Вулсэка («Мешок с шерстью») и сэра Сэмюэла Шипскина («Овечью шкуру»)». Впрочем, члены высшего общества обычно все же не участвуют в преступной деятельности. Большинство преступников – выходцы из низов общества, и вам нужно опасаться их количества и их разнообразных трюков. Уже входя в город, остерегайтесь «ловцов кроликов» (сопеу-catchers) – людей, которые считают вас деревенским «кроликом», который только и ждет, чтобы его облапошили.

О преступниках и их методах работы написано немало книг; самая известная из них – «Предостережение для простых людей» Томаса Гармана (1566). В ней даются длинные описания многих криминальных персонажей, немалая часть которых будет бродягами – вы легко их узнаете по ушам, прожженным железным прутом в соответствии с законом 1572 года.

Абрамов (или Авраамов) человек (Abram-man, Abrahamman) – попрошайка, который ходит с голыми руками и ногами и притворяется сумасшедшим; самоназвание произошло от Авраамова отделения в Бедламе, где держат душевнобольных. Некоторые из них привлекут ваше внимание безумными песнями и плясками. Если они придут на ферму, то будут визгливыми голосами требовать еды и пугать девушек своим экстравагантным видом, ожидая, что им заплатят за то, что они уйдут.

Драчун (ruffler) – носит с собой оружие и говорит, что он отставной солдат. Он просит милостыню. Если вы дадите ему слишком мало (или вообще ничего), он может напасть на вас со своим оружием. Типичная сцена: вы едете на лошади, тут к вам пристраивается еще один человек. Он здоровается с вами и ведет приятную беседу, пока вы не доберетесь до леса. После этого он без предупреждения берет вашу лошадь под уздцы и ведет в лес. Там вы лишаетесь и кошелька, и одежды, и лошади.

Честный человек (upright man) – бандит и вор, который ходит с посохом по большим дорогам и имеет власть над всеми преступниками на «своей» территории. Кроме того, он командует докси (женщинами) других воров и заставляет их обкрадывать людей, которых отвлекает разговорами на ярмарках, или же выносить украденные вещи из дома, куда он временно устроился на службу.

Девка, докси (doxy) – термин, которым обозначают женщину, спящую с одним или несколькими ворами, находящимися в подчинении у честного человека. В «Предостережении для простых людей» говорится, что «их портит [лишает девичьей чести] честный человек, и только потом их начинают называть «девками», но не раньше».

Женщина (mort) – бездомная. Если она замужем, то ее называют autem mort («замужняя»), если нет – walking mort («бродячая»), Если она прибивается к группе воров и ее «портит» честный человек, то она становится девкой.

Девица (dell) – невинная, незамужняя девушка или молодая женщина, которой пришлось заняться бродяжничеством. По словам Еармана, «они уходят из дома юными: либо потому, что их родители умерли и за ними некому присмотреть, либо убегают, не желая служить излишне строгой хозяйке… Или же она рождается бездомной, тогда ее называют дикой девицей. Их портят очень молодыми. Когда они спят с честным человеком, они становятся девками, а не девицами».

Разбойник (rogue) не обладает такой же властью или физической силой, как честный человек, но «зарабатывает» на жизнь он точно так же – живет на большой дороге, ворует на ярмарках и вламывается в богатые дома.

Дикий разбойник (wild rogue) – это вор, который не подчиняется честному человеку. Некоторые из них просят милостыню, притворяясь, что ищут давно потерянного родственника или друга. Другие запугивают жертв палками. Если вы подадите такому вору хоть пенни, это послужит для него сигналом, что в вашем кошельке есть чем поживиться. По словам Гармана, дикий разбойник часто обеспечивает нескольких женщин, сопровождающих его.

Воришка (prigman) – человек, ворующий белье, которое сушится в полях или на изгородях, или цыплят, которых продает в ближайшей пивной.

Пресноводный моряк (whip-jack, freshwater mariner) – попрошайка, притворяющийся безработным моряком: иногда он даже может показать фальшивую лицензию. Его главное «ремесло» – грабить палатки и лотки на ярмарках.

Брат (frater) просит милостыню у женщин, которые идут на рынок или с рынка, или ворует у них.

Странная птица (queer bird) – человек, недавно вышедший из тюрьмы; он якобы ищет работу, но, пока ему это не удалось, ворует.

Бродяга (palliard, clapperdudgeon) – вор или попрошайка, на котором почти нет одежды, за исключением дырявого плаща; он при любой возможности выставляет себя нищим.

Калека (washman) – бродяга, который лежит на большой дороге, изображая травму или болезнь; когда какой-нибудь добрый самаритянин помогает ему, он пытается его ограбить.

Ирландский коробейник (Irish toyle) – бродячий торговец, который заламывает за свои некачественные товары огромную цену.

Печатник (jarkman) – подделыцик печатей (jark на жаргоне означает «печать»). Он умеет читать и писать и подделывает документы: например, разрешения на попрошайничество, на передвижение между портами и работу поверенным в суде.

Ребенок (kinchin со) – сбежавший из семьи мальчик-бродяга, который рано или поздно присоединится к разбойничьей шайке. Сбежавшую девочку называют kinchin mort.

Учтивец (courtesy man) – миловидный, хорошо одетый мужчина, который притворяется вашим другом, когда вы приезжаете в незнакомый город. Он принимает от вас напитки и подарки, но, когда вы отвернетесь, стащит у вас кошелек и любые другие ценности. Часто они орудуют в лучших гостиницах.

Гарцующий (prigger, prancer) – конокрад. Он ворует лошадей с пастбища или из гостиниц. Часто конокрады притворяются местными жителями, когда путешественники останавливаются в деревнях. Если кто-то предлагает подержать вашу лошадь, пока вы выпьете кружечку пива, ни в коем случае не соглашайтесь – иначе лошади больше не увидите.

Крюкохват (hooker, angler) ходит по городу днем и приглядывается, что можно стащить через открытое окно – например, льняную или шерстяную одежду. Затем, ночью, он возвращается с длинной палкой с крюком на конце и, открыв защелку на ставнях ножом, подцепляет на крюк одежду. Затем он отдает одежду своей девке, которая продает ее в пивной.

Мнимый больной (counterfeit crank) – человек, который притворяется страдающим падучей болезнью (эпилепсией) или же ходит повсюду грязным и голым в надежде, что люди пожалеют его и дадут милостыню. Иногда они даже кладут в рот мыло, чтобы пошла пена, и тогда выглядят еще более жутко.

Молчальник (dümmerer) притворяется немым и просит милостыню.

Охотница за блеском (demander for glimmer) – привлекательная и живая молодая девушка, часто – девка честного человека, которая подходит к жертвам в пивной. Она привлекает их своими чарами, а потом просит что-нибудь золотое или серебряное, намекая, что если мужчина даст ей что-нибудь ценное, то сможет переспать с ней в тайном месте за городом. Сама девушка на «свидание» может прийти, а может и не прийти, но вот неудачливый любовник лишится и ценностей, и кошелька, когда в условленном месте встретит честного человека.

Как вы видите, в криминальном братстве женщины – сексуальные спутницы мужчин, наблюдательницы и соблазнительницы; если им повезет, то за ними даже хорошо ухаживают. Проституция идет об руку с преступностью, как в самом прямолинейном виде – продаже секса за деньги, – так и во многих других, разнообразнейших формах: например, соблазненного мужчину можно шантажировать или ограбить, пока он без штанов. Тем не менее многие женщины могут избежать правосудия. Из текстов законов не очень ясно, несет ли замужняя женщина личную ответственность за свои действия. По этой причине многие девки выходят замуж за разбойника или честного человека: если их ловят вместе с мужем за воровство и при этом известно, что муж – преступник, то его вешают, а вот ее – нет, потому что она говорит, что просто подчинялась ему. Некоторые судьи снисходительнее относятся к женщинам, потому что они менее искусны в своих преступлениях: они реже воруют, а если их ловят, то украденные вещи обычно оказываются не очень ценными. Таким образом, 85 процентов всех осужденных за воровство – мужчины. Насильственные преступления еще больше ассоциируются с полом: почти во всех случаях физического насилия и убийства, доходящих до суда, фигурируют драки мужчин. Женщина, как считается, неспособна избить мужчину, поэтому за драку и подобные преступления ее привлекают к суду только в том случае, если она убивает мужчину, с которым дралась, или избивает другую женщину.

Есть лишь одно исключение: в бунтах женщины участвуют наравне с мужчинами. Все потому, что это одна из немногих форм протеста, доступных женщинам – а когда вы действуете в группе, вам грозит меньшая опасность, чем в одиночку. В августе 1577 года в Брентвуде, графство Эссекс, начались беспорядки: 30 женщин взяли правосудие в свои руки. Они схватили Ричарда Брука, учителя Брентвудской средней школы, и хорошенько его избили за какую-то провинность – скорее всего, он нехорошо поступил с одной из них. Женщины сопротивлялись аресту; к моменту прибытия шерифа и мировых судей они забаррикадировались в церкви, вооруженные вилами, алебардами, древком копья, двумя раскаленными шампурами, двумя чайниками кипящей воды, тремя луками, девятью стрелами, топором, молотком и большим камнем. Когда мировые судьи попытались арестовать их, некоторые мужчины отказались помогать, так что многим женщинам удалось сбежать. Подозреваю, мужчины отлично понимали, что для них лучше.

Светские суды

В елизаветинской Англии, как и сейчас, много разных судов. В Вестминстере располагаются четыре королевских суда: Казначейский суд, разбирающий дела о деньгах, которые должны монарху; Суд королевской скамьи, выносящий решения, связанные с прочими интересами монарха; Суд по общим делам, разбирающий судебные тяжбы между подданными; и Канцлерский суд, имеющий дело с наследством, долгами, брачными договорами и собственностью. Не стоит забывать и о парламенте, где разбираются некоторые дела, связанные с предательством, и Звездной палате. Местные суды по всей стране рассматривают огромное количество уголовных и гражданских дел. Самые тяжкие преступления, или фелонии, рассматривают королевские судьи на выездных сессиях, которые периодически проводятся в разных графствах. На сессиях, проводимых с участием мировых судей каждый квартал, – квартальных заседаниях – разбирают следующий «уровень» преступной деятельности, в основном проступки (мисдиминоры): уголовные преступления, которые не караются смертью. Кроме того, мировые судьи следят за соблюдением правил, собирают налоги на ремонт дорог и помощь бедным и выдают разрешения (например, на попрошайничество, торговлю пищевыми продуктами и т. д.). Суды графств, где председательствуют шерифы, разбирают мелкие тяжбы, а также следят за проведением выборов в парламент. Окружные суды (hundred courts) существуют в двух формах: обычные суды, которые разбирают споры между двумя или большим числом поместий, в частности о затоплениях, сточных водах, загрязнениях, сломанных мостах и перегороженных дорогах; а также сессии верховных констеблей, или «мелкие заседания», где имеют дело с наказанием бродяг, работой подмастерьев, выплатой дополнительных жалований, занятием нечестивыми играми и подстрекательством. Мэры инкорпорированных городов, кроме того, устраивают свои суды, где разбираются любые дела – от продажи некачественных товаров до воровства. Наконец, в стране есть тысячи поместных судов, исполняющих две функции. «Баронский суд» поместья присматривает за землей и ее использованием арендаторами и ведет судебную ведомость, где говорится, кто и какой участок земли арендует. «Литский суд» (court leet) занимается избранием официальных лиц поместья, спорами между арендаторами, а также мисдиминорами (но не фелониями), ими совершенными. В некоторых поместьях суды объединены, а председательствует в них бейлиф; но в целом можно сказать, что эта система переживает явный спад: многие литские суды вообще не проводятся, а баронские собираются очень редко, потому что все больше земли либо огораживается, либо сдается внаем.

Наказания

Если вас обвинили в фелонии, мисдиминоре или причинении вреда, то стоит знать, какого наказания ожидать. В нижеследующем перечне вы найдете практически все наказания, к которым вас могут приговорить в этих судах, и соответствующие им преступления.

Повешенье. Если вы спрячетесь в темном углу конюшни Фрэнсиса Ханта в Колчестере в сочельник 1575 года, то увидите, как туда войдет слуга, поставит ведро позади кобылы мистера Ханта, снимет штаны и изнасилует животное. К сожалению для слуги, за этим его застал сам мистер Хант. Он сообщает обо всем мировым судьям, и на следующем заседании суда слугу приговаривают к повешенью. Вам может показаться странным, что за секс с лошадью по закону наказывают смертной казнью, а вот женщину, которая продала 11-летнюю дочь незнакомцам для сексуальных утех, просто провозят на телеге по городу, – но такова уж жизнь во времена Елизаветы. Смертной казнью наказываются тяжкие преступления, а лошадь, будучи собственностью мужчины, лучше защищена законом от сексуального насилия, чем девочка из бедной семьи.

Повешенье – это самое распространенное наказание за непредумышленное убийство, детоубийство, предумышленное убийство, изнасилование, поджог, причинение смерти колдовством, большую кражу (хищение имущества на сумму больше 12 пенсов), разбой на дороге, скотоложство и содомию. Если вас обвиняют в одном из этих преступлений, констебль окружного или поместного суда отправит вас в тюрьму графства, где вы будете сидеть в ожидании ближайшей выездной сессии. На нее для отправления правосудия приедут королевские судьи из Суда королевской скамьи или Суда по общим делам. В стране есть всего шесть выездных маршрутов, а каждый судья обязан объехать все графства по своему маршруту, так что вам, возможно, придется просидеть в тюрьме несколько месяцев, прежде чем вас наконец вызовут в суд.

Заседания в Лондоне проходят ежеквартально; как замечает Томас Платтер, «очень редкий день правосудия в Лондоне обходится без того, чтобы 20–30 человек, и мужчин, и женщин, не приговорили к виселице». Это не преувеличение. На судебной сессии, проведенной в Ньюгейтской тюрьме 21 февраля 1561 года, 17 мужчин и двух женщин признали виновными в особо тяжких преступлениях и отправили на виселицу в Тайберн. На следующем заседании, через три дня, к повешенью приговорили еще 18 мужчин и трех женщин. После этой казни Компании цирюльников разрешили забрать один из трупов для анатомических экспериментов. Многие известные преступники считают казнь последним шансом показать себя и даже раздают подарки толпе, собравшейся посмотреть на их смерть. В 1583 году знаменитый пират надел на казнь бриджи из алой тафты; он сорвал их с себя и раздал обрывки друзьям, когда шел на смерть. Большинство людей везут на виселицу в телеге. Когда телега приезжает к месту казни, их заставляют встать. На голову осужденному надевают кожаный капюшон, а на шею – петлю. Петли свисают с треугольной рамы, которую поддерживают три крепкие колонны. Затем телега отъезжает, а осужденные остаются висеть, медленно задыхаясь под собственным весом. Они пытаются вдохнуть, и их тела начинают дергаться, словно пританцовывая; после этого к ним подходят друзья и резко тянут тело вниз, ломая шею и ускоряя смерть. Если тяжкое насильственное преступление, например убийство, совершено со злым умыслом, то виселицу ставят как можно ближе к месту преступления, даже если для этого приходится зайти на территорию церкви. Несколько раз за время правления Елизаветы виселицу ставят прямо у западных дверей Собора Святого Павла, чтобы казнить людей, обвиненных в убийстве на церковном дворе. Для пиратов выделено особое место казни: малая вода в Уоппинге. Со всех кораблей, входящих в порт Лондона, видны тела моряков, чьи ноги плещутся в воде: трупы оставляют висеть, пока их не покроют три прилива. Еенри Мейкин пишет о таком повешении 25 апреля 1562 года: пятерых матросов казнили за грабеж на море. Одному из них уже надели на шею петлю, когда пришло помилование от тайного совета. Похоже, не только Эпплтри удалось избежать смерти в последний момент.

Как вы видите, не всех приговоренных к смерти на самом деле вешают. Некоторым удается спастись благодаря знакомству с влиятельными людьми. Другие ссылаются на неподсудность духовенства. Это древний закон, в котором говорится, что если человек может на память прочитать стих из Библии, то его должен судить священник, так что для наказания его выдают местному епископу; в подобных случаях обвиняемого не вешают, а клеймят раскаленным железом на левой руке (если его ловят во второй раз, то все же вешают). Ко многим тяжким преступлениям, в частности изнасилованию, поджогу, разбою и насильственному вторжению, оговорка о неподсудности духовенства неприменима: соответствующие законы приняли в разное время несколько королей; тем не менее с помощью древнего закона часто уходят от петли преступники, виновные в воровстве или непредумышленном убийстве, несмотря на все растущую грамотность. Бен Джонсон читает «шейный стих» (51-й псалом), чтобы избежать казни за убийство коллеги-актера на дуэли в 1598 году. Женщины, естественно, не могут ссылаться на неподсудность духовенства, потому что им не разрешается быть священниками; но у них есть «оговорка живота». Беременных женщин по закону нельзя казнить – сначала они должны родить. Так что многие женщины в тюрьме, ожидая суда, пытаются завести ребенка в надежде затем ускользнуть от судебной системы.

Из-за всех этих лазеек лишь 24 процента приговоренных выездным судом к смертной казни за тяжкие преступления попадают на виселицу: 35 процентов милуют, 27 процентов ссылаются на неподсудность духовенства, 6 процентов – на беременность, 5 процентов отделываются публичной поркой, 1 процент приговаривают к конкретному тюремному сроку, а оставшиеся 2 процента либо платят штраф, либо умирают еще в тюрьме в ожидании приговора[106]. Не нужно быть большим циником, чтобы понять, что неподсудность духовенства – это хороший стимул научиться читать. Из тех, кого все же вешают, 75 процентов осуждены за воровство еды, лошадей, денег или скота, 18 процентов – за колдовство, а 6 процентов – за убийство. Оставшиеся – это насильники, скотоложцы, содомиты, поджигатели и грабители-взломщики.

Повешенье, потрошение и четвертование. Человека, обвиненного в предательстве, «тащат» на виселицу в телеге или санях, вешают, затем еще живым снимают с виселицы и потрошат, бросая кишки и гениталии в заранее подготовленный костер; после этого его разрубают на четыре части. Если это случится с вами, то мясник, нанятый для этой цели, сначала разрубит вас в районе поясницы, разделив тело напополам. Затем вашу голову отделят от тела, а грудную клетку вскроют посередине, так что из половины груди и руки получатся две «четверти». После этого надвое разрубят тазовую кость, получив две остальные «четверти», с ногами. Все эти «четверти» после казни выставляют на всеобщее обозрение в городе, где вас хорошо знали. А голова ваша, скорее всего, попадет на штырь на Лондонском мосту.

Это смерть предателя, которой в эпоху Елизаветы умерли, в частности, многие сторонники католицизма, в том числе доктор Джон Стори, которого «провезли из Тауэра в Тайберн, там повесили, выпотрошили и четвертовали, его голову поместили на Лондонский мост, а четверти – на городские ворота». «Провоз» (drawing) до виселицы на телеге – это ритуальное унижение, являющееся важной частью жестокой церемонии[107].

Роберт Мантелл, он же Блойс, был именно так казнен в 1581 году за то, что выдавал себя за чудесно спасшегося Эдуарда VI. Через шесть лет кузнеца, жившего в Хетфилд-Певереле, приговорили к смерти за государственную измену – просто за предположение, что Эдуард VI может быть еще жив. Энтони Бабингтона, Чидиока Тичборна и еще 12 заговорщиков обрекли на ту же ужасную судьбу в 1586 году. На казнь собралось много зрителей, но потрошение первых семерых казненных оказалось настолько ужасным зрелищем, что толпа даже начала им сочувствовать. Королева приказала, чтобы оставшихся семерых сначала повесили, а выпотрошили уже мертвыми.

Отрубание головы. Аристократов за государственную измену не вешают, а обезглавливают. Герцога Норфолка казнили так на Тауэрском холме (к северу от Тауэра) в 1572 году. В том же году в Йорке обезглавили графа Нортумберленда, а граф Эссекс лишился головы за государственную измену на Тауэрском лугу в 1601 году. Самая знаменитая казнь, впрочем, – обезглавливание Марии Стюарт в Фотерингее в 1587 году за участие в заговоре Бабингтона.

Вышеупомянутые аристократы – не единственные, кого при Елизавете приговорили к отрубанию головы. В городе Галифакс осужденных за воровство казнят на «галифаксском эшафоте» (древнем предшественнике гильотины). Там люди не дожидаются выездных сессий суда. По словам Вильяма Гаррисона, если вы украдете в Галифаксе что-то на сумму больше 131/2 пенса, то вас казнят в следующий же базарный день (вторник, четверг или субботу):

Машина, посредством которой осуществляется казнь, – это квадратный деревянный блок длиной 41/2 фута, который движется вверх-вниз по желобу… между двумя бревнами высотой пять ярдов, установленными вертикально. На нижнем конце подвижного блока – топор, закрепленный прямо в дереве; блок этот поднимают до самого верха рамы и закрепляют деревянным клином… к середине клина привязана веревка, другой конец которой уходит прямо в толпу, так что когда осужденный произносил последнее слово и клал голову на плаху, все присутствующие брались за веревку (или тянулись как можно ближе к ней – этот жест символизировал, что они хотят увидеть свершение правосудия) и вытягивали клин, после чего блок с топором падал вниз с такой силой, что даже если шея преступника была толстой, как у быка, ее разрубало надвое, и голова далеко отлетала от тела.

За правление Елизаветы таким способом были обезглавлены 23 мужчины и две женщины.

Сожжение на костре. Вы уже встречались со случаями сожжения людей заживо за ересь, например анабаптистов в Олдгейте в 1575 году. Кроме этого, на костре сжигают женщин за государственную измену – именно такой была судьба Марии Клир в 1576 году. Так же женщин наказывают и за малую измену: в 1590 году молодую женщину сожгли на Сент-Джордж-Филд близ Лондона за то, что она отравила хозяйку[108].

Peine forte et dure. Когда люди в суде молчат и не объявляют себя ни виновными, ни невиновными, их приговаривают к peine forte et dure («наказанию сильному и тяжелому»). Жертву раздавливают до смерти под широкой доской, на которую по очереди кладут семь-восемь камней весом в английский центнер. Чтобы усилить страдания, под спину приговоренному кладут острый камень. Поразительно, но некоторые смельчаки идут на такую смерть добровольно. Например, женщина, которая хочет сохранить имущество для своих детей (если ее признают виновной, имущество конфискуют)[109]. Маргарет Клитроу раздавили насмерть в 1586 году; она отказалась выступать в суде, чтобы спасти своих детей и собратьев-католиков от пыток, которым их подвергли бы, чтобы добиться свидетельства против нее.

Тюремное заключение. Обычно людей сажают в тюрьму только для того, чтобы ограничить их передвижение в ожидании суда; как мы уже видели, на выездных судебных сессиях лишь 1 процент подсудимых приговаривают к тюремному сроку. Тем не менее тайный совет использует тюремное заключение в качестве средства запугивания. В королевской прокламации 1562 года говорится, что никому нельзя говорить о снижении стоимости денег под угрозой трехмесячного заключения и последующего выставления к позорному столбу. Попытки убийства с помощью колдовства и употребление мяса в пост тоже караются тюремным сроком.

Чаще всего в тюрьму сажают должников. Если человека обвиняют в том, что он не смог выплатить кредитору требуемую сумму денег, его арестовывают констебли или дозорные и сажают в тюрьму, где он будет находиться до тех пор, пока не выплатит долг. В Лондоне долговая тюрьма – Флит. Условия там ужасающие – 50 человек сидят в комнате с полом из голых досок, без всякой мебели и одеял, причем многие из них страдают от различных болезней. Должник сам оплачивает аренду помещения (если не хочет сидеть вместе с остальными преступниками) и еду. Он может в любое время принимать посетителей и даже покидать тюрьму, если его сопровождает стражник и если он платит тюремщику за эту привилегию. Правда, все это лишь увеличивает его долги. Многие заключенные в конце концов вынуждены переселиться из отдельной комнаты в мрачный тюремный подвал.

Еоспиталь Брайдуэлл в Лондоне – место, куда людей (в основном женщин) сажают за нравственные преступления, в частности бродяжничество, проституцию и домашний беспорядок. Кроме того, там действует собственный суд, где главный судья и настоятели самостоятельно, без всякого обращения к вышестоящим властям, вершат дела. Постели грязные, еда «хуже, чем у собак», а рядом проходит сточная канава с реки Флит. Именно туда в 1603 году отправили несчастную Франсез Палмер. Она дважды забеременела от слуг, с которыми работала, недавно родила прямо на улице рядом с пивной – и оба ее ребенка умерли. Ее арестовали за блуд и бродяжничество и отправили в Брайдуэлл, где приговорили к «наказанию» – словно ей мало того, что уже случилось.

Порка. Распространенное наказание, к которому обычно приговаривают за бродяжничество, воровство, обман и подстрекательство. Бродяг и диких разбойников, ищущих еду и деньги, часто порют и выгоняют из города, прежде чем они успевают найти хоть что-нибудь. Мелких воришек, которые крадут товары на сумму меньше шиллинга (мелкая кража), часто приговаривают именно к порке. Так наказали двух мужчин, воровавших свинец с лондонских водопроводных труб, из-за чего 30 ноября 1560 года прервалось водоснабжение Лондона. В 1561 году человека с побоями гонят по улицам Вестминстера, затем в Лондон и через Лондонский мост в Саутуорк за подделку документов, якобы написанных главным королевским конюшим. В подобных случаях приговор звучит «высечь на заду телеги». Преступника привязывают к телеге, раздевают до пояса, а затем бьют по спине кожаными кнутами, «пока кровь не потечет сильно». Так же мировые судьи наказывают пары, у которых рождается незаконный ребенок: мужчину и женщину связывают вместе, раздевают до пояса и стегают кнутами, дважды проводя вокруг прихода.

За некоторые преступления приговаривают к порке у столба. В 1561 году водоноса привязывают к позорному столбу в Куинхите за то, что он непочтительно высказался о мировых судьях. Столбы для порки стоят и во многих сельских поместьях – многие из них укомплектованы железными застежками для рук и ног. Там их используют, например, для наказания за воровство бревен или дров с территории поместья; такое преступление называется «разрушение изгороди» (,hedgebreaking). Женщин и детей тоже порют – и на улицах, и у столба. Женщину, ругавшую госпиталь Брайдуэлл и его настоятелей, «хорошо высекли» за злословие. Жену одного маляра выпороли так тщательно, что в раны от кнута можно было легко положить палец. Юный Финдерн Кейтсби украл женскую нижнюю рубашку, плащ, простыню и отрез льняной ткани общей стоимостью 31 шиллинг 4 пенса; за такое обычно посылают на виселицу, но, поскольку ему еще не исполнилось 14, наказание заменили поркой. Порют даже душевнобольных. В апреле 1561 года человек, выписанный из Бедлама, объявил себя возрожденным Христом. Познакомившись с недавно вышедшим из тюрьмы Маршалси преступником по имени Питер, безумец решил, что это святой Петр, что лишь укрепило его уверенность в том, что он Христос. Обоих с побоями прогнали по улицам.

Позорный столб. В современном мире позорный столб считают чем-то забавным. Но, как вы вскоре убедитесь, это совсем не легкое наказание. Спросите, например, зачинщика драки в Соборе Святого Павла в 1561 году. Прямо на церковном дворе для него установили специальный позорный столб и, по традиции, его уши прибили к деревянной раме. Ему пришлось вытерпеть все оскорбления толпы, а потом, когда его отпустили, уши отрезали совсем.

За какие преступления можно попасть к позорному столбу? Если вкратце – за любые, которые наказываются унижением. Одного жителя Эссекса, заявившего, что королева родила двух детей от Роберта Дадли, в 1580 году посадили в тюрьму на пять месяцев, затем выставили к позорному столбу, после чего вернули в тюрьму еще на три года. Еще двух жителей Эссекса, распускавших похожие слухи в 1590 году (что королева Елизавета родила четверых детей от лорда Дадли, одного из которых он убил, бросив в огонь прямо в комнате, где он родился), тоже ставят к позорному столбу, а к головам прикрепляют плакаты, на которых написано, в чем их обвиняют. Торговля гнилым беконом или тухлой рыбой тоже может привести к позорному столбу – а вонючую еду привяжут прямо у вас перед лицом. Окружной суд должен содержать позорный столб; некоторые литские суды в поместье тоже приговаривают людей к позорному столбу на один-два часа; во многих провинциальных городах и приходах столбы стоят либо у церквей, либо на рынках.

Другие преступления, за которые могут приговорить к позорному столбу, – клевета (особенно в адрес должностного лица), подделка документов, чародейство и распространение ложных слухов и новостей. Женщину, объявившую о смерти королевы Марии 12 ноября 1558 года – за пять дней до того, как она на самом деле умерла, – поставили к позорному столбу за подстрекательство. Если это кажется вам излишне суровым, вот другой пример: в апреле 1563 года женщину приговорили к позорному столбу за то, что она поела мяса в Великий пост. Чем серьезнее преступление, тем более жестоко обращаются с преступником у позорного столба. В июле 1563 года школьного учителя по имени Пенред поставили к позорному столбу за то, что он так сильно высек кожаным ремнем ученика, что сорвал у него со спины всю кожу Посмотрите, что произойдет, когда Пенреда накажут в Чипсайде. Мальчика тоже привели к позорному столбу и сняли с него плащ, чтобы показать раны, причиненные учителем. После того как на несчастного посмотрела огромная толпа и сам мэр, Пенреда высекли у позорного столба, пока не полилась кровь, а со спины не оторвалась вся кожа.

По иронии судьбы, именно благодаря суровости наказания позорный столб используется в качестве инструмента милосердия. Распространителей слухов о детях Елизаветы от Дадли в нормальных обстоятельствах скорее всего казнили бы через повешенье, потрошение и четвертование; но если эти слова считать не подстрекательством, а «всего лишь» клеветой, то и позорного столба вполне достаточно. В мае 1560 года служанку поставили к позорному столбу за попытку отравления хозяина. Если бы он умер, то за малую измену ее бы сожгли на костре. Если честно, ей вообще повезло, что до сих пор жива: ее дважды выставляли к позорному столбу, оба раза отрубая по одному уху, а на лбу у нее стоит клеймо.

Отрубание рук. Жестокость елизаветинского правосудия заходит даже дальше потрошения, сожжения на костре, клеймения и отрезания ушей. В 1559 году за почти удавшуюся попытку отравления – жертв спасла лишь находчивость женщины, давшей им выпить оливкового масла, – виновников (мужчину и женщину) дважды выставляют к позорному столбу и отрезают им обе руки и оба уха. По словам Вильяма Еаррисона, за преступный умысел перед повешеньем отрубают руки; кроме того, добавляет он, лишиться руки можно, затеяв драку в зале суда. Мы уже встречались с Джоном Стаббсом и его издателем, которым отрубили руки за трактат, который не понравился королеве. По закону вам все еще могут отрубить руку у Штандарта в Чипсайде, если вы ударите олдермена Лондона, но станут ли применять такое наказание – еще вопрос. Впрочем, учитывая, как в Англии любят отрубать руки, лучше не рисковать.

Колодки. Это рамка, состоящая из двух соединенных между собой досок, как на позорном столбе, но сделанная таким образом, чтобы держать сразу двух-трех людей за ноги. Колодки встречаются и в городах, и в деревнях: в городах в них часто заковывают тех, кто не слушается чиновника или дозорного; в загородных поместьях колодками (вкупе со штрафами) наказывают тех, кто позволил своим животным зайти на чужой участок и испортить посадки, тех, кто не чинит дорогу, а также за нравственные преступления. Но их применение не ограничивается только этими проступками: в 1561 году в Лондон пришел странник, и кто-то услышал, как он называет себя «царем царей и господом господствующих», после чего его посадили в колодки; в 1563 году нескольких женщин, которые съели мясо в рыбный день, тоже посадили в колодки и оставили там на всю ночь. Бродяг и разбойников регулярно сажают в колодки, после чего с побоями прогоняют из поместья. «Разрушение изгороди» часто карается штрафом в 12 пенсов и четырьмя часами в колодках. Если вы видите закованных рядом мужчину и женщину, то скорее всего, у них родился внебрачный ребенок и их приговорили к 12 часам в колодках.

Позорный стул. Во многих загородных поместьях и небольших городах действуют собственные традиционные наказания и подзаконные акты. Одно из самых распространенных таких наказаний в Англии – позорный стул. Это стул на длинном шесте, на который сажают женщину, одетую в одну сорочку. Потом ее либо поднимают высоко в воздух на всеобщее обозрение, либо окунают в пруд. По закону так наказывают «назойливую и злую женщину, которая дерется и пререкается с соседями и тем самым нарушает покой и порождает, поддерживает и способствует росту общественного беспорядка». За первый проступок обычно просто предупреждают и объявляют строгий выговор в церкви. Однако «рецидивисток» наказывают позорным стулом на каждом заседании литского суда – до тех пор, пока в конце концов не выставляют к позорному столбу. Что интересно, большинство женщин, которых приговаривают к позорному стулу, – замужние: как вы понимаете, у одиноких женщин меньше причин быть сварливыми. Мужчин, которые «нарушают общественный покой драками и пререканиями», обычно штрафуют либо сажают в колодки.

Позорная телега. Альтернатива позорному стулу – позорная телега с деревянными колесами, на которую сажают преступника и провозят его по всей деревне или городу. В 1571 году жену викария Эппинга в литском суде обвиняют в «излишней болтовне с соседями» и сажают в позорную телегу. Такому же наказанию подвергаются лондонцы, обвиненные в аморальном поведении. В декабре 1559 года жену ювелира Генри Глина провозят в телеге по всему городу за то, что она торговала сексуальными услугами собственной дочери. В следующем месяце по городу подобным образом провозят пекаря, уличенного в нескольких случаях прелюбодеяния. В июне 1560 года в телеге везут сразу двух мужчин и трех женщин:

Одного мужчину – за то, что он был сводником, приводившим женщин к незнакомцам; одна женщина содержала пивную «Колокол» на Грейсчерч-стрит, другая – пивную «Бычья голова» у Лондонского камня, обе были сводницами и шлюхами. Последние мужчина и женщина были братом и сестрой, которых застали вместе обнаженными.

Через несколько дней телега снова выезжает на дорогу – на ней сидит вдова мастера Уорнера, покойного сержанта Адмиралтейства, которого обвинили в порочной связи с ее дочерью и служанкой: они обе не замужем и беременны. А 16 июня 1563 года доктора Кристофера Лэнгтона, получившего образование в Итоне и Кембридже, члена Врачебного колледжа, провезли по Лондону, одетого в лучшую одежду – камчатный халат с бархатной подкладкой и бархатную куртку и плащ. Генри Мейкин отмечает, что к его плащу пришит синий капюшон и он «едет через Чипсайд в базарный день, а затем и через весь Лондон, ибо его застали с двумя юными девами одновременно».

Штрафы. После всех перечисленных расчленений, убийств и ритуальных унижений будет как-то прозаично сказать, что самая распространенная форма наказания во времена Елизаветы – штраф. Поместные, окружные и квартальные суды в первую очередь налагают штрафы – наказывают людей за проступки или за неисполнение долга. Штрафом карается игра в запрещенные игры, браконьерство, причинение легких телесных повреждений, выпас слишком большого количества скота на общем пастбище, угон чужого скота, засорение сточных канав и т. д. Штрафы за мелкую кражу и воровство обычно малы – 4 пенса за кражу подковы, 12 пенсов за незаконно выловленную рыбу, – но даже такие маленькие суммы выплатить очень тяжело, если вы бедны. Большие штрафы в 5 фунтов и более налагаются на чиновников, которые не исполняют свой долг или не подчиняются указаниям королевского двора. Кроме того, поместные суды пользуются большими штрафами в качестве угрозы: если кто-то не хочет расчищать засоренный ручей, то под угрозой штрафа в 2 фунта он побежит это делать со всех ног.

Как избежать правосудия, или Процесс расследования преступлений

Вам наверняка интересно, как ловят преступников в XV веке – когда нет еще ни криминалистов, ни полиции в ее современном понимании. Ответ прост: о преступлениях сообщают местные жители. Старая система «Держи! Лови!» до сих пор действует: всех жителей деревни или города разделяют на «десятки» (группы из десяти человек), которые обязаны сообщать о проступках друг друга. При обнаружении преступления поднимается тревога, и вся десятка обязана преследовать преступника и сообщить о происшествии окружному констеблю. В зависимости от тяжести проступка окружной суд передает дело либо мировым судьям на квартальную сессию, либо королевским судьям на выездную сессию.

Если констеблю сообщат о преступлении, он, скорее всего, допросит свидетелей. Если найдут труп, то вызовут коронера. В 1577 году Алису Нит арестовали по подозрению в убийстве золовки: ей перерезали горло прямо в постели. Констебль допрашивает всех свидетелей и потенциальных подозреваемых – всех, кто недавно побывал в коттедже. Один свидетель сообщает, что муж Алисы воскликнул «Боже, спаси мою жену!»; это якобы означает, что он считает, что жена убила его сестру. Другие говорят, что Алиса ненавидела свою золовку, потому что считала, что покойная убила двоих ее детей. Все свидетели смогли доказать, что в ночь убийства были в другом месте. А затем показания дает дочь Алисы, Абигейл. Она говорит, что в ту ночь спала в одной комнате с убитой тетей, но настаивает, что ее убила не мать. Однако после тщательного допроса она изменяет показания: признается, что не спала и видела, как мать перерезала тете горло. А затем добавляет, что мать попросила ее никому не говорить о том, что произошло. Алису Нит сажают в тюрьму, а на следующем заседании суда приговаривают к повешенью.

Дело Алисы Нит развивалось довольно прямолинейно: как мы видим, систематический опрос свидетелей дает неплохие результаты. Тем не менее многие другие дела раскрыть намного сложнее. О преступлениях часто никто не сообщает. В небольших поселениях, где все знают, кто совершил преступление, не всегда хотят выдавать виновника властям. Если о преступлении все же сообщают и начинается расследование, местные жители иногда просто ничего не говорят. Констебль, мировой судья или коронер могут пригрозить большим штрафом (5 фунтов и выше), если они не ответят. В таких случаях показания часто выдумывают: например, преступника называют Ричард Немо (Ричард Никто). Во многих районах Эссекса местные жители приписывают преступления «Джону из Лава», «Джону из Стайла» или «Джону из Ноука». Если девушку-служанку избивают до смерти, то преступление часто приписывают несуществующему человеку – на том основании, что хозяин имеет право бить подчиненных. Как-то утром один земледелец, рассердившись, что его служанка слишком долго кормит свиней, ударил ее по лицу, и у нее из носа хлынула кровь. Через шесть недель она умерла. Когда дело дошло до суда, его не признали виновным в убийстве; вместо него обвинили «Джона из Стайла».

Чувство «природной справедливости», порождающее столь снисходительные приговоры, распространяется и на другие преступления. Беременная служанка в доме йомена тайно рожает ребенка, а затем прячет его среди хозяйских свиней. Когда йомен находит мертвого младенца, то доносит на служанку констеблю. На суде присяжные выносят вердикт, что ребенок был уже мертв, когда его принесли в свинарник. Другой случай – женщина утопила ребенка в лошадином пруду и бросила труп на дно, прижав камнями. Здесь тоже сработала презумпция невиновности: присяжные решили, что ребенок родился мертвым. Так же снисходительно присяжные относятся и к человеку, укравшему гуся, чтобы накормить семью, – они могут, например, умышленно занизить стоимость птицы, чтобы вора просто оштрафовали за мелкую кражу, а не повесили.

Церковное право

Пожалуй, самая большая разница между правом елизаветинских времен и современным – религиозная составляющая. Некоторые нравственные правила, относящиеся ко всему обществу, уже описаны: в частности, сводников и пары, уличенные в инцесте, возят по улицам на позорной телеге. Тем не менее эти примеры и близко не дают истинного представления о том, сколько дел рассматривается в церковных судах. Взрослое население Эссекса, 35 тысяч, к концу правления Елизаветы выросло до 40 тысяч. Не менее 15 тысяч человек – более трети – привлекали к суду за сексуальные преступления. Причем это – не какая-то отличительная черта Эссекса. В Йоркской епархии доля взрослых, уличенных в сексуальных преступлениях, еще выше. Похоже, люди много занимаются сексом, причем зачастую незаконным. Чаще всего о сексуальных преступлениях доносят ревнивые мужья и жены, или же они открываются из-за беременности служанок, девушек, незамужних женщин и вдов. Даже по подозрению в сексуальном преступлении вас могут вызвать в суд, чтобы вы доказали свою невиновность. Вы, возможно, не очень серьезно отнесетесь к церковному праву по сравнению с общим – как и многие англичане того времени, – но сама его вездесущность напоминает нам, что Англия – очень религиозная страна.

Если обнаружится, что вы живете аморально или нарушаете любой церковный закон, то ктиторы вашего прихода доложат о вас в местный архидьяконский суд. После этого вас обяжут явиться перед судебным приставом в определенный день. Если вы невиновны, то обязаны найти некоторое число «компургаторов» – честных и благоразумных прихожан, – которые пойдут с вами в суд и поклянутся в вашей невиновности. Точное количество компургаторов определяет суд; обычно их нужно пять или шесть, но для более серьезных преступлений могут попросить привести даже восемь или девять. Мужчины должны приводить мужчин, женщины – женщин («компургатрис»). Если архидьяконский суд находится в 20–30 милях от вашего прихода, то вам придется потратить немало денег – в частности, вашим сопровождающим нужно где-то ночевать. Таким образом, если вы бедны, то, вполне возможно, вообще не сможете привести компургаторов. Более того, если хотя бы один компургатор не явится или откажется клясться на Библии, прежде чем давать показания, то вас объявят виновным и наложат епитимью.

Самая распространенная епитимья, накладываемая архи-дьяконским судом, – в воскресенье встать у двери вашей приходской церкви, одетым в белую одежду и держа в руках белый жезл, и сознаться в своем грехе собратьям-прихожанам. Кроме того, вам придется стоять перед всем приходом во время службы, пока священник читает подходящую к случаю проповедь. Возможно, вам придется исполнять епитимью даже два или три воскресенья подряд. Другое наказание – стоять (прямо или на коленях) босиком и с непокрытой головой на рынке в бумажной шляпе, на которой написано «блудник», «богохульник» или «прелюбодей». Замужних женщин могут заставить распустить волосы, подчеркивая их развратность. Если человек совершит грех, затронувший сразу два прихода, то епитимью ему придется исполнять в обоих местах. Подобное публичное унижение считается одновременно средством устрашения и наказания. Правда, эта система не беспристрастна. Если семейную пару обвинят в адюльтере и женщина найдет себе достаточно компургатрис, а мужчине компургаторов найти не удастся, ему все равно придется исполнить епитимью. Что еще парадоксальнее – его любовница может спокойно сидеть среди прихожан, потому что ее уже признали невиновной, пока муж признаётся, как согрешил с ней.

Если у вас нет денег, чтобы ехать в суд с компургаторами, вы можете окончательно поставить крест на своей репутации и согласиться, чтобы вас отлучили от церкви: в одном Эссексе за время правления Елизаветы так поступили 4 тысячи человек. Существует два типа отлучения от церкви. Малая анафема – это просто запрет на участие в церковных службах и в таинствах брака и причастия. Большая анафема, однако, – куда более серьезная вещь: она означает, что вам нельзя появляться в домах христиан, а вашим соотечественникам-христианам нельзя вам помогать; вы не можете иметь представителя и представлять себя самостоятельно ни в каком суде: ни в светском, ни в церковном; наконец, вас запрещено хоронить на освященной земле. Если вы ведете себя особенно оскорбительно, то архидьяконский суд может обратиться к епископу за петицией королеве о вашем аресте. Впрочем, это редкое явление. Большинство людей сдается после того, как их наказывают малой анафемой. Тех же, кого и это не останавливает, остальные прихожане считают безнадежными – по сути, они добровольно исключают себя из общества.

Нравственные преступления

За какие же преступления вы можете предстать перед архи-дьяконским судом? Распространенная причина – несоблюдение церковных ритуалов. Собственно, это второй по распространенности проступок среди всех светских и церковных преступлений и проступков (на первом месте – сексуальные преступления). Посещение церкви обязательно для каждого англичанина старше 14 лет: вы должны ходить туда каждое воскресенье, в 19 дней поминовения святых, а также в праздники Обрезания Господня (1 января), Богоявления (6 января), Благовещения Пресвятой Девы Марии (25 марта), Рождества, в понедельник и вторник на Страстную неделю, а также в понедельник и вторник в неделю Троицы. За неявку положен штраф: если не придете один раз, должны будете уплатить шиллинг, за регулярное непосещение – больше. Детей нужно не меньше двух раз в месяц отправлять в церковь на катехизис. Также среди нравственных преступлений – отказ крестить ребенка и открытие лавки в воскресенье.

В Стратфорде-на-Эйвоне в октябре 1592 года не менее 37 ремесленников обвинили в том, что они открыли лавки в святые дни. Когда женщину из Стратфорда в суде обвинили в драчливости, жестокости и непосещении церкви, она воскликнула: «Божьи раны! Чума Божья на всех вас и ветры из зада каждому!» Подобное «продуманное» богословское выступление может привести к еще большим проблемам: за божбу на нее вполне могут донести еще и ктиторы. Даже если вы заснете во время проповеди, вас накажут. Учитывая, что проповеди иной раз длятся часа по три, понятно, почему некоторым присутствующим становится скучно. В 1593 году Дороти Ричмонд из Грейт-Голланда, графство Эссекс, вызывают в архидья-конский суд за то, что она «нарушила спокойствие» во время проповеди. Она «ткнула иголкой в ягодицу Эдди Эльфаундера».

Диффамация – это церковный эквивалент «светской» клеветы. Большинство непочтительных речей считаются клеветой (или пасквилем, если изложены письменно), но если в них подвергается сомнению нравственность жертвы, то это уже диффамация, и с ней разбирается архидьяконский суд. Если кто-то назовет вас «шлюхой и отъявленной шлюхой», то вы можете донести на него ктиторам, и клеветнику придется ответить за это перед архидьяконским судом. Так что архидьяконский суд – довольно-таки веселое место: там постоянно звучат крепкие словечки, некрасивые истории и обличительные речи. В 1586 году Джон Ворм подает иск на Елену Рэнд за диффамацию. Свидетельница дала показания, что, когда они с Еленой Рэнд и своими мужьями гуляли по лужайке во время сенокоса, Елена заявила, что

Джон Ворм вел себя с ней непристойно, уложил ее в постель в ее собственном доме, и, прежде чем ей удалось отбиться от него, она предложила ему свое тело на следующий день. Получив с нею удовольствие, Ворм сказал ей, что смог бы сделать такое же влагалище из планки и двух кроличьих шкурок, как у его жены.

Проблема с такими делами – в том, что невиновность доказать очень трудно, и Елена Рэнд испытала это на себе. Хуже того: если вы не сможете доказать свои обвинения, то в диффамации обвинят вас самих. В июле 1583 года женщина из Хартфордшира по имени Елена Бартон заподозрила, что муж изменяет ей с Изабель Тодд. Однажды она проследила за мужем до дома Изабель. Она незаметно пробралась в дом и ворвалась в спальню, где увидела, как полураздетый муж прижимает Изабель к стойке кровати. После перебранки Елену выгнали из комнаты. Затем люди собрались вокруг Елены и сказали ей: «Только плохая птица разоряет собственное гнездо». Хуже того – любовница мужа, Изабель, затем еще и подала на Елену в суд за диффамацию и выиграла дело.

Еще лицом к лицу с архидьяконом вы можете оказаться из-за пьянства. Естественно, если в пьяном виде вы устроите дебош или подеретесь, то окажетесь в светском суде – но даже если вас просто увидят пьяным, то вполне могут вызвать в суд церковный. Вас могут наказать, если вы пьяными легли спать в поле, если настолько напились, что даже не смогли встать, или даже если обмочились пьяными в собственной постели (впрочем, обычно такое случается в чужой постели). Обычно виновный должен исполнить епитимью в церкви: перед ним поставят несколько пивных кружек объемом в пинту, он опустится на колени и признается в своих прегрешениях. В 1584 году в доносе на пономаря одного из приходов Колчестера говорится, что он «матерщинник, богохульник, клеветник и подозревается в пьянстве». Тот, кто донес на него ктиторам, явно не хотел упускать ни одной мелочи.

Вот мы и добрались до секса – самого распространенного (с большим отрывом) нравственного преступления. Как и диффамацию, сексуальное преступление доказать довольно сложно, потому что доказательства в суде брать неоткуда – за исключением случаев, когда женщина забеременеет, кто-то из партнеров во всем признается сам или подхватит венерическое заболевание. Но даже сама по себе беременность ничего не говорит о том, кто именно в ней виноват. Так что большую часть «доказательств» обычно составляют слухи, чувство вины и народное возмущение. Естественно, верность жены мужу настолько важна, что люди обращают внимание на малейшее бесчестье, даже на ложные слухи; с другой стороны, и мужчины, и женщины часто покрывают сексуальные прегрешения супругов. Мужчинам, в частности, совсем не хочется, чтобы вся округа знала, что им наставили рога. Репутация настолько важна, что многие люди будут яростно отрицать любые обвинения в свою сторону – не важно, реальные или нет.

Что неудивительно, чаще всего и мужчин, и женщин вызывают в суд за супружескую неверность. Или, если точнее, за подозрения в супружеской неверности. В 1591 году кто-то увидел, как женщина в сумерках впустила к себе домой троих мужчин. Когда представители власти пришли в дом, чтобы проверить информацию, они обнаружили, что все трое мужчин спят в разных кроватях, а женщина сидит у огня, одетая в одну сорочку. Ее обвиняют в распутстве и назначают ей епитимью. В 1579 году одной вдове удается уговорить Еенри Пакера провести ночь у нее дома. Он уходит спать в другую комнату, но ночью слышит, как она вздыхает, и идет к ней. Она говорит, что у нее замерзли ноги, и просит их согреть; он выполняет просьбу. Когда обнаруживается, что вдова беременна, соседи точно уверены, кто в этом виноват. И Еенри Пакера, и саму вдову вызывают в суд. Вдова приводит с собой достаточное количество компургатрис. Еенри Пакеру, однако, поддержки найти не удается, и вместо этого он во всем признаётся, так что епитимью приходится отбывать ему одному. Очень иронично – учитывая, что сейчас мы считаем, что в мире тогда безраздельно властвовали мужчины.

Послушав церковные судебные процессы, вы рано или поздно решите, что Церковь больше интересуют сами преступления, которые она рассматривает, а не их жертвы. Если говорить о сексуальных преступлениях – то так оно и есть. Например, и мужчин, и женщин могут наказать в церковном суде просто за то, что они приютили у себя незамужнюю женщину с ребенком. В современном мире это сочли бы за проявление милосердия. В 1564 году мужчину, приютившего беременную девушку «Христа ради», приговорили к публичной епитимье на рыночной площади и пожертвованию 2 шиллингов в пользу бедных – несмотря на то что его никак нельзя было обвинить в ее беременности. В 1566 году Агнессу Рук, вдову из Вест-Хэма, вызвали в архидьяконский суд по обвинению в укрывательстве чужой беременной служанки. Ее отпустили только после того, как архидьякону сообщили, что девушка попыталась утопиться, а добрая вдова спасла ее и приютила у себя.

Бывает и хуже. Если служанку изнасиловали, она забеременела, но не смогла убедить светский суд принять меры против насильника, то церковный суд заставит ее страдать за «преступление». Незадолго до Рождества 1590 года Джоанна Сомерс пасла в поле хозяйский скот, и тут к ней подошел некто Райс Эванс. Он схватил ее и жестоко изнасиловал, сказав «можешь кричать сколько хочешь – все равно никто не услышит». После этого Джоанну отвели в архидьяконский суд за прелюбодеяние. Похожий случай случился с Джейн Райт в 1579 году. Она была служанкой в семье Джона Лоуренса из Колн-Энгейна и его жены Джоанны. Однажды ночью хозяин, лежавший в кровати, попросил ее потереть ему спину. Она отказалась, но мистрис Джоанна призвала ее все же выполнить просьбу. Ее заставили лечь в постель в одежде и тереть ему спину, пока она не устала и не замерзла; после этого Джон и Джоанна потребовали, чтобы она забралась под одеяло и продолжила тереть дальше. Позже Джейн призналась, что

…он и его жена соблазнили ее той ночью и еще несколько раз лечь с ними в постель обнаженной, после чего он имел с нею плотскую связь, а его жена, лежала рядом и уверяла ее, что с ней не случится ничего дурного и что они уже так делали с другими служанками до нее.

Джейн забеременела, и на нее донесли архидьякону. Она созналась во всем, и ее заставили встать на крыльце церкви в белой одежде «и признаться в своем прегрешении после проповеди, моля Бога и прихожан простить ее». Вам наверняка захочется посмотреть на Джона и Джоанну Лоуренс в тот момент, когда бедная Джейн исповедуется.

Часто говорят, что общество нужно оценивать по тому, как оно относится к самым беззащитным своим членам. С этой точки зрения можно сказать, что елизаветинская Англия – век не только золотой, но еще и ужасающе несправедливый. Большую часть этих несправедливостей нельзя оправдать политическими нуждами: они не связаны ни со Звездной палатой, ни с необходимостью организовать эффективное функционирование общества. К безопасности страны они тоже не имеют отношения. Это просто результат того, что люди, не способные бороться с собственными естественными склонностями, предпочитают обвинять в своих слабостях и желаниях тех, кто стоит ниже них по социальной лестнице; они слишком горды, чтобы признать, что грехи, которые они публично очерняют и за которые наказывают других, на самом деле – их собственные.

XII Развлечения

Если бы какой-либо аспект человеческой жизни вообще не менялся на протяжении столетий, то это, скорее всего, были бы удовольствия. В конце концов, все мы люди, так что способы, которыми мы достигаем удовлетворения, кардинально меняться не должны. Или, выражаясь по-другому, если в одном веке нам что-то нравится, то есть большая вероятность того, что и в другом веке нам тоже будет это нравиться. В целом это верно: людям XVI века нравится ходить в театр, играть в шахматы, слушать музыку, заниматься любовью, пить вино и пиво, читать книги и любоваться достопримечательностями. Но они получают удовольствие и от таких вещей, которые нас пугают. Если вы услышите крики и увидите возбужденные лица зрителей на травле быка или улюлюканье зевак, когда внутренности изменника вырезают и сжигают на костре прямо у него на глазах, то наверняка задумаетесь, как вообще современники Шекспира могли понять гуманизм его произведений.

Туризм и осмотр достопримечательностей

Если вы посетите елизаветинскую Англию, то наверняка захотите осмотреть ее достопримечательности – как и в современном нам мире. Одно из излюбленных мест туристов – знаменитый корабль Дрейка «Золотая лань», стоящий на приколе в Гринвиче. Вы не только можете подняться на борт, но и арендовать его для банкета. К сожалению, корабль потихоньку разбирают, потому что большинство посетителей забирают с собой по маленькому кусочку в качестве сувенира. Если вы хотите увидеть «Золотую лань» во всем великолепии, поторопитесь: к 1618 году от нее останется один киль.

Самые привлекательные туристические объекты – это, скорее всего, королевские дворцы: не только Уайтхолл, Хэмптон-Корт и Несравненный дворец (Суррей), но и более далекие – дворец Вудсток (Оксфордшир) и Виндзорский замок (Беркшир). Естественно, посетить их могут не все. Вам нужно будет достать рекомендательные письма у друзей, обладающих нужными связями, а потом нанять лошадей или кареты, чтобы добраться до места. В Хэмптон-Корте вам покажут королевские апартаменты (в том числе опочивальни короля и королевы) с гобеленами, коврами, картинами, часами, музыкальными инструментами и королевской мебелью, а также библиотеку, часовню и сады. В Уайтхолле вы увидите коллекцию голландских картин, собранную королевой, ее гардероб и драгоценности и «индейскую постель» с «индейскими» же пологом и столиком.

По Тауэру вас будет водить гид, который расскажет вам о большой пушке и доспехах Еенриха VIII, выставленных там в качестве экспонатов. Как ни странно, вас сводят даже в подземелье, где покажут орудия пыток, применяемые против католиков. Но не верьте всему, что говорит вам гид, – особенно тому, что Белую башню построил Юлий Цезарь и обедал там в зале на первом этаже. Если вы пройдете полную экскурсию, то увидите королевские апартаменты, Монетный двор, Трейторс-гейт, топор для казней и королевский зоосад (со львами, названными в честь королей и королев династии Тюдоров, «последним волком в Англии», тигром и дикобразом). Имейте в виду, что за посещение каждой комнаты вам нужно будет дать чаевые. Томас Платтер и два его спутника, сходившие на экскурсию в 1599 году, восемь раз выдавали чаевые по 3 шиллинга. Общая цена оказалась равна 20-недельной зарплате рабочего, так что, как вы понимаете, далеко не все лондонцы ходят на экскурсию по Тауэру.

Кроме того, в Лондоне вы можете посетить дома, которые в последующих веках получат название «кунсткамер». В доме мистера Коупа, например, можно найти такую экзотику, как африканский талисман из человеческих зубов, рог и хвост носорога, хвост единорога, «чертов палец, выбитый из мачты, в которую в шторм попала молния», забальзамированного младенца, «круглый рог, выросший на лбу англичанки», жезлы и погремушки шута Генриха VIII, фарфор из Китая, увеличительное зеркало и индейское каноэ с веслами, свисающее с потолка посреди комнаты. Как позже напишет Шекспир в «Буре», «в Англии… те, кому жалко подать грош безногому калеке, охотно выложат в десять раз больше, чтобы поглазеть на мертвого индейца». Те, у кого нет денег на входной билет в такой дом, могут увидеть диковинки и прямо на улицах. В 1581 году по городу ходят голландский гигант ростом больше 7 футов 6 дюймов и трехфутовый карлик, который легко проходит между ног гиганта. В одном из домов на Лондонском мосту в 1599 году выставляют взрослого живого верблюда. Клавдий Холлибенд даже встретил уличного артиста (makesport), который зарабатывал на жизнь шпагоглотанием.

Впрочем, самые популярные достопримечательности города – это публичные церемонии и процессии. В первую очередь – любые, в которых участвует королева, например празднества в Лондоне 14 января 1559 года, в канун ее коронации, когда она проехала через весь город в Вестминстер, а лондонцы устраивали спектакли, делали «живые картины» и пели гимны. День восхождения на трон тоже стал большим праздником: в городе звонили колокола, а на улицах разжигали костры и расставляли столы для пиров. Через несколько лет появилась новая традиция: в годовщину коронации придворные устраивали рыцарский турнир на площадке в Уайтхолле. Тысячи людей собирались посмотреть на сражение сэра Филипа Сиднея и сэра Генри Ли или на графа Эссекса, который в 1596 году победил всех, кто бросил ему вызов, и сломал 90 копий за 108 проведенных боев. Рыцарство, конечно, уже отжило свое, церемониальные турниры были не такими жестокими, как в прежние времена, но тем не менее зрелище осталось великолепным. Иногда, когда королева отправляется в путешествие, в ее честь устраивают фейерверки – как, например, в Кенилворте в 1575 году. В сельской местности самый популярный праздник – Майский: люди идут в поля и резвятся там всю ночь, а на следующий день возвращаются с майским деревом. К сожалению, пуритане пытаются жечь майские деревья, называя их «вонючими идолами». Они уже так поступили с огромным майским деревом, которое обычно ставили на Корнхилле в Лондоне.

Пивные и таверны

Елизаветинские англичане обожают пиво и вино, так что пивные, таверны и «рюмочные» очень популярны. Именно там люди потакают чуть ли не любым своим прихотям: в таверне вам предложат еду и питье, музыку, разговоры, флирт – а в некоторых местах и куда больше простого флирта. Большинство таверн располагаются в домах с большими холлами, на которых висят соответствующие вывески. Теоретически все они должны получать разрешение от городских властей, но на практике так происходит далеко не всегда. В Лондоне к 1599 году в респектабельных заведениях стали ставить перегородки между столами, так что посетители получили возможность вести приватные беседы, попивая подслащенное вино и слушая игру скрипачей.

Многих мужчин таверны привлекают еще и иными услугами: за 6 пенсов можно переспать с местной шлюхой. Как вы узнали в предыдущей главе, по большей части проституция – это мелкомасштабное «предприятие»; сексуальные услуги обычно оказывает либо хозяйка пивной, либо одна из ее дочерей. Например, Джоанна Евин из Клейверинга (Эссекс) – деревенская проститутка; она работает дома у матери и спит с теми, кого мать к ней пустит. Но даже у таких мелких предприятий случаются проблемы. Незадолго до Рождества 1567 года жена Еенри Коу решила, что не может больше терпеть походов мужа по проституткам, и отправилась в пивную в Челмсфорде, которую держала вдова Бауден. Было темно, около шести часов. Когда Еенри услышал крики жены, ворвавшейся в пивную, он торопливо натянул чулки и сбежал через черный ход. Так и не найдя мужа, добрая жена Коу схватила вдову Бауден и ее дочь (местную шлюху) за волосы и стала их избивать. Дочь сумела вырваться, выбежала на улицу и подняла тревогу. В конце концов констебли задержали и Еенри Коу, прятавшегося в саду. Удовольствия в некоторых тавернах могут обойтись куда дороже 6 пенсов, даже если вы не заразитесь сифилисом. Жена Генри наверняка страшнее любой епитимьи, к которой его может приговорить церковный суд.

Еще в таверну люди ходят покурить. Джон Хокинс в 1565 году увидел, как курят табак во Флориде, и, скорее всего, завез эту привычку в Англию в следующем году, когда вернулся. Курение сразу же стало популярным; люди считали его экзотичным и интересным. Оно привлекательно сразу для всех чувств: характерный запах, чувство от вдыхания дыма в легкие, а в рассматривании того, как он рассеивается при свете свечей или выходит изо рта колечками, есть что-то неземное. Некоторые считают, что «из-за него изо рта воняет, как от лисьей мочи», но они в меньшинстве. Вильям Гаррисон пишет в своей «Большой хронологии» за 1573 год, что

…сейчас употребление индейской травы под названием «тобако» с помощью инструмента, похожего формой на маленький ковш, посредством которого дым поступает через рот в голову и легкие, в Англии резко выросло – оно помогает против насморка и прочих заболеваний, порождаемых легкими и внутренними органами, причем не без успеха.

Если вы заядлый курильщик, отправляйтесь в Англию после 1573 года. Впрочем, эта привычка недешева: четверть унции табака в таверне стоит 10 пенсов. Соответственно, у трубок очень маленькие чаши, и курильщики зачастую делятся ими друг с другом. Стоит отметить, что новую привычку еще не назвали словом «курение»: тогда говорили, что вы «пьете» дым. Женщины тоже «пьют» дым, иногда запивая его подслащенным испанским вином.

Не все разделяют уверенность Гаррисона в том, что табак полезен для здоровья. Врач под псевдонимом «Филарет» в 1602 году опубликовал буклет под названием «Работа для трубочистов, или Предупреждение для любителей табака». Как и будущий король Англии Яков I, который в 1604 году тоже издал трактат против курения под названием «Обличение табака», Филарет пытается отучить людей от пагубной привычки. Он говорит, что табак слишком сух, чтобы принести пользу здоровью – особенно он вреден для людей с холерической личностью. Табак вызывает привыкание и приводит к бесплодию, несварению желудка и простудам. Более того, он и эстетически непривлекателен:

Если кто-либо настолько ослеплен табаком, что не желает признавать, что испарения, попадающие в мозг, – темного цвета и избыточно сухие, пусть он просто посмотрит на клубы дыма, выходящие из носа любителей табака, или на налет дыма, оставшийся на табачной трубке после вдыхания, и тут же поймет, насколько был неправ.

Томас Платтер, похоже, общался либо с Филаретом, либо еще с кем-то, кто уподоблял курильщиков трубочистам. В 1599 году он пишет, что англичане

…носят инструмент [трубку] с собой и зажигают ее при любом удобном случае – в театре, в таверне, еще где-нибудь… от этого они становятся шумными и веселыми и довольно вялыми, словно пьяные, хотя эффект вскоре проходит. И они пользуются ей так часто из-за удовольствия, которое она доставляет, что проповедники призывают их прекратить себя уничтожать. А еще мне рассказали, что после смерти у одного человека в венах обнаружили сажу, как в печной трубе.

Игры

Если вы будете сопровождать корнуолльского джентльмена Вильяма Карнсью в 70-х годах XVI века, то увидите, что когда он не проверяет, как идут дела в поместье, не работает мировым судьей и не читает книги, то проводит время за играми в шары, бросание колец и карты с друзьями. Вы, наверное, подумаете, что это вполне невинное времяпрепровождение. Однако играть в эти игры почти всем запрещено законом. Еще в Средние века короли запрещали людям играть в «нечестивые игры», чтобы заставить их больше упражняться в стрельбе из лука. В 1542 году Генрих VIII выпустил закон, который запрещал всем ремесленникам, земледельцам, батракам, морякам, рыбакам, водоносам, слугам и подмастерьям играть в нарды, карты, кости, футбол, шары, теннис, бросание колец, кегли и «толкни монету». Карнсью разрешается играть в эти игры только потому, что он дворянин и имеет годовой доход больше 100 фунтов. Всем остальным разрешается играть только на Рождество и только дома. Наказание за каждое нарушение – большой штраф в 1 фунт.

По этой причине играть где и когда попало точно не стоит. В Лондоне и на полях в сельской местности оборудованы дорожки для игры в шары, но за нелицензированную дорожку владелец может получить штраф в 2 фунта за каждый день ее работы, а любой, кто там играл, будет оштрафован на 6 шиллингов 8 пенсов. Дрейк играет в шары на Плимутском мысе, когда поступает весть о приближении Непобедимой армады; именно тогда он произносит знаменитые слова о том, что у него «есть еще достаточно времени, чтобы выиграть, а потом уже победить испанцев». Если с ним играли еще и матросы, то они вполне могли пропустить великую битву – потому что с формальной точки зрения их нужно было снять с корабля и отправить к мировым судьям на ближайшее квартальное заседание. На деле же штрафы оказываются меньше, чем предписывает закон: иногда мировые судьи штрафуют нарушителей всего на 40 пенсов, надеясь, что в действительности они выплатят более солидную сумму. Тем не менее штрафа в десятидневную зарплату достаточно, чтобы отпугнуть большинство рабочих. Те же штрафы полагаются и людям, держащим нелицензированные теннисные корты, но вы не увидите арестов за игру в теннис, тогда как игроков в шары арестовывают сотнями. Игра, конечно, популярна – только в 1559–1560 годах теннисных мячей завезли в Англию на сумму 1699 фунтов, – но те, кто играет в теннис без разрешения, обычно не строят для этого кортов, а играют прямо на улице. Теннисные корты – это привилегия аристократов, которые играют в приватной обстановке, да и ограничениям и штрафам не подвержены.

В шахматы и нарды в основном играют джентльмены и на ставку, но вот в карты играют везде – от пивных до дворцов. Самые популярные игры – тройка (Gleek), примеро (Primero), прима-виста (Prima-vista), сорок пять (Maw), сотня (Cent или Saint), похожая на современный пикет, тридцать одно (One-and-Thirty), нью-кат (New Cut) и козыри (Trumps), похожие на современный вист. Королева очень любит играть в карты и ставит большие суммы. Играя в сорок пять с лордом Нортом в августе 1577 года, она выигрывает у него 33 фунта, а потом, играя в примеро на удвоенной ставке, выигрывает еще 33 фунта. «Толкни монету» (тогда по-английски игра называлась shovegroat, позже – shove-halfpenny) и кости тоже очень популярны среди всех слоев общества; опять-таки, важнее не игра как таковая, а ставки. Но остерегайтесь шулеров. Если верить книге Гильберта Уокера «Как распознать мошенника при игре в кости» (1552), в лондонских тюрьмах делают 14 различных видов шулерских костей, например «мешочек пятерок и двоек» или «мешочек фуллэмов», так что вам, например, может достаться набор костей, где будет всегда выпадать только чет, только нечет или одни шестерки. «Фуллэмы» (fullams) делают тяжелее с одной стороны, добавляя ртуть или свинец, а к одной грани «бристлов» (bristles) прикрепляют небольшие щетинки, чтобы кость ни за что на нее не упала.

Впрочем, одну азартную игру государство всемерно поддерживает: лотерею. Впервые ее объявили в 1567 году, распродав 4000 билетов по 10 шиллингов. Первый приз – 5000 фунтов: 3000 наличными, 700 – серебром и серебряной посудой, остальное – гобеленами и льном. Второй приз – 3500 фунтов (2000 наличными, 600 – серебром, остальное – гобеленами и льном). Есть еще 11 призов, всё менее ценных – до 140 фунтов; 12 призов в 100 фунтов, 24 приза в 50 фунтов и так далее, вплоть до 10 тысяч призов в 15 шиллингов. Билет нужно купить до 1 мая 1568 года; тиражи проходят с 11 января по 6 мая 1569 года у западного входа Собора Святого Павла. Лотерея не пользовалась большим успехом: билеты были слишком дорогими. Менее амбициозная трехдневная лотерея в 1586 году прошла успешнее, но вам вряд ли захочется в ней участвовать: разыгрывают там лишь различные части доспехов.

Спорт на открытом воздухе

По Закону о лучниках 1542 года каждый мужчина старше 17 и моложе 60, не увечный и не покалеченный, а также все аристократы, духовные лица и судьи обязаны хранить дома лук и четыре стрелы или заплатить штраф 6 шиллингов 8 пенсов. Каждый отец мальчика в возрасте 7-16 лет также обязан купить лук с двумя стрелами сыну, чтобы научить его стрелять. Луки из ильма, ясеня и ореха должны стоить не более 12 пенсов; даже самые лучшие тисовые луки нужно продавать не дороже 3 шиллингов 4 пенсов. Экспорт луков и стрел запрещается, а иностранцам в Англии нельзя практиковаться в стрельбе. Мужчинам старше 24 лет запрещается тренироваться на мишени, расположенной менее чем в 220 ярдах (восьмая часть мили). Каждый мужчина обязан стрелять по мишеням каждое воскресенье и в праздники, а приходы платят штрафы, если не поддерживают мишени в надлежащем виде. Англичане приводят победы при Креси, Пуатье, Азенкуре и Флоддене в качестве доказательства того, что умение стрелять из лука необходимо для поддержания английской гордости. Можете не сомневаться: стрельба из лука в Англии – не только метод ведения войны, но и национальный спорт.

Тем не менее стрельба из лука постепенно теряет популярность. Сельские жители предпочитают стрелять кроликов и пернатую дичь из арбалетов. Ополчение все чаще пользуется огнестрельным оружием, тем более что оно дешевеет (в 60-х годах XVI века средняя цена составляла 8 шиллингов 3 пенса). В 1577 году Вильям Гаррисон высказывает мнение, что «наши умения в стрельбе практически погибли». Тренировки в стрельбе из лука опасны: многие лучники и зеваки погибают у мишеней, так зачем же тренироваться в эпоху пистолетов? Несмотря на попытки королевы укрепить отцовский Закон о лучниках (она переиздавала его в 1566 и 1571 годах), дни большого лука были уже сочтены. Во многих поселениях за мишенями не ухаживают. В Перли в 1591 году арендаторы поместной земли признались, что уже десять месяцев не стреляли из лука. К концу правления Елизаветы закон соблюдает все меньше и меньше народу. Джон Стоу пишет: «Что мне говорить о старинных ежедневных упражнениях с луком, если жители этого города практически о них забыли?» Лондонцы гораздо чаще ходят на дорожки для игры в шары, чем к мишеням.

Любимый вид «спорта» аристократов и джентльменов – охота, в основном на оленей, зайцев и пернатую дичь. Чтобы поднять дичь, на нее спускают спаниелей, а затем погоню продолжают гончие. «Спаниели и ищейки с висячими ушами находят дичь по запаху от следов, – пишет Вильям Горман и добавляет: – Борзая собака обгоняет зайца и хватает его зубами».

Многие считают, что охотиться на зайцев с борзыми слишком легко. Самая желанная цель – самец благородного оленя: четырехлетний (stag), пятилетний (great stag) и особенно шестилетний или старше (hart). Владелец парка может сделать либо отличный подарок друзьям и родственникам, либо приготовить из оленя пирожки, которые поставят на стол гостям – это знак высокого положения. Если мимо вас жарким летним днем пронесется большая охота, то вы услышите лай собак и рев охотничьих рогов и, может быть, увидите оленя, бегущего через лес в поисках безопасного места. Свора собак погонит его к воде. Когда олень прыгнет в воду и поплывет (его рога напомнят вам паруса большого галеона), собаки погонятся за ним – и вдоль берега, и прямо в воде. А потом вы услышите топот галопирующих лошадей. Появятся всадники, ловко маневрирующие между деревьями. За ними, одетые в кожаные куртки, прибегут пешие охотники. Всех захватил азарт погони – и ожидание пира после удачной охоты. Роберт Лейнем писал в 1575 году: «Это времяпрепровождение, доставляющее наивысшее удовольствие всем чувствам сразу».

Одно из достоинств охоты в елизаветинской Англии – это едва ли не единственная серьезная физическая нагрузка, доступная и мужчинам, и женщинам. Королева очень любит охотиться, как и многие английские аристократки, с удовольствием демонстрирующие, как хорошо они держатся в седле. Для тех, кто не в такой хорошей форме, есть соколиная охота, тоже до сих пор популярная и доступная для обоих полов. Сокола или ястреба обычно выпускают на кроликов или пернатую дичь. Ястреб-тетеревятник обойдется вам от 10 шиллингов до 1 фунта (очень хорошая птица – еще дороже), но не забывайте, что куда больше денег вы потратите на корм и уход: в трактатах того времени говорится, что этих птиц нужно купать каждые три дня.

Рыбалкой также занимаются и мужчины, и женщины, причем не только ради добычи еды, но и ради самого процесса. Но на нее обязательно нужно получить разрешение: если вы будете рыбачить на реке без согласия землевладельца, то на квартальном суде вас осудят за браконьерство. Умелые рыбаки пользуются и удочкой с разнообразными наживками, и сетью. В книгах вроде «Искусство рыбалки» (1577) или «Охота и рыбалка» (1596) Вильяма Гриндалла вы научитесь основам. В разговорнике того времени приводится такой диалог.

Первая леди: Какой замечательный пруд!.. Какая в нем рыба?

Вторая леди [владелица пруда/: Сказать по правде, мадам, мы держали здесь много разной рыбы: линей, лещей, плотву и карпов; но мне кажется, что пираты-щуки практически всех их извели. Лодка на другой стороне, но если вам угодно задать этим джентльменам работу, то мы можем порыбачить с сетью.

Первая леди: Предпочитаю ловить рыбу удочкой.

Первый джентльмен: Вот, мадам, полностью готовая удочка с хорошим крючком. Я пойду принесу наживку. Умоляю вас, позвольте мне насадить ее. Теперь забрасывайте удочку. Мне кажется, что рыбы не смогут сопротивляться лучше, чем многие храбрецы, попавшиеся на вашу сладкую и заманчивую приманку грациозности и редкого сочетания добродетелей. О, вам улыбнулась удача! Тяните, мадам, у вас клюет – но осторожно, чтобы леса не порвалась, рыба большая.

На это второй джентльмен, такой же подлиза, как и первый, отвечает: «О рыба, тебя постигла счастливая судьба быть пойманной столь достойным рыбаком. Лучшего конца нельзя было и ожидать».

Как уже отмечалось в четвертой главе, джентльмен может заниматься и другими играми и видами спорта, в частности плаванием, борьбой, легкой атлетикой, верховой ездой и фехтованием. Важнее всего из этого списка последнее. Даже если вы носите меч исключительно в качестве статусного символа, вы должны уметь им пользоваться – на случай, если кто-то вызовет вас на дуэль. Так что вам стоит записаться в одну из лондонских фехтовальных школ: на Или-плейс в Холборне, в Грейфрайарс близ Ньюгейта, в Брайдуэлле, в Артиллерийских садах к северу от города, в Лиденхолле или в Смитфилде. Еще фехтовальные школы есть в больших гостиницах, где ставят спектакли, – например, в «Дикой красотке» на Ладгейтском холме, в «Быке» на Бишопсгейт-стрит и в театре «Занавес» чуть к северу от города. Там сертифицированные члены Компании мастеров оборонительной науки научат вас пользоваться рапирой, палицей и палашом. Ученики продвигаются вверх по шкале обучения от «школяра» (новичка) до «свободного школяра» (после семи лет подготовки), а потом, проучившись еще семь лет, могут стать «провостами». В начале правления Елизаветы в школах учат обращаться только с рапирой и маленьким круглым щитом, но в 60-х годах, после приезда итальянских и испанских мастеров, технический арсенал заметно расширился. Одна боевая школа основывается на методе, разработанном в Италии Джакомо ди Грасси. Его последователи, учат с помощью личного примера и принципов, цитируя максимы вроде «Тот, кто ближе всех к противнику, ударит его раньше всех», «Сила на внешней стороне круга выше, чем на внутренней» и «Самый простой способ убить противника – тот, при котором меч проходит наименьшую дистанцию». В 1594 году выходит английский перевод книги ди Ерасси «Настоящее искусство самообороны», так что вы можете попробовать поучиться по ней самостоятельно. Разделы учебника посвящены тому, как драться одной рапирой или мечом, рапирой в одной руке и кинжалом в другой, рапирой и плащом, мечом и маленьким щитом, двумя рапирами, двуручным мечом и длинным оружием. Кроме того, в учебнике говорится, как противостоять противникам, у которых в руках все эти сочетания оружия – так что он действительно полезен. Если, конечно, противник его тоже не прочитал.

Популярные виды спорта

Борьба – один из самых популярных в Англии видов спорта. На земле рисуется круг, борцы раздеваются до бриджей и пытаются бросить друг друга на землю и там удержать – как, собственно, и в современной борьбе. В Лондоне соревнования проходят в августе на полях Финсбери, их организуют лорд-мэр и олдермены. В провинциальных городах соревнования по борьбе часто устраивают в базарный день или на ярмарках: традиционный приз победителю – баран. Джентльмены тоже занимаются борьбой, но, естественно, только с другими джентльменами и не на глазах у всех. Ни один вид спорта не нарушает классовых барьеров.

Елизаветинский футбол больше напоминает современное регби. Правилами не запрещается ни хватать мяч в руки и бежать с ним, ни сбивать соперника подножкой. Кроме того, ничем (кроме местных обычаев) не ограничивается ни количество игроков, ни размер поля. Вас могут пригласить в игру, устроенную прямо на улицах Лондона; в сельской местности полем служит все пространство между двумя деревнями. Одна из немногих новинок, отличающих елизаветинский футбол от средневекового, – в него теперь играют надутым резиновым мячом, а не свиным пузырем, наполненным горохом; Вильям Горман пишет об игре в футбол «мячом, полным воздуха», а Шекспир в «Комедии ошибок» говорит, что футбольный мяч обшивают кожей.

Впрочем, будьте осторожны: елизаветинский футбол – игра намного более грубая, чем ее более поздние воплощения. Сэр Томас Элиот пренебрежительно пишет о футболе как о «животной ярости и жесточайшем насилии, которое приносит боль; и, соответственно, в раненых остается затаенная злоба и ненависть…». Филип Стаббс соглашается с ним, заявляя, что футбол

…лучше назвать дружелюбной дракой, чем игрой или развлечением; кровавым убийственным обычаем, а не товарищеским спортом или приятным времяпрепровождением. Ибо каждый игрок ждет соперника, чтобы свалить его, так, чтобы он ударился носом (особенно о твердые камни), в канаву или яму, в долине или на холме или в любом месте, где придется… Из-за этого игроки иногда ломают шеи, иногда – спины, иногда – ноги, иногда – руки… иногда у них из носа хлещет кровь, иногда вылетают глаза… И неудивительно, ибо они иногда нападают и вдвоем на одного, бьют его локтем в сердце, или сжатыми кулаками – под ребра, или коленями в бедра, или бросают так, чтобы он приземлился на шею… И эта убийственная игра стала развлечением в воскресный день?

Хотя на футболе люди гибнут реже, чем от упражнений по стрельбе, Стаббс не слишком преувеличивает. Двадцатичетырехлетний Генри Ингольд погиб, столкнувшись с соперником во время двухчасового матча между восемью игроками из Уайт-Рутинга и тремя из Хетфилда, мартовским днем 1567 года. В 1582 году в матче Госфилда против Бокинга погиб вратарь: Ричард Или столкнулся с Джоном Паем, защищавшим ворота Госфилда. В матче в Вест-Хэме в апреле того же года игрок умер, когда соперник свалил его на землю. К подобным происшествиям относятся как к преступлениям: если во время матча кто-то погиб, то всех участников отправляют к коронеру, судят за непредумышленное убийство и штрафуют за участие в незаконной игре. Суд обычно не приговаривает виновного в гибели игрока к повешенью: это неспортивно. Тем не менее иногда коронеру отдают вердикт с убийством, виновным в котором признан «Джон из Стайла», а не конкретный игрок.

Что неудивительно, джентльмены в футбол не играют. Это развлечение только для рабочих. Шекспир в «Короле Лире» употребляет выражение «презренный футболист» (base football-player). Но не все относятся к игре так же негативно, как Элиот и Стаббс. В книге «Позиции» (1581) педагог-теоретик Ричард Малкастер пишет, что футбол «не достиг бы таких вершин, как сейчас… если бы не приносил большой пользы для здоровья и силы». Он продолжает: в футбол нужно играть с «мастером-тренером, небольшим числом игроков, разделенных на команды, и они не должны испытывать силы друг друга в жестких столкновениях». Если в «командах» равное число игроков, «мастер-тренер» – судья, мяч надут и обшит кожей, а по обеим сторонам поля стоят ворота, то получается, что Малкастер, по сути, описал игру, очень похожую на современный футбол.

Хёрлинг сегодня ассоциируется практически только с Ирландией, но в XVI веке он был очень популярен в Корнуолле. Есть два варианта игры: «хёрлинг с воротами» (в который играют в восточном Корнуолле) и «хёрлинг на местности» (популярный на западе графства). Ключевая разница между хёрлингом и футболом состоит в том, что мяч бросают, а не пинают ногой. Кроме того, в хёрлинге с воротами уже сложились правила. В каждой команде 15, 20 или 30 игроков, «раздетых до нижней одежды»; они играют на поле длиной 160 или 200 ярдов, на обоих концах поля стоят ворота. Все игроки разбиваются на пары и хватаются друг за друга. Когда судья подбрасывает мяч в воздух, все игроки подпрыгивают, чтобы схватить его и донести до противоположных ворот. «Но это не легче подвигов Ееркулеса, – пишет Ричард Карью, – ибо в нескольких дюймах от каждого игрока стоит соперник, который пытается всячески его задержать. Соперник бьет его в грудь сжатым кулаком, чтобы остановить, – правилами такие удары разрешены…» Заметьте, что бить можно только в грудь, не ниже пояса. Если игрока поймают, то он должен передать мяч, бросив его кому-нибудь из товарищей по команде. Бросать мяч вперед товарищу, который находится ближе к воротам, нельзя (прообраз современного правила офсайда). Возможно, вам будет интересно узнать, что в хёрлинг с воротами часто играют на свадьбах.

В хёрлинге на местности, распространенном в западном Корнуолле, правил почти нет. Игры обычно устраивают по праздникам джентльмены, составляющие команды из арендаторов своих земель; ворота ставятся у домов этих джентльменов. Так что «игроки пересекают холмы, долины, изгороди, канавы, пробираются через кусты, в том числе колючие, трясину, лужи и реки; иногда вы даже увидите 20–30 человек, которые сгрудились в воде и пытаются отобрать друг у друга мяч». Джентльмены обычно сами не играют, но предоставляют серебряный мячик для игры и смотрят, как их работники пытаются донести его до нужного места. Джентльмен, чья команда донесет мяч до его дома, оставляет мяч себе в качестве трофея и выставляет победителям все пиво, что есть в доме.

Вам наверняка интересно, играют ли в еще одну знаменитую английскую командную игру – крикет. Если вы пойдете, например, в Гильдфордскую среднюю школу в Суррее, то увидите, как мальчикииграютвигру с битой, которую даже называют «крекет», но пока что большого распространения она не получила. Что же касается гольфа – эта игра пришла в Англию при следующем правителе. В гольф играют в Шотландии – шотландские короли запрещали его как «нечестивую игру» в 1457, 1471 и 1491 годах в пользу стрельбы из лука, – ноне в Англии. Мария Стюарт в юности играла в гольф, но по пересечении южной границы страны ей пришлось отказаться от этого развлечения.

Травля животных

Привычка к травле животных – одно из самых разительных отличий между XVI веком и нашим временем. Елизаветинские англичане невероятно жестоки к животным. Причем на мучения зверей с удовольствием смотрят практически все, вне зависимости от классовой принадлежности – за исключением разве что пуритан. Почему? Можно, например, указать на глубоко укоренившуюся психологическую связь крови и еды: кровь животных символизирует милость Бога, даровавшего нам пищу. Или же можно предположить, что это проявление уважения к благородному животному, обреченному на смерть – как на современной испанской корриде. Правда, вряд ли именно этим можно объяснить интерес к петушиным боям: людей привлекает явно не «благородство» петухов, а огромные ставки. Жизнь и смерть, деньги и шансы – вот что захватывает внимание публики.

Петушиные бои проходят каждое воскресенье, кроме того, специальные праздничные бои проводятся в Жирный вторник. Люди тратят немалые средства – 5 фунтов, а то и больше, – чтобы купить бойцового петуха и подготовить его. Генрих VIII построил площадку для петушиных боев рядом с Уайтхоллом, на улице Бердкейдж-уок, но во времена Елизаветы самые популярные площадки располагались на Джуин-стрит, Шу-лейн и у храма Святого Эгидия в полях; при следующем короле последняя из них превратится в театр «Друри-лейн». Томас Платтер пишет о площадке на Шу-лейн в 1599 году:

В центре площадки стоит круглый стол, покрытый соломой и окруженный бортиками; там петухов дразнят и заставляют налететь друг на друга, а те, кто делает ставки на победу одного из петухов, сидят вокруг площадки. Зрители, которые просто пришли посмотреть, купив билет за один пенни, сидят выше, с удовольствием наблюдая яростный бой петухов, забивающих друг друга до смерти клювами и шпорами.

Развлечения длятся до четырех-пяти часов; солома от непрерывных боев окрашивается кровью. На Шу-лейн птицам перед боем дают крепкие напитки вроде бренди, чтобы они стали еще свирепее. На каждый бой принимают сотни фунтов ставок. В 1578 году лорд Норт проиграл 13 фунтов на петушиных боях.

Более экзотическое развлечение – травля медведей. В Лондоне ее проводят практически каждый день, в том числе каждое воскресенье, в Парижском саду в Саутуорке. В 1570 году построили второй «театр»: в одном (восточном) стали травить медведей, в другом (западном) – быков. Чтобы посмотреть на травлю медведя, вам придется отдать 1 пенс за место на трибунах и 2 пенса, чтобы пройти на галерею. Медведя приводят на поводке или цепи и привязывают к шесту в середине арены. Затем на него спускают огромных английских мастифов:

Эти мастифы демонстрируют все свое великолепие и выдержку, потому что, несмотря на все полученные от медведя удары, они не сдаются: их приходится оттаскивать силой и совать в пасти длинные палки, к концам которых приделаны широкие куски железа. Зубы медведя не острые – их специально сломали, чтобы он не мог ранить собак. Когда первая партия мастифов устает, выводят следующую. Когда устает первый медведь, приводят нового – и свежих собак для травли: сначала одну, потом все больше и больше, и так до тех пор, пока они не завалят медведя.

Томасу Платтеру зрелище понравилось, хотя запах 120 мастифов и 13 медведей в клетках показался ему отвратительным. Медведи стоят дорого, так что обычно собакам не позволяют их убивать; собаки же нередко гибнут – медведи вспарывают им брюхо когтями или хватают и заламывают. Некоторые медведи даже становятся знаменитыми. Самого известного из них, по кличке «Секерсон», даже упоминает Шекспир в «Виндзорских насмешницах»: «Я раз двадцать видел, как Секерсона спускали с цепи, и даже дергал его за цепь». Тем не менее вас вполне может напугать вид разъяренного медведя с идущей из пасти пеной и шкурой, красной от собственной крови и крови убитых им собак. Роберт Лейнем так пишет о травле медведей:

Если пес схватит медведя за горло, то медведь оцарапает ему когтями голову… так что после всех захватов и рывков, царапин и укусов, голых когтей и зубов с обеих сторон потери крови и раны были настолько сильны, что не восстановиться и за месяц зализывания… То был спорт, очень приятный для этих зверей: достаточно посмотреть на медведя, хищно глядящего своими розовыми глазами на врага, на ловкость и храбрость собаки, на мощь и опыт медведя, отбивающего нападение. Если его укусят в одно место, то он схватит собаку за другое и освободится; если его схватили, то, кусаясь, царапаясь, рыча и мечась, он освободится от захвата; а вырвавшись, он с облегчением два-три раза подернет ушами, пока по его морде течет слюна и кровь[110]

Слепых медведей бьют кнутами на потеху зрителям; разъяренные звери бросаются и хватают кнуты и бьют любого, кто подойдет слишком близко. Некоторые из них, впрочем, догадываются, как ослабить путы, и бегут в толпу зрителей; Секерсон – далеко не единственный, кому удалось таким образом сбежать. В октябре 1565 года у заброшенной церкви Остин-Фрайарс в Оксфорде сбежавший медведь набросился на двадцатичетырехлетнего мужчину и убил его. В Бирлинге, графство Кент, в августе 1563 года медведь лорда Бергейвенни убил у него дома вдову, «искусав и разорвав ей голову, тело и ноги». В 1570 году близ Херефорда медведь вырвался, пробрался в дом и убил спящую женщину[111].

Травлю медведей любят по всей стране и богачи, и бедняки, и мужчины, и женщины, и старики, и дети. В шекспировской «Двенадцатой ночи» сэр Эндрю Эгьючик раскаивается в том, что слишком много времени уделял фехтованию, танцам и травле медведей. В апреле 1559 года королева развлекала французского посла травлей медведей – и его настолько захватило зрелище, что на следующий день он отправился в Парижский сад, чтобы снова им насладиться. Королева приглашала на травлю медведей многих высокопоставленных гостей: похоже, это было одним из ее любимых развлечений. Роберт Дадли устроил для королевы травлю медведей в Кенилворте в 1575 году, а в 1599-м она даже лично посетила Парижский сад, чтобы посмотреть на кровопролитие. (Вы, наверное, удивитесь, узнав, что королева ни разу не была в театре «Глобус», расположенном в том же Саутуорке, но зато ходила на травлю медведей.) Только пуритане отказываются считать травлю развлечением, подходящим для всей семьи, хотя в основном они не столько жалеют животных, сколько недовольны тем, что эти зрелища проходят по воскресеньям. Единственный, кто выступает именно против жестокости, – Филип Стаббс; он спрашивает: «Какое христианское сердце может получать удовольствие, видя, как один несчастный зверь рвет, терзает и убивает другого, причем лишь ради глупого развлечения?»

Не меньше внимания привлекает и травля быка. Нескольких мастифов выпускают на арену, и они нападают и кусают привязанное животное. Бык отбивается рогами, подбрасывая собак в воздух. Люди длинными палками ловят собак на лету, чтобы те продолжали бой. В конце концов на быка спускают большую стаю, но схватка идет до тех пор, пока оставшиеся собаки не убивают быка либо настолько тяжело его ранят, что его можно только отправить на убой. Вас наверняка удивит, что законом запрещается не травить быков. В каждом городе есть собственный «бычий круг», где проводится травля. Любой, кто забивает быка, не выставив его предварительно на травлю, будет наказан: по закону штраф за продажу мяса животного, убитого без травли, составляет 3 шиллинга 4 пенса за каждого быка.

Самый неприглядный спектакль подобного рода в Англии часто устраивают под конец дня травли быков. Обезьяну сажают в седло старой лошади и выводят на арену. Затем туда отправляют полдюжины молодых псов. По словам Алессандро Маньо, «очень интересно смотреть, как лошадь убегает, лягаясь и кусаясь, а обезьяна крепко держится за седло и визжит – ей тоже достается от собачьих зубов; после такой травли лошади часто умирают, и их убирают слуги…».

Музыка и танцы

Хотя никому еще не удалось доказать, что «музыка – пища любви», Шекспир, несомненно, думает именно так. Более 170 фраз в его пьесах посвящены музыке или музыкантам, ариям или мадригалам, причем почти всегда – в положительном контексте. Многие песни приводятся в пьесах слово в слово. Шекспир не одинок в своей любви к музыке: от большинства англичан времен Елизаветы требовали, чтобы они играли на каком-нибудь музыкальном инструменте или, по крайней мере, могли петь. В лавках цирюльников часто стоят цитры или лютни, и клиентам разрешается играть на них в ожидании своей очереди. В подавляющем большинстве таверн играет музыка, хотя самым распространенным инструментом среди рабочих-выпивох остается волынка. В 1587 году Стивен Госсон пишет, что «в Лондоне столько нищих волынщиков и скрипачей, что стоит кому-нибудь войти в таверну, как его тут же окружают два-три музыканта, чтобы станцевать для него прежде, чем он уйдет».

В верхах общества тоже любят музыку. Еще со Средних веков аристократы держали при себе музыкантов, которые развлекали их во время обедов и выступали на пирах. Впереди всех, естественно, королевская семья: у Генриха VIII работало 58 музыкантов, Елизавета содержала около 30. Сами аристократы тоже не чураются исполнительства: всех членов семьи Уиллоуби, живущих в Воллатоне, учат играть на верджинеле. Богатые леди из разговорников Клавдия Холлибенда говорят: «Наш учитель танцев приходит в девять, учитель пения и человек, обучающий нас игре на верджинеле, – в десять, а учитель игры на лютне и виоле – в четыре». Королева тоже играет на верджинеле, лютне и орфарионе (большой цитре). Единственная разница между аристократами и простолюдинами, любящими музыку, – в том, что аристократы никогда не играют публично, только в приватной обстановке. Елизавета говорила, что любит играть на верджинеле, потому что он ее успокаивает.

Если вы хотите поиграть вместе с елизаветинскими музыкантами, возможностей для этого вам выпадет немало. Правда, это будет не так легко, как вы думаете. Музыка записывается не так, как сейчас. Хотя ноты изображаются практически так же, тактовых черт нет. Из-за этого играть вместе, попадая друг в друга, очень сложно – особенно из-за того, что партитур в нынешнем понимании тоже нет. Ноты раздают музыкантам, которые видят только собственную партию. Возьмите, например, сборник Энтони Холборна «Паваны, гальярды, аллеманды и другие короткие мелодии, серьезные и веселые, в пяти частях» (1599), и увидите, что все сопрановые партии напечатаны в одной части, все альтовые – в другой, «квинтовые», теноровые и басовые партии – тоже по отдельности. Таким образом, вы не видите, что в данный момент играют другие музыканты. Пюпитры очень редки; чаще ноты просто кладут на стол.

Инструменты тоже отличаются от своих современных собратьев. Лютня не похожа на гитару. Головка грифа располагается под прямым углом к нему, сделанные из кишок струны натягиваются парами, или «хорами»; на лютне может быть от шести до десяти хоров, причем струны нижних хоров настраиваются в октаву с верхними. Стандартная настройка – по квартам, с большой терцией на втором хоре, но вариантов существует множество. На цитре играть легче: у нее всего четыре хора, плоская задняя стенка и гриф, расположенный под углом. Большие басовые цитры называют «бандорами», а средние – «орфарионами». На инструменты семейства виол, как маленькие, похожие по размеру и форме на скрипку, так и большие, размером с виолончель, натягивают шесть струн, сделанных из кишок. Что же касается духовых инструментов – у труб нет клапанов. Флейты делают из дерева. Клавишные инструменты – орган, средневековая колесная лира и клавесин с его разновидностями: спинетом и верджинелом. Клавесин – это струнный инструмент, в котором плектры подцепляют струны при нажатии клавиш. Струны спинета расположены под углом в 45 градусов к клавиатуре, а не перпендикулярно (как в настоящем клавесине). Третий член клавесинного семейства, верджинел – маленький прямоугольный инструмент, струны которого идут параллельно клавиатуре. Благодаря этому он маленький, легкий и, соответственно, удобен в транспортировке (большинство моделей делается без ножек), из-за чего пользуется огромной популярностью. Поскольку клавиатура верджинела не слишком отличается от современного фортепиано, на нем вам будет играть легче всего.

Еще одна причина, по которой вы вряд ли захотите стать в елизаветинской Англии музыкантом, – низкий статус большинства исполнителей. Вы, наверное, подумали, что раз музыкой интересуются буквально все, музыканты пользуются большим уважением. Однако музыкальные способности так широко распространены, что многие люди не ценят умения играть. Бедняк с музыкальным инструментом – в первую очередь бедняк; его умение исполнять музыку никак не влияет на его статус. В 1573 году в одном Эссексе не менее 56 музыкантов арестовали за бродяжничество. Женщины не могут зарабатывать музыкой деньги, потому что на оплачиваемые должности их не берут, да и у мужчин возможностей подняться в обществе или заработать деньги музыкой очень мало. Пуритане враждебно относятся к пению и игре на органе в церкви, так что во многих приходах музыка не звучит вообще. В результате музыканты и композиторы полностью зависимы от двора, соборов и покровительства аристократов и городских властей. Официальные группы музыкантов называют waits; они состоят из четырех-пяти человек, и их нанимают многие крупные города. Публичные выступления организуют по воскресеньям (в Лондоне – на Королевской бирже), а также на официальных приемах и прочих подобных мероприятиях. Но на работе городского музыканта не разбогатеть. Членам Кембриджской группы в 1567 году платят всего по 2 фунта в год; вам придется подрабатывать, играя на свадьбах и народных празднествах, или, если вы виртуоз, – выступая в частном порядке в домах аристократов.

В 1575 году английская музыка не слишком известна за пределами Англии, но все меняется: в последнюю четверть века английская музыка привлекла пристальнейшее внимание критиков. Религиозная музыка восстановила свои позиции после провала во время Реформации, когда хоры в аббатствах и монастырях неожиданно остались без работы. Хотя во многих церквях поют только гимны и псалмы (это дозволяется Религиозным соглашением 1559 года), в соборах поддерживаются традиции религиозной музыки и полифонии. Как и в частных часовнях аристократов – в том числе, что немаловажно, в королевском дворце и в католических домах. Мужчины начинают мальчиками-хористами, потом становятся хормейстерами или органистами (или одновременно и теми и другими), а потом учатся писать собственную музыку для органа или хора. Ведущие композиторы той поры – Томас Таллис, Вильям Берд и доктор Джон Буль – работают в королевской часовне, несмотря на то что все трое – католики. Они по-прежнему сочиняют мотеты и мессы, несмотря на то что их нельзя исполнять публично. По иронии судьбы, величайшее музыкальное произведение эпохи, один из самых знаменитых примеров полифонии – мотет Таллиса «Spem in alium», – исполняют исключительно за закрытыми дверями. Чтобы услышать его в полном блеске – в исполнении восьми пятиголосных хоров, – вам придется поехать в Несравненный дворец, где его периодически исполняют для католика графа Арундела; в его библиотеке хранится и нотная запись.

Пение псалмов, с другой стороны, ничем не ограничено. «Полная книга псалмов» Томаса Стернгольда и Джона Хопкинса, напечатанная Джоном Деем в 1562 году, оказалась настолько популярной, что ее переиздавали еще 250 лет. Композиторы Джон Фармер, Джайлз Фарнаби, Томас Рейвенскрофт, Томас Морлей и Вильям Берд сочиняют гимны, кантики, григорианские хоралы и новую музыку на уже существующие слова. Некоторые их произведения вам знакомы: например, псалом 100 – «All people that on Earth do dwell» – и сейчас поется на ту же самую мелодию, хотя четырехголосная версия Джона Даунленда, возможно, немного собьет вас с толку.

В 1575 году королева выдает монопольное право на издание нотных материалов (на 21 год) Томасу Таллису и Вильяму Берду. Их первая совместная публикация «священных песен» закончилась катастрофой; они потеряли столько денег, что при жизни Таллиса больше ничего издано не было. Но после его смерти в 1585 году Берд все же начал реализовывать потенциал монополии. Он нашел нового печатника и в последние восемь лет действия патента издал 20 сборников музыки, в том числе четыре – собственных песен. Вскоре все, кто мог себе это позволить, начали издавать собственные песни. Причем большинство из них даже отдаленно нельзя было назвать «священными». Светская музыка – еще одна причина, по которой правление Елизаветы считается «золотым веком».

В начале эпохи большая часть светской музыки, сочиняемой для двора, предназначалась для танцев – например, медленных и величавых паван или веселых, энергичных гальярд. Кроме них существуют десятки популярных песен и баллад, многие из которых собрал и опубликовал в четырех книгах уже при следующем короле Томас Рейвенскрофт; возможно, вам даже знакомы песенки «Три слепые мышки» или «Три ворона». Но все изменилось в 1588 году, когда вышла книга итальянских мадригалов с английскими словами под названием Musica Transalpina. Многие английские композиторы, в том числе и те, кто учился музыке в церковном хоре, вдохновившись, стали сочинять мадригалы, в которых было от трех до шести голосов. Даже придворного композитора-католика Вильяма Берда затронула новая мода: в 1590 году он тоже сочинил пару мадригалов. В 1601 году Томас Морлей выпустил антологию из 25 мадригалов, написанных 23 ведущими композиторами того времени в честь королевы; она называлась «Триумфы Орианы». Два самых знаменитых представителя жанра мадригала – Джон Уилбай и Томас Уилкс. По характеру они – полная противоположность друг другу: Уилбай – осторожный, аккуратный человек, его музыка очень элегантна, он никогда не оскорблял свою покровительницу (леди Китсон) и спокойно дожил свой век на пенсии. Уилкса можно скорее назвать «рок-н-ролльщиком» времен Елизаветы: он не менее знаменит пьянством, богохульствами и ужасным поведением, чем великолепной музыкой. Однажды во время повечерия в Чичестерском соборе (где он работал) он помочился с органной галереи на стоявшего внизу декана.

После мадригалов в моду вошли «арии» (airs). Увлечение одноголосными песнями в сопровождении лютни началось с Джона Доуленда, великолепного лютниста, чья «Первая книга песен или арий» вышла в 1597 году. Она оказала не меньшее влияние, чем Musica Transalpina: композиторы начали соревноваться друг с другом в сочинении арий. Томас Морлей, вполне в духе современной «битвы групп», в том же году выпустил собственный сборник – «Канцонетты, или Маленькие короткие арии». На следующий год Майкл Кавендиш издал «Арии с табулатурами для лютни», а Джайлз Фарнаби – «Канцонетты на четыре голоса». В 1598 году Томас Морлей получил монополию на издание музыкальной литературы, ранее принадлежавшую Вильяму Берду, и с энтузиазмом взялся выпускать работы коллег. К концу правления Елизаветы он выпустил девять сборников – собственного авторства, а также Джона Дэниэла, Роберта Джонса и главного мастера арий, Джона Доуленда. Кроме того, он издал первый сборник арий знаменитого врача, поэта и композитора Томаса Кэмпиона.

Не менее быстро растет и спрос на инструментальную музыку, особенно на сольные пьесы для верджинела и лютни и произведения для «консорций» (групп) из виол, флейт и лютен. Если вы хотите послушать такую музыку, то обязательно сходите на концерт, где играют лютневую музыку Джона Доуленда, музыку для верджинелов Джайлза Фарнаби, Вильяма Берда и Джона Буля или придворную танцевальную музыку для виольных консорций Буля, Берда, Доуленда и Энтони Холборна. Это блестящая плеяда – после них в Лондоне несколько веков не будет такого количества талантливых музыкантов. Кроме того, это настоящее музыкальное сообщество. Музыканты конкурируют между собой, но друг о друге отзываются очень тепло, исполняют музыку коллег по цеху и даже сочиняют друг другу новые вещи. В 90-х годах XVI века Томас Морлей, Вильям Берд, Джон Буль, Джайлз Фарнаби и Джон Уилбай живут в приходе Святой Елены у Бишопсгейта – как и Вильям Шекспир. Томас Морлей пишет музыку на две песни из пьес Шекспира и издает их: «Где ты, милая, блуждаешь?» (из «Двенадцатой ночи») и «Жил на свете любовник с подругой своей» (из «Как вам это понравится»). Неудивительно, что Шекспир так хорошо относится к музыке.

Танцы

Музыка и танцы в елизаветинской Англии неразделимы. Вы уже прочитали, что когда войдете в таверну, к вам, скорее всего, подойдут волынщик и скрипач и пригласят на танец. Танцуют все, кто еще в состоянии, а не только молодежь. Вы наверняка увидите разнообразные народные танцы – «танец сатира», «танец солдата», «сенной танец», «матросский танец», «детский танец», «девичий танец», «танец стариков», «бессвязный танец» и «танец босиком»; все они упоминаются у Вильяма Гормана. Они рассчитаны на как можно большее число народу, чтобы любая женщина могла потанцевать с любым мужчиной (скорее всего – с любимым), не беспокоясь ни о безопасности, ни о моральной стороне дела. Туано Арбо, издавший учебник танцев в 1589 году, упоминает и другие народные танцы, в частности танец прачек и шотландский танец, называя их «раскачиваниями» (branles) или «толкотней» (brawls). Они очень похожи на средневековые хороводы, где люди держатся за руки и делают простые шаги. Некоторые танцы имеют собственные отличительные черты: например, в «танце со свечами» люди, меняясь парами, зажигают свечи.

Один из самых распространенных танцев – мореска. Произошедшая от мавританских танцев XV века, мореска – скорее спектакль; в нем участвуют не все собравшиеся, а только группа профессиональных танцоров с перьями в шляпах, бубенчиками на обуви и шарфами, завязанными на запястье. В 1577 году лорд Норт заплатил 2 шиллинга 6 пенсов группе танцоров морески, чтобы она развлекала его семью под аккомпанемент флейты и барабана на Троицу – именно тогда, по традиции, в Англии танцуют мореску. Впрочем, ее можно увидеть и в другое время года. В марте 1559 года Генри Мейкин пишет, что королеву после артиллерийских стрельб и травли двух медведей на Майл-Энде развлекала труппа танцоров морески.

Большая часть музыки, которую пишут придворные композиторы, – танцевальная. Танцы можно в общем и целом разделить на две группы: basse dance («низкий танец»), где обе ноги остаются на земле, и haute dance («высокий танец»), где ноги поднимают. Исходный «низкий танец» до сих пор танцуют старики и старухи, но, если верить Арбо, при дворе он потерял популярность еще 40 лет назад. Сейчас в моде новые формы «низкого танца»: павана, медленный, величавый танец-шествие, и чуть более быстрая аллеманда. Джентльмен, желающий пригласить даму на танец, должен снять шляпу левой рукой и протянуть правую руку партнерше. В большинстве придворных танцев подразумевается, что мужчины и женщины танцуют парами. Некоторые медленные танцы позволяют мужчине танцевать сразу с двумя женщинами – в этом случае он должен вести каждую из партнерш по очереди правой рукой. После танца джентльмен должен поблагодарить партнершу (или всех партнерш), поклониться ей и проводить туда, где она стояла или сидела до танца. Женщинам приглашать мужчин на танец тоже не запрещается. А отказ от приглашения считается дурным тоно.

Гальярда и куранта, принадлежащие к «высоким танцам», веселее медленных танцев-процессий. Пара несколько раз в быстром темпе пересекает зал, а затем разделяется, чтобы оба партнера смогли показать свое умение – подскоки, полушаги, быстрые шаги, развороты, шаги в сторону и прыжки. Мужчины иногда высоко задирают ноги и прыгают с разворотом на 180 или даже 360 градусов. Женщины, обремененные юбками, высоко прыгать не могут, а задирать ноги им и вовсе не подобает; тем не менее они не должны отставать от мужчин. Импровизировать, естественно, не получится: вам придется пойти к одному из многочисленных итальянских учителей танцев, обосновавшихся в Лондоне. Либо же (но только после 1574 года) вы можете пойти в какую-нибудь из лондонских танцевальных школ, которые снова открылись (королева Мария закрыла их в 1553 году). Королева танцует гальярды, чтобы держать себя в форме, – иногда по шесть-семь за утро. Впрочем, вы вряд ли увидите ее танцующей вариант гальярды под названием la volta: в этом быстром танце джентльмен поднимает леди, положив левую руку на ее дальнее бедро, а правую – на нижнюю часть корсета, между ног. Неудивительно, что Филип Стаббс, навострив критическое перо, обрушивается на «ужасный грех пагубных танцев в Англии…

Каких непристойностей, каких поцелуев и лобызаний, каких грязных захватов и ощупываний мы еще не видели на этих танцах?». Стаббс предпочитает, чтобы женщины танцевали только с женщинами, а мужчины – с мужчинами, «потому что в ином случае это порождает похоть, а достаточно одной искры похоти, чтобы… из нее возгорелось пламя блуда и прелюбодеяния». Несмотря на все эти выпады, даже он признаёт, что танцы «в Англии… считаются добродетелью и украшением мужчины и единственным способом достичь продвижения в обществе, как говорит опыт*.

Маска (masque) объединяет в себе музыку и танцы. Если вас пригласили на маску, вы должны надеть подходящий костюм, например иностранное платье или что-нибудь фантастическое. На масках часто изображают мавров и негров, а также древнеримских богов, средневековых рыцарей и королев со служанками. Люди в костюмах ходят при свете факелов, маски закрывают их лица. Иногда маска проходит по сценарию, и на некоторые роли приглашают актеров: не беспокойтесь, вас не заставят импровизировать. Маски всегда имеют церемониальное и символическое значение; никаких драматичных моментов не предусмотрено, равно как и какой-либо серьезной актерской игры. После того как все роли отыграны, начинаются танцы, а после них – банкет. В конце все гости снимают маски, открывая свое истинное лицо тем, с кем танцевали, говорили и ели. В елизаветинской Англии мало в чем можно быть уверенными, но в одном я готов ручаться: вашим партнером на маске точно не окажется Филип Стаббс.

Литература

Взрывной рост книгоиздательства в эпоху Елизаветы привел к тому, что вы сможете найти книги практически на любую тему. А почитать англичане любят. В 1576 году Вильям Карнсью пишет, что прочитал историю турок, рассказ о мучениках-протестантах Ридлее и Латимере, разнообразные проповеди, «Мартиролог Фокса», «Рассуждение об открытии нового прохода в Катай» Еэмфри Еильберта, рассказ о Базельском совете католической церкви, письма Кальвина и «Три книги о жизни» итальянского гуманиста Марсилио Фичино.

Еще образованные люди любят читать античную классику, в частности Гомера и Вергилия (и в подлиннике, и в переводе); напечатано и немало популярных средневековых книг, в частности перевод «Хроник Фруассара» лорда Бернерса и «Кентерберийские рассказы» Чосера. Однако в современной литературе господствуют два основных направления: поэзия и драматургия.

Поэзия

Почти все умные и образованные люди пишут стихи – короткие экспромты на особый случай или милые рифмы для развлечения возлюбленных. В результате за время правления Елизаветы издается более 440 книг со стихами, в том числе переизданий. Но намного больше стихов распространяется в рукописном виде. В основном это произведения джентльменов, которым не хочется публиковать свои личные слова. В некоторых случаях об издании и говорить не приходится – например, трогательной поэмы Чидиока Тичборна, написанной «накануне казни» в 1586 году. В последнем куплете говорится:

Искал я смерть – в себе ее нашел,

Я жизнь искал, но жизнь – всего лишь тень, Ища могилу, землю обошел,

И вот умру сегодня, в этот день.

В часах почти закончился песок;

Я жив, но умираю, видит Бог.

Даже королева иногда занимается стихотворством; она, например, написала печальные стихи после того, как герцог Анжуйский, ее последний поклонник, покинул Англию, что лишило ее последнего шанса выйти замуж за кого-то, кто подходит ей и по положению в обществе, и по уму, и по характеру. Они называются «Об отъезде монсеньора».

Грущу, но быть не смею недовольной;

Люблю, но ненавидящей кажусь;

Быть может, так и есть, но лишь невольно;

Молчу – лишь про себя я что-нибудь скажу.

Я есть – и нет меня, горю – и замерзаю,

И как уйти мне от себя – не знаю.

Моя любовь – она как тень от солнца:

За мной идет, но от меня бежит;

Все действия за мною повторяет…

Мне даже жаль терять его любовь.

Как от себя его мне удалить?

Придется ведь все чувства подавить.

Страсть нежная овладевает мной,

Ведь я мягка, как подогретый солнцем снег. Жестока ты, Любовь, но вместе с тем добра; Позволь же мне упасть – или подняться,

Жить, чтобы счастьем душу свою греть,

Иль позабыть любовь и умереть.

Раз стихов публикуется так много, а пишется – и того больше, как выбрать лучшие? Пожалуй, лучше всего обратиться к Джону Тейлору, лодочнику и поэту, оставшемуся в истории как «Водный поэт». В стихотворении 1620 года «Ода конопляного зернышка» он перечисляет умерших английских поэтов, чью славу считает заслуженной и непреходящей (перевод подстрочный):

Бумага продлила жизнь многим поэтам,

Иначе их строчки умерли бы вместе с ними.

Старик Чосер, Гоуэр, сэр Томас Мор,

Сэр Филип Сидней, носивший лавровый венок, Спенсер и Шекспир в искусстве преуспели,

Сэр Эдвард Дайер, Грин, Нэш, Дэниэл.

Сильвестр, Бомонт, сэр Джон Харингтон, Возможно, их работа и забудется,

Но бумага их обессмертила,

Они живут и точно не умрут.

Он перечислил всего трех авторов, живших до Елизаветы: двух великих средневековых поэтов Джона Еоуэра (ум. 1408) и Джеффри Чосера (ум. 1400), чьи произведения пользовались популярностью и в елизаветинские времена, и сэра Томаса Мора (ум. 1540), канцлера Еенриха VIII, сочинившего «Утопию» и известного различными религиозными и историческими работами, но не поэзией. Впрочем, очень немногие станут отрицать, что следующие трое действительно «преуспели»: сэр Филип Сидней, Эдмунд Спенсер и Вильям Шекспир. За исключением скандального поэта и драматурга Кристофера Марло, ни один стихотворец за целое столетие до 1620 года не смог приблизиться к этим троим с точки зрения поэтического умения, оригинальности и успешности. Тем не менее все трое – очень разного происхождения и преследовали разные цели.

Филип Сидней – аристократ, внук герцога Нортумберленда, получивший образование в Оксфорде. Место при дворе он получил, в сущности, по праву рождения. Путешествие по континентальной Европе – через Германию и Австрию в Италию, Польшу и Венгрию – вполне обычное дело для человека его положения. Сидней – живое воплощение просвещенного и образованного придворного. Но еще он очень горд и хорошо умеет защищаться. В августе 1579 года на теннисном корте во дворце Уайтхолл он вызвал графа Оксфорда на дуэль, когда они разошлись во мнениях по поводу возможного брака королевы с герцогом Анжуйским. Королеве лично пришлось вмешаться, чтобы предотвратить кровопролитие. Затем Сидней совершил большую ошибку, изложив королеве свои аргументы против брака в письменном виде; та осталась недовольной, и он поспешно покинул двор. Впрочем, опала не продлилась долго: вскоре его вернули обратно ко двору, а в 1582 году возвели в рыцарское достоинство. Через четыре года он погиб в бою при осаде Зютфена, получив пулю в бедро. Он не дожил до 32 лет, но за свою короткую жизнь произвел революцию в английской литературе: написал длинный пасторальный роман в стихах «Аркадия» (изд. 1590), придал новую форму петрарковскому сонету в «Астрофиле и Стелле» (1591) и написал апологию поэзии, защищая ее от критиков, – «Защита поэзии» (1595). Чтобы познакомить вас с его поэтическим даром, приведем отрывок из «Аркадии»:

Сердцами мы с любимым обменялись:

Он взял мое, а я взамен – его.

Его – при мне, мое он не теряет,

Той сделки нету лучше ничего.

То сердце, что во мне, – объединяет,

И любит он его, как бывшее свое.

В нем сердце наши мысли направляет,

Я дорожу им, ведь оно мое.

Он рану в сердце получил, меня увидев,

А я – узнав, что мною ранен он;

Ведь в нашей боли не было обмана:

Мы это поняли, сердца друг друга взяв.

Да, наша боль для нас блаженством стала – Сердцами мы с любимым обменялись.

Эдмунд Спенсер – сын лондонского купца. Получив образование в Кембридже, где он тоже переводил сонеты Петрарки, Спенсер познакомился и подружился с Сиднеем в доме графа Лестера. В знак дружбы Спенсер посвятил Сиднею свою первую книгу «Пастуший календарь» (1579). Вскоре после этого он уехал в Ирландию, где написал эпическую поэму «Королева фей» – серию историй, написанных в нарочито архаичном стиле и прославляющих Елизавету и династию Тюдоров. Первые три книги поэмы (он собирался написать 24) были изданы в 1590 году при покровительстве сэра Уолтера Рэли. Спенсер поехал в Лондон, чтобы подарить их королеве в надежде, что она даст ему место при дворе; к сожалению, Елизавета этого не сделала. Разочарованный, он вернулся в Ирландию, где написал еще три книги «Королевы фей» и сборник сонетов «Amoretti» (1594), посвященный невесте, за которым последовала поэма в честь свадьбы – «Эпиталамий» (1596). В 1598 году 2000 разгневанных ирландских повстанцев подожгли его замок Килколман, и ему пришлось бежать вместе с семьей через тайный подземный ход. Вернувшись в Англию, в следующем году он умер в возрасте 47 лет. Вот 75-й сонет из Amoretti:

Ее решил я имя написать

на отмели – но смыла все волна.

Я имя написал ее опять —

и эта надпись тоже сметена.

«Безумец, – говорила мне она, —

ты хочешь обессмертить прах земной,

но так и я сама уйти должна —

меня с лица Земли сметет волной».

«О нет, – сказал я, – тлен и прах любой

исчезнет пусть, но ты в моих стихах

останешься бессмертной и живой,

и имя напишу я в небесах.

И если смерть все в мире покорит,

любовь опять нас к жизни возвратит».

По сравнению с Сиднеем и Спенсером происхождение Шекспира довольно скромное. Родился он в 1564 году, университетского образования не получил, а в 1582 году женился на Энн Хатауэй: ему было 18, ей 26. Еще до того, как ему исполнился 21 год, у них родилось трое детей; тогда он еще жил в отцовском доме на Хенли-стрит. Но через шесть лет он переехал в Лондон и начал писать и ставить на сцене исторические пьесы. Несмотря на то что первую славу он получил в качестве драматурга, первое его опубликованное произведение – поэма «Венера и Адонис», которая вышла в 1593 году, когда все театры закрыли из-за чумы. Вы можете купить экземпляр у торговцев у Собора Святого Павла за 1 шиллинг – так, судя по всему, поступали многие, потому что поэму раз за разом переиздавали. На следующий год вышла еще одна длинная поэма, «Похищение Лукреции». В 1595 году, когда театры снова открылись, он стал работать на труппу «Слуги лорда-камергера» и полностью посвятил себя сцене. Но в свободное время Шекспир пишет и великолепные сонеты – к моменту издания в 1609 году их набралось 154. Вам, несомненно, знакомы многие из них, например «Сравню ли с летним днем твои черты?» (сонет 18) или «Мешать соединенью двух сердец / Я не намерен…» (сонет 116). Но вот сонет 78 известен хуже; это одно из стихотворений, где он говорит о личном – в данном случае о невежестве (отсутствии университетского образования):

Тебя я музой называл своею

Так часто, что теперь наперебой

Поэты, переняв мою затею,

Свои стихи украсили тобой.

Глаза, что петь немого научили,

Заставили невежество летать, —

Искусству тонкому придали крылья,

Изяществу – величия печать.

И все же горд своим я приношеньем,

Хоть мне такие крылья не даны.

Стихам других ты служишь украшеньем,

Мои стихи тобою рождены.

Поэзия – в тебе. Простые чувства

Ты возвышать умеешь до искусства.

Еще семь поэтов, перечисленных Тейлором, тоже довольно талантливы, но пользовались своим даром куда реже, чем Сидней, Спенсер и Шекспир. Сэр Эдвард Дайер – придворный, знающий толк в изысканных фразах, который стал бы куда более знаменит, если бы чаще приставлял перо к бумаге. Он известен как автор знаменитого стихотворения «Мой разум для меня подобен царству» и еще более трогательного «И у деревьев низких есть вершины». Роберт Ерин – вольнодумец, пьяница и волокита, который написал немало поэм и пьес, но был очень завистлив и самодоволен – и считал Шекспира конкурентом. Впрочем, прежде чем они столкнулись лбами, Ерин умер, переборщив с красным вином и соленой сельдью, в 1592 году – ему было всего 34 года. Томас Нэш, сын священника из Суффолка, тоже навлек на себя гнев Ерина, но пережил его и написал немало пьес, сатирических работ и стихов, а также попробовал себя в эротическом жанре, написав «Выбор возлюбленных»; он тоже умер в 34 года. Сэмюэл Дэниэл был не так подвержен вредным привычкам; сын учителя музыки, он писал пьесы, сценарии масок и стихи, в том числе серию сонетов, посвященных «Делии» (за которые получил наибольшую известность), роман в стихах «Жалоба Розамунды» и историю средневековой Европы в стихах. Скончался он в 39 лет. Фрэнсис Бомонт более всего известен пьесами, написанными в соавторстве с Джоном Флетчером, но кроме того он был дружен с Беном Джонсоном и часто ходил в таверну «Русалка» в Чипсайде. Сэра Джона Харрингтона мы уже упоминали как большого мыслителя, изобретателя унитаза и одного из 102 крестных королевы. Он мастер великолепных эпиграмм, но иногда слишком перегибает палку. Переведя в довольно непристойном ключе некоторые части «Неистового Орландо» Ариосто, он навлек на себя гнев крестной, которая приказала ему удалиться от двора и не возвращаться, пока он не переведет все произведение целиком, причем в более приемлемом виде. И он выполнил блестящий перевод. Джошуа Сильвестр – единственный (не считая Шекспира) поэт XVI века из «списка Тейлора», у которого нет университетского образования, и единственный, чья библиография ограничивается переводами (с французского), но и он – великолепный словесник, чья слава держалась десятилетиями.

Впрочем, нужно помнить, что в стихотворении Тейлора перечислены только поэты, умершие до 1620 года. Кроме них стихи пишут разносторонне одаренные люди вроде Томаса Кэмпиона, врача и композитора, умершего в 1620 году, и сэра Уолтера Рэли, путешественника, придворного и историка, казненного в 1618 году. Затем – поэты, которые, как и Шекспир, пишут еще и пьесы, например Бен Джонсон и молодой Джон Вебстер, но их карьера еще только начинается; плодовитые стихотворцы вроде великолепного Майкла Дрейтона, прославившегося «Поли-Ольбионом» и историческими поэмами «Азенкур» и «Мортимериадос», и Джона Чапмена, чьи переводы Гомера завоевали сердца множества читателей. Несмотря на то что Джон Донн при Елизавете ничего не опубликовал, его первые стихотворные опыты пришлись именно на ее эпоху. Кроме того, вы встретитесь с первыми поэтессами, в частности Эмилией Ланьер (с ней мы познакомились во второй главе) и замечательной сестрой сэра Филипа Сиднея, Марией, графиней Пемброк. Мария переписала «Аркадию» для издания, кроме того, она – председательница общества писателей в Вильтонхаусе. Наконец, в Англии есть десятки «малых» поэтов, например Джордж Гаскойн, в чьем сборнике «Сотни разнообразных цветов» (1573) содержится шедевр «Изменила я, и что?».

«Изменила я, и что —

Будешь злиться на меня?

В море всяк найдет улов,

Что же ты еще хотел?»

Так любовница моя

Заявила как-то мне,

И задумался я крепко —

Так хорош был тот вопрос.

Так ответил я тогда:

«Хочет каждый рыболов,

Чтобы больше с ним у моря Рыбу не ловил никто.

Этого хотел и я,

Но ведь не бывает так.

Пусть рыбачат там другие,

А я лучше обойдусь.

Удовольствуюсь я той,

Что придет мне в сеть сама,

А безжалостное время Рыболовам отомстит.

Выбросит их на песок,

Чтоб лежали на виду,

Чтоб над ними все смеялись,

Как сейчас ты надо мной».

Театр

В современном мире к театру времен Елизаветы относятся с пиететом. На самом же деле в то время его потрясла радикальная революция. В начале той эпохи в театрах в основном идут «чудеса» – постановки сцен из Библии, которые считаются одновременно мирскими и религиозными ритуалами. Они выходят из употребления, когда тайный совет объявляет, что они слишком близки к католицизму и их нужно запретить. В Норке «чудеса» перестали ставить в 1569 году. Жители Честера пошли против воли тайного совета и продолжили постановки своей пьесы о Всемирном потопе и в 70-х годах. Мистерии в Ковентри прекратились только в 1579 году, так что если хотите посмотреть на «чудеса» во второй половине елизаветинского правления, вам стоит съездить туда. В Корнуолле «чудеса» ставили еще несколько лет, но на таком любительском уровне, что никто не считал их серьезной угрозой. Главным действующим лицом их был суфлер, который по очереди подходит к каждому актеру и шепотом диктует, что говорить дальше – строчка за строчкой.

Мистериям люди все чаще предпочитают светские пьесы на исторические и моральные темы. Они исполняются по всей стране театральными труппами, названными в честь лордов: например, «Слуги лорда Суссекса», «Слуги лорда Стрейнджа», «Слуги лорда-адмирала» или «Слуги лорда Лестера». Такое название труппы себе берут из-за законодательства: актеров, не принадлежащих ни к какой труппе, могут арестовать за бродяжничество; но, согласно акту 1572 года, те из них, кому выдали разрешение лорды, бродягами не считаются. Стоит также отметить, что все актеры – мужчины: женщины при Елизавете на сцене не выступают. Женские роли играют мальчики, переодетые в женское платье. В Лондоне спектакли обычно проходят днем, во дворах больших гостиниц с галереями, это, например, «Кабанья голова» на Уайтчепел-Хай-стрит, «Колокол» и «Скрещенные ключи» (обе – на Ерейсчерч-стрит), «Дикая красотка» (Ладгейтский холм) и «Бык» (Бишопсгейт-стрит). На гастроли театральные труппы едут в усеченном составе – иногда не больше шести-семи актеров, играющих сразу по несколько ролей. Они выступают в провинциальных гостиницах, где берут деньги за просмотр, или устраивают частные спектакли в дворянских домах. Впрочем, с ростом популярности «нового» театрального искусства центром притяжения для актеров, авторов и зрителей становятся лондонские театры.

Елизаветинский театр, каким его знаем мы, развивался медленно. В 1562 году «Еорбодука», первую пьесу на английском языке, в которой использовали нерифмованный пятистопный ямб, поставили для королевы в Иннер-Темпле в Лондоне. Ее сочинили два джентльмена: Томас Саквилль (будущий граф Дорсет) и Томас Нортон, и она произвела на публику большое впечатление. История о королевстве, за которое соперничают два наследника, оказалась весьма актуальной для того времени. За «Еорбодуком» последовали и другие пьесы, как на античные сюжеты, так и посвященные древней и средневековой Британии; их писали, среди прочих, Джон Хейвуд, Джон Пикеринг и Льюис Вейджер. Доказательством их успеха стало открытие в 1567 году первого специализированного театра «Красный лев» – его построил Джон Брейн в Уайтчепеле. К сожалению, он был слишком далеко от города, так что больших аудиторий не собирал. Выступления в городских гостиницах, впрочем, переживают расцвет – к вящему неудовольствию тех, кто считает их рассадниками грубости и беспорядков. В 1574 году городские власти получили право ограничивать работу театров, из-за чего актерам пришлось искать новые места в пригородах. Этим сполна воспользовались Джон Брейн и его шурин Джеймс Бэбидж, которые в 1576 году построили новый театр под незамысловатым названием «Театр» в Шордиче, всего в полумиле к северу от Бишопсгейта. На следующий год всего в 200 ярдах от него построили еще один театр, «Занавес». Несмотря на жесткое противостояние с пуританскими проповедниками и моралистами, оба театра добились большого успеха. Новые пьесы пишут каждый год – появилась «новая волна» драматургов: Джон Лайли, Томас Престон и Томас Хьюз. Королева поддерживает драматургию, лично посещая спектакли в гостинице Грея, Гринвичском дворце и Уайтхолле. В 1583 году она даже создает собственную театральную труппу «Слуги королевы», собравшую многих ведущих актеров. Пуритане в ярости; на следующий год городские власти попытались полностью запретить спектакли – и в городе, и за его пределами. Но раз уж драматургия получила одобрение королевы, у них не было никаких шансов.

В 1587 году Томас Кид ставит «Испанскую трагедию», а вскоре после этого Кристофер Марло пишет первую часть «Тамерлана Великого». Кид, сын лондонского писца, родился в 1558 году. Марло – сын сапожника из Кентербери, родился в 1564 году (в один год с Шекспиром); благодаря выдающемуся интеллектуальному дарованию он смог поступить в Кембридж и окончить его. Они используют новые стихо-творные формы и ритмы и пишут смелые и глубокие монологи. Новая концепция «трагедии мести» только помогает им изображать мощные эмоции, выражаемые сильными персонажами. На сцене внезапно становится возможным проявлять намного больше страсти. Повествовательной объективности старых исторических пьес приходят на смену субъективные переживания, которые одновременно возбуждают и поражают публику. Театров открывается все больше. В Саутуорке, недалеко от арены для травли медведей и быков, Филип Хенслоу в 1587 году построил «Розу». Через восемь лет Фрэнсис Лэнгли воздвиг неподалеку «Лебедя», а в 1596-м Ричард Бэбидж построил крытый театр «Блэкфрайарс», который, правда, открылся лишь в 1599-м. И, что важнее всего, Шекспир, Ричард и Катберт Бэбиджи и их партнеры разобрали старый «Театр» и увезли доски и бревна на новое место в Саутуорке, где в 1599 году возник «Глобус». «Фортуна», построенная Эдвардом Аллейном на северной окраине города в 1600 году, стала последней в ряду елизаветинских театров. Учитывая гостиничные дворы и прочие места, где до сих пор устраивают спектакли, в Лондоне их теперь 12.

Этот интереснейший и быстро растущий культурный плавильный тигель, который развивался параллельно с музыкой и поэзией 90-х годов, стал отличной средой для появления новых пьес. В течение последних 15 лет правления Елизаветы Шекспир пишет не менее 25 пьес, в том числе «Ромео и Джульетту», «Сон в летнюю ночь», большой исторический цикл, состоящий из «Ричарда II», «Еенриха IV» (в двух частях) и «Еенриха V»; «Венецианского купца», «Как вам это понравится» и «Еамлета». Марло дописывает вторую часть «Тамерлана» и добавляет к этому «Мальтийского еврея», «Доктора Фауста», «Эдуарда II» и «Парижскую резню». Джордж Пил в этот период написал все свои пьесы (самая известная из них – «Эдуард I»), Роберт Ерин – все свои (в том числе комедию «Монах Бэкон и монах Бэнгэй»), а Джон Марстон – первые пять произведений. Томас Нэш сочиняет свой шедевр «Последняя воля и завещание лета». Томас Деккер пишет (в том числе в соавторстве с Майклом Дрейтоном, Еенри Четтлом, Джоном Марстоном или Робертом Вильсоном) свои первые 20 пьес. Тогда же в английскую литературу врывается и Бен Джонсон.

Джонсон вместе с Марло и Шекспиром входит в «большую тройку» драматургов эпохи. Как и Шекспир, Джонсон не поступил в университет: окончив школу в Вестминстере, он стал каменщиком, потом – солдатом. К концу правления Елизаветы он успел немало: женился, завел двух детей и потерял одного, попытался (неудачно) стать актером, после этого стал драматургом, был арестован за непристойную пьесу и освобожден, убил коллегу-актера на дуэли, снова попал под суд за убийство, но избежал казни благодаря неподсудности духовенства. Пьеса, за которую его арестовали («Собачий остров», написанная вместе с Томасом Нэшем), оказалась настолько клеветнической и оскорбительной, что тайный совет приказал не только снять ее с репертуара, но и закрыть все театры в Лондоне. На следующий год, когда большинство театров снова открылись, он пишет невероятно успешную пьесу «Всяк в своем нраве». За ней следует продолжение – «Всяк вне своего нрава», а потом еще три пьесы: «Пиры Синтии», «Рифмоплет» и «Падение Сеяна». Как и многие елизаветинские драматурги, Джонсон плодотворно работает: к 29 годам он написал не менее шести пьес, что вполне сравнимо с Марло (тоже не менее шести) и Шекспиром (не менее семи).

Благодаря такому количеству драматургов выбор пьес очень обширен. В каждом театре за год ставят 20–30 спектаклей, меняя программу каждый день. В 1594–1595 годах «Слуги лорда-адмирала» исполняют 38 пьес, в том числе 21 новую. Каждый третий лондонец хотя бы раз в месяц ходит в театр. Все это создает настоящий вихрь творческой энергии, театральной подачи и личного соперничества. Но если вы поездите по Англии, то увидите, что театральная жизнь все больше сосредотачивается на Лондоне. В 50-х и 60-х годах несколько трупп постоянно гастролировали по стране, а вот к 1590 году ведущие актеры стараются не покидать Лондон. Население столицы растет, что обеспечивает им большие аудитории, особенно когда труппы обживаются в театрах: «Слуги лорда-адмирала» – в «Розе», а «Слуги лорда-камергера» – в «Глобусе». Только когда лондонские театры закрывают из-за чумы – в 1581/82, 1592/93 и 1603/04 годах, – столичные труппы снова отправляются на гастроли, от Бата до Ноттингема. По иронии судьбы власти Стратфорда запрещают странствующим актерам выступать в городе в 1602 году: когда Шекспир был молод, гастролеры часто заглядывали в Стратфорд.

Как решить, в какой театр пойти? Как и сейчас, вы, скорее всего, захотите увидеть лучших и самых прославленных актеров. Многие лондонцы собираются, чтобы посмотреть на клоунов. Ричард Тарльтон из «Слуг королевы», выступающий в «Занавесе», привлекает больше всего народу; он доводит людей до слез, просто выглядывая из-за занавеса и корча рожи. Уилл Кемп, сначала работавший со «Слугами лорда Лестера», переходит к «Слугам лорда-камергера» в амплуа клоуна, и ему дают комические роли в шекспировских пьесах – например, Клюквы или Фальстафа. Некоторые джентльмены и леди, которые считают театр грубым искусством (стоит подчеркнуть, что в глазах многих из них театры – это дикие места, полные разбойников, воров и проституток), ходят только на выступления трупп, составленных из мальчиков-хористов королевской часовни и Собора Святого Павла. Их общественное положение выше, а спектакли проходят под крышей, так что зрители не рискуют промокнуть. Да и репертуар у них неплох: им регулярно пишет Бен Джонсон. Впрочем, в первую очередь ваше внимание привлекут именно актеры двух ведущих компаний. В «Слугах лорда-камергера» выделяется Ричард Бэбидж, играющий главные роли во многих шекспировских пьесах. У «Слуг лорда-адмирала» есть Эдвард Аллейн, мощный и рослый актер, буквально выкрикивающий реплики. Имея таких актеров, драматург может писать пьесы с учетом их характерных особенностей. Если вы хотите увидеть по-настоящему звездный состав, сходите в «Занавес» в 1598 году на постановку пьесы Бена Джонсона «Всяк в своем нраве». Вильям Шекспир играет Всезнайку, в других ролях заняты ведущие актеры труппы лорда-камергера: Ричард Бэбидж, Августин Филипс, Джон Хемингс, Еенри Конделл и Уилл Кемп.

Предположим, что вы собрались в один из театров на дневное выступление. Если вы хотите попасть в «Лебедя», «Розу» или «Елобус», то перейдите Лондонский мост или пересеките Темзу на ялике и направляйтесь в сторону Парижского сада. В ту же сторону будет идти толпа самых разных людей: группы рабочих, владельцы лавок, джентльмены, жены домовладельцев в сопровождении слуг или мужей, иностранные туристы, мальчики и девочки. Когда вы подойдете к театру, вам покажется, что здания круглые, но на самом деле они многоугольные: «Елобус» построен в виде двадцатиугольника, «Роза» – в виде четырнадцатиугольника. Какой бы вы театр ни избрали, вам придется отстоять очередь вместе с еще 2000 человек. Вы увидите мужчин в шляпах и с курительными трубками, женщин в сложных головных уборах; все болтают друг с другом, одновременно высматривая знакомых. Вход в театр стоит пенни; заплатив, вы попадаете во двор перед сценой, над которым нет крыши (для этого и нужна шляпа). Вокруг двора – три галереи, где можно разместиться сидя или стоя. Вход на стоячее место в галерее стоит еще пенни, а третий придется отдать, если захотите подняться на верхний ярус. Есть лишние деньги? Можете даже заказать себе ложу за 6 пенсов. Это лучшая возможность и увидеть сцену, и самим быть замеченными толпой.

После фанфар большинство зрителей замолкает в ожидании начала спектакля. Если вы сидите в галерее, то хорошо видите сцену в дальнем конце круглого двора. Ведущие актеры будут выходить на эту платформу и произносить монологи, обращаясь прямо к зрителям. Как и клоун вроде Уилла Кемпа, когда решит поимпровизировать и «скорчить гадкую мину». Две большие и красиво раскрашенные колонны поддерживают крышу, расположенную над задней частью сцены. За колоннами раздевалка (tiring house), где актеры переодеваются в сценические костюмы. Над раздевалкой галерея – она полезна, например, для сцены на балконе в «Ромео и Джульетте», но иногда места в ней продают зрителям, которые хотят, чтобы их увидели. Стоит отметить, насколько мало реквизита используется в постановках: хотя во «Сне в летнюю ночь» не обойтись без ослиной головы, а для «Тита Андроника» требуется большой пирог, большинство пьес Шекспира ставится вообще без реквизита. Костюмы, впрочем, великолепны; многие лорды и купцы дарят старую одежду слугам, но поскольку носить ее слугам запрещается законом, они часто продают ее в театры. В результате актеры обычно одеты лучше, чем публика. Во время пьесы временами слышны тихие разговоры: сквозь толпу пробираются женщины, торгующие яблоками, орехами и бутылками с пивом. Зрители постоянно осматриваются вокруг, опасаясь воров и карманников или выискивая кого-нибудь, с кем можно завести тайную интрижку. В отличие от современных театров, люди часто разговаривают друг с другом прямо во время спектакля. Некоторые монологи, впрочем, привлекают к себе всеобщее внимание, и воцаряется тишина. В других местах неожиданный хлопок пушечного выстрела или удар грома могут напугать вас, заставив подпрыгнуть. Громовые раскаты имитируют, катая ядра по крыше галереи.

Сидя на спектакле по Шекспиру, Джонсону или Марло, вы постепенно перестанете замечать зрителей вокруг. Вас поразит дикция. Некоторые слова или фразы вам покажутся несмешными, но публика от них расхохочется. Вы будете то вспоминать, то забывать значение шекспировских слов, видя и слыша актерскую игру и реакцию аудитории. Это по-своему странно – хорошо знать что-то, что не принадлежит вашему времени. В театре вы услышите настоящий голос, а не его очень отдаленное эхо. Не каждый актер играет идеально – сам Шекспир сказал об этом в «Гамлете», – но вы услышите голоса людей, для которых Шекспир писал свои самые знаменитые монологи. Современные драматические актеры умеют передавать либо ритм, либо смысл шекспировских слов, но даже величайшим из них не всегда удается передавать сразу и то и другое. Если они будут следовать ритму повествования, то могут смутить аудиторию, не очень знакомую со смыслом слов; если же будут делать паузы, чтобы подчеркнуть смысл, то собьются с ритма. Здесь же, на елизаветинской сцене, вы увидите гармонию исполнения и понимания, с которой уже никто и никогда не сравнится.

После долгого развития в елизаветинскую эпоху появилась культура драмы, которая по-прежнему остается актуальной и в современном мире. В отличие от предшественников, драматурги, творившие в поздний период правления Елизаветы, не стесняются рассматривать внутренний мир человека. В то же время они осознают, что мир изменился и стал совсем не таким, как в Средние века. Марло, Шекспир и Джонсон отлично понимали, что их искусство – новаторское. Устаревшая традиция «чудес» и унижение, связанное с сочинением пьес исключительно для богатых заказчиков, – не для них. Здесь, на «побережье» дивного нового мира в Бэнксайде, зарождается великая культурная волна, поднимая пену саркастического атеизма Марло и поэтических и философских размышлений Шекспира среди потока мадригалов и арий, научных и географических открытий, исторического чувства и идей Возрождения. В эпоху великих открытий эти писатели выражают мнение образованных горожан, которые совсем недавно и не подозревали, что это такое – иметь голос. А Шекспиру в наибольшей степени среди всех удалось выдержать испытание временем, поднеся к человечеству зеркало и показав людям, каковы они на самом деле – а не каковы они, по их же собственному мнению, в глазах Бога. Это действительно уникально, и именно поэтому шум в театре стихает, и зрители вникают в каждое слово великих монологов и речей, становясь тем самым чуть больше похожими на нас.

Заключение

В разговорнике Питера Эронделла «Французский сад» молодая девушка слушает пение птицы, сидящей в клетке. «Я молю Бога, чтобы он подарил мне такую», – восклицает она. Ее учитель отвечает: «Что, мистрис? Неужели вы столь жестоки, что готовы лишить птицу свободы? О, милая свобода! Бог всегда сможет выпустить меня в поля: мне они понравятся больше, чем неволя даже в самой лучшей комнате с панелями или гобеленами». Поразительно симпатичный и современный взгляд – он так сильно отличается от мировоззрения хозяев бойцовых петухов, которые истекают кровью ради ставок, и медведей, облизывающих когти в клетках Саутуорка. Такой резкий контраст говорит о том, что в обществе серьезные разногласия, оно страдает от непоследовательности, полно одновременно жестокости и сочувствия. Но, пытаясь все это осмыслить, вы поймете, что не просто не можете как-то увязать между собой все эти противоречия – вам и не нужно этого делать. Именно приняв все нестыковки и несообразности общества, вы начнете его понимать.

Впрочем, понять общество, существовавшее в прошлом, непросто: многое вам покажется знакомым, а многое – не очень. Вы, возможно, узнаете приветствия, выкрики и оскорбления людей на улице. Наверное, поймете чувства, слезы и улыбки. Насладитесь смехом и музыкой в таверне, увидите смерть при тусклом свете свечей, почувствуете себя частью давно ушедшей страны. Но затем придет весть о католическом священнике, которого поймали и теперь выставят к позорному столбу, после чего повесят, и вы услышите гнев в голосах и увидите ненависть на лицах, освещенных горящими факелами. Или же увидите мальчишку в тряпье, лежащего на обочине, полуслепого и умирающего от голода. Вот сломанная дверь, держащаяся на единственной петле: внутри, в грязной комнате, живет целая дюжина людей, а запахи мгновенно вызовут у вас тошноту. Такая Англия покажется вам совершенно незнакомой. Иногда прошлое будет вдохновлять вас, иногда – доведет до слез.

Поэтому было бы большой глупостью назвать эпоху Елизаветы «золотым веком» и на этом остановиться. Да, во многих отношениях это действительно «золотой век»: например, с точки зрения драматургии, музыки, архитектуры, аристократической моды и мореходства; но в то же время это и «золотой век» (если можно так выразиться) религиозной ненависти, политической паники, суеверий, расизма, сексизма и классовых предрассудков. Вы увидите и темные, и светлые оттенки. Причем негативные черты – это не просто издержки современного восприятия: люди действительно страдают из-за них. Современные читатели, привыкшие ко многим общепринятым формам равенства, разочаруются, столкнувшись с трудностями и неравенством, господствовавшими в XVI веке; но не нужно закрывать на них глаза. Да и наши привилегии тоже не стоит принимать как должное. Те, кто считает, что женщины и мужчины с рождения обладают равными правами, посмотрят на XVI век с ужасом. Все, кому помогло более справедливое распределение благ и возможностей в современном мире, поймут, как сложно выжить и добиться успеха, когда подавляющему большинству людей эти блага и возможности недоступны.

Тем не менее наши предки и жили, и добивались успеха. Мы – потомки тех, кто выжил. Елизаветинские англичане – это не какой-то далекий, чуждый народ, а наши семьи (можно даже сказать «это мы»), и они показали нам, что способен пережить человек. Им пришлось иметь дело с чумой, низкой продолжительностью жизни, детской смертностью, жестокостью общества, суевериями, суровыми зимами и туго натянутой веревкой закона: человечество невероятно стойко. Более того, нашим предкам удалось не просто справиться с проблемами: они строили, собирали и создавали. Они страдают от голода, но тем не менее совершают кругосветное плавание и добираются до Арктики, смеются и поют, сажают фигурные сады и делают фигурки из сахара для банкетов. Они смотрят на звезды и устанавливают Земле новый курс вокруг Солнца. Они боятся, но в то же время возбуждены и влюблены.

Больше всего поражает то, что многих перемен в обществе люди добиваются в одиночку. В современном мире даже политик, избранный подавляющим большинством голосов, чаще всего не может серьезно изменить страну. Да, именно лидер держит руки на руле, но радикально сменить курс почти невозможно. Государственные служащие противятся ему. Демократический процесс ограничивает его возможности, а политическая партия, к которой он принадлежит, контролирует его. В XVI же веке отдельным людям удавалось изменить общество самостоятельно. Прежде всего, конечно, мы говорим о королеве. Переход к протестантству – инициатива Елизаветы, а новая английская религия, по сути, разработана ею лично. Она не только поворачивает руль, но и крепко его держит и отталкивает любую руку, которую пытаются положить ей на плечо. Кроме того, Елизавета достойна похвалы за то, что постоянно была на виду – даже после того, как папа отлучил ее от церкви и ее жизнь оказалась в опасности. Она запросто могла просто спрятаться за дворцовыми стенами, но тогда у нас не было бы Глорианы, царственного символа суверенитета и национальной гордости Англии. Народ – не весь, конечно, но большинство – обожает ее и считает настоящей богоизбранной правительницей. Она решает не выходить замуж, и, хотя с политической точки зрения решение было абсолютно правильным, ей пришлось принести большую личную жертву: в поздние годы она страдала от грусти и одиночества. На ее плечи возложено столько обязанностей, что ее невозможно представить во дворце в одиночестве, примеряющей очередной парик, не вспомнив слова Шекспира из «Генриха V»: «О, скольких благ, доступных каждому, лишен король! А много ль радостей ему доступно – таких, каких бы каждый не имел, коль царственную пышность исключить?»

Другие, менее выдающиеся личности тоже оказали немалое влияние на жизнь народа. Нельзя не упомянуть сэра Вильяма Сесила, лорда Бёрли, который возглавляет правительство и при этом находит время на развитие множества отраслей культуры: живописи, архитектуры, садоводства, математики, астрономии. А также героев и первопроходцев – Гренвилля, Кавендиша и, прежде всего, Дрейка. Были и первопроходцы иного сорта: Эмилия Ланьер выступала против женоненавистничества в обществе, Джон Леланд разжег огонь исторических исследований, а разум доктора Джона Ди был открыт и прошлому, и будущему. Нельзя не восхититься людьми, которым удалось подняться над трудностями и страхами того времени и посвятить себя познанию Вселенной или поискам новых земель, несмотря на огромный риск. Или не снять шляпу перед теми, кто поставил перед собой задачу улучшить общество и создал Закон о бедняках, который спас сотни тысяч жизней в следующих столетиях.

Наконец, нужно сказать и о гении, который со знанием дела говорил обо всех сторонах жизни: богатстве и бедности, юности и старости, любви и трауре. Шекспир озвучил многие наши чувства. Возможно, ни один англичанин не был столь влиятелен. Его влияние, впрочем, не военное и не государственное; никаких научных открытий он тоже не совершил. Просто его произведения – это, пожалуй, величайший из всех шагов, когда-либо сделанных к пониманию человеческой природы. Мы до сих пор идем по пути, проложенному им. Благодаря его пьесам мы понимаем, что наши предки не хуже нас; в них есть и утонченность, и изысканность, и изобретательность, и остроумие, и очарование. Шекспир показал нам, что творческий интеллект елизаветинского времени равен современному. Его стремление достичь таких высот легче понять, если знать, с какими предрассудками ему, сыну провинциального перчаточника, пришлось столкнуться. Благодаря силе воли и уму Шекспир завоевал себе место в обществе; он обращает не слишком много внимания на предрассудки аристократов и джентльменов, желая стать одним из них и в то же время прекрасно осознавая, что он не один из них – у него нет ни университетского образования, ни семейных связей, которыми можно воспользоваться. Но в конце концов его социальное преображение оказалось не менее поразительным, чем у Фрэнсиса Дрейка, а удар по современным ему предрассудкам он нанес едва ли не такой же сильный, как Эмилия Ланьер. Мы опять-таки видим, что понять общество можно только через его контрасты и противоречия. В случае с елизаветинской Англией нужно обязательно знать об исключениях из правил, общественных иерархиях и предрассудках.

История на самом деле посвящена не прошлому; ее главная задача – понять, как менялось человечество со временем. Простая, линейная история изменений и выживания содержит в себе тысячи контрастов, а внутри каждого из этих контрастов – целый набор переживаний, многие из которых вполне понятны и нам. Подобное многомерное восприятие человеческой расы намного глубже, чем картинка, которую мы представляем, читая современные газеты: если составлять впечатление обо всем человечестве, глядя в зеркало единственного момента, то оно выйдет довольно поверхностным. Только благодаря истории мы можем увидеть себя такими, какие мы есть. Недостаточно изучать прошлое только ради изучения фактов; прошлое нужно оценивать относительно себя. Иначе изучение прошлого превратится просто в учебное упражнение. Поймите меня правильно: подобные упражнения важны – без них мы заблудились бы в дымке неизвестности, уязвимые для дилетантов, которые «хотят как лучше», и субъективных трактовок исторических фактов; но упорядочение фактов – лишь первый шаг к пониманию того, как менялось человечество. Если мы хотим по-настоящему следовать древнему дельфийскому призыву – «Человек, познай себя», – то нужно посмотреть на себя на протяжении всей истории.

И последнее. О Шекспире часто говорят, что «он не принадлежит одной эпохе, он на все времена» – первым так сказал Бен Джонсон. Но Шекспир все же принадлежит эпохе – елизаветинской Англии. Она создала его. Она дала ему сцену, язык и аудиторию. Если Шекспир – «на все времена», то и вся елизаветинская Англия – тоже.

Примечания

1

Историю Вильяма Гекета можно найти в книге Ричарда Косина A conspiracie for pretended reformation (1592). Я нашел эту книгу, прочитав статью Александры Уолсэм о событиях 16 июля 1591 г. См. Walsham, ‘Hacket’.

2

Eliz. People, р. 45, цитата по Conyers Read, Mr Secretary Cecil and Queen Elizabeth (1955), p. 124.

3

Эти цифры подсчитаны на основании данных, приведенных у Wrigley & Schofield, с.528: площадь 50 337 квадратных миль, население на 1561 год – 2 984 576 человек. Современная цифра – это данные Национальной статистической службы за 2008 год, 51 460 000 человек.

4

Планировка центра Стратфорда по-прежнему соответствует его хартии 1196 года, где говорится, что все городские лены должны быть стандартного размера – 31/2×12 перчей (17,4 х 60,4 м). См. Bearman, Stratford, p. 37.

5

Platt, Rebuildings, p. 20, цитата из «Описания» Гаррисона.

6

Ванесса Хардинг предполагает, что население Лондона, которое, как согласно большинство историков, составляло 55 000 в 1524 году и 200 000 в 1600 году, в 1550 году могло уже составлять 75 000. См Harding, ‘London’, p. 112.

7

Крепостное право еще сохранялось в описании статуса 1 процента населения. См. Black, Reign, p. 251. Редкий пример, когда оно имеет законную силу, см. в DEEH, р. 126.

8

О роли городов в снабжении окрестностей см. Mortimer, ‘Marketplace’.

9

Эти цифры адаптированы из Грегори Кинга; он рассчитал их в конце семнадцатого века. Они приведены в Thirsk, Documents, p. 779.

10

Это примерная оценка поголовья овец в Англии в 1500 году. Hoskins, Landscape, p. 137.

11

Rowse, Structure, p. 97; Dawson, Plenti & Grase, p. 85. Томас Платтер отмечает, что самые тяжелые овцы, встречавшиеся ему во время путешествия, весят 27 кг См. Platter, Travels, p. 185.

12

1. В порядке упоминания в Stow, Survay: 1) Портсокен; 2) Тауэр-стрит; 3) Олдгейт; 4) Лайм-стрит; 5) Бишопсгейт; 6) Брод-стрит; 7) Корнхилл; 8) Лэнгборн; 9) Биллингсгейт; 10) Бридж-Визин; 11) Кэндлвик-стрит; 12) Уолбрук; 13) Доугейт; 14) Винтри; 15) Кордвейнер-стрит; 16) Чип; 17) Коулмен-стрит; 18) Бейсингхолл; 19) Крипплгейт; 20) Олдерсгейт; 21) Фаррингтон-Визин; 22) Бред-стрит; 23) Куин-хит; 24) замок Бейнард; 25) Фаррингтон-Визаут; 26) Бридж-Визаут (в том числе Саутуорк).

13

Magno, р. 142.

14

Henry VIII, cap. 11 (Стренд); 25 Henry VIII, cap. 8 (Холборн-Хай-стрит).

15

Все эти крики перепечатаны с репродукций офортов 26 и 27 в Picard, London.

16

Истории о пивном клубе в «Русалке», который посещали Шекспир, Бен Джонсон, Джон Донн и другие, в определенной степени романтизированы. Однако владелец таверны, Вильям Джонсон, был другом и деловым партнером Шекспира, ибо они вдвоем приняли участие в последнем вложении Шекспира в недвижимость в 1613 году. См. Schoenbaum, Shakespeare, p. 208.

17

По данным Wrigley & Schofield, p. 528, самый большой совокупный рост населения в шестнадцатом веке был в 1581-86 годах: 1,13. Этот показатель удалось превзойти лишь в пятилетку 1786-90 годов: 1,20. Население страны к тому времени превышало 7 млн.

18

Выступление Вильяма Ламбарда перед комиссией по приютам и т. п. в Мейдстоне, 17 января 1594 г., в Conyers Read (ed.), William Lambarde and Local Government, p. 182 (цитата no Eliz. People, p. 47).

19

Wrigley & Schofield, p. 249. Половина младенцев, не доживших до года, умирала в первый месяц жизни. См. там же, стр. 363. В семнадцатом и восемнадцатом веке показатели детской смертности лишь ухудшились.

20

См. G.E. Cokayne, revised by V Gibbs, H.A. Doubleday, D. Warrand, Lord Howard de Walden and Peter Hammond (eds), The Complete Peerage of England, Scotland, Ireland, Great Britain and the United Kingdom extant or dormant (14 томов, 1910-88), iv, p. 250. Ее муж родился в 1454 году, но его первая жена все еще была жива в 1505, так что она вышла за него еще позже. Он умер в 1534 году в восемьдесят лет; если она вышла за него, когда ему было шестьдесят, а ей самой было чуть за двадцать (как и большинству невест), то родилась она примерно в 1490 году, так что вполне могла прожить целое столетие.

21

См. Harrison, Description, chapter one; Wilson, ‘State’, p. 17.

22

Black, Reign, pp.47-8 (Сесил); 223-4 (парламент). Что касается ее выговора архиепископу, см. ее выволочку Эдмунду Гриндалю в 1577 году – там же, стр. 197.

23

Вот почему я так говорю: до 1558 года у Англии был Кале, а до 1453 года – Гасконь. Владение Гасконью пересекается с унаследованием Нормандии, которую потеряли в 1204 году. До 1066 года скандинавские короли играли большую роль в делах Англии. Можно даже сказать, что Англия еще никогда не была настолько изолирована, потому что до вторжения викингов единого королевства Англия не существовало – она делилась на несколько мелких государств.

24

В Wilson, ‘State’, pp. 26-9, приводится большая цифра – 347 587 фунтов, но обычно она считается переоценкой. В Black, Reign, p. 366 приводится цифра около 300 000 фунтов. В Hill, Reformation, p.81 говорится, что до 1588 года ежегодный доход составлял 250 000 фунтов. К моменту смерти Генриха VIII королевская прибыль составляла 300 000 фунтов: 200 000 с земель и по праву, приобретенному после реформации и роспуска монастырей, прибавляются к раннему доходу в 100 000 фунтов; но огромное количество земли стоимостью 1 500 000 фунтов было роздано или продано при Эдуарде VI (там же, стр. 21).

25

Согласно Wilson, ‘State’, pp. 2–8, очередность престолонаследия в 1600 году была такой: 1) Яков VI Шотландский, единственный сын Марии Стюарт и правнук Маргариты Тюдор, старшей дочери Генриха VII; 2) Арабелла Стюарт, кузина Якова VI, тоже правнучка Маргариты Тюдор; 3) Эдвард Сеймур, лорд Бичэм, старший сын графа Хартфорда, чья мать, леди Екатерина Грей, была внучкой Марии Тюдор, второй дочери Генриха VII; 4) Генри Сеймур, младший сын графа Хартфорда, другой правнук Марии Тюдор; 5) граф Дарби, троюродный брат Сеймуров и еще один правнук Марии Тюдор по линии ее младшей дочери Элеоноры. Все пять потенциальных наследников были внучатыми племянниками Елизаветы.

26

Оксфорд, Нортумберленд, Шрусбери, Кент, Дарби, Вустер, Ратленд, Камберленд, Суссекс, Хантингдон, Бат, Саутгемптон, Бедфорд, Пемброк, Хартфорд, Эссекс, Линкольн и Ноттингем. Шесть ирландских графов здесь не учитываются.

27

Был и третий виконтский титул, Херефорд, но им владел граф Эссекс.

28

Эта цифра учитывает несколько титулов, которыми владели дети, но не учитывает титулы, которые в 1600 году не имели владельца и ожидали появления единственной наследницы (например, Огл, Дакр и Рос).

29

Многие писатели говорили о том, как трудно подсчитать джентри. Все зависит от того, где проводить своеобразную черту. Если считать только семьи, владевшие в графствах важными должностями, например, мировых судей, заместителей лордов-лейтенантов или шерифов, то на одно графство в среднем приходилось около ста семей, или четыре тысячи дворянских семей на всю Англию. Маусли в процессе исследования Суссекса в 1959 году обнаружил там восемьдесят семь таких семей (J.E. Mousley, ‘The Fortunes of Some Gentry Families in Elizabethan Sussex’, The Economic History Review, 11, 3 (1959), pp. 467-82). Однако если считать абсолютно все семьи, обладавшие гербом, то в 1600 году в каждом графстве в среднем было не менее 250 дворянских семей, а в стране, соответственно, более десяти тысяч. В Шропшире в 1620 году было около 470 семей, обладавших гербами, в Девоне в том же году – примерно столько же (для сравнения, в 1564 году их было всего 250). Томас Вильсон пишет, что в 1600 году дворянских семей существовало 16 000 (Wilson, ‘State’, p. 23), и это более или менее увязывается с 16 400 семей, которые насчитал Грегори Кинг в 1688 году (1400 баронетов и рыцарей, 3000 эсквайров и 12 000 джентльменов: см. Thirsk, Documents, p. 780). Все зависит только от того, кого называть «джентльменом», а кого не называть – как в елизаветинские времена, так и сейчас этот вопрос очень спорный.

30

Первым хирургом, получившим рыцарское звание, был сэр Джон Эйлифф (ум. 1556). Первым врачом, получившим рыцарское звание, был сэр Вильям Баттс (ум. 1545).

31

«Другие» – это четыре городских трубача; иностранец, ожидающий грамоты о гражданстве от королевы (1575); городской бидл (1588); городской оруженосец (1590); один из городских сержантов (1592).

32

Подробности о Шипдемс взяты из Pound, Census, p. 36. О мальчике и слепце, а также о стратегиях выживания см. Pelling, CL, pp. 79-102, особенно 84-5. Об окладах сиделок см. Mortimer, D&D, р. 154.

33

См. D.A. Beaufort, ‘The medical practitioners in Western Sussex in the early modern period: a preliminary survey’, Sussex Archaeological Collections, 131 (1948), pp. 427-39. В Эксетерской епархии тоже сопротивлялись требованию по обязательной выдаче разрешения на акушерство – по крайней мере, судя по малому количеству запросов на такие разрешения.

34

Эта фраза появляется в «Вульгарии» Гормана в разделе ‘De conjugalibus’

35

Platter, Travels, p. 182. Это, похоже, цитата из рассказа о путешествии герцога Вюртембергского.

36

Platter, Travels, p. 170.

37

«Каждый, кто призван им, должен сделать что-то для укрепления святого здания Церкви, но, поскольку из-за своего пола я не могу совершать великих дел, я буду как можно лучше делать то, что мне позволено, и, сообразно моему долгу, я принесла скромную корзину камней, дабы укрепить стены Иерусалима, где мы все милостью Божией считаемся жителями». Цитата по ODNB.

38

Речь Елизаветы в Парламенте 1585 года. Цитата по Eliz. People, р. 115.

39

Полное ее название: «Деяния и памятники недавних и опасных дней, затрагивающие дела Церкви, где осмыслены и описаны сильнейшие преследования и ужасные беды, случившиеся по вине римских прелатов, особенно в королевствах Англии и Шотландии, с тысячного года нашего Господа и по настоящее время… автор Иоанн Фокс» (первое издание – 1563 год).

40

Цифры взяты из интернет-каталога English Short-Title Catalogue, который ведет Британская библиотека. Таблица изданных книг включает в том числе книги на английском языке, изданные за рубежом.

41

Yeames, ‘Grand Tour’, p. 107.

42

Yeames, ‘Grand Tour’, at p. 93.

43

Marika Sherwood, ‘Blacks in Tudor England’, History Today, 53, 10 (октябрь 2003). Ссылки на Девон – с сайта Friends of Devon Archives, где описывается их проект по общинам чернокожих в Девоне (http://www.foda.org.uk).

44

Madeleine Doran, ‘On Elizabethan ‘‘Credulity”: with some questions concerning the use of the marvellous in literature’, Journal of the History of Ideas, 1, 2 (1940), pp. 151-76 at p. 156.

45

Екклесиаст 38:4, цитата на титульном листе Simon Kellwaye, A Defensative against the Plague (1593).

46

Ralph Houlbrooke, Death, Religion and the Family in England 1480–1750 (Oxford, 1998), pp. 18–19.

47

Kocher, ‘Cosmos’, р. 105

48

Обе цитаты – из Thomas, RDM, p. 177.

49

В 1582 году Нортон получает задание от Фрэнсиса Уолсингема: посмотреть, что история страны предрекает для ее будущего. Он сообщил, что в истории Британии примерно каждые пятьсот лет происходит серьезнейший переворот, последний из которых случился в 1066 году. Он предсказал, что в Англии вскоре случится новый переворот, и, оглядываясь на недавнюю Реформацию, предположил, что общество преобразится благодаря религии – предсказание вышло очень точным, учитывая события, произошедшие в правление Карла I в середине следующего столетия. См. Barry Shaw, ‘Thomas Norton’s ‘‘Devices” for a Godly Realm: An Elizabethan Vision for the Future’, The Sixteenth Century Journal, 22, 3 (осень 1991), pp. 495–509.

50

Black, Reign, pp. 5, 364-5.

51

Например, у Гаррисона в четвертой главе: ‘no occupier shall have occasion to travel far off with his commodities’ («ни один торговец не должен иметь возможности далеко уехать со своими товарами»).

52

Carew, Survey, f. 56r.

53

Типы используемой бумаги и дощечек взяты из «Вульгарии» Гормана, ‘de scholastics’.

54

О комнатных часах говорится в «Вульгарии» Гормана. Цена приводится в Stevenson, ‘Fxtracts’, p. 301.

55

Сказав это, стоит заметить, что современная пара простыней – совсем не тот же товар, что в елизаветинское время. Современные льняные простыни производятся машинным способом, являются предметом роскоши, и у них множество более дешевых альтернатив из искусственных материалов. В 90-х годах XVI века простыни шили вручную по много часов, а дешевых альтернатив из других материалов не существовало. Тем не менее, в данном случае для упрощения мы считаем современные простыни эквивалентом старинных.

56

Pelling, CL, p. 126. Причины сифилиса тогда были уже хорошо известны, так что это говорит о том, что люди вполне ожидали, что хозяин будет спать со служанкой.

57

Arnold, Wardrobe, pp. 7-10. Вопрос о том, могут ли женщины показывать соски, спорный и во многом зависит от контекста. Пуритане, безусловно, считали это неприемлемым. Но на некоторых картинах и на скульптурах женщин из Нового Света часто изображается грудь целиком; французский посол тоже говорил, что видел «грудь целиком».

58

Schneider, ‘Colors’, esp. pp. 111-14. Ее анализ цветов с националистическим оттенком кажется вполне достоверным, и я повторил его здесь; но она не уделяет должного внимания количеству покрашенных мареной нижних юбок и платьев простолюдинок.

59

Arnold, Wardrobe, pp. 157-8. Практика пересылки модных кукол обсуждается в переписке между Марией Медичи и королем Франции Генрихом II: «Фонтенак говорил мне, что вы желаете получить несколько моделей модных французских платьев. Высылаю вам несколько кукол в платьях, а вместе с герцогом де Бельгардом приедет хороший портной». Цитата по Norris, Costume, ii, p. 667.

60

«Менструальные ткани» упоминаются еще в ранних английских переводах Библии. См. Tudor Tailor, p. 36. В Cunnington, Underclothes, р. 52 говорится, что женщины стали носить панталоны только в девятнадцатом веке, но их носила еще жена Пипса: см. записи в его дневнике от 15 мая и 4 июня 1663 года.

61

Arnold, Wardrobe, pp. 122-3, 156-7.

62

Havinden, Inventories, p. 120. Одежда Авис Гарднер: красная нижняя юбка (3 шиллинга 4 пенса), старая накидка из бобрика (2 шиллинга), жилет (8 пенсов), фланелевый передник (6 пенсов), старый камвольный передник (3 пенса), два старых льняных передника (4 пенса), три сорочки (1 шиллинг 8 пенсов), семь косынок (2 шиллинга), старая ночная рубашка (2 пенса), семь шейных платков (1 шиллинг 8 пенсов), пара старых туфель (2 пенса) и шляпа (4 пенса). Сундук стоил 8 пенсов.

63

Определение «протирок» см. в OED. В том же источнике говорится, что самое раннее упоминание щеток для волос – Oswald Gaebelkhover, The book of physicke, в переводе A.M. (1 издание 1599 года). Немецкое изображение изготовителя щеток для волос, датированное шестнадцатым веком, можно найти в Arnold, Wardrobe, p. 233. Большинство женщин благородного происхождения в семнадцатом и начале восемнадцатого века еще пользуются гребнями. Вильям Кент начал производить современные щетки для волос в 1777 году. Стоит отметить, что очень хорошую щетку, которую, скорее всего, использовали для чистки лошадей, нашли еще на «Мэри Роуз». См. Before the Mast, p. 354.

64

Этот список – из описи имущества перчаточника Вильяма Хобдея из Стратфорда, умершего в 1601 году, цитата по Jeanne Jones, Family Life in Shakespeare’s England (Stroud, 1996), pp. 80-1.

65

Mortimer, Probate, p. 33. Я говорю так, особенно учитывая тот факт, что в посмертной описи имущества драгоценности встречаются очень редко.

66

Королева, похоже, тоже среди этих женщин. См. Arnold, Wardrobe, p. 27 – там ее серьги свисают с жемчужин; посмотрите на почти все ее портреты – там ее уши не проколоты. Однако на портрете кисти Федерико Дзуккаро, написанном, как считается, в замке Сьюдли, ясно видно проколотое ухо.

67

Гребни – одна из самых распространенных вещей, встречавшихся на «Мэри Роуз». См. Before the Mast, p. 156.

68

Horman, Vulgaria, ‘de coniugalibus’: «Женщины, носящие корзины на головах, кладут пучок сена между грузом и головой, чтобы он не упал».

69

Arnold, Wardrobe, p. 232. Фон Ведель (Arnold, Wardrobe, p. 232) говорит о трехстах телегах, а в Harrison, Description, book 3, ch. 1 упоминаются четыреста.

70

Шекспир, «Венецианский купец», действие III, сцена 4.

71

«А ведь тут были и рыцари, и лорды, и другие знатные джентльмены – и все в каретах. Клянусь вам, карета за каретой, письмо за письмом, подарок за подарком». Шекспир, «Винздорские насмешницы», действие II, сцена 2.

72

Leland, Itinerary, i, pp. 221, 274. Через восемьдесят лет Томас Весткот описал Девон подобным же образом, разделив все графство на реки и описав города и резиденции по бассейнам рек, в которых они находятся. См. George Oliver and Pitman Jones (eds), Thomas Westcote, A View of Devonshire in MDCXXX (1845).

73

Before the Mast, pp. 520 (возраст), 564 (собаки). Согласно опросу всех моряков на юго-западе, проведенному в начале семнадцатого века, многим здоровым матросам было за сорок и даже за пятьдесят, но они по большей части ходили на рыболовецких судах или баржах и кечах вдоль берега или через Ла-Манш; они уже ушли со службы на королевском флоте, если вообще когда-либо там служили. См. Todd Gray (ed.), Early Stuart Mariners and Shipping: the maritime surveys of Devon and Cornwall, 1619-35, Devon and Cornwall Record Soc. (1990).

74

Этот рассказ о кругосветном плавании в основном позаимствован из статьи Гарри Келси о Дрейке в ODNB.

75

Сэр Фрэнсис к 1589 году, через девять лет после начала строительства, влез в долги на 12 000 фунтов. См. Dawson, Plenti & Grase, p. 39.

76

Пусть и редко, но в описях имущества джентльменов упоминаются шторы и кронштейны. См. Herridge, Inventories, pp. 43, 117, 218, 254 и т. д.

77

Комод, принадлежащий руководству Стратфорда, стоит в доме Джона Нэша. Еще один упоминается как принадлежащий Джорджу Гокену из Тотнеса (см. Margaret Cash (ed.), Devon Inventories of the Sixteenth and Seventeenth Centuries, Devon and Cornwall Record Soc., N.S., vol. 11 (1966), no. 37)

78

31 Elizabeth I, cap. 7. Исключение делалось только для торговых городов, а также в том случае, если дом строился для бедняков. Havinden, Inventories, p. 14.

79

Среди инструментов: наковальня с опорой (13 шиллингов 4 пенса), пара мехов (1 фунт), двое тисков (1 фунт), двурог (bicorn) с опорой (5 шиллингов), две кувалды, два ручных молота и два молотка для забивания гвоздей (8 шиллингов), два гвоздодера (2 шиллинга), четырнадцать напильников различных размеров (2 шиллинга), 6 пар клещей (4 шиллинга), весы с коромыслом (7 шиллингов), коловорот, пружинная пила, лобзик и ручная пила (2 шиллинга за четыре инструмента), три старых зубила (6 пенсов), четыре деревянных молотка (1 шиллинг 6 пенсов), два сапожных молотка и две пары щипцов (2 шиллинга), два контрфорса, нож для зачистки, нож для загибания гвоздей (1 шиллинг 6 пенсов), а также различные замки и ключи, кайлы, топоры, пробойники, стамески, подсвечники, ножницы и двадцать шесть бушелей угля (уголь стоит 1 фунт 6 шиллингов). Havinden, Inventories, pp. 243-4.

80

Dawson, Plenti & Grase, p. 79. Также см. Horman, Vulgaria: «ключевая вода лучше колодезной». Борд в Dyetary тоже сообщает читателям, что дом нужно размещать таким образом, чтобы предпочитать дождевую воду ключевой, ключевую – колодезной, а колодезную – речной.

81

«Большой угорь закупорил собой трубу, и вода не шла из крана» – фраза из «Вульгарии» Гормана.

82

Суммы в 26 фунтов за дом в 60-х годах XVI века и 42 фунта в 90-х взяты из Emmison, HWL, p. 6. Одна овца стоила в среднем 3 шиллинга в 60-х годах и 5 шиллингов в 90-х, судя по описям имущества в графстве Суррей.

83

В Dawson, Plenti & Grase, pp. 185-8, говорится, что животных забивали тогда, когда это требовалось, а не в массовом порядке в день святого Мартина, но его источники – это рассказы богатой семьи Уиллоуби, которая могла позволить кормить скот всю зиму и которой требовалось свежее мясо круглый год для престижных пиров.

84

Laslett, WWHL, pp. 121-2. Эти рассказы – о голоде 1623 года, случившемся через двадцать лет после смерти Елизаветы, но условия тогда были практически такими же, как во время голода 1594-97 годов.

85

Эти советы по хранению яблок – из «Вульгарии» Гормана и отчасти от Вильяма Лоусона, цитата по Dawson, Plenti & Grase, p. 183.

86

Drummond, Food, p. 61. Этот распорядок был написан еще в 1512 году, но, похоже, оставался в силе и тогда.

87

Furnivall, Babees Book, pp. 249-51, 257-8.

88

Эти блюда перечисляются в Cookrye, pp. 2v-3r.

89

Цена в 10 шиллингов – из Stevenson, ‘Extracts’, p. 289

90

Stevenson, ‘Extracts’, pp. 287-90. Предположительное количество сопровождающих королевы вычислено по объемам выпитого за два дня пива и эля: 2380 галлонов. О королеве, обычно обедающей в одиночестве, см. Roy Strong, Feast: A History of Grand Eating (2002), pp. 202, 205; Platter, Travels, p. 195.

91

Эти предметы леди Ри-Мелейн подает нескольким друзьям на обеде, устроенном в Лондоне. См. Eliz. Home, p. 102.

92

В 1559-60 годах в Лондонский порт завезли мускатного ореха на сумму 677 фунтов, гвоздики на 892 фунта, мускатной шелухи на 930 фунтов, корицы на 2333 фунта, смородины на 2848 фунтов, изюма на 9135 фунтов, перца на 11 852 фунта и сахара на 18 237 фунтов. См. Port & Trade.

93

Пипс пишет, что дважды справлял нужду в дымоход незнакомого дома в 60-х годах XVII века. Цитата по Andrew Wear, ‘Personal Hygiene’, в WF. Bynum and Roy Porter (eds), Companion Encyclopaedia of the History of Medicine (London, 2 vols, 1993), ii, pp. 1283–1308, at p. 1301.

94

Ален Корбен в книге The Foul and the Fragrant (Leamington Spa, 1986) говорит, что в восемнадцатом веке «снизился порог обонятельной терпимости». См. Jenner, ‘Smell’, p. 338.

95

Информация приведена в статье ВВС и лично передана доктором Стивеном Ганном из Мертонского колледжа, Оксфорд, которому автор очень благодарен.

96

R.I.W Evans, ‘Dentistry’, в Before the Mast, pp. 544-62, at p. 554. Данные приведены на основе исследования скелетов матросов «Мэри Роуз»; возможно, у моряков чаще выпадали зубы, чем у сухопутного населения, потому что цинга приводит к размягчению десен.

97

CUH, р. 51; Wrigley & Schofield, p. 337. По данным второй книги (приложение 2.4), между августом 1558 и маем 1559 года похоронили 180 766 человек. По грубой прикидке получается, что ежегодно хоронили 216 919 человек, а население тогда составляло меньше трех миллионов после прошлогодней эпидемии инфлюэнцы – получается 72 умерших на 1000 человек. Количество умерших в 1558 году составило 166 387 человек (53 на 1000), а в 1559 – 141 282 (47 на 1000). Всего умерло более 307 000 человек – почти вдвое, чем «нормальный» показатель смертности за два года, и это говорит о том, что инфлюэнца (а также другие эпидемические смертельные заболевания вроде чумы) убила за два года 150–160 тысяч человек. В «нормальный» год умирало 25 человек на каждую 1000 (Cressy, BMD, р. 380). В 1569 году, который назвали «нормальным», смертность составила 23,25 на каждую 1000 человек.

98

1. Общепринятая цифра по 1918-19 годам – 228 000 умерших, а население страны составляло сорок три миллиона.

99

Slack, Impact, p. 128. Население Нориджа после наплыва зарубежных беженцев и до эпидемии чумы составляло около 17 000 человек.

100

Цифры по 1578 и 1593 годам – из Slack, Impact, p. 151. По 1563 и 1582 – по анонимному изданию The Number of all those that hath dyed in the Citie of London & the liberties of the same… (1582). По 1603 году – из True bill (1603); они включают в себя данные по Вестминстеру и другим приходам близ Лондона. В самом Лондоне умерло 35 267 человек, из них 29 402 – от чумы.

101

Рассказ о Томасе Смоллбоне – из Mortimer, Probate, pp. 70-2. Эти события на самом деле произошли уже после смерти Елизаветы, в сентябре 1608 года, но рассказ вполне дает представление о жизни в заколоченных чумных домах и в более раннее время.

102

Slack, Impact, p. 79. Заканчивается рассказ так: «Он сделал так, потому что был большим и сильным и слишком тяжелым, чтобы упомянутый племянник и другая девица смогли его похоронить сами». Джон Доусон и девица-служанка тоже умерли, и их похоронили возле дома.

103

Сказав о росте числа медиков при Елизавете, стоит отметить, что Эксетерская епархия в среднем выдавала 1,3 лицензии в год в 1568– 97 годах и 2,8 – в 1610-27: Mortimer, ‘Licensing’, p. 51. В Эксетере за все правление Елизаветы было всего восемь фрименов-аптекарей, а в 1604-46 годах свободу получили еще пятнадцать. Такие же перемены случились и в других епархиях, обзор которых провел Хаггис (Wellcome Trust: MSS 5343-7: A.WG. Haggis, машинописные списки медицинских лицензиатов). В Arthur J. Willis (ed.), Canterbury Licences (General) 1568–1646 (Phillimore, 1972), отмечается, что в 70-х годах XVI века выдали две лицензии, в 80-х – пять, в 90-х – пятнадцать, а в 1600-03 годах – двадцать. Минимум в две тысячи на страну высчитан в соответствии со следующими факторами: 1) 500 в Лондоне в 1600 году (об этом говорится в Pelling, ‘Practitioners’); 2) 1 лицензиат на 8000 человек в Девоне и Корнуолле в поколении 1568-97 годов; 3) на каждого лицензированного практикующего медика приходилось не менее одного нелицензированного, даже в Кенте (где лицензированных медиков было много); 4) большое количество практикующих медиков на юго-востоке; 5) большое количество аптекарей в провинции. Касаемо пункта 2, пропорцию в Девоне и Корнуолле можно считать репрезентативной для всей страны, потому что в большинстве регионов один лицензиат приходится на меньшее количество жителей (Mortimer, D&D, pp. 42-4). Население страны, не считая Лондона, составляло 3,9 миллиона человек, так что в сельской местности практиковало не менее 500 лицензированных и по крайней мере столько же нелицензированных врачей. Поскольку в юго-восточных графствах к 1620 году один медик приходился на 400 человек населения, нелицензированных медиков там явно было больше пятисот. В 1620 году в одной только Кентерберийской епархии (население которой составляло 80 000 человек) было 190 медиков – на 170 больше, чем репрезентативный для страны показатель «один лицензированный и один нелицензированный медик на 8000 человек». Поскольку суммарное население Кента, Суссекса, Суррея, Оксфордшира, Беркшира, Бедфордшира, Бекингэмшира и Эссекса в 1570 году намного превышало 500 000, количество «дополнительных» практикующих медиков на юго-востоке вне Лондона составляло (1/400 – 1/8000) х 500 000 = 1 125. Реальное общее количество медиков в стране, учитывая знахарей и аптекарей, скорее всего, составляло три-четыре тысячи.

104

Pelling, ‘Practitioners’; Mortimer, D&D, pp. 37, 106, 213. Население Кентербери принимается равным 5000, как в первой главе этой книги, а не шести-семи тысячам, как предполагалось в D&D. 7,3 % умирающих горожан обращаются за медицинской помощью в 1570– 99 годы; 4,2 % пациентов, живущих более чем в миле от города, платили за услуги медиков.

105

Mortimer, D&D, pp. 43, 61-3; Mortimer, ‘Licensing’. В Эксетере за все правление Елизаветы работает всего восемь аптекарей – свободных горожан; в Девоне и Корнуолле в 1568-97 годах работает всего тридцать восемь лицензированных врачей и хирургов и несколько врачей с университетскими дипломами. В обоих графствах в сумме вряд ли было больше шестидесяти аптекарей, пятидесяти лицензиатов, двадцати врачей с образованием; кроме них, были еще бродячие врачи, число которых неизвестно, но, скорее всего, превышало остальных вместе взятых, потому что среди них существовала традиция не обращаться за лицензией, если это не необходимо, и то только ближе к окончанию карьеры.

106

Emmison, Disorder, p. 319. Из общего количества исключены преступники в бегах, так что в выборке – 843 человека.

107

Обратите внимание, что слово «drawing» не относится к потрошению. Об этом ясно говорится в семнадцатой главе Harrison, Description, а также во многих других источников XVI века и ранее, в том числе в Machyn, Diary. См. Ian Mortimer, ‘Why do we say ‘‘hanged, drawn and quartered”?’ (http://www.ianmortimer.com/essays/drawing.pdf).

108

Цитата по Picard, London, p. 251. Вильям Гаррисон настаивает, что женщины, отравившие мужей, заслуживают именно такого наказания; правда, он считает, что за массовое отравление все же нужно казнить сварением в кипятке.

109

Такая казнь описывается в Emmison, Disorder, p. 149.

110

Scott, EOaW цитата из письма Роберта Лейнема.

111

Информацию любезно предоставил доктор Стивен Ганн из Мертонского колледжа, Оксфорд.

Content

Ян Мортимер
Елизаветинская Англия: Гид путешественника во времени

Благодарности

Введение

I Пейзаж

Города

Сельская местность

Лондон

II Люди

Возраст

Общественная иерархия

Королева Елизавета

Аристократия

Джентри

Профессии

Купцы, торговцы и горожане

Йомены, земледельцы и сельские жители

Бедняки

Женщины

III Религия

Атеизм

Елизаветинское соглашение 1559 года

Рождение протестантской Англии, 1559-1569

Конфронтация с католицизмом, 1570-1603

Конфронтация с пуританством, 1570-1603

Как выжить в религиозном мире

IV Характер

Насилие и жестокость

Взяточничество и коррупция

Гордость

Остроумие

Грамотность и книгопечатание

Образование

Знание географии страны

Знания о внешнем мире

Отношение к иноземцам

Расизм

Научные знания

Суеверия и колдовство

Колдовство

Историческое чувство

V Знания первой необходимости

Языки

Письменность

Как называть себя и обращаться к другим

Время

Единицы измерения

Покупки

Деньги, работа и заработная плата

Манеры и вежливость

VI Что носить

Женская одежда

Уличная одежда

Женские прически и головные уборы

Женские аксессуары

Косметика и парфюмерия

Мужская одежда

Волосы и бороды

Мужские аксессуары

Ночная одежда

Чистка одежды

VII Путешествия

Дорожный транспорт

Кареты

Состояние дорог

Мосты

Лошади

Как найти дорогу

Речной транспорт

Морские путешествия

Типы судов

Мореплавание

Жизнь на море

VIII Где жить

Гостиницы

Богатые дома

Деревенские дома

Дом йомена

Дом работника

Городские дома

IX Что есть и пить

Время приема пищи

Еда в богатой семье

Еда в семье «середняков»

Еда в бедной семье

Что пить

Вино

Пиво и эль

X Здоровье и гигиена

Санитария

Чистота в доме

Чистота тела

Гигиена рта

Болезни

Чума

Другие болезни

Врачебный уход на дому

Практикующие медики

XI Закон и беспорядок

Сердце правосудия

Криминальное подполье

Светские суды

Наказания

Как избежать правосудия, или Процесс расследования преступлений

Церковное право

Нравственные преступления

XII Развлечения

Туризм и осмотр достопримечательностей

Пивные и таверны

Игры

Спорт на открытом воздухе

Популярные виды спорта

Травля животных

Музыка и танцы

Танцы

Литература

Поэзия

Театр

Заключение

Примечания