Тони Парсонс

Семья

Часть I

Мир — это хрустящее печенье

1

— Родители гробят первую половину нашей жизни, — сказала мать своей дочери Кэт, когда той было одиннадцать лет, — а дети — вторую.

При этом мать улыбалась слегка натянуто, как бывает, когда человек делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить не собирается.

Кэт была очень рассудительным ребенком и тут же решила проверить: каким образом лично она, Кэт, гробит жизнь своей матери? Но времени на это ей не хватило, потому что мать лихорадочно собирала вещи и торопилась как можно быстрее покинуть дом, причем внизу ее уже ожидало черное такси.

Одна из сестер Кэт плакала. Впрочем, может, плакали обе. Но матери не было до этого никакого дела. Потому что в такси ждал человек, который, вне всякого сомнения, любил ее и который обязан был устроить ее жизнь наилучшим образом, то есть так, чтобы все у нее сложилось наконец хорошо.

Мать подхватила чемоданы и сумки и направилась к двери. Детский плач перешел в рыдания. Да, теперь, оглядываясь назад, Кэт могла с уверенностью сказать: рыдали обе ее сестры — только не она сама. Она сидела словно замороженная, с сухими глазами, исполненными невыразимого ужаса.

Дверь за матерью с шумом захлопнулась, и в воздухе повис легкий аромат духов. Разумеется, Шанель № 5 — мать была вполне предсказуема. И тут Кэт внезапно осознала, что из всех женщин, оставшихся в доме, она самая старшая.

Ей было одиннадцать лет, и вся ответственность отныне ложилась на ее плечи.

Девочка оглядела привычный хаос в гостиной, от которого так стремительно бежала ее мать. Повсюду валялись игрушки, еда, одежда. Трехлетняя малышка Меган — толстощекий маленький будда — сидела посередине комнаты и истошно вопила. При этом она ухитрялась одновременно сосать палец и грызть печенье. Интересно, где нянька? Кто разрешил Меган есть печенье перед обедом?

Томная семилетняя Джессика, которая, как подозревала Кэт, являлась любимицей отца, свернулась калачиком на диване и тоже рыдала. А эта-то с какой стати? Вероятно, с той стати, что это было ее привычным занятием. А может быть, оттого, что крошка Меган утащила у Джессики куклу Барби, одетую стюардессой, и при этом сломала кукольную тележку. А может, оттого, что ее мать вот так просто ушла из дома, бросив своих детей на произвол судьбы.

Кэт подхватила Меган на руки и усадила на диван рядом с Джессикой (в конце концов, не все же той воображать себя центром Вселенной!). Потом посмотрела на них и сказала:

— Пошли лучше в окно смотреть, плаксы.

Все трое прильнули к окну, и оказалось, что как раз вовремя: в этот момент черное такси отчаливало от дома. Кэт даже запомнила мелькнувший в окне машины профиль — весьма ординарный мужчина, с виду совершенно не стоящий всей поднятой вокруг него суматохи, — и мать, бросившая напоследок прощальный взгляд на своих детей.

Очень красивая женщина.

И вот, однако, она ушла.

Вместе с ее уходом как-то сразу кончилось детство Кэт. Причем раз и навсегда.

Их отец старался как мог. Все три сестры каждый год писали ему на рождественских открытках одни и те же слова: «Ты самый лучший папа на свете!». Писали с искренним чувством, от всего сердца.

Усердствовали и многочисленные няни, каждая из которых пыталась быть с детьми как можно добрее — даже добрее, чем от них требовалось согласно условиям контракта. И на протяжении долгих лет после увольнения каждая из них посылала своим бывшим подопечным письма — из Хельсинки, из Манилы, бог знает откуда еще. Однако в конце концов даже самые заботливые няни исчезали в пучине собственной личной жизни, а отец… — ну что ж, лучший отец в мире большую часть времени проводил на работе, а остальное время пытался поддерживать себя в форме. Да, он всегда имел безупречные манеры и подтянутый внешний вид. «Он прямо как голливудская кинозвезда!» — восхищенно шептали подрастающим девочкам какие-то незнакомые женщины, отчего Кэт немедленно начинала чувствовать смятение, впадала в панику и безмерно грустила. К роли отца-одиночки этот человек был явно и абсолютно не готов. Впрочем, все трое — Кэт, Джессика и Меган — никогда не сомневались в том, что отец их очень любит, — по-своему, конечно, в какой-то спокойной, улыбчивой и ненавязчивой манере.

В качестве старшей дочери Кэт научилась затыкать дыры и прорехи в хозяйстве, с которыми не мог справиться целый взвод всевозможных нянь и домработниц. Она готовила еду и нянчила сестер, старалась поддерживать в доме чистоту (что по каким-то неписаным правилам, видимо, считалось среди домработниц делом недостойным). Кэт научилась программировать стиральную машину, перестала вздрагивать от ее аварийного писка, когда что-то у нее в этом смысле не ладилось, а через несколько месяцев уже довольно сносно могла разогреть на плите еду, причем перешла с готовых блюд из супермаркета на приготовление собственных. Но главный урок, который твердо усвоила в детстве Кэт Джуэлл, заключался, пожалуй, в понимании того, до какой степени человек одинок в этом мире.

Между тем три девочки подрастали.

Меган была хорошенькой и кругленькой, так что сестры называли ее Пышкой. Ей единственной среди них приходилось постоянно следить за весом. И в школе она прекрасно успевала (кто бы мог подумать?), погружаясь в учебу со всей страстью своей натуры.

Джессика — с мечтательными глазами серны, чувствительная, постоянно готовая или рассмеяться, или расплакаться, совершенно неожиданно превратилась в главный магнит для мужчин. И всегда — во время прогулок или катаний на велосипеде по пригороду, где жили сестры, Джессика искала свою любовь, мечтая о счастливом домашнем очаге.

Ну и наконец сама Кэт, которая очень быстро вытянулась и стала высокой, в отца. При этом она ухитрилась не утратить маленькую девичью грудь и изящную фигурку танцовщицы, а также невыразимое словами чувство брошенности, которое научилась — будучи старшей сестрой — скрывать за внешней уверенностью и безапелляционной манерой поведения.

Все трое отчаянно цеплялись друг за дружку и за отца (который редко бывал дома), дружно тосковали по матери (даже когда дела шли совсем худо) и также дружно ненавидели ее. А тот факт, что у Кэт так и не получилось нормального детства, казалось, занимал всех троих меньше всего.

Кэт любила и отца, и сестер — даже когда те доводили ее до белого каления, но в конце концов с глубоким облегчением уехала от них в Манчестер и поступила в университет: «Я не хлопала за собой дверью, — любила повторять она своим новым друзьям. — Я оставила ее чуть-чуть приоткрытой». И пока Джессика выходила замуж, а Меган переезжала на жительство к любимому парню, Кэт с головой окунулась в учебу, а потом в работу, и даже не задумывалась о замужестве и о том, что пора вить собственное гнездышко, — до такой степени ее мучило отвращение к домашнему хозяйству.

О хозяйстве Кэт знала все. Семейная жизнь ассоциировалась у нее с уходом матери, с пустым холодильником на кухне, с вечно плачущей Джессикой и с Меган, настойчиво требующей «печенья, пе-че-нья!» Семейная жизнь — это вечно пропадающий на работе отец, это мелькающие лица домработниц, торопливо трахающихся со своими бойфрендами где-нибудь в уголке, и постоянное (какое-то неизбывное) отсутствие в доме печенья.

Значительно раньше сестер Кэт познала всю неприглядную сущность тяжелого женского труда: этой бесконечной борьбы за наполнение желудков, за чистоту лиц, белья и задниц и за укрощение домашнего хаоса.

Пусть Меган с Джессикой вьют собственные гнезда. Кэт желала одного — поскорее вылететь из гнезда и спокойно покружить на свободе. Впрочем, она была достаточно мудрой, чтобы понимать, что ее рассуждения далеко не безупречны и представляют собой не жизненную философию, а скорей последствия душевной травмы. В студенческие годы она злобно нападала на свою мать за все, что было у нее в детстве украдено.

— Ну, какая из тебя мать? Какой вообще из тебя человек?

— Родители гробят…

— Ах, смени пластинку! — неожиданно громко крикнула Кэт, так что Меган с удивлением посмотрела на сестру, а Джессика приготовилась расплакаться. Они сидели в кондитерской на улице Сент-Джон, где люди вокруг говорили в основном на французском языке и пожимали плечами на галльский манер. — Ты была нашей матерью, — продолжала Кэт, — ты обязана была выполнять свой материнский долг. Про любовь я не говорю, но, дорогая мамаша, хотя бы соблюдение элементарных человеческих приличий! Неужели мы требовали слишком многого?

Теперь Кэт уже кричала.

— Не надо волноваться, моя дорогая, — ответила мать, спокойно потягивая длинную сигарету и разглядывая молодого официанта, который в этот момент ставил перед ней тарелку с шоколадным тортом. — Когда-нибудь наступит день, и ты сама возненавидишь своих детей.

«Никогда, — подумала Кэт. — Да чтобы такое случилось? — Никогда!»

Когда Джессика убедилась, что ее муж удобно устроился перед телевизором и приготовился смотреть футбольный матч, она забралась в его кабинет и начала рассматривать фотографии Хлои.

Это превратилось в навязчивую идею. Несколько фотографий, которые особо нравились мужу, стояли на столе в серебряных рамках, но большая часть в беспорядке теснилась на книжной полке, а самые последние, только что полученные из печати, лежали тут же, в фирменном конверте с еще не оборванной квитанцией.

Джессика потянулась к конверту, но затем, внезапно испугавшись, прислушалась. Диктор по телевизору бодро произнес: «Так держать!» Значит, все в порядке, и в ближайший час или два ее муж Паоло вряд ли поднимется с дивана. Тогда женщина снова взялась за конверт.

Вот Хлоя в парке на детских качелях, ротик широко раскрыт, в глубине его виднеется молочный зубик. Вот Хлоя с глазами-бусинками, как у серны, после вечернего купания завернутая в детский махровый халатик с капюшоном — вроде тех, которые боксеры носят, когда идут на ринг. Вот Хлоя сидит на мускулистых руках своего отца — младшего брата Паоло Майкла, и вид у нее при этом исключительно самодовольный.

Хлоя. Малышка Хлоя.

Ненавистная малышка Хлоя.

Где-то в глубине души Джессика понимала, что должна быть благодарна. Другие мужчины яростно атаковали интернет-сайты под названиями типа: «Абсолютно новые горячие потаскушки», или «Непослушные голландские девчонки ждут, когда их хорошенько взгреют», или «Тайские малолетки теперь предпочитают пожилых западных мужчин». Между тем, в сердце Паоло конкуренцию Джессике составляла только малышка Хлоя, дочка его брата, который женился на японке по имени Наоко. Да, Джессика понимала, что должна чувствовать себя счастливой. И, тем не менее, любая фотография Хлои действовала на нее так, словно в сердце вонзали острый нож. И стоило Паоло начать восхищаться своей маленькой племянницей, как Джессика чувствовала потребность занять оборонительную позицию, и ей очень хотелось поколотить своего мужа, или закричать, или то и другое вместе. Как может такой умный и сообразительный мужчина быть в то же время таким бесчувственным?

— Майкл говорит, что у Хлои такой возраст, когда она все тащит в рот. Майкл говорит — представляешь, Джесс! — что она весь мир считает хрустящим печеньем!

— Хм, — пробурчала Джессика, вглядываясь в фотографию Хлои. Девочка сидела с выражением полнейшего безразличия на лице, которое было измазано чем-то жирным. — По-моему, все евразийские дети очень хорошенькие. — Мстительная интонация в голосе, пауза ради желаемого эффекта. — Прямо хоть сейчас на детское шоу, не правда ли?

Паоло, никогда не любивший склок, и на этот раз промолчал. Не глядя в глаза жене, он собрал фотографии Хлои и положил в верхний ящик стола, понимая, что Джессика все равно их там найдет. А Джессика прекрасно знала, что муж сам в глубине души чувствует себя уязвленным оттого, что его младший брат стал отцом раньше него. Они оба чувствовали себя уязвленными, однако в разной степени. Для него это не было вопросом жизни и смерти.

Джессика ненавидела себя за такое поведение, но ничего не могла с собой поделать. В некотором смысле она сама обожала Хлою. Но именно Хлоя постоянно напоминала ей о том, что ее собственный ребенок все еще не родился, несмотря на годы попыток. Она стала противна самой себе.

Чтобы завести ребенка, Джессика оставила работу. Для нее, в отличие от сестер, карьера никогда не значила слишком много. Работа была всего лишь способом свести концы с концами и (что еще важнее) способом встретить мужчину, с которым стоило провести жизнь. И вот однажды так случилось, что у нее сломалась машина, а ее будущий муж (тогда, когда Паоло работал таксистом, и они с братом еще не организовали собственный бизнес) притормозил и предложил помощь. Сперва Джессика решила, что это просто какой-то нахал, но он был столь робок, что едва смел взглянуть ей в глаза.

— Разрешите помочь?

— У меня лопнуло колесо.

Он понимающе кивнул головой и достал из багажника сумку с инструментами. И тут в первый раз она увидела на его губах эту улыбку.

— На работе мы говорим в таких случаях «спустила шина».

Они поженились очень скоро. Через три года после свадьбы Джессика ушла с работы.

В последний день на работе (она работала в рекламном агентстве в Сохо) все сослуживцы провожали ее — с воздушными шариками, шампанским и тортом, в центре которого красовалась открытка с аистом. Все поставили на ней свои подписи. В трудовых буднях Джессики это был, вне всякого сомнения, самый лучший день. Многие коллеги до этого ни разу не сказали ей ни слова, а тут все ее окружили, наперебой поздравляли, а кто-то даже посоветовал пить поменьше шампанского.

— Ну, ты понимаешь, в твоем положении…

— О, я пока еще не беременна, — скромно ответила Джессика, но в атмосфере прощального вечера от этих слов что-то словно надломилось.

Она продолжала радостно улыбаться — счастливая и гордая будущая мамаша, — с интересом рассматривая открытку с аистом, но почему-то постаралась покинуть коллег как можно быстрее.

Тогда Джессике как раз исполнилось двадцать девять лет. Единственное, что остановило их с Паоло от зачатия ребенка сразу же после слов пастора «А теперь, жених, поцелуйте свою невесту», — это только что начатый братьями совместный бизнес. Тогда им было не до детей. Но прошло три года, бизнес неожиданно начал приносить прибыль (да и Джессика была близка к тому, чтобы разменять четвертый десяток), и время для ребенка наступило самое подходящее. Только никто почему-то не удосужился спросить об этом самого ребенка.

Три года прошли в бесконечных попытках. Сперва им казалось, что все должно получиться очень легко. Но со временем с этой иллюзией пришлось расстаться. Оказалось, что легко теперь никому ничего не дается. Даже секс. Сколько было переосмыслено за эти три года! Сколько изучено медицинской литературы! Сколько перепробовано хитроумных решений! Но вновь у Джессики начинались месячные (со всеми этими жуткими болями, от которых не спасал ни один обезболивающий препарат в мире), и оба супруга чувствовали себя полными неудачниками.

Эти парализующие месячные! Когда они приходили, Джессика ощущала себя абсолютно одинокой. Разве можно описать мужу эту изматывающую, доводящую до умопомрачения боль? С чем он сможет ее сравнить? Ведь болей на свете бывает великое множество. Кроме месячных, существуют и другие виды боли. Куда ни кинь, везде клин.

Теперь даже фотографии племянницы доводили Джессику до истерики. Однажды женщина зарыдала в супермаркете — на этаже, где продавались детские вещи. Она бросилась в туалет. Ей показалось, что она сходит с ума. Но нет, дело было не в сумасшествии. Вытерев глаза бумажным полотенцем, Джессика внезапно поняла, что именно такое состояние называют «разбитым сердцем».

Нельзя сказать, чтобы в прошлом все в ее жизни шло гладко. Однажды и ей, еще до Паоло, пришлось получить от мужчины весьма чувствительный удар. Однако ни один мужчина в мире не может нанести женщине более сокрушительного удара, чем ее неродившийся ребенок.

Раньше Джессика полагала, что зачатие — простая техническая процедура, ведущая к желанной беременности и полноценному материнству. А теперь, после стольких лет безуспешных попыток, каждую свою овуляцию она сравнивала с требованием банка вернуть просроченный кредит, причем денег на оплату кредита у нее каждый раз не было.

Раньше им с Паоло казалось, что они навеки останутся молодыми и страстными любовниками, но теперь (каждый раз), когда тест на овуляцию показывал, что для зачатия наступило подходящее время, они мрачно терлись друг о друга, словно преступники в шахтах, выполняющие тяжелую социальную повинность.

Сегодня утром Джессика привычно помочилась в маленькую пластиковую трубочку и увидела, что сорокавосьмичасовое окно, подходящее для оплодотворения, открылось. Значит, ближайшие две ночи — это ее ночи, лишь бы Паоло проявил себя наилучшим образом. Она чувствовала себя так, словно стоит на пороге судьбоносных свершений, — или сидит в приемной у зубного врача.

Вечером Паоло с пивом в руке устроился на диване с намерением посмотреть ежегодное лондонское дерби. Когда Джессика вошла в комнату, он окинул ее таким взглядом, что она ощутила сладкий укол в сердце. Пусть их семейная жизнь протекала теперь несколько рутинно, словно они выполняли скучные обязанности, а не собирались дать начало новой жизни, все же Джессика продолжала любить своего Паоло. И вид его красивого, благородного лица заставлял ее сердце радостно сжиматься.

— Я не знаю счета, — предупредил он, потягивая пиво. — Если ты знаешь, мне не говори.

Она и впрямь знала, что скачки прошли с нулевым счетом — типичный результат сумрачного лондонского дерби, но оставила свои знания при себе.

— Я ложусь спать, — объявила она.

— Что я говорил! — воскликнул комментатор в телевизоре.

— Хорошо, — пробормотал Паоло, не отрываясь от экрана.

— Ты бы не очень нажимал сегодня на эту жидкость, — продолжала Джессика, кивая на бутылку с пивом в его руках.

Паоло вспыхнул.

— Ясное дело!

— Потому что… ну, в общем, ты от него устаешь.

Она сказала это с несколько натянутой усмешкой, словно человек, который делает вид, будто шутит, а на самом деле шутить даже не собирается. Именно так, подумала Джессика, наша мать всегда сообщала нам не очень приятные новости. Глупая старая корова.

— Ясное дело, — с готовностью подтвердил Паоло, откладывая в сторону бутылку. — Я поднимусь вслед за тобой.

— Я восхищен духом этих юнцов! — взахлеб продолжал вещать комментатор. — Уж они-то никогда не сдадутся!

Что-то подсказывало Джессике, что расслабляться ей ни в коем случае нельзя. Потому что вдруг ребенок никогда не родится? Что тогда? Она не знала, как она сможет выдержать этот удар, или какая жизнь начнется у них с Паоло, если окажется, что их брак бесплоден. Ведь он тоже хотел иметь детей со всей страстью, на какую способен мужчина (и которая была, разумеется, совсем не той страстью, с какой хотела иметь детей она). Но что будет с их браком, если разочарование навеки поселится в доме, как безнадежно больной жилец?

— Жду тебя в спальне, — сказала Джессика.

— Иду, Джесс, — ответил Паоло, стараясь не глядеть ей в глаза.

Она всегда умела смутить его. И сегодня предстоящий секс показался ему экзаменом, к которому он совершенно не подготовился.

— О господи! — воскликнул комментатор. — С таким интервалом ему никогда не вырваться вперед!

Из высокого окошка на рабочий стол падал золотой луч солнца. Меган оторвалась от компьютера и обвела взглядом потолок своего крошечного кабинета. Ей показалось, что она заперта тут, как в тюрьме, причем ключи кто-то выбросил. За окном расстилался другой мир, но что это был за мир, она уже успела забыть. Тем не менее, Меган очень любила этот кабинет — первое нормальное рабочее место на ее первой настоящей работе. Каждое утро, входя сюда, она ощущала радостную дрожь. Мысленно улыбнувшись, Меган встала из-за стола и взобралась на вращающееся кресло. Эту операцию она проделывала с достаточной ловкостью.

Трижды в день женщина осторожно взбиралась на облезлую обшивку кресла, протертую множеством сидящих здесь до нее задниц, и, открыв фрамугу, высовывала на улицу голову. Если встать на цыпочки, то с ее наблюдательного пункта можно было обозреть большую часть школьного двора, примыкавшего к тыльной стороне здания. Меган нравилось слушать голоса детей, которые носились по двору во время перемены. И сами дети ей очень нравились: такие маленькие, хорошенькие и шумные. Словно стайка веселых птичек. Она ведь почти ничего не знала о маленьких детях, и все потому, что привыкла быть самой младшей в семье.

— Доктор?

Меган едва не свалилась с кресла.

В кабинет заглядывала измученного вида женщина, при этом она нервно теребила в руках скомканное кухонное полотенце. К ее юбке цеплялся хмурый ребенок, одетый в подобие миниатюрной футбольной майки. Меган снова уселась в кресло.

— Доктор, девушка в регистратуре сказала, что нужно вам показаться. — Женщина явно смущалась. — Я рада видеть вас снова.

При виде этой женщины у Меган не возникло ни единой ассоциации. Слишком много человеческих лиц и тел мелькало перед ней каждый день. Она пролистала бумаги, уточнила имя и дату рождения женщины, и тут только начала припоминать.

Несколько недель назад эта женщина уже была у нее, причем с этим самым малышом. Тогда малыш с чавканьем ел сладкий пончик и, пока Меган осматривала его мать и диагностировала у нее беременность, он ухитрился испачкать своими липкими пальцами все разложенные на столе бумаги. Женщину звали миссис Саммер, она была не замужем, и партнера с именем Саммер у нее не оказалось. Известие о беременности женщина восприняла, как последний приговор налогового инспектора. Немногим старше самой Меган (которой было двадцать восемь), миссис Саммер казалась высосанной, как лимон, преждевременно постаревшей от постоянного материнства. Малыш с жирным пончиком был ее четвертым ребенком, причем все дети были от разных мужчин.

— Чем могу вам помочь? — спросила Меган, с облегчением удостоверившись, что на сей раз ребенок ведет себя приличнее.

— У меня появились кровянистые выделения, доктор Джуэлл.

— Давайте я вас осмотрю.

Все ясно: ранний выкидыш. Если известие о своей беременности женщина приняла с нескрываемым ужасом, то неожиданно еще больший ужас вызвало в ней известие о выкидыше. Вцепившись руками в Меган, миссис Саммер причитала:

— Что я такого сделала неправильно? Отчего такое могло случиться?

— Дело не в вас, — спокойно объяснила Меган. — Четвертая часть всех беременностей кончается ничем. Вот, возьмите. — Она передала женщине коробку с прокладками. Одеваясь, женщина выбросила в мусорное ведро куски разорванного окровавленного полотенца и воспользовалась прокладками. — Право, дело не в вас, — снова повторила Меган, на этот раз мягче. — Наше тело само постоянно проводит множество тестов. Очевидно, оно обнаружило в эмбрионе какие-то отклонения. Почему такое случается? Самый честный ответ — мы не знаем. Выкидыши случаются без предупреждения. Это ужасно, я понимаю. — Некоторое время женщины смотрели друг на друга. — Я очень сожалею о вашей потере.

И Меган действительно сожалела. Ей вдруг стало совершенно ясно, почему эта женщина могла сперва ужаснуться, узнав о перспективе нового материнства, а затем так расстроиться, когда этого будущего ребенка внезапно у нее отняли. Пятый ребенок сразил бы ее окончательно и наповал, но потеря его стала для нее трагедией — все равно что смерть в семье, о чем ясно говорили катящиеся из глаз женщины крупные слезы. Меган ласковым голосом рассказывала женщине о хромосомных и генетических сбоях в организме и о том, что, как ни трудно нам это принять, часто эти сбои бывают несовместимы с жизнью.

— Вы с вашим партнером должны решить, хотите вы иметь еще детей или нет, — продолжала Меган. — Если нет, то вам следует начать практиковать безопасный секс.

— Да я так и делаю, доктор. Это все он… партнер. Он не верит в безопасный секс. Он говорит, что не любит принимать душ в плаще.

— Вы должны ему все объяснить. Презервативы — это ведь не единственное средство, если он их имеет в виду.

Меган прекрасно знала, что именно презервативы он имеет в виду. Но при этом сочла нужным взять покровительственный тон — чтобы утвердить свой авторитет, подняться над морем человеческого страдания, которое то и дело норовило ворваться в ее маленький врачебный кабинет и его затопить.

— А как насчет таблеток? — спросила Меган.

— Меня от них раздувает, как на дрожжах. К тому же на ногах появляются тромбы. Пришлось от них отказаться.

— А прерванный половой акт?

— То есть, выставить его вон?

— Вот именно.

— Не думаю, что это возможно. Вы его не видели. Я пыталась его отталкивать. Пробовала все виды безопасного секса. Даже чертила графики.

— Гормональные графики, да, есть такой метод.

— Я и их пробовала. Но дело в том, что все случается, когда я сплю. Тогда он не церемонится.

— Не церемонится?

— Да, вскакивает на меня, как козел, а потом и был таков. Храпит, как ни в чем не бывало. Попробовали бы вы натянуть на него презерватив, доктор. Я пробовала, ничего не получается.

Да, это был какой-то другой мир. Вокруг ее терапевтического кабинета расстилался совершенно другой мир, где ребенок значил не больше, чем булочка в духовке, а мужчина не церемонился со своей несчастной глупой подругой, которая ночью после очередного тяжелого рабочего дня в изнеможении падала на постель и отключалась.

— Так вы скажите ему, чтобы он вел себя поосторожнее. Такое поведение просто отвратительно. Если хотите, я сама с ним поговорю.

— Вы очень милая, — слегка усмехнулась женщина, пожимая руку Меган, которая начала рассказывать ей о внутриматочных средствах предохранения.

Женщины вообще любили Меган. В клинике она была едва ли не самым молодым доктором, поступившим сюда всего месяц назад для прохождения общей терапевтической практики, и все равно уже очень популярным.

Целых семь лет Меган готовилась к этой работе: шесть из них провела в медицинском колледже, а последний год проходила ординаторскую практику в двух лондонских клиниках. Здесь, в муниципальной клинике общетерапевтического профиля, кроме нее, работали еще три врача — все мужчины, так что ей было с чем сравнивать и из чего выбирать.

Когда к ней приходили женщины с жалобами на месячные боли, от которых им хотелось броситься под трамвай, Меган не говорила им, что надо принимать обезболивающие таблетки и терпеть. Когда молодые мамаши жаловались на тяжелую депрессию, от которой по ночам им хотелось рыдать, она не выпроваживала их вон со словами, что трудности с детьми — дело вполне естественное. Когда сканирование затылочной части мозга у внутриутробного зародыша указывало на то, что у него велика вероятность развития синдрома Дауна, Меган обсуждала с пациенткой все возможные варианты, объясняя, что той предстоит принять одно из самых серьезных решений в своей жизни.

Когда ушла миссис Саммер, в дверь ее кабинета просунулась голова доктора Лауфорда. В крошечном кабинетике сразу запахло сигаретами, сыром и маринованными пикулями. Доктор оскалил зубы, очевидно, воображая, что одаривает ее любезной улыбкой.

— Наконец-то вы освободились, — сказал он.

Мистер Лауфорд был официальным научным руководителем Меган, то есть должен был исполнять роль ее учителя, советчика и воспитателя в течение года, после чего она станет самостоятельным врачом. Некоторые молодые доктора боготворили своих наставников, но, проработав с мистером Лауфордом месяц, Меган убедилась в том, что это циничный и наглый тип, который ненавидел ее и все, что с ней связано.

— Нельзя ли побыстрее, доктор Джуэлл? Последнюю пациентку вы принимали тридцать минут.

— Неужели?

— Именно тридцать. — Он постучал пальцем по своим наручным часам. — Между тем, вы должны укладываться в семь.

Меган мрачно посмотрела на наставника. Воспитанная без матери, она привыкла с боем отстаивать свою позицию.

— У этой пациентки выкидыш. И вообще, здесь не Макдоналдс.

— Разумеется, — рассмеялся доктор Лауфорд. — Старик Макдоналдс может позволить себе роскошь тратить на своих клиентов больше времени, чем мы. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Меган последовала за Лауфордом в битком набитую народом приемную.

Лица пациентов выражали разную степень страдания и измученности. Какая-то крупная женщина с татуировками на голых руках кричала на сидящую в регистратуре сестру. Со всех сторон слышался надрывный кашель, детский плач, астматическое дыхание. Некоторые лица Меган узнавала. Вот женщина с циститом, у этого мужчины гипертония, у девочки астма — как и у многих детей, которые дышат городским воздухом. Господи, подумала Меган, сколько же людей ждут своей очереди на прием к врачу!

— Вам предстоит нелегкое утро, — сказал доктор Лауфорд, как будто отвечая на ее немой вопрос. — Ведь из них добрая половина ожидает именно вас.

Стараясь не выдать чувств, Меган вслед за доктором снова вошла в свой кабинет.

— Это Хокни, а не Харли-стрит, — продолжил наставлять ее Лауфорд. — Семь минут на пациента, вам понятно? И неважно, какая у него болезнь: чума или прыщ на заднице. Вошел — семь минут — вышел. Пока Господь не дарует нам сорокавосьмичасовые сутки или мы не найдем себе работу в частном секторе, у нас не остается другого выхода. Семь минут — вот все, что мы можем для них сделать.

— Конечно.

Лауфорд бросил на нее раздраженный взгляд и вышел.

Чтобы оказаться в этом маленьком кабинетике, Меган пришлось так много трудиться! Но теперь она начала сомневаться, сможет ли выдержать этот последний год с Лауфордом, который следил за ней и отмечал все малейшие промахи. Она слышала, что клиники охотно принимают на работу молодых практикантов по единственной причине — таким путем они получают даром еще одного врача. Но на самом деле никто из этих старых хрычей, каким бы он ни был плохо оплачиваемым и циничным, вовсе не жаждал взваливать себе на шею практиканта, который только усложнял его и без того нелегкую жизнь. Без нее здесь всем явно будет лучше. Меган чувствовала, что Лауфорд только и ждет, когда она совершит какую-нибудь глупость, и тогда он сможет со спокойной душой от нее избавиться.

Но пикантность ситуации заключалась в том, что, по всем признакам, Меган уже совершила глупость. Причем такую глупость, в которую сама едва могла поверить.

Сегодня утром, во время обязательной встречи за чашкой кофе с Лауфордом (Меган обязана была дважды в неделю встречаться с ним для обсуждения своих успехов в профессиональной деятельности — или отсутствия оных), она вдруг вынуждена была извиниться и выскочить в туалет, где ее вырвало. Но только вечером, когда она с больной спиной возвращалась в свою маленькую квартирку, она окончательно убедилась в том, что сильно сглупила.

Да, это невозможно. Да, срок еще слишком маленький. Но…

В животе она почувствовала толчок.

2

— Ах, дорогая, ты еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, — сказала мать Меган. — А я еще слишком молода, чтобы стать бабушкой.

Меган вычислила в уме, что ее матери сейчас должно быть шестьдесят два года, хотя последние шесть лет та говорила всем, что ей немногим за пятьдесят. В своей терапевтической практике Меган встречала бабушек из бедных лондонских пригородов, которые были в том же возрасте, что и Кэт, и даже в том же самом возрасте, что и Джессика, — все эти «малышки» чуть-чуть за тридцать, у которых процесс деторождения начался в тот самый момент, когда им это позволила Мать-природа, хотя городской средний класс считал такой возраст еще совсем детским. Но факт оставался фактом — вид у Оливии Джуэлл абсолютно не ассоциировался с представлениями о бабушке. А почему бы и нет? Ведь ее мать по существу и матерью-то никогда не была.

Мужчины все еще поворачивали головы ей вслед. И вовсе не из-за прежней славы (которая исчерпала себя уже лет двадцать назад), а благодаря тому, как она выглядела. Густые черные кудри, белоснежная кожа, огромные голубые глаза. Внешностью она чем-то напоминала Элизабет Тейлор, если бы та выиграла сражение с лишним весом, или Джоан Коллинз — перед тем как та отправилась в Голливуд. Роскошная английская роза (отцветающая, конечно), но все же еще не утратившая былого блеска.

— Ребенок отравит всю твою жизнь, — продолжала Оливия, с удовольствием разглядывая свою младшую дочь. — Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то отравлял тебе жизнь?

Когда ее родители встретились в Королевской академии драматического искусства, Оливия считалась безусловным лакомым кусочком. Да и Джек был без преувеличения красивым молодым актером, высоким, стройным и подтянутым — после двух лет службы в военно-воздушных войсках и успешной карьеры в модельном бизнесе (сигареты, клубный пиджак, самодовольная ухмылка на губах, полная раскованность в движениях). Хрупкая же, фарфоровая красота Оливии в условиях послевоенного аскетизма казалась чем-то атавистическим, особенно когда в моду внезапно вошли пышногрудые блондинки.

Преподаватели и одноклассники, глядя на Оливию, замирали от восторга, позже то же самое делали критики, которым нравилась ее капризная, топающая ножкой Корделия в «Короле Лире». Если Джеку все, не сговариваясь, предсказывали в будущем тяжкий труд и вечные вторые роли, то уж Оливия, по их мнению, была просто приговорена к славе. По иронии судьбы в жизни все получилось далеко не по предсказанному сценарию.

После нескольких лет мелькания на заднем плане в английских фильмах, ностальгически воспроизводящих Вторую мировую войну, — то в роли курящего трубку капитана в мешковатом свитере, который шел ко дну вместе со своими матросами, то в роли ревматического военнопленного, застреленного в спину монахиней при попытке к бегству, то в роли хромого руководителя самолетного звена, самоотверженно защищающего кентские небеса, — Джеку Джуэллу посчастливилось заполучить роль всей своей жизни.

А именно: почти двадцать лет он играл роль овдовевшего отца в телевизионной драме Би-би-си «Все рыбы в море», причем играл так долго и усердно, что Меган, самая младшая из его дочерей, едва помнила, чтобы он появлялся в домашних стенах. Он до такой степени вжился в роль отца, обожающего своих экранных детей, что почти забыл о детях настоящих. К тому времени, когда его дочери достигли подросткового возраста, он стал узнаваемым лицом нации, в то время как Оливии так и не довелось сыграть ни одной из предсказанных ей блистательных ролей.

— А отец был бы рад, — сказала Меган, намеренно провоцируя мать упоминанием о ее бывшем муже. — Вот отец был бы счастлив стать дедушкой.

Оливия стрельнула в дочь подозрительным взглядом.

— Ты ему еще не говорила? — с беспокойством спросила она.

— Разумеется, нет. Но даю руку на отсечение — он был бы счастлив.

Тогда Оливия Джуэлл рассмеялась.

— Это потому, что он всего лишь глупый мягкотелый негодяй. И потому что его совершенно не волнует, как это может отразиться на твоей жизни. Я уж не говорю про твое хорошенькое молодое тело.

Меган с матерью сидели в кафе в Риджент-парке, окаймленном домами Нэша — самыми прекрасными зданиями в Лондоне. Глядя на них, Меган думала, что они словно сделаны из мороженого. Они с матерью устроили одно из своих регулярных свиданий: пили чай, смотрели, как по озеру плавают черные лебеди, вдыхали аромат подстриженной травы и запахи животных из расположенного неподалеку зоопарка.

Меган была единственной из трех сестер, кто встречался с матерью регулярно. С Джессикой мать поддерживала связь спорадически: та с трудом переносила таких эгоистичных людей, как Оливия, а Кэт вообще не разговаривала с матерью годами.

Чтобы с ней общаться, надо прилагать усилия, часто думала Меган. То, чего ее сестры не хотят понять. Если приложить усилие, то отношения можно поддерживать.

— В начале 1960-х на Бревер-стрит жил один мальтиец, который занимался тем, что помогал девчонкам, попавшим в беду. — Голос матери каждый раз приводил Меган в изумление. В нем чувствовалась легкая застенчивость и какой-то специфический надтреснутый акцент. Услышав этот хорошо отрепетированный акцент, Меган тут же воображала себе здание Би-би-си, где мужчины в смокингах прохаживаются по роскошному холлу и читают последние новости. — Не помню, как же его звали?

— Неважно, — ответила Меган, бросая на стол салфетку. — Со мной все будет в порядке. — Оливия прикрыла своей рукой руку дочери и слегка потерла ее, словно желая согреть.

— Дорогая, я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Спасибо, нет.

— Женское тело после рождения навсегда теряет прежнюю форму. В молодости у меня было такое же тело, как у тебя. Не такое хрупкое, как у Джессики. И не такое тощее, как у Кэт. Практически такое же, как у тебя. — Оливия сощурилась на свою дочь. — Разве что не такое пухлое.

— Еще раз благодарю.

— А знаешь ли ты, что Марлон Брандо однажды сделал мне предложение?

— Кажется, ты это уже упоминала. Раз тысячу.

— А дражайший Лорри Оливье был в восхищении от моей Корделии. Платье, в котором я была на премьере «Так держать, рыжий!», вызвало настоящую сенсацию. В свое время я была общепризнанной Лиз Херли своего поколения.

— И именно из-за этого отец стал Хью Грантом.

— Скорей, Хью Грином. Ах, этот человек… Я мечтала о Беверли-Хиллз, а он запер меня на Максвелл-Хиллз.

«Как странно, — подумала Меган. — Ведь мать по собственной инициативе ушла из семьи». Именно она трахалась потом со второразрядным актеришкой на съемной квартире, бросив детей на попечение отца и целого калейдоскопа случайно нанятых им нянек. Ну, и на Кэт, разумеется. И тем не менее, именно мать чувствовала обиду. Возможно, она не смогла простить отцу того, что он стал гораздо более знаменитым, чем она.

Ее карьеру можно назвать сугубо английским феноменом. Если бы Оливии Джуэлл хоть раз в жизни пришлось писать анкету с описанием своей профпригодности и особенностей амплуа, то «сдобная бабенка» подошло бы в самый раз. В 1950-е годы она с триумфом снялась в полдюжине фильмов ужасов: выскакивала в кадре в ночной сорочке из подземелья Трансильванского замка, на нее набрасывался сумасшедший доктор, у которого на уме были одни извращенные эксперименты, и так далее. Затем, когда времена и акценты изменились и публике понадобились герои из рабочего класса или из далеких и экзотических стран (например, Джеймс Бонд и его одетый в бикини гарем), она перешла на работу в какой-то второсортный провинциальный театр.

В начале 1960-х Оливии Джуэлл было всего двадцать два года, а она казалась выходцем из другой эпохи. Однако, по ее словам (которым, возможно, благодаря своему воспаленному воображению она сама искренне верила), ничего общего с прозябанием эти годы не имели, потому что именно тогда она добилась того, что ей предсказывали учителя из Академии драматического искусства и — в дальнейшем — критики.

Ее звезда вспыхнула с новой силой в первые годы после того, как Оливия навсегда ушла из дома. Капризная слава увенчала женщину своим нимбом весьма поздно: ей было почти сорок (она всем говорила, что тридцать два). Тут ей перепала роль шикарной и шумной соседки из знаменитого телевизионного спектакля 1970-х годов «Еще чашечку чая, святой отец?» Человек, мелькнувший в окне черного такси, играл там ведущую роль застенчивого молодого священника, который оказывал на своих прихожанок совершенно неотразимое влияние. И вот, в расплавленной духоте лондонского лета 1976 года, когда Кэт изо всех сил старалась готовить на всю семью и уже увлекалась какими-то подростковыми панк-группами, Оливия со своим довольно-таки малопривлекательным викарием вдруг появилась на обложке журнала «Телевизионные новости».

Но звезда ее славы быстро погасла. Через несколько лет после триумфа «Еще чашечку чая, святой отец?» спектакль воспринимался так, словно был поставлен в прошлом веке в доброй старой Англии: все в нем теперь казалось странным, расистским и до нелепости устаревшим. Его герои — закатывающий глаза житель Ямайки, благодушный индиец, заикающийся ирландец и (да, конечно) аппетитная, стареющая бабенка из соседней квартиры, которая явно была женщиной с прошлым, — всех их словно смыло волной злобных насмешек над Маргарет Тэтчер и другими актуальными реалиями новой эпохи.

В конце концов человек из черного такси бросил Оливию на все той же съемной квартире, где они прожили несколько лет, и вернулся домой, к жене и детям. Но Оливия не казалась запуганной жизнью и обстоятельствами. Та высокомерная манера поведения, которую она приняла еще в 1950-е годы, с тех пор ей ни разу не изменяла. Меган верила в свою мать.

— Что же ты мне посоветуешь сделать, мам?

— Дорогая, ты все делаешь правильно.

— Разве? А вдруг нет?

— Сейчас тебе ни в коем случае нельзя связывать себя по рукам и ногам, Меган. У тебя впереди целая жизнь. А что, если ты встретишь какого-нибудь юного и прекрасного самца? Какого-нибудь даровитого хирурга? — При этой мысли глаза Оливии заблестели от удовольствия, но она тут же нахмурилась, злобно скомкала свою сигарету и заранее обиделась на свою младшую дочь за то, что та не разделяет ее восторгов по поводу возможностей столь блистательной партии. — Представь, разве он захочет брать на себя заботу о чужом ребенке?

— Да это пока еще вовсе и не ребенок, — сказала Меган скорей себе самой, нежели матери. — Джессике я бы не смогла этого объяснить. Именно поэтому я ей ничего и не сказала. Да и Кэт тоже… У него все еще есть хвост. Это скорей устрица, а не ребенок. Представь, вот он вырастет…

Оливия вздохнула.

— Дорогая, ты не можешь себе позволить ни с того ни с сего обзавестись орущей маленькой машинкой по производству дерьма. Именно на этом погорела я. Это не угроза, дорогая. Но тебе ни в коем случае нельзя сейчас рожать.

На глаза Меган навернулись непрошеные слезы.

— Ты так думаешь? — снова переспросила она. — Ты и правда считаешь, что я не могу рожать?

— Только не сейчас, дорогая. После сдачи всех этих ужасных экзаменов. Ты ведь такая умная девочка и столько лет проучилась в медицинском колледже. И столько лет выносила горшки в этих ужасных больницах Ист-Энда. — Вид у матери был испуганный. — О Меган! Ребенок! Только не сейчас, мой цыпленочек!

Меган прекрасно знала, что посоветует мать. В сущности именно поэтому она и решила с ней встретиться. Чтобы услышать, что нет абсолютно никакого выбора. Что ей ничего другого не остается, как избавиться от этой беременности. И тут даже думать не о чем. Возможно, причиной этой особой близости Меган к матери был тот факт, что Меган лучше всех остальных ее помнила.

Последняя встреча Оливии со всеми своими дочерьми произошла больше пятнадцати лет тому назад. Тогда Меган была ясноглазой двенадцатилетней девчонкой, Джессика, которой только что исполнилось шестнадцать, — томной, хорошенькой девушкой, слегка бледной после недавнего школьного похода на лыжах, а Кэт в свои двадцать уже превратилась в молодую женщину и после двух лет учебы в университете чувствовала внутреннюю уверенность в себе. В то время как они пили чай и ели пиццу, именно Кэт не скрывала своих обид и открыто жаждала испортить настроение матери.

Оливия мимоходом сообщила дочерям, что не сможет присутствовать по окончании учебного года на торжестве по случаю присуждения наград в школе Меган (которая всегда была среди лучших учеников), так как ее пригласили попробоваться на роль домохозяйки в одном коммерческом сериале. («Слишком стара, — обменялись мнениями продюсеры после ее ухода, — слишком помпезна».) Тогда Кэт не сдержалась и взорвалась:

— Почему ты не можешь быть матерью, как все? Почему не можешь быть нормальной?

— Будь я нормальной, вы тоже стали бы абсолютно нормальными.

Меган не понравилось такое утверждение. В устах Оливии нормальность представала чем-то ущербным. По ее мнению, если бы Меган была нормальной, то об успехах в учебе пришлось бы забыть, а тем более о получении призов в конце учебного года, — она была бы столь же тупой и медлительной, как все остальные ученики в школе.

— Но я хочу, чтобы мы были нормальными, — засопела носом Джессика, и Оливия рассмеялась, словно ее дочь сказала невесть какую смешную шутку.

— Как поживает моя маленькая Джессика? — спросила Оливия.

— У нее сейчас трудный период, — ответила Меган. — Она слишком долго пытается зачать ребенка. Узнай она… ну, ты понимаешь… для нее это станет настоящим ударом.

— Ты имеешь в виду свой аборт?

— Мои обстоятельства, да.

Про Кэт Оливия не спрашивала никогда, хотя иногда и высказывалась весьма безапелляционно и нелицеприятно в адрес своей старшей дочери.

— Недавно я звонила Джессике. Пабло сказал, что она спит. Очевидно, дают о себе знать женские проблемы.

— Паоло. Ее мужа зовут Паоло.

— Да-да, этот хорошенький Паоло с длиннющими, как у девушки, ресницами. Я слышала, что ей удалили матку или что-то в этом роде.

— Не совсем так. Ей нужно сдать некоторые анализы. Из-за этих ее кошмарных месячных. Господи, мам, неужели ты правда ничего не знаешь?

Оливия смотрела рассеянно.

— С месячными Джессики я никогда не имела дела, моя дорогая. Но ты, разумеется, права: ни в коем случае нельзя говорить с ней о твоем… ну, ты понимаешь… положении.

Меган перевела взгляд на озеро.

— Лучше бы это случилось с Джессикой. Вот она была бы счастлива.

— А кто отец твоего ребенка? — спросила Оливия, зажигая сигарету.

— Ты его не знаешь.

А про себя Меган подумала: и я не знаю. Как могло случиться, что я оказалась такой дурой?

— Моя маленькая, — сказала Оливия и коснулась лица дочери. В отличие от сестер, Меган никогда не сомневалась в том, что мать ее любит. По-своему, конечно. — Поскорее избавься от этого груза, обещаешь? Ты ведь не такая, как Джессика. Несчастная женщина, которая не почувствует себя полноценной до тех пор, пока не заимеет парочку орущих созданий, высасывающих ее сиськи до дна. Ты не похожа на нее. И не похожа на Кэт — та просто обречена быть старой девой и спустить свою жизнь на какого-нибудь недостойного мерзавца. — Оливия победоносно улыбнулась. — Ты больше похожа на меня.

И Меган про себя подумала: «Неужели я и вправду такая?»

Журналов Паоло ожидал меньше всего. Они стали для него полной неожиданностью. Кто бы мог подумать, что министерство здравоохранения перед прохождением анализа спермы предусмотрительно снабжает бедолаг вроде него узаконенной порнографией?

У них с женой все попытки зачать ребенка оказывались до крайности несексуальными: никаких следов страсти, знай себе сохраняй сперму, занимайся любовью, только когда укажет овуляционный тест, а когда все ухищрения ни к чему не приводили, то жена плакала. Поэтому при виде того, что казалось Паоло грязной порнографией, он просто окаменел.

Покраснев, как подросток, он робко сгреб один из журналов под названием «Пятьдесят плюс» и отправился в туалетную кабинку, на ходу соображая, возраст ли это, коэффициент интеллектуального развития или размер груди.

Доктор заверил Паоло, что анализ, который ему предстоит пройти, на самом деле анализом вовсе не назовешь.

— Вы не должны чувствовать себя скованно, — сказал доктор. — Никто не ожидает, что вы в момент наполните пробирку.

Но, как и всякий другой экзамен, анализ спермы предполагал в конечном итоге либо успех, либо провал. В противном случае что же это за анализ?

Поэтому Паоло тщательно подготовился. Но вместо практических занятий или изучения правил дорожного движения, он сделал все, чтобы увеличить количество живых существ внутри самого себя и направить их движение в нужное русло.

Широкие трусы. Холодные ванны. Препараты цинка, селена и витамин Е — все куплено в магазинах здоровых продуктов, где по каким-то таинственным причинам и персонал, и клиенты выглядели на редкость нездоровыми.

Паоло прочел массу соответствующей литературы (которой оказалось ошеломляющее количество). Надо полагать, что человечество просто забыло, как себя воспроизводить. В Интернете стоило набрать слово «сперма», как оттуда выскакивало столько информации, что в ней можно было утонуть.

Все эти ухищрения (то есть пространные трусы, витаминные пилюли и обжигающе холодные ванны), безусловно, должны были оказать влияние на количество спермы и ее подвижность. Но (думал Паоло) какой здесь проходной балл? Сколько миллионов сперматозоидов надо произвести для успешного прохождения теста? По его мнению, главное — это чтобы сперматозоид атаковал яйцеклетку, и в таком случае для зачатия требуется всего один.

Экзаменационным кабинетом оказался туалет в государственном госпитале. Паоло слышал, что если делать спермограмму на Харли-стрит, то жене клиента позволено приходить в клинику вместе с мужем и держать его во время процедуры за руку.

Но в государственном госпитале, который больше походил не на место для поправления здоровья, а на приграничный городок, где в укромных местах прятались раковые больные в пижамах и жадно сосали сигареты, а покрытые татуировками мужчины с забинтованными головами регулярно атаковали молодых медсестер, клиенту приходилось попросту отправляться в туалет и заниматься любовью с маленьким пластиковым флакончиком.

Впрочем, само событие показалось Паоло впечатляющим. В этом было нечто новое. Мастурбация ради великой цели. После долгих лет подобных упражнений за закрытыми дверями (когда Паоло постоянно боялся, что родители схватят на выходе из ванной комнаты, откуда он шел, прикрываясь номером какой-нибудь воскресной газеты), он вдруг оказался в ситуации, когда его к этому делу прямо-таки подталкивали. Словно все вокруг говорили: вперед, Паоло! Онанируй, глупый, в свое удовольствие!

В туалете висела бумажка с инструкцией (как будто человека надо инструктировать, как ему обращаться с собственным телом), однако по существу мужчина оставался здесь один на один с самим собой, с порнографическим журналом и с маленьким пластиковым флакончиком.

Как много зависит от этого смешного акта! Создавалось впечатление, что здесь тестировалась вовсе не сперма, а его будущее (то есть будущее семейного союза с Джессикой). Паоло расстегнул молнию на брюках, но затем моментально застегнул ее обратно и сделал несколько глубоких вдохов.

Надо отнестись к этому спокойно, уговаривал он себя. Надо просто эякулировать в маленький пластиковый флакончик в условиях туалета государственного госпиталя. Джессика уже прошла невероятное количество анализов и говорила, что у нее такое чувство, будто все части ее тела выставлены напоказ в анатомическом театре.

Все эти анализы, тесты… Какое это имеет значение, если они попросту любят друг друга? Но так распорядились не они, а какая-то внешняя великая сила, древняя и жестокая.

Паоло полистал номер «Пятьдесят плюс». Ничего подобного он не держал в руках долгие годы. В школе у них был мальчишка, которого все звали Картофельная Морда, опытный онанист с толстыми ляжками и красными щеками. Во время игр он все время глупо ухмылялся, стоя где-нибудь в сторонке, и регулярно приносил в класс то, что называл «хорошим кормом для онаниста».

Паоло — робкий, задумчивый мальчик, любящий читать технические журналы, — никогда не интересовался его «кормом». Но однажды Картофельная Морда выступил из разгоряченной, хихикающей толпы, вечно окружавшей его на переменах, и окликнул Паоло:

— Эй, Бареси, невинная детка, глянь-ка сюда. Здесь есть кое-что получше машин.

Паоло бросил взгляд на журнал и едва не упал в обморок: какой-то бородатый азиатский мужчина, совершенно голый, совершал нечто непередаваемое с козлом, который, судя по всему, испытывал от этого крайнее удовольствие. Действительно, если к прочим козлам в округе хозяева относились, как положено, плохо, били их и все такое прочее, то именно этот козел выиграл по жизни лотерейный билет и получил очень сладкую работенку.

Такого количества порнографии Паоло хватило на всю оставшуюся жизнь. Он и тогда терпеть ее не мог, а сейчас тем более: на его неиспорченный вкус, в ней было что-то слишком гинекологическое. И пусть в семейной жизни он чувствовал себя едва ли не пенсионером (заниматься любовью и заниматься производством детей — далеко не одно и то же), но женщины в «Пятьдесят плюс» его абсолютно не возбуждали. Он захлопнул журнал. Потом закрыл глаза. Взял себя в руки. Подумал о жене…

В том и заключалось его отличие от прочих онанистов, которые прошли тестирование в туалетах государственного госпиталя.

Меган узнала об измене своего дружка, когда застукала их вместе. Его рука покоилась на ее заднице. Причем вид у него был такой, словно он чувствовал себя на этой территории, как дома.

Уилл и Кати поднимались по эскалатору в метро, в то время как Меган спускалась. Она успела внимательно рассмотреть руку Уилла, слегка поглаживающую маленькую женскую попку. У Кати хватило достоинства при виде Меган слегка вскрикнуть, в то время как Уилл побледнел, да так и остался стоять с рукой на заднице подружки, словно воришка, пойманный на месте преступления.

У Меган промелькнула мысль: что же мне теперь делать? Я только что потеряла лучшего друга.

— Биологическое предназначение женщины — иметь детей, — сказал Уилл. — А биологическое предназначение мужчины — оплодотворять как можно больше женщин. Но это же не значит, что я тебя не люблю.

Вот что он ей сказал в свое оправдание. Он еще много чего говорил: что Кати в его жизни ничего не значит, что любит только Меган, что они вместе слишком долго и не стоит так просто рвать отношения из-за одной ошибки. А они, действительно, были вместе уже очень долго. Еще в медицинском колледже они стали любовниками и жили вместе, в то время как большинство их сверстников при каждом удобном случае играли в игру «доктор и его преданная медсестра». И вот все закончилось тем, что Уилл изменил ей с Кати, потому как от этого зависело выживание человеческой расы.

— Что же мне было делать? Ведь я создан для того, чтобы распространять свое семя. В этом мой биологический императив.

— То есть ты хочешь сказать, что ты постоянно этим занимаешься? Вставляешь свой жалкий член в разных незнакомок?

— Кати вряд ли можно назвать незнакомкой. Ты сама с ней знакома еще со времен медицинского колледжа.

— И тогда она была не промах. Молодые доктора слетались на нее, как осы на варенье, и тоже следовали своему биологическому императиву.

— Мы сошлись, когда вместе работали на скорой помощи и в клинике Хомертон. Такое в жизни случается. Нас просто бросило друг к другу в объятия.

— Ты хочешь сказать, что вы сами не заметили, как это произошло? Что твой член вдруг сам собой затвердел и оказался в Кати? Это ты имеешь в виду, гнусный подонок?

Меган пришло в голову, что ей следовало ожидать подобного. Она заметила резкое снижение его сексуальной активности как раз в то время, когда Уилл проходил свою шестимесячную практику на скорой помощи и в клинике Хомертон, в то время как сама Меган проходила педиатрическую практику в Королевском госпитале. Тогда она объяснила это обстоятельство тем, что Уиллу приходится регулярно смотреть на страшные раны, потому что ведь Хомертон находится в районе Хэкни, и инциденты, требующие участия скорой помощи, случаются там едва ли не каждую ночь. Но тут Меган поняла, что ей давно следовало обо всем догадаться, потому как Кати регулярно терлась во время чайных перерывов среди докторов. Первое, чему в жизни учится любой студент-медик, — это то, что средний градус сексуальной активности в госпитале близок к таковому в порнографическом магазине. Молодые доктора и медсестры работают день и ночь бок о бок в крайне стрессовых условиях, причем большинство из них слишком заняты, чтобы поддерживать с кем-то постоянные отношения, — разумеется, это влияет на гормоны.

Меган и сама в качестве обязательной профессиональной практики полгода работала в приемном отделении скорой помощи в Хомертоне, но на ее либидо этот факт никак не повлиял. Ей тогда показалось, что она впервые в жизни видит реальный мир, как он есть. Но, очевидно, воображение у нее было развито лучше, чем у Уилла с Кати.

Он попытался ее обнять, но она его оттолкнула. Кажется, Уилл еще не понял, что между ними все кончено. Да и как могло быть иначе? Он был совсем не похож на Меган. Его родители по сей день жили в счастливом и прочном браке. Из его дома никто не уходил навсегда. В его семье никто не самоутверждался за счет близких и не бежал без оглядки от своего прошлого. Уилл никогда не видел, что творится в доме после такого бегства.

Он был младшим ребенком в крепкой, любящей семье, жившей в пригороде Хэмстед-Гарден.

Именно это Меган в нем больше всего и нравилось. Он происходил из невредимого, надежного мирка, в котором по воскресеньям вся семья собиралась за долгими обедами, непринужденно болтала и шутила и годами наслаждалась безоблачным счастьем. По выходным и праздникам Уилл привозил Меган к себе домой, к родителям, и она чувствовала себя там очень хорошо, словно и сама являлась частью его семьи. Ей это нравилось — принадлежать к другой семье, к другому мирку с его другой, гораздо лучшей жизнью.

Однако детки из таких непоколебимо прочных семей смешили ее. Уилл считал, что прощение ему обеспечено само собой, что любовь никуда не денется, что полное доверие друг к другу — вещь совершенно естественная. Как и все отпрыски счастливых семей, Уилл верил, что в любой драме может быть только счастливый финал.

Но Меган защелкнула свой чемодан, сдернула его с кровати и брякнула прямо на ноги Уиллу.

— Меган, прекрати, я тебя очень прошу.

Сейчас он ей казался весьма жалким (каким он, если смотреть объективно, был всегда). Он принадлежал к числу тех хорошеньких, гладеньких коротышек, которые словно обречены вечно попадать в дурацкие ситуации. Достаточно чувствительный, но абсолютно ненадежный; яркий, но ленивый; очаровательный в компании, но не способный к учебе — воистину медицинская карьера была абсолютно не для него. Он отчаянно пытался учиться, и родители (отец — седой, подтянутый глазной хирург и мать — хорошо сохранившаяся блондинка и врач-педиатр в одном лице) столь же отчаянно подталкивали его к этому. Но долгие годы учебы и ординатуры их хорошенький сынок спотыкался буквально на каждом шагу.

Уилл был одним из тех несчастных студентов-медиков, которым постоянно приходилось пересдавать экзамены. В конце концов, после долгих усилий, они обнаруживали, что не способны иметь дело со смертью, кровью и прочими столь же приятными субстанциями, и, устроившись с трудом на какую-нибудь непыльную работенку, очень быстро обзаводились животиками и разного рода депрессиями. Но у Уилла даже депрессии были довольно легковесными. Меган, с одной стороны, очень хотелось его придушить, а с другой, она испытывала к нему жалость. Бедный Уилл. Он не подходил для той роли, которую должен был играть в собственной жизни. Точно так же, как не подходил и для нее.

Но было и еще нечто, в чем он оказался не прав. Если собственная анатомия не играла в жизни Меган определяющую роль, то этого нельзя было сказать про Уилла. Член заставлял его шарахаться из стороны в сторону — словно направляемый каким-то сумасшедшим туроператором, который составлял маршруты и приводил в места абсолютно непредсказуемые, такие, которые сам Уилл в ближайшие миллион лет посещать даже не собирался.

Но иногда Меган сама тосковала по такого рода человеческим контактам. Бывали дни, когда жажда — любви, секса или чего-то еще, гораздо более сильного и лучшего, — накатывала на нее с такой силой, что свой биологический императив она воспринимала с неменьшей силой, чем Уилл, который трахал Кати в тиши ординаторской во время долгих ночных дежурств.

Другое дело, что поведение Уилла подчинялось приказам маленького розового кабачка в его штанах, который улавливал сигналы от любой мини-юбки, стоило той появиться на горизонте, а желание Меган определялось чем-то гораздо более всеобъемлющим.

В один из таких тоскливых вечеров, недели через две после того как она отослала Уилла домой, к его горько разочарованным родителям, она в кои-то веки выбралась на вечеринку с друзьями. Там она и встретила молодого австралийца, который совершал ознакомительное путешествие по миру и должен был весьма скоро возвращаться домой, к своему солнцу и виндсерфингу, к родителям и любимой девушке.

Как же его звали? Впрочем, это не имеет значения. Меган не планировала когда-либо снова с ним встречаться.

По сравнению с Уиллом, с его небольшим ростом, темными волосами и немного женственными чертами лица, австралиец был высоким, атлетического сложения мужчиной, с носом, который дважды ломал — в колледже во время игры в регби и второй раз, упав с барного стула в одном из лондонских баров.

Совершенно не ее тип. Но, с другой стороны, вы только посмотрите, что с ней сделал ее тип, то бишь Уилл.

Свою жизнь Кэт Джуэлл очень любила.

Каждый раз, когда она входила в свою квартиру, окнами выходящую на Темзу и Тауэрский мост, то чувствовала себя так, словно в ее жизни случился праздник.

Почти двадцать лет тому назад она ушла из дома и вот, наконец, нашла место, где царили спокойствие и тишина и открывался сказочный вид на реку. Такое место она искала долгие годы.

Внизу на подземной парковке стоял ее серебристый «Мерседес-Бенц», спортивная модель. Несмотря на все подтрунивания ее деверя Паоло (который знал толк в машинах): «Это не спортивная машина, Кэт, а фен для волос», — она все равно обожала колесить в ней по городу, жалея лишь о том, что — в отличие от ее жизни — эта штучка предназначена для двоих. В самом худшем случае.

Да, ее квартирка была самой маленькой во всем прибрежном квартале, а машине уже исполнилось пять лет, и в некоторых местах она слегка проржавела. Но все равно и то, и другое наполняло душу Кэт спокойствием и гордостью. Все это принадлежало ей! Все это она заработала сама! Выскочив из тюрьмы своего детства, она сама построила собственную жизнь.

Когда Кэт, отучившись в университете, вернулась в Лондон, женщина, которая дала ей первую настоящую работу, сказала, что в этом городе можно получить все, только иногда для этого нужно немного терпения: например, с хорошей квартирой и настоящей любовью иногда приходится немного подождать. И вот, в тридцать шесть лет Кэт, наконец, заимела квартиру. И, как она считала, мужчину.

Спустя долгие годы, за которые Кэт успела в полной мере отдать дань разным наркоманам, извращенцам или тайно женатым мужчинам, она наконец встретила (по одному памятному случаю) своего Рори и с тех пор не могла вообразить себя с кем-то кроме него.

Кэт встретила его в то время, когда он учил Меган приемам боевого карате. Он стоял в сторонке на праздновании Меган окончания семестра в медицинском колледже, и Кэт почему-то пожалела его. Создавалось впечатление, что у этого мужчины не было ни малейшего желания заводить с кем-нибудь разговор.

С виду он был мало похож на инструктора боевых искусств: мягкая, спокойная речь, заметная робость в общении, никакой чванливости или развязности в манере держаться. И когда вечеринка очень быстро скатилась к тому, что, по словам Меган, было типичным времяпрепровождением молодых сестер и докторов в медицинском колледже, Рори в это время объяснял Кэт, каким образом пришел в боевые искусства.

— В школе меня часто задирали. По некоторым причинам более крепкие мальчишки меня не любили. Всегда норовили толкнуть или подставить подножку. И в один прекрасный день они зашли слишком далеко: для меня все закончилось сотрясением мозга, переломом нескольких ребер, и вообще я потерял много крови.

— И тогда ты решил изучать… как это? — кунг-фу?

— Карате. Вадо-рю карате. Мне оно очень понравилось. Я делал успехи. Через некоторое время меня уже никто не смел толкать.

— И ты врезал хорошенько своим обидчикам?

Рори усмехнулся, наморщив нос, и тут Кэт поняла, как ей нравится этот мужчина.

— Все было совсем не так.

Спустя тридцать лет после школьных переживаний в нем все еще жил тот мальчишка. Невзирая на работу (а Рори дни напролет занимался тем, что учил людей бить, брыкаться, мутузить других и ставить от них защиту), в нем чувствовалась какая-то мягкость. Сильный, но добрый и спокойный мужчина. Человек, от которого хочется родить детей (разумеется, если женщина вообще собирается рожать).

Чего Кэт делать не собиралась.

После непрерывных упражнений в спортивном зале тело Рори стало твердым, как железо. Но за этим внешним фасадом скрывалась внутренняя ранимость разведенного мужчины, давно перешагнувшего сорокалетний возрастной барьер. В прошлом он столько сил и времени потратил на создание нормальной счастливой семьи, что, когда его усилия не увенчались успехом, он решил больше в этом смысле не рисковать (хотя и платил исправно детям алименты). И с точки зрения Кэт, это было хорошо.

Рори был больше чем на десять лет старше нее. Он жил на другом конце города в Ноттинг-Хилл — иногда вместе с сыном. Тот периодически наведывался, когда ссоры с матерью и отчимом ему надоедали.

После развода Рори встречался со множеством женщин — у всех, как у одной, начинали бить тревогу биологические часы, всем было чуть за тридцать и все отчаянно пытались встретить своего мистера Того-самого, чтобы тут же превратить его в мистера Ту-самую-сволочь. Для Рори это было слишком. Последнее, что он желал услышать от женщины, это что она желает иметь мужа и ребенка. Такие слова могут убить мужчину наповал. Особенно разведенного. В этом смысле Кэт он воспринял с облегчением.

Она не хотела ни выходить за него замуж, ни рожать от него ребенка. Она любила свою жизнь и не желала, чтобы какой-то стареющий Принц в ней что-то менял. Ей нравилось, что их отношения никого ни к чему не обязывают. Оба были счастливы тем, что имеют на сегодняшний день.

Все складывалось наилучшим образом, потому что Рори оказался мужчиной, не способным оплодотворить женщину. Кэт он рассказал об этом через месяц после вечеринки, в ту самую ночь, когда они впервые отправились вместе в постель.

— Если хочешь, я надену презерватив, — сказал он. — Но в сущности в этом нет необходимости.

Кэт недоверчиво посмотрела на него, раздумывая, какую избрать линию поведения.

— Я имею в виду, что надену презерватив, если тебе так будет спокойнее. Но относительно беременности тебе в любом случае нечего волноваться.

«Может, он имеет в виду прерванный акт? — подумала она. — Или собирается улизнуть, оставив на тумбочке чек?»

— Дело в том, что я не способен к оплодотворению, — продолжал Рори.

— Что?

— Я сделал маленькую операцию. Вазектомию. Стерилизацию.

Почему-то она ему сразу поверила. По некоторым признакам — как он наклонял голову, произнося эти слова, и при этом горестно улыбался, — Кэт поняла, что говорить об этом ему непросто.

— Я сделал это перед разводом. Мы с женой… ну, в общем, дела шли все хуже. Мы старели и понимали, что не хотим больше детей. Я сделал операцию, а она забеременела от своего тренера по теннису. — Горестная улыбка. — Право, ситуация получилась занятная.

— Это больно?

— Примерно, как если яйца защемить щипцами для орехов.

— Хорошо. Давай больше об этом не говорить. Иди сюда.

Сперва ощущения были странными: спишь с мужчиной — и никаких волнений относительно беременности! Столько лет она изворачивалась, чтобы не залететь, применяла различные средства: уголь, колпачок, презервативы, пилюли, — что в ее сознании это отпечаталось намертво, как и беспокойство, от которого не так-то легко было избавиться. Рори оказался вдумчивым, опытным любовником, совсем не из тех мужчин, которые категорически настаивают на том, чтобы женщина начинала первой, а в остальном отличаются отвратительными манерами. Некоторые из ее прошлых любовников даже прибегали к обману относительно средств предохранения, которых на самом деле не было.

— Как себя чувствует твоя яйцеклетка? — любил спрашивать ее Рори, и она радостно отвечала:

— Не оплодотворена!

На свою неспособность иметь детей от Рори она начала смотреть как на еще одно преимущество. Как на квартиру с видом на Тауэр, или на маленький старенький автомобиль, или на свою работу. Работала она, кстати, менеджером в одном из самых фешенебельных ресторанов Лондона — «Мамма-сан», где столы стояли в непосредственной близости от продовольственных припасов, в том числе от холодильников с мясом и бассейна с рыбами и омарами, и посетителям, чтобы заказать себе ужин, надо было ткнуть пальцем в облюбованный ими экземпляр.

Необремененность — вот слово, которое очень любила Кэт.

По воскресеньям она чувствовала себя свободной и могла позволить себе все, что угодно: провести весь день в ночной сорочке за чтением газет, прыгнуть в самолет и отправиться на уикенд в Прагу, приехать к Рори, если накатывало соответствующее настроение. Полная необремененность — именно под этим девизом ей хотелось жить. Потому что когда мать ушла из дома, детство Кэт стало сплошной и беспросветной обремененностью. Ей совершенно не хотелось вновь связывать себя по рукам и ногам домашним хозяйством.

Она не желала иметь детей, а теперь к тому же могла месяцами вообще не думать на эту тему. Иногда, конечно, кто-нибудь ей ненароком намекал, что в таком желании вести ничем не обремененную жизнь есть что-то неестественное, извращенное, но она себя чувствовала слишком успешной и слишком удовлетворенной, чтобы обращать на такие намеки внимание. Кэт не считала себя бездетной — скорее, не обремененной детьми. И в этом заключалась большая разница, между прочим.

Она была не похожа на других женщин. На свою сестру Джессику, например. Чтобы чувствовать себя полноценной, а свой мирок самодостаточным, Кэт не нуждалась в детях.

Откуда это идет — навязчивая мысль о том, что без материнства у женщины нет жизни, что она просто обязана желать детей? Кэт знала, откуда: эта мысль идет от мужчин, которые своих женщин не очень-то любят. От мужчин, которые норовят оставить в их жизни дыру, заполнить которую можно только с помощью орущего существа, непрерывно пачкающего пеленки.

Она лежала, прижавшись в темноте к Рори, и думала: «Разве это не замечательно? Вести такую хорошую, необремененную жизнь». «Необремененность» — замечательное слово.

И с чего некоторые хотят большего?

3

Паоло и Майкл выросли в одном из самых неприглядных районов Эссекса. Их отец работал инженером на заводе Форда, и во всех детских мечтах братьев фигурировали машины.

Больше половины мужчин района работало на том же самом заводе, и куда ни глянь — любой пейзаж в округе обязательно включал хоть какую-нибудь, но машину. Машины здесь означали все: работу, твердую зарплату, надежду на свободу. Благодаря машине мальчик становился мужчиной. Первый «Форд Эскорт», подаренный подростку родителями или заработанный им самим, означал пересечение им некоей заветной черты — как получение шрамов во время обряда инициации. Братья тоже любили машины, но каждый на свой манер.

Паоло был просто одержим восьмицилиндровыми движками, распределительными валами и не мыслил свое будущее без «Феррари Энцо». Майкл скорее тяготел к тому, что он называл «магнитами для кошечек».

Паоло любил машины ради них самих. Майкл — ради того, что они могли ему в жизни дать, ради сладких иллюзий и снов, которые с их помощью могли стать явью. Майкл любил женщин не меньше, чем машины. Даже в детстве его тянуло к определенного рода поступкам: например, он любил (еще будучи сопливым девственником) спать со своим старшим братом на одной кровати. Это, по его собственным словам, «приводило его в экстаз».

Пока Паоло изучал конструкции разных машин, Майкл читал не предназначенные для детских глаз журналы и с их помощью брал теоретические уроки взрослой жизни.

Оба обвесили стены комнаты фотографиями «Феррари» и автомобилей других фешенебельных марок, но у Майкла под этими фотографиями скрывались другие, совсем иного содержания, и однажды их благочестивая мать эту тайну раскрыла.

— Я не желаю терпеть дома вавилонскую блудницу, — сказала она, одной рукой брезгливо вытащив на свет изображение голой девки, а другой крепко оттаскав Майкла за ухо. Она прекрасно понимала, что Паоло на такое не способен. — Сейчас же повесь на это место изображение Божьей Матери.

— Никаких проституток на стенах, парни, — вечером спокойно объяснил им отец, когда пришел с работы. — Они расстраивают нашу маму.

А братья про себя подумали: проститутки? Интересно, что знает о проститутках их престарелый отец?

Их родителей еще детьми привезли в Англию из Неаполя, с интервалом в год, хотя тогда они, разумеется, друг о друге ничего не знали. Их отец, тоже Паоло, прошел все крути лондонского пролетария и имел чистейший выговор рабочего откуда-нибудь из Вест-Хэма или Ромфордских окраин, в то время как мать так никогда и не избавилась от итальянского акцента и прочих особенностей своей родины.

Мария (которую оба ее мужа и сына дружно называли Ма) не водила машину, в глаза не видела чеков или банковских карт и никогда не работала. «Моя работа — это мой дом», — любила говорить она. В своем доме она была бессменным и непререкаемым императором, давала сыновьям то, что сама называла «крепкой хваткой за ухо», и окружала их любовью, граничащей со страстью. Мальчишки не могли вспомнить, чтобы их отец хоть раз повысил голос.

В детстве, приходя к друзьям, Паоло чувствовал себя скорей итальянцем, нежели англичанином. Именно тогда он понял, что его семья — это нечто особенное, не похожее на другие семьи. И вовсе не потому, что они посещали мессу или ели национальные итальянские блюда, и даже не потому, что его родители между собой говорили на иностранном языке, а потому что они представляли собой тип семьи, которая в этой стране вымирала.

Некоторые из его друзей жили со своими настоящими матерями, один парень жил со своим отцом, а семьи всех остальных являли собой странную смесь из новых отцов, сводных братьев или сестер и приемных матерей. Семья Паоло по сравнению с ними была довольно простой и старомодной, и этот факт его очень радовал. Именно такую семью со временем хотел иметь и сам Паоло.

Разница между братьями составляла всего десять месяцев, и многие ошибочно принимали их за близнецов. Они росли в тесной дружбе друг с другом и мечтали о том, что однажды вместе откроют свой бизнес — что-нибудь связанное с машинами. Прокат, или починка, или торговля — все равно. То есть то, чему братьев с детства учил отец или что они сами узнали благодаря непосредственной близости к заводу. «Человек не может разбогатеть, работая на чужого дядю», — любил повторять отец, засыпая каждый вечер перед телевизором, где смотрел десятичасовые новости.

С шестнадцати лет, после окончания школы, братья стали таксистами, только Паоло — после прохождения курсов вождения — водил черное лондонское легковое такси, а Майкл — микроавтобус. Это продолжалось десять лет — пока они не скопили достаточно денег, чтобы взять ссуду в банке.

После этого они открыли автосалон на севере Лондона и начали торговать в нем импортными итальянскими моделями. Они покупали по предварительному заказу небольшие партии машин в Турине, Милане или Риме, затем сами переправляли их в Англию (что было дешевле), здесь сами же переставляли руль на правую сторону. Или же покупали подержанные автомобили в маленьких провинциальных английских городках, вроде Айлингтона, Кемдена или Барнета. Их наискромнейший автосалон был украшен вывеской «Братья Бареси», над которой весело развевались зелено-бело-красные итальянские флаги.

Оборот у них был хорошим, по крайней мере достаточным для того, чтобы каждый мог содержать семью, хотя — как и многие мелкие бизнесмены — они постоянно жаловались либо на то, что мало работы, либо (смотря по обстоятельствам) на то, что они не могут с ней справиться.

В данный момент торговля шла вяло, и Майкл занимался тем, что рассматривал фотографии своей дочери Хлои, разложив их на бампере «Феррари Модена». Надо сказать, что женитьба на Наоко существенно успокоила Майкла, а рождение Хлои, по наблюдениям Паоло, кажется, окончательно его усмирило.

Пока оба брата восхищались последними портретами маленькой принцессы, к ним подошла Джинджер — рыжеволосая секретарша автосалона. Джинджер была замужней женщиной лет за тридцать, и при виде Хлои ее могучие груди (что не преминул заметить Паоло) начали взволнованно вздыматься в мерном, величественном движении.

— Просто потрясающий ребенок! — с восхищением сказала она.

И Майкл в ответ на это гордо улыбнулся, будучи уверен в абсолютной неотразимости своей дочери. Глаза Джинджер затуманились, и она пошла ставить чайник.

— Секретаршам нравится, если у босса есть дети, — сказал Майкл, когда братья остались одни.

Паоло с ним согласился.

— Это доказывает, — сказал он, — что энергетический потенциал босса высок, а орган в полном рабочем состоянии. В общем, что он — хороший хозяин и просто хороший человек.

— Да, — подтвердил Майкл. — От этого они просто дуреют, не правда ли?

Меган плохо помнила все подробности той вечеринки. Рассыпающийся викторианский дом обеспечил приют дюжине медиков-стажеров. В комнатах стоял сладковатый запах травки. Все гости, которых Меган прекрасно знала, изображали из себя людей лет на десять лет моложе, чем им было на самом деле. И эта ужасная музыка, то есть музыка, ей не знакомая.

Начать нужно с того, что с виду он был гораздо здоровее, чем все присутствующие здесь молодые доктора. Он не пил столько, сколько они, и не курил, как они. В разговоре он не придерживался циничного тона, как делали ее сверстники в качестве способа совладать с тем парадом болезней и смертей, который ежедневно проходил перед их глазами.

Он просто стоял — складный, красивый австралийский мальчик, и вежливо улыбался, слушая ту несусветную чушь, которую несли окружающие за изобильными возлияниями.

— Здесь все такие остроумные, — сказал он, и Меган стало смешно.

— Ты так думаешь? Посмотрел бы ты на них на экзаменах.

— Нет, они правда очень остроумные. Разве доктору можно по-другому? Половину из того, что они говорят, я вообще не понимаю. Все эти медицинские термины. Вот тут только что кто-то сказал, что у его пациента НИО.

— Это значит: напился — и откинулся.

Он с ужасом посмотрел на нее:

— Неужели?

Тогда она решила в некоторой степени приоткрыть ему тайны языка медицинских студентов. Стараясь перекричать музыку (в то время как он приблизил ухо к ее губам), Меган растолковала ему, что пыльные деньги — это деньги, которые надо заплатить доктору за подпись на кремационных документах; красный дом — это кровь; ХОМочки — это хорошенькие мамаши, а РОМочки — это только что родившиеся малыши. Что если врач ставит больному диагноз — ОБИ («одному богу известно»), то это значит, что у того дела плохи. Она долго расшифровывала ему издевательский сленг, на котором говорили доктора, словно защищаясь от ужасов своей работы.

— Однако ты все равно очень остроумная, — настаивал он.

До чего же он прям и простодушен, подумала Меган. И так не похож на всех людей, которых она знала: те рта не могли раскрыть без того, чтобы не сказать какую-нибудь грязную или циничную шутку. Тут она впервые на него посмотрела (действительно посмотрела!) очень внимательно:

— А ты чем занимаешься?

— Я учитель, — ответил он, и такого ответа она ожидала от него меньше всего. — Я учу людей нырять. Знаешь, что значит нырять с аквалангом?

Она взмахнула стаканом, своим жестом охватив всю вечеринку, квартиру и город в целом.

— Кому здесь нырять?

На его лице появилась широкая белозубая улыбка. «Очень красивая улыбка», — подумала Меган.

— Не здесь, а в других, солнечных и теплых краях. Ты когда-нибудь ныряла с аквалангом?

— Нет, но у меня есть сертификат по плаванию со спасательным кругом. Это не одно и то же, не правда ли?

Он засмеялся:

— Для начала и этого достаточно.

Она ему понравилась. Меган точно могла это сказать. Такое с ней случалось очень часто. Конечно, она понимала, что не такая хорошенькая, как Джессика, чья красота сохранила всю детскую неприкосновенность, и не такая стройная, как Кэт, длинноногая и мускулистая, как танцовщица, но тем не менее Меган тоже нравилась мужчинам. Им нравились округлости ее тела и это лицо, которое — по каким-то неведомым законам генетики — казалось гораздо моложе, чем было на самом деле. Такой вот контраст: девичье лицо и женская фигура. Мужчины на это западали.

Она улыбнулась Кирку, и он оказал ей честь тем, что в ответ покраснел. Как хорошо быть с мужчиной после стольких лет общения с Уиллом — абсолютно открыто и без боязни посылать кому-то сигналы. Сегодня вечером она может посылать кому угодно любые сигналы, какие ей только заблагорассудится.

Наконец зазвучала песня, которую она знала и любила: Эдвин Коллинз «Я никогда не встречал такой девушки, как ты».

— Это наша песня, — с глупой улыбкой сказал Кирк, и хотя она в принципе терпеть не могла такой неуклюжей манеры заигрывания, но тут позволила ему продолжать в том же духе, — потому что он ей тоже очень нравился. По крайней мере, в настоящий момент. И что самое главное — он не принадлежал к ее кругу, а ей как раз хотелось раздвинуть границы своего круга или вообще, хоть ненадолго, выйти из его рамок.

А потом наступил момент, когда она почти забыла о том, что много лет подряд была чьей-то девушкой. И в глазах почти незнакомого ей человека появился проблеск понимания, и внезапно его лицо стало настолько притягательным, что этой силе невозможно было противиться, и их головы сблизились, и они неожиданно для самих себя поцеловались.

Он хорошо целовался. Страстно, но без всяких завихрений и ухищрений. Сохранял баланс между тем, что берет и дает. Она с полным одобрением относилась к такой манере поведения. Но гораздо больше ей нравилось в нем другое: ведь он мог оттрахать любую женщину на вечеринке, но почему-то выбрал именно ее.

И Меган подумала про себя: «Тебе повезло, парень».

А потом они оказались в одной из спален, и Меган слегка расслабилась только тогда, когда увидела, что на двери есть щеколда, и в темпе запустила свою биологическую программу на груде сваленных пальто. А внизу Эдвин Коллинз пел: «Я никогда не встречал такой девушки, как ты». И ей вдруг показалось: а может, это действительно поется про них?

Глядя на свою сестру, которая проходила через турникет, Меган улыбнулась.

В толпе Джессика выглядела потрясающе: словно королева, не удостаивающая вниманием окружающих ее изможденных пассажиров подземки. Мужчины всех возрастов поворачивали ей вслед головы: мгновенно отмечали красивой формы ноги, стройную фигурку, пухлое детское личико. Из-за этого лица незнакомцы часто принимали Джессику за младшую из сестер.

При взгляде на Джессику Меган показалась самой себе толстой и потрепанной жизнью женщиной. И эта вечная борьба с лишним весом! Стоит дать себе волю, и он тут же выходит из-под контроля. Внезапно Меган вспомнила, что сегодня утром едва потрудилась пригладить волосы ладонью, и что вообще — ей пора прекратить увлекаться шоколадными батончиками на рабочем месте.

Сестры обнялись.

— Когда мы рядом, у нас вид, как в сказке, — сказала Меган. — Прекрасная принцесса и безобразная жаба.

Джессика окинула сестру взглядом с ног до головы.

— Вид у тебя измученный, доктор Джуэлл. Слушай, как замечательно звучит: доктор Джуэлл!

— У меня ужасно много работы. Такое впечатление, что все женщины Ист-Энда хотят, чтобы именно я их от чего-то лечила.

— Чувство мне знакомо, — согласилась Джессика. — А как у тебя с обеденным перерывом? Все в порядке?

— Вполне, Джесс, — заверила ее Меган.

— Значит, у нас впереди четыре часа свободного времени?

В глазах Джессики появилась искренняя озабоченность. Она сохранила в себе какую-то невинность, которой обе ее сестры уже давно были лишены. Создавалось впечатление, что никаких острых углов в ее жизни не было и в помине. Что и говорить: средний ребенок, которого опекает старший и подстраховывает младший.

Меган улыбнулась. Да, утренний прием кончался в двенадцать, а вечерний начинался не раньше четырех. Но, как правило, она не укладывалась в отведенное до двенадцати часов время, и продлевала утренний прием по крайней мере на час. А до четырех ей еще нужно было посетить некоторых больных на дому.

— Я заказала нам столик в «Шеки», — сказала Джессика. — Там рыба. Ты рыбу любишь?

Меган любила рыбу и не прочь была выпить в придачу пару стаканчиков белого вина, но на столь изысканный обед в Вест-Энде у нее просто не хватало времени. Если честно, то обычно она едва успевала перехватить в ближайшей забегаловке сэндвич. С другой стороны, ей не хотелось расстраивать старшую сестру.

— Четыре часа отводятся не только на обеденный перерыв, — мягко начала объяснять она. — Еще визиты к больным.

— Больным! — с ужасом воскликнула Джессика.

— Да, больным. Вот сегодня, например, мне надо посетить одну женщину. Точнее, ее маленькую дочку.

— Вау, какая ужасная обязанность — посещать больных на дому, Мег! Я думала, что такое делается только на Харли-стрит.

Меган объяснила, что как раз на Харли-стрит больным не нужно, чтобы их посещали на дому. У этих людей есть машины, супруги, даже шоферы. На худой конец они могут заказать такси. А вот в Хэкни у пациентов «нет средств». Ни машин, ни денег на такси. Многие живут в тесных квартирках с кучей орущих детей и просто не могут себе позволить высиживать очередь в приемной у врача. В общем, вызовы врачей на дом — вполне стандартное явление для нижнего сегмента общества.

Меган не стала объяснять сестре, что, между прочим, старшие доктора в ее больнице терпеть не могут ходить к больным на дом, и поэтому большую часть из таких визитов взваливают на нее. Несмотря на то что между сестрами была четырехлетняя разница в возрасте, Меган всегда чувствовала себя старшей и более опытной, и поэтому считала своим долгом защищать ранимую Джессику от грубой правды жизни.

— Тогда давай найдем место поближе, — согласилась Джессика, стараясь скрыть разочарование.

— Да, пожалуй.

Они отправились в кондитерскую «Валери», сделали заказ и улыбнулись друг другу. Из-за новой работы Меган сестры в последнее время виделись нечасто. Через некоторое время они убедились в том, что выбор места не имеет никакого значения.

— Как Паоло и его бизнес? — спросила Меган.

— Хорошо, — ответила Джессика. — В прошлом году он принес восемь процентов дохода. А может, и не восемь? — Она тут же засомневалась в собственных словах и задумчиво уставилась в настенное панно. — Не помню. Знаю, что они привезли из Италии много новых машин. «Мазератти», «Феррари», «Ламборджини», такого рода товар. Народ их здесь заказывает. Поэтому Паоло с Майком их и привозят. А как Уилл?

— С Уиллом все кончено.

Джессика вздрогнула, как от боли.

— А мне нравился Уилл. Хорошенький. Конечно, если не обращать внимания, что он коротышка.

— Не такой уж он и коротышка!

— Ну, все равно. Наверное, вам трудно было поддерживать отношения, потому что вы оба так много работаете.

— Уилл ни разу в жизни не выполнил дневной нормы. Да, очень трудно было поддерживать отношения с таким отъявленным лентяем и бабником.

— О! Извини, я не знала.

— Ничего. Конечно, такие вещи лучше узнавать заранее, ну, ты понимаешь, пока не станет слишком поздно. Пока не влипнешь в какую-нибудь глупость.

— Но ведь ты любила Уилла, разве не так?

— По-моему, я была просто благодарна человеку за то, что он обратил на меня внимание, — сказала Меган. — Особенно когда этот человек оказался таким хорошеньким коротышкой. — Обе засмеялись. — Да ты обо мне не беспокойся. Между нами никогда не было великой любви. Как у вас с Паоло.

— И все же… Это очень грустно, когда люди расстаются. Я терпеть не могу, когда это происходит. Почему в жизни ничего не длится вечно?

Меган улыбнулась. Джессика — последний романтик наших дней. В точности такой же она была и в детстве. Над ее кроватью много лет висела фотография Эндрю Риджли, и столь же долго она была безнадежно влюблена в одного недостижимого мальчика в школе.

— Ты хорошо выглядишь, Джесс.

— А ты выглядишь плохо. Никто и не догадается, что из нас двоих больна я.

— Ты не больна!

— А зачем тогда мне собираются делать этот кошмарный тест? Проделывать дыру в животе в районе пупка?

— Это называется лапароскопия. Кто тебе будет ее делать?

Джессика назвала имя гинеколога и его адрес на Уимпол-стрит.

— Хороший врач, — одобрила Меган. — Тебе не о чем беспокоиться. А как дела со спермой Паоло?

Сидящий за соседним столиком бизнесмен повернулся и посмотрел на них в упор. Меган непоколебимо встретила его взгляд, так что в конце концов бизнесмен отвернулся.

— Есть проблемы с подвижностью.

— С подвижностью! Ну, это не конец света! Это значит всего лишь, что эти маленькие мерзавчики весьма ленивы. Я не могу тебе передать, какие чудеса сейчас творят с ленивой спермой!

Бизнесмен снова с укоризной посмотрел на них, покачал головой и сделал жест официанту, чтобы тот принес счет.

— На самом деле я не очень беспокоюсь о Паоло, — сказала Джессика, нервно перебирая руками предметы на столе и угодив пальцами в рассыпанный сахар. — Гораздо больше я беспокоюсь о себе. Интересно, что они во мне найдут, когда вскроют?

У Меган были свои соображения относительно того, что увидят врачи, когда обследуют ее сестру. Но она не стала говорить об этом Джессике, а просто взяла ее за испачканную сахаром руку и улыбнулась.

— У меня такое чувство, словно со мной что-то не в порядке, Мег.

— Ты чудесная. И с тобой все в порядке, — заверила ее Меган, а про себя подумала, что если человек так прекрасно выглядит, то он просто не имеет права грустить.

— Мне кажется, я какая-то неполноценная. — Джессика мягко высвободила свою руку из рук сестры и стряхнула кристаллики сахара. — Что я делаю далеко не все возможное. — Она сунула один палец в рот и сморщилась, словно сахар ей попался совсем не сладкий.

— Вы с Паоло родите прекрасного малыша, и после этого ты станешь самой лучшей мамочкой на свете.

В это время официантка принесла им макароны и салат, и при виде еды на Меган накатил приступ тошноты. Она вскочила со своего места, растолкала людей в кафе, отбросила в сторону попавшуюся на пути официантку и едва успела заскочить в туалет, как ее вывернуло наизнанку.

Когда она вернулась к столу, оказалось, что Джессика так и не притронулась к своей еде.

— В чем дело, Меган? — спросила она.

— Ни в чем.

Джессика смотрела на сестру с мрачным упрямством. Этот взгляд Меган помнила еще с детства.

— Что с тобой? — не отступала Джессика.

— Просто усталость, ничего больше. Слишком много работала, надо полагать. Ничего особенного. Ешь свои макароны.

Меган не могла сознаться сестре. От таких секретов Джессику надо охранять даже больше, чем от всех прочих неприятностей в жизни. Новость о чужом ребенке просто разобьет ей сердце.

Тем более, что Меган вовсе не планировала рожать этого ребенка.

— Говорю вам, доктор,… я сегодня так устала, что у меня не было сил даже зажечь газ.

Меган очень скоро поняла, почему другие доктора не жаждут навещать больных на дому.

Как правило, люди вызывают врача не потому, что реально заболевают и нуждаются в постельном режиме. Даже пенсионеры, согбенные артритом, или одинокие мамаши с вечно больными детьми, или пожилые женщины с раковым диагнозом — все эти люди стараются самостоятельно добраться до больницы и высиживают длинные очереди в приемной.

А те, которые вызывают, без вариантов оказываются крикливыми, эгоцентричными личностями, с удовольствием заявляющими о своих правах и относящимися к себе с несказанной жалостью. В точности как миссис Марли.

Эта огромная женщина жила в маленькой муниципальной квартирке в сердце унылого и бесцветного Санни Вью — одного из самых безрадостных районов Лондона. Если сам человек не живет в этих многоэтажных бетонных кроличьих садках, то вряд ли ему придет в голову добровольно сюда прийти, — разве что если ему нужно купить наркотики, или продать наркотики, или оформить какую-то неотложную бюрократическую бумажку. За исключением лета, когда здесь начинались традиционные ежегодные бесчинства, даже полиция обходила стороной районы типа Санни Вью. Но у Меган не было выбора.

За свою врачебную карьеру она успела много чего повидать (и не на шутку испугаться). Будучи стажером, она полгода проработала в муниципальной больнице под руководством консультанта, а затем еще полгода в приемном отделении скорой помощи в Хамертоне.

Муниципальный Королевский госпиталь можно было даже назвать цветочками: ее консультантом оказался очень добрый и великодушный педиатр, а детки в Хайгейте, Хэмпстеде и Белсайз-парке — чудесными воспитанными созданиями, которые просили Меган почитать им Гарри Поттера. Но скорая помощь в Хамертоне была чем-то из другого мира. Преодолев первое потрясение, Меган поняла, что повидала в жизни гораздо больше, чем ей самой того хотелось: раненные в поножовщине подростки, побитые жены, месиво из тел, привозимых после автомобильных аварий. Рабочие мясных рынков с мясными крюками в головах, пьяницы, замерзшие на улице во время позднего возвращения из паба, наркодельцы, убитые выстрелом в лицо.

В обязанности Меган входило оценить серьезность ранения у тех пациентов, которые приползали в госпиталь сами, или у тех, кого приносили на руках другие. Вид всех этих ран, а также необходимость моментально ставить диагноз и предпринимать неотложные меры — ничего ужаснее в своей жизни она не испытывала. Но по каким-то причинам сам район Санни Вью и перспектива встречи с миссис Марли и ее больным ребенком показались ей теперь чем-то еще более страшным. Как такое могло быть? «Гормоны, — подумала Меган. — В моем теперешнем состоянии бунтуют гормоны».

Внизу, в подъезде дома, где жила миссис Марли, стояла группа праздных подростков: неземная белизна кожи и прикрытые капюшонами головы делали их похожими на нечисть из романов Толкиена. Когда Меган проходила мимо, они молчали — только ухмылялись и скалили зубы с непередаваемым презрением и отвращением. От них несло дешевой едой и наркотиками — сладковатый, гнилостный запах, который шел из-под капюшонов.

— По-моему, ты слишком молодая, дорогуша, — сказала миссис Марли, подозрительно оглядывая Меган с ног до головы. — А ты настоящий доктор?

Такое начало произвело на Меган сильное впечатление. Раньше никто не подвергал сомнению ее врачебный авторитет.

— Я — ординатор общей практики.

— Ну и что из того?

— Перед получением диплома я прохожу практику под руководством опытных врачей.

Миссис Марли сузила глаза.

— В следующий раз присылайте мне кого-нибудь поопытнее. Свои права я знаю.

— Так в чем проблема? — спросила Меган.

Проблема была у ее дочери. У миловидной трехгодовалой девочки (как могло случиться, что у столь отвратительной мамаши родился такой волшебной красоты ребенок?). Она бессильно лежала на диване и смотрела по видеомагнитофону какую-то взрослую чепуху.

Меган осмотрела ее. Температура высокая, но во всем остальном, по-видимому, никаких отклонений. В ушах у девочки были маленькие сережки-гвоздики. «Эти люди в Санни Вью словно хотят, чтобы их дети побыстрее выросли», — подумала Меган. Хотя, глядя на взрослых в этом районе, с их непонятной одеждой, наркотиками и постоянно грохочущей музыкой, складывается впечатление, что они сами так и не выросли.

— Как тебя зовут? — спросила Меган, убирая с мокрого лба ребенка прядь волос.

— Дэйзи, мисс.

— По-моему, у тебя небольшая простуда, Дэйзи.

— У меня есть Китти-Кэт.

— Очень хорошо.

— У меня есть щенок!

— Чудесно.

— У меня есть динозавр!

— Замечательно. Но прошу тебя, в ближайшие пару дней полежи в постельке. Ты мне обещаешь?

— Да, мисс.

Потом Меган обратилась к миссис Марли:

— Как у нее со стулом? Все нормально?

— Гадит, как лошадь! — возвестила ее мать, облизывая розовым языком край свернутой из газеты сигареты.

Меган встала во весь рост и взглянула женщине прямо в лицо. Когда она заговорила, то сама удивилась своему волнению.

— Значит, вы курите наркотики в присутствии ребенка?

Миссис Марли пожала плечами.

— У нас свободная страна или нет?

— Это всеобщее заблуждение. Если я напишу жалобу на то, что вы курите наркотики в присутствии ребенка, то вы сразу узнаете, насколько она свободная!

— Вы угрожаете мне социальной службой?

— Пока я всего лишь требую, чтобы вы этого не делали.

Вся агрессия внезапно куда-то улетучилась. Женщина бросила в мусорное ведро сигарету и начала кудахтать над Дейзи, изображая из себя образцовую мать.

— Ты не голодна, дорогая? Хочешь, мамочка разогреет тебе кашку?

Меган позволила себе немного расслабиться. Будь Дейзи моей дочерью, подумала она, я бы кормила ее хорошими продуктами, читала бы ей Гарри Поттера и ни за что бы не просверлила ее маленькие ушки ради какой-то дешевой бижутерии…

На глаза Меган навернулись слезы: Дейзи не была ее дочерью. Она была всего лишь пациенткой, и в этом районе у Меган еще таких три, и всех она должна успеть обойти до начала вечернего приема.

Сквозь толпу спрятанных под капюшонами юнцов в подъезде дома ей пришлось уже проталкиваться. На этот раз они не смеялись, хотя их ряды пополнились другими спрятанными под капюшонами существами более младшего возраста. Те вообще выглядели, как эльфы.

«Что за люди, — думала Меган, вырываясь на свежий воздух. — Плодятся, как кролики». Какое счастье, что она приходит сюда, чтобы их спасать.

У начальницы Кэт было все.

Бригитт Вульф построила свой бизнес с нуля. Своего бойфренда она встретила на одном из самых фешенебельных курортов Кении. И в довершение всего — она была независимой.

Если идеалом Кэт была полная, ничем не омраченная свобода, то из всех ее знакомых Бригитт подошла к достижению этого идеала ближе всего. У нее не было ни мужа, ни детей, и она могла в любой момент прыгнуть на самолет и полететь, куда ей заблагорассудится. Никто не мог считать Бригитт своей собственностью. И, в отличие от большинства живущих на планете людей, она не была связана прошлым.

Поэтому Кэт очень удивилась, когда, войдя в субботу вечером в кабинет к начальнице, она увидела, что та методично скармливает бумагорезке старые фотографии.

При виде Кэт Бригитт подняла руку, призывая не задавать лишних вопросов. Кэт села и стала смотреть, как постепенно пустеет коробка, в которой раньше хранились воспоминания ее начальницы.

Вот Бригитт выбирает из пачки какую-нибудь фотографию, некоторое время с холодной улыбкой на нее любуется, а затем отправляет в ворчащее жерло бумагорезки. Мусорная корзина, доверху наполненная разноцветной бумажной лапшой, говорила о том, что Бригитт уже довольно долго занимается этим делом. Кэт заметила, что на многих фотографиях ее начальница изображена со своим бойфрендом Дигби. Если, конечно, сорокапятилетнего мужчину, бизнесмена и городского застройщика позволительно называть бойфрендом.

Прошлое Бригитт было отмечено целой вереницей мужчин — все гораздо старше нее и богаче, и она поддерживала с каждым из них отношения года два или три, а затем меняла на что-нибудь новенькое. «Как машины, — говорила она Кэт. — Надо покупать новую, пока у старой не полетела вся техническая часть».

С Дигби она не расставалась дольше, чем с другими. Она любила повторять, что, мол, пусть Дигби остается до тех пор, пока она не найдет себе вибратор поновее, с которым прилично ходить на открытия выставок. А теперь Дигби изгонялся из ее жизни самым радикальным образом.

Бригитт научила Кэт всему, что знала о ресторанном бизнесе, и еще больше тому, что знала о жизни.

И теперь Кэт сидела перед Бригитт в терпеливом молчании, понимая, что происходящее перед ней что-нибудь да значит, и, в конце концов, она сможет извлечь из этого урок.

Своей карьерой Кэт была обязана этой женщине.

Ей было двадцать пять лет, когда Бригитт Вульф встретилась на ее жизненном пути. Тогда Кэт была свободным журналистом и получала крошечные гонорары за ресторанную хронику, которую писала в супермодные иллюстрированные журналы. Пиши только о том, что знаешь, — говорили ей в журналах, а после долгих лет заботы о подрастающих сестрах единственной областью, в которой девушка досконально разбиралась, пожалуй, была еда.

Кроме того, ей было кое-что известно о ресторанах, потому что все более или менее воспитанные парни, с которыми она встречалась, перед тем, как тащить в постель, сперва приглашали ее в ресторан, где усиленно кормили и (особенно) поили. По сравнению с миром ее детства рестораны казались совершенно другой планетой. Вместе с отцом и его друзьями-актерами Кэт и раньше бывала в ресторанах, но тех больше интересовала выпивка, а не еда. Впоследствии она с удовольствием позволяла молодым людям водить себя по таким заведениям. Не в последнюю очередь потому, что благодаря этому Кэт не приходилось готовить самой.

Бригитт Вульф была года на четыре старше Кэт, и когда они встретились, Бригитт уже являлась владелицей, а кроме того бухгалтером и шеф-поваром в «Мамма-сан» — забегаловке на Брюэр-стрит, где молодые люди выстраивались в очередь прямо на улице, чтобы получить из рук Бригитт порцию вьетнамской лапши с какой-нибудь подливкой.

В последующие десять лет азиатские рестораны начали расти в Лондоне, как грибы, причем сами азиаты не имели к ним никакого отношения. В этих ярких, модных местах подавали одновременно тайское карри, вьетнамскую лапшу, китайский рис и японское сашими, словно Азия была одной большой страной, а ее кухня подходила всем молодым людям, следящим за фигурой и жаждущим приобщиться к экзотике Дальнего Востока. «Мамма-сан» откликнулась на эту моду среди первых.

Кэт тоже встала в очередь на Брюэр-стрит и написала восторженный отзыв для своего иллюстрированного журнала. Когда она пришла сюда снова (на этот раз без всякого профессионального интереса), Бригитт предложила ей работу менеджера.

Так как иллюстрированные журналы, как правило, не спешили платить внештатным журналистам обещанные деньги, то Кэт приняла предложение. Вскоре тот именно журнал, в котором работала Кэт, пошел ко дну, в то время как ресторан «Мамма-сан» укреплял свои позиции и даже переехал в Сохо. У Кэт складывалось впечатление, что клиентами его остались все те же молодые люди в драных джинсах, которые раньше выстраивались на Брюэр-стрит, только теперь они стали на десять лет старше и солиднее. За плечами имели десятилетнюю карьеру, а в руках гораздо больше денег. Казалось, что Бригитт радовалась своему ресторану не меньше, чем они.

— Один великий человек однажды сказал: организуй свою жизнь так, чтобы не было разницы между работой и отдыхом.

— Шекспир? — спросила Кэт.

— Уоррен Битти.

Между женщинами возникла симпатия с первого взгляда. Кэт никогда раньше не встречала людей, которые цитировали Уоррена Битти, хотя ее мать и сообщила, что однажды в лондонском Палладиуме Битти схватил ее за задницу за кулисами. Бригитт была гораздо веселее всех, кого Кэт в своей жизни знала. После домашней каторги в детстве она, наконец, увидела жизнь, какую бы сама хотела вести.

Когда весь город еще спал, обе женщины вместе обходили городские рынки, где покупали для своего ресторана мясо (в Смитфилде), рыбу (в Биллингсгейте), овощи (в Нью-Спиталфилдзе). Краснолицые мужчины в заляпанных кровью белых халатах кричали друг на друга в предрассветном тумане. Кэт научилась нанимать на работу хороший персонал и рассчитывать плохой, когда тот оказывался падким на алкоголь, наркотики или юных официанток.

Кэт натренировалась разговаривать с поставщиками вина, с налоговыми и санитарными инспекторами и никого из них не бояться. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, Бригитт стала для нее чем-то вроде матери.

Бригитт была одной из тех европейских женщин, которые еще в молодости открыли для себя привлекательный стиль жизни и придерживались его. Она никогда не выходила замуж, работала больше, чем все знакомые Кэт мужчины, но в то же время и столь же хорошо отдыхала: дважды в год Бригитт отправлялась в путешествие либо к подножию Гималаев, либо на Мальдивы, либо в автомобильный тур через всю Австралию. Иногда она брала с собой Дигби, иногда оставляла его дома, как будто он был не человеком, а любимым багажом.

Бригитт обожала свою жизнь, и долгие годы именно она была для Кэт примером и путеводной звездой, указывающей путь к ничем не обремененной жизни.

И вот теперь Бригитт сидела за столом и отбирала фотографии себя и Дигби на каком-то ослепительно-белом песке. Что это: Мальдивы? Сейшеллы? Бросив последний взгляд на фото, она скармливала его машине.

— Что он натворил? — спросила Кэт.

— Он захотел обновить свою личную жизнь, получить новые впечатления.

— Какие, например?

— Например, в виде пары двадцатичетырехлетних сисек.

Кэт на некоторое время потеряла дар речи. Больше от гнева и обиды. Мужчины никогда не смели так обращаться с Бригитт. Если кто-то и разрывал отношения, то именно Бригитт.

— Одна хорошо сложенная потаскушка из его офиса, — продолжала Бригитт, спокойно отправляя в машину очередную фотографию себя и Дигби верхом на верблюдах, с сияющими на заднем плане пирамидами. Кэт следила за ее действиями с восхищением. Даже в такой ситуации Бригитт не теряла самообладания. С нижнего этажа доносился шум и крики — разгар субботнего вечера в «Мамма-сан».

— Я хотела тебе сказать, что там у двери стоят два футболиста. Но предварительного заказа они не делали.

— Одни?

— С двумя женщинами. Похожи на танцовщиц в баре. Но, впрочем, вполне могут быть и их женами. Что им сказать, как ты думаешь?

— Скажи, чтобы в следующий раз они заранее звонили.

— На них можно сделать хорошую рекламу. На улице их ждет парочка фотографов.

— Мы сделаем еще лучшую рекламу, если выпроводим их отсюда.

— Хорошо.

Кэт повернулась, собираясь уйти. Голос Бригитт ее остановил.

— Ты знаешь, сколько мне в этом году исполняется лет? — спросила она.

— Нет.

— Сорок. Мне исполняется сорок лет. Разве я могу конкурировать с парой двадцатилетних сисек?

— Двадцатичетырехлетних, — напомнила Кэт. — И тебе совершенно не нужно ни с кем конкурировать. Ты сильная, свободная женщина, которая повидала жизнь. Тебе не нужно опираться на какого-то мужчину, чтобы доказать, что ты существуешь. Это она должна конкурировать с тобой!

Бригитт рассмеялась:

— О, моя дорогая Кэт!

— Это не она — его цель, — продолжала Кэт, все больше воодушевляясь от своих собственных слов. — Это ты — его цель.

Бригитт задумчиво смотрела на свою с Дигби фотографию, на которой они были запечатлены на каком-то шумном празднике (канун Рождества?), а потом и ее отправила вслед за другими в пасть бумагорезки.

— Несчастье в том, Кэт, что, когда женщина стареет, круг ее потенциальных партнеров сужается. А у мужчин он только расширяется. — Бригитт скормила машине фотографию себя и Дигби на мосту в Париже. — И что же в таком случае остается делать таким женщинам, как мы?

Кэт вышла из кабинета начальницы и, вслушиваясь в шум ресторана на нижнем этаже, как-то отстраненно подумала: «Таким женщинам, как мы?»

4

Наконец-то рабочая неделя подошла к концу и наступил тот момент, который Рори любил больше всего.

Улицы города постепенно пустели, по всему Лондону гасли огни, и тогда Кэт садилась в машину, расслабляла все свое длинное тело и — стоило ей откинуть голову на пассажирском сиденье — закрывала глаза.

— Малыш, — говорила она, — я совершенно без сил.

— Скоро будем дома, — отвечал он.

По субботам он всегда заезжал за ней в ресторан. Впрочем, к тому моменту, когда «Мамма-сан» закрывался и последние подвыпившие посетители были усажены в такси, а кухонный персонал и официантки накормлены и развезены по домам в специальных микроавтобусах, — к тому времени, когда Кэт запирала в ресторане все двери, уже наступало утро следующего, воскресного дня.

Эти субботние ночи и воскресные утра были самым любимым временем в жизни Рори. Вместе они приезжали к нему домой, немного пили, потом вместе принимали душ, занимались спокойным, ленивым сексом и, наконец, засыпали друг у друга в объятиях.

Воскресенья — это поздний завтрак на Фулхэмроуд в маленьком кафе, которое они считали своим маленьким секретом, где могли с удовольствием понаблюдать за окружающим миром и даже притвориться, что находятся в Челси шестидесятых годов, когда здесь бурлила полнокровная жизнь. В эти роскошные часы безделья они позволяли себе мечтать, и их мечты совпадали. Кэт наслаждалась свободой, о которой грезила с детства, а Рори — спокойной жизнью, которой искал с тех пор, как развелся.

Но сегодня об этом пришлось забыть. Стоило Рори отпереть дверь своей квартиры, как их ослепил яркий свет и оглушила громкая музыка.

— Наверное, пришел Джейк, — растерянно сказал Рори.

Джейк был его пятнадцатилетним сыном. Большую часть времени он жил вместе со своей матерью, Эли, бывшей женой Рори, но на каникулах иногда переезжал к отцу. Исключением из этого правила являлись дни, когда между матерью и сыном вспыхивали истерические ссоры, заканчивающиеся тем, что Джейк сбегал к отцу. Рори нахмурился. Что могло случиться на этот раз? Он повернулся к Кэт с извиняющейся улыбкой.

— Надеюсь, ты не возражаешь?

— Все нормально.

Конечно, ей бы больше хотелось побыть вдвоем с Рори и на некоторое время наглухо отгородиться от остального мира. Но что она могла сказать? Ее любовник имел ребенка, и если они собираются и дальше быть вместе, то с этим фактом ей необходимо смириться. Кроме того, Джейк ей нравился. Она полюбила его моментально, стоило ей впервые увидеть его три года назад, когда он был застенчивым двенадцатилетним мальчиком, который переживал развод родителей как катастрофу вселенского масштаба. Кроме того, Кэт увидела в нем нечто, похожее на ее собственные детские раны. Джейк цеплялся за своего отца, легко ударялся в слезы, и надо было иметь каменное сердце, чтобы его не приласкать. Но теперь Кэт с трудом могла отождествить того солнечного двенадцатилетнего мальчика с нынешним неуклюжим подростком, в которого превратился Джейк.

— Что это за музыка? — доброжелательно спросил Рори, входя в гостиную вместе с Кэт. — «Нирвана»?

Джейк — прыщавый, долговязый парень в майке с капюшоном — лежал, развалившись, на софе, и с губ его свешивалась сигарета-самокрутка.

— «Нирвана»! — захихикал он. — Вот тоже сказал — «Нирвана»!

Рядом с ним стоял еще один парень, в нахлобученной меховой шапке. Кэт подумала: с какой стати носить в доме зимнюю одежду? Что в этом такого прикольного?

— «Нирвана»! — в унисон Джейку заквохтал парень. — «Нирвана»!

— Это «Белые полосы», — авторитетно произнесла Кэт. — Наверное, что-нибудь из «Слона» или из «Мяча и бисквита». Как тебе не стыдно, Рори, не знать такого! Привет, Джейк!

— Похоже немножко на «Нирвану», — попытался оправдаться Рори.

Джейк закатил глаза к потолку.

— Абсолютно ничего похожего на эту твою гребаную «Нирвану».

— Эй ты, попридержи язык! — повысил голос Рори. — И открой окно, если куришь эту гадость!

— А мать не возражает.

— Твоя мать здесь не живет. Кстати, ты с Кэт так и не поздоровался.

Джейк что-то пробормотал себе под нос.

— Привет, Джейк, — еще раз поздоровалась Кэт самым приветливым тоном, какой имела про запас для самых важных случаев. — Как дела?

Его товарища звали Джуд. Он собирался переночевать у Джейка дома, но не нашел общего языка с его матерью. Детали не слишком вырисовывались. Насколько поняла Кэт, дело было в трехдневной пицце, нестиранных носках и в превращении квартиры в отель. Поэтому Джейк вместе с Джудом сбежал к отцу.

Кэт испытывала к Джейку жалость. Она прекрасно понимала, каково это — когда отец и мать живут порознь, каждый своей жизнью. Она понимала, до какой степени обманутым может чувствовать себя подросток в такой ситуации. И изо всех сил пыталась убедить себя, что он все тот же ранимый ребенок, с которым она познакомилась три года назад.

Однако ее субботняя ночь оказалась безнадежно испорченной, и ей трудно было избавиться от чувства, что родители губят первую половину нашей жизни, а чьи-то чужие дети — вторую.

Вот бы посмеялась ее мать, услышав такое!

В эту ночь никаких ленивых любовных игр между Кэт и Рори не произошло. И бокал вина, который они выпили на кухне, казался формальным, вроде ритуала, который со временем стареет и теряет смысл.

Пока они пили вино, рев «Белых полос» в гостиной сменился столь же громким ревом какого-то попсового кошмара из телевизора, и Кэт, как ни старалась, не могла скрыть своего разочарования от Рори, хотя он был самым добрым и самым благородным человеком из всех, кого она в своей жизни встречала, и ей казалось, что она его любит.

Усталость давала о себе знать. Когда, наконец, они забрались в спальне под одеяло и наскоро поцеловались, Кэт тут же уснула, не обращая внимания на всякие бум-бум, истеричные вопли и гангстерские разборки из телевизора.

Через пару часов она проснулась от страшной жажды. В квартире было тихо. Натянув на себя найденные в куче грязного белья брюки и куртку каратиста, она направилась на кухню.

Но стоило ей повернуть выключатель, как она вскрикнула. Джейк и Джуд стояли на кухне в боксерских трусах и жевали тосты.

— Извините, — сказала Кэт, вытаскивая из холодильника бутылку газировки и решив обойтись без стакана, потому что стаканы стояли в буфете, а к буфету можно было пройти, только отодвинув полуголых парней с их неуклюжими белесыми конечностями.

Когда она выходила из кухни, то услышала слова Джуда:

— Для такой старушки совсем неплохо!

И оба рассмеялись замогильными голосами.

Майкл наклонился к личику своей дочери и радостно улыбнулся.

— Какой измазанный пупсик! — констатировал он. — Вот какой у нас очаровательный маленький пузырь! Хлоя любит пузыри? Хлоя, ты пузырь? Хлоя — маленький, хорошенький, полнощекий пузырик!

Хлоя безучастно посмотрела на отца, а потом вдруг срыгнула нечто молочно-белое, смешанное с кусочками овощей, и размазала это по своему подбородку и животу.

А вынужденная слушать всю эту несусветную ерунду Джессика про себя подумала: что-то последнее время всех вокруг тошнит.

— О! Неужели мой пупсик съел какую-то бяку и теперь у него в животике какой-то тум-тум? Уси-пуси!

«Нехорошо, — подумала Джессика. — Нехорошо разговаривать с ребенком так, словно взрослому только что произвели полную фронтальную лоботомию. Для развития ребенка это совсем не полезно. — Но она тут же себя одернула: — Что я об этом знаю?»

Следует признаться честно: ничего.

Пока Наоко умывала свою дочку и меняла ей одежду, Майкл бросился доставать цифровую камеру за тысячу баксов, чтобы запечатлеть Хлою для будущих поколений.

Потом Наоко аккуратно взяла ребенка на руки и поставила на ножки. И Хлоя пошла. То есть не то чтобы пошла, а начала двигаться шатающейся походкой. Она шаркала, волочила ножки, раскачивалась из стороны в сторону. На лице ее появилось мрачное выражение пьяницы, который пытается всем доказать, что он трезв. Родители поддерживали дочь с обеих сторон, как добрые, заботливые полицейские.

— Когда у нее появятся зубки и волосики, она будет настоящим чудом, — сказала Джессика.

Майкл, Наоко и Паоло наградили ее таким взглядом, словно она сморозила несусветную глупость.

— То есть станет еще чудеснее, чем сейчас, — быстро поправилась Джессика.

— Однако у нее уже есть волосики и зубки, — улыбнулась Наоко, поглаживая едва заметный пушок на макушке Хлои. — Ведь правда, Хлоя-сан?

Хлоя тоже улыбнулась и раскрыла рот, демонстрируя всем четыре крошечных белых зубика — два сверху и два снизу. А потом вдруг шлепнулась на защищенную памперсом попку, и ее карие глазки от ужаса округлились. Четверо взрослых ринулись ей на помощь.

— Хочешь на ручки к дяде Паоло? — обратился к ней Паоло.

Но Хлое совсем не хотелось к дяде Паоло. Она вцепилась в свою мать и возмущенно взвыла, будто Паоло, как страшный разбойник, только что влез в окно с ножом в зубах.

Да, Хлоя быстро менялась. Еще пару месяцев назад, будучи грудничком, она спокойно шла на руки к любому взрослому и охотно отвечала на его ласки. И вот теперь, за месяц до своего первого дня рождения, она оставила первый этап своей жизни позади и льнула только к родителям, а на всех остальных взрослых смотрела с подозрением. Она постепенно становилась настоящей маленькой личностью, разборчивой в своих привязанностях и настороженно относящейся к миру.

Паоло был раздавлен. Он почему-то был уверен, что Хлоя всегда будет любить его точно так же, как любил ее он. А она обошлась с ним чисто по-женски: бросила и забыла.

Джессика была рада, что привязанности Хлои столь непостоянны. Еще несколько месяцев назад, держа на руках новорожденную Хлою, она ощущала внутри нечто странное. Это было не просто желание иметь собственных детей, а твердая уверенность в том, что она рождена дарить жизнь, и что, возможно, это свое предназначение ей так и не удастся исполнить.

В каждом посещении семейства Майкла ей мерещились тысячи предлогов к унижению. Джессика не могла выносить ту жалость, с которой на нее смотрели деверь и золовка. И хотя они были добрыми людьми, но Джессика в их присутствии все равно чувствовала себя неполноценной и не могла спокойно воспринимать жалостливые, сочувственные взгляды, которые они на нее бросали. А то обстоятельство, что их сочувствие было искренним, только ухудшало ситуацию.

Она понимала ту радость, которую Майкл с Наоко испытывали от общения с дочерью. Будь Хлоя ее ребенком, она бы тоже не смогла от нее оторваться. Но где кончается понятная, ничем не сдерживаемая радость родительских чувств и начинается их невыносимое, эгоистическое самодовольство?

Впрочем, Джессике ничего не оставалось, как держаться в рамках приличий и выражать удивление по поводу того, как быстро Хлоя растет и как она выросла с тех пор, как они виделись последний раз (семь дней назад). Она должна была восхищенно ахать, когда Майкл рассказывал о хорошей работе кишечника своей дочери, а Наоко часами (без перерыва) говорила о вкусовых пристрастиях ребенка, причем в последнее время эти пристрастия каким-то странным образом изменились.

Дайте мне отдых, думала про себя Джессика. Неужели из-за того, что я не могу иметь собственного ребенка, я должна встречать овацией всех чужих детей?

Джессика прекрасно понимала, что Наоко — человек хороший, и что братья близки друг с другом не меньше, чем она со своими сестрами. Кроме того, она со всей объективностью могла констатировать, что Хлоя — очаровательный ребенок, веселый, сообразительный, очень красивый. Конечно, настолько, насколько может быть красив беззубый и лысый человечек, по-стариковски страдающий недержанием.

Но ей больше не хотелось приходить сюда по воскресеньям на семейные обеды. Для нее это становилось слишком тяжелым испытанием.

— Извините, — сказала Джессика, улыбнувшись натянутой улыбкой, которую можно было считать ее средством защиты от всех чужих детей.

Когда она выходила из комнаты, Наоко успокаивала надсадно орущую, раскрасневшуюся Хлою, Майкл поглаживал ее неестественно огромную голову (впрочем, может быть, Джессике только так казалось, что голова у девочки неестественно огромная), а Паоло держался на почтительном расстоянии от них, словно был придворным низшего ранга. Таким образом, никто даже не заметил, что Джессика вышла.

Ей до зарезу нужно было попасть в туалет, но по всему дому были расставлены эти ужасные детские заградительные барьеры. Теперь, когда Хлоя пошла, опасности подстерегали ее на каждом шагу, и особенно на лестницах, возле низких журнальных столиков и полок. Она могла преспокойно добраться до такого места, на котором валялись разные дистанционные пульты управления — величайший соблазн для ребенка (Хлоя так и норовила схватить их своими липкими пальчиками), или до террасы, которая была превращена — наряду со всеми другими комнатами — в настоящую тюрьму.

Да, Хлоя не могла преодолеть расставленные на ее пути заградительные барьеры. Но и для взрослых эти барьеры представляли серьезную проблему. Надо было найти на их верхушке маленькую кнопочку, нажать ее и одновременно приподнять сам барьер вверх. Потом нужно было перешагнуть через его порожек, умудрившись при этом не растянуться во весь рост. Чтобы добраться до туалета, Джессике пришлось преодолеть три таких барьера, и тут она удостоверилась в том, о чем и раньше уже догадывалась: у нее началась менструация.

Значит, еще один месяц прошел впустую. Еще один месяц у нее будет такое чувство, словно Тот, Кто призвал ее к жизни, собирается отозвать ее обратно. Еще месяц в глазах ее мужа будет светиться это плохо скрываемое разочарование, хотя никто из них ни слова не посмеет сказать другому и оставит все свои опасения при себе. Опасения в том, что их брак так и останется бездетным.

И, видимо, чтобы окончательно сломать ее, приступ боли в животе приобрел сходство с действием бормашины в кабинете у стоматолога. «Я не должна плакать, — лихорадочно думала Джессика. — Никто не должен видеть меня плачущей».

Однако из туалета пора было выбираться. Надо срочно попасть домой, принять душ и позволить мужу окружить себя вниманием и поддержкой. Она почти бегом бросилась назад в гостиную, споткнулась о порожек открытого детского барьера и с грохотом растянулась во весь рост на полу.

Когда, наконец, она предстала перед своими родственниками, Майкл как ни в чем не бывало стоял на коленях перед Хлоей и играл с ней в детские прятки — пикабу. Малышка с сухими глазами громко вскрикивала от восторга (что говорило о серьезных скачках ее настроения), а Наоко из кухни давала мужу ценные указания, а заодно продолжала знакомить окружающих с гастрономическими предпочтениями дочери.

— Я попыталась протереть ей брокколи со сладким картофелем, но все зеленое этот забавный ребенок отказывается есть. Господи, Джессика, что с тобой?

Джессика весело улыбнулась. На лбу у нее росла свербящая шишка величиной с теннисный мяч, на лодыжке без сомнения в скором времени образуется огромный синяк, ладони горели, ободранные о жесткий ковер.

— Все нормально! — пропела она как можно более естественным голосом, а потом повернулась к мужу: — Как ты думаешь, нам не пора?

Они сидели в машине, и Паоло выслушивал поток ее излияний:

— Ты заметил, что в наше время детей могут иметь все? — фонтанировала Джессика. — Геи. Лесбиянки, которые ничего общего не хотят иметь с мужским членом. Шестидесятилетние старушки, у которых с грехом пополам работает только один яичник. Я где-то читала, что вынутые после абортов зародыши тоже могут начать производить детей. Представляешь? Те, кто даже не родился, могут иметь детей! Только не я.

Машина, в которой они сидели, голубой «Феррари», принадлежала к числу последних супердорогих моделей, привезенных из Италии братьями Бареси. В таком шике была своя необходимость. Майкл часто повторял, что нельзя торговать импортными итальянскими машинами и приезжать на работу на «Форде». Сам он ездил на красном «Маранелло», но в запасе имел «БМВ» с детским креслом и ремнями безопасности.

— Они совершенно не хотели делать тебе больно. То есть нам делать больно, — поправился он. — Они вели себя так без задних мыслей. Просто они так счастливы, что ничего не могут с собой поделать. У них и в мыслях не было перед нами хвастаться.

— Знаю, — мрачно призналась Джессика, повесив голову.

«Ведь мы будем вести себя точно так же, — думал Паоло. — Если у нас будет ребенок, мы будем любить его так, что и внимания не обратим на тех, кого это может уязвить». Паоло казалось, что, когда у людей появляется ребенок, весь остальной мир для них как бы перестает существовать.

Потому что ребенок заменяет собой целый мир.

— Знаешь, что сказал мне брат? — продолжал Паоло. — Что сексом с Наоко они не занимались уже семь недель.

Джессика с ужасом посмотрела на него.

— Ты совсем не слушаешь того, что я тебе только что сказала?

— Я тебя слушаю. Только это все равно очень странно, ты понимаешь? Что-то в этом есть не совсем нормальное. Хлоя, конечно, замечательная. И ты, понятное дело, очень хочешь иметь своего ребенка. То есть нашего ребенка. Но мне кажется, с ними что-то произошло. Не знаю, как объяснить. Когда родилась Хлоя, между ними появился какой-то зазор.

— Она меня моложе! — патетично воскликнула Джессика, в свою очередь не слушая мужа. — Наоко младше меня на четыре года. Ей столько же лет, сколько Меган. Когда Наоко исполнится столько лет, сколько мне сейчас, Хлоя пойдет в школу.

— Что-то с ними не так, — настаивал Паоло.

Он задумчиво размышлял о том, что его золовка, Наоко, вообще-то закончила университет и имела степень доктора философии. Ее специальность — археология. А теперь она может говорить только о том, какую кашку ест ее дочь. И где-то в глубине души у Паоло зашевелились сомнения.

Нет, его ничуть не обескураживала необходимость заниматься сексом с пластиковым флакончиком. И никакой неполноценности он не испытывал оттого, что часть его спермы оказалась до безобразия ленивой, так что никак не могла оплодотворить яйцеклетки Джессики. Доктор сказал, что им просто надо некоторое время воздерживаться. Множество пар умудряются завести детей при гораздо худших показателях. И пусть его жена должна проходить все эти бесконечные тесты и сканирования, которые не приносят ей ничего, кроме унижений, — Паоло всегда останется на ее стороне. Он всегда будет с ней рядом, будет поддерживать и любить, потому что эта женщина создана для него. Это Паоло понял в тот самый момент, как впервые ее увидел.

Но его мучили сомнения: сможет ли он быть таким же преданным отцом, как Майкл? Все эти бесконечные сюсюканья, игры, глубокий анализ содержимого горшочка. (Подумать только! Его брат — супербабник, дон Жуан района Дагенхэм, — вдруг зашепелявил, как маленький ребенок!) Эти вечные опасения, как бы ребенок не столкнулся с журнальным столиком, или не вывалился из окна, или не проглотил пульт дистанционного управления!

Создавалось впечатление, словно после произведения на свет новой жизни собственная жизнь человека кончается. Мать Природу взрослый человек больше не интересует, и она выбрасывает его, как отработанный материал.

И в этом заключался какой-то парадокс. Их сексуальная жизнь с Джессикой приобрела характер бледный и вымученный по той причине, что они все время пытались завести ребенка. А сексуальная жизнь Майкла и Наоко вообще прекратилась именно по той причине, что они ребенка завели.

Когда-то Майкл сходил с ума по Наоко. Он даже пропускал из-за нее утренние футбольные матчи по воскресеньям в парке — он просто не мог от нее оторваться! А после рождения Хлои все осталось в прошлом.

Разумеется, Паоло и теперь хотел, чтобы у них с Джессикой родился ребенок.

Но главную причину своего желания он видел в том, что это осчастливит саму Джессику. Впрочем, разве не достаточный повод для того, чтобы подарить миру новую жизнь?

Объем работы показался Меган чрезмерным.

То есть она бы справилась с нагрузкой — но только не в том темпе, какого от нее требовали в больнице. Все доктора давно уже ушли на обед, а у нее в коридоре все еще толпились пациенты. Впрочем, вечерами их было еще больше, потому что она, как правило, опаздывала на вечерний прием после дневного обхода. Поэтому ее ничуть не удивило, когда доктор Лауфорд вошел в ее кабинет и сказал:

— На вас имеются жалобы.

От этих слов перед ее глазами, словно по мановению волшебной палочки, пронеслись все годы, проведенные в медицинском колледже. Все эти истеричные, заляпанные кровью ночи в Хамертоне. Все эти измученные тела, которые она осматривала и ощупывала во время бессонных ночных дежурств, все эти слабые сердца, которые она пыталась успокоить, все эти резиновые перчатки, которые она натягивала на руки, чтобы проверить прямую кишку у старых, разлагающихся изнутри людей.

И вот теперь эта немощная, разлагающаяся плоть выпихивала ее вон с работы.

Она не знала, кто из больничных докторов накатал на нее жалобу. Все вели себя в разной степени нагло. Сволочи, думала она беспомощно. Все вы грязные сволочи.

Ничего удивительного нет в том, что пациентки к ней льнут, думала Меган. Она старательно избегала этих старых хрычей в белых халатах с торчащими из ушей волосами и пятнами на брюках. Этих докторов, которые относились к своим больным презрительно и с подчеркнутой брезгливостью выслушивали их жалобы на «проблемы с желудком». Меган не могла понять такого отношения: словно последствия катастрофически прерванной беременности ничем не отличались от проблем вроде текущего на кухне крана, а доводящие до инвалидности менструации были столь же обычным делом, как сломанный электрический чайник.

Впрочем, все эти проблемы Меган со временем смогла бы решить, пусть и не испытывала такой боли сама, а лишь изучала ее на занятиях в колледже. Но ей явно не хватало отведенных на каждого пациента семи минут. Ей просто нужно было время.

Она уже собралась объявить своему научному руководителю, чтобы он подавился своей работой и засунул ее себе поглубже в штаны, как вдруг Лауфорд сказал:

— Надо полагать, что у вас огромный объем работы.

— Что?

— Как и у других докторов.

— Но жалоба…

— Жалоба поступила от пациента.

— Пациента? Но мои пациенты меня любят!

— Миссис Марли. Вы ее помните? Такая крупная женщина из района Санни Вью? Вы ее посещали на дому.

— Я помню миссис Марли. И Дейзи.

— Проблема как раз с Дейзи. Кажется, вы поставили ей диагноз: простуда?

— У нее была высокая температура. И упадок сил. Я подумала…

— На следующий день ее отвезли на скорой помощи в больницу. У нее оказался тироидный синдром. У Дейзи понижена функция щитовидной железы. Отсюда ее вялость и апатичность.

Сердце Меган усиленно забилось. Бедный ребенок. Она ее упустила.

— Тироидный синдром? — сглатывая слюну, переспросила она.

— Иногда мы все ставим неправильные диагнозы. Мы же доктора, а не Господь Бог.

— А как Дейзи? Что с ней делают?

— Ей дают таблетки тироксина. Скоро она поправится.

— Да, но ведь ей придется пожизненно принимать эти таблетки?

— Вполне возможно.

— А у них есть побочный эффект?

— Побочный эффект? — Лауфорд вдруг стал строгим и неприступным. — Да… то есть на нее они действуют хорошо.

Вот так всегда. Таков ответ старого, опытного врача. «У этого лекарства есть побочный эффект, доктор?» — «Да, но на вас оно подействует хорошо». Меган запомнила это, чтобы потом во всем разобраться. Она понимала, что в будущем ей не раз придется самой произносить те же самые слова. Если, конечно, она окончит ординатуру и будет зарегистрирована в качестве дипломированного врача общей практики.

— О Дейзи вы не беспокойтесь, — продолжал Лауфорд. — С ней все в порядке. Дело в миссис Марли. Вы же не хотите, чтобы в вашем отчете стояла жалоба на некомпетентность? Вам она совсем ни к чему.

— Что я должна сделать?

— Извиниться перед миссис Марли. Немножко к ней подлизаться. То есть ровно в той мере, в какой это необходимо для дела. Скажите ей, что вы всего лишь человек. Вы же понимаете, что этот год для вас — один сплошной экзамен. В конце его мне придется выставлять вам оценку. Вы понимаете, Меган, я не хочу, чтобы в вашем отчете мне пришлось писать об ошибке в диагнозе.

Впервые Лауфорд назвал ее по имени. Она видела, что он пытается вытащить ее из этой неприятной истории без ущерба для ее будущей карьеры. И ощутила прилив благодарности к этому прежде ей неприятному человеку.

— Представьте дело так, что вы извиняетесь перед миссис Марли не для того, чтобы она оставила вас в покое, — продолжал деловито инструктировать ее Лауфорд, — а потому, что должны это сделать по справедливости.

— Конечно.

Лауфорд повернулся к двери.

— Спасибо, доктор Лауфорд, — поблагодарила она его.

Он остановился.

— Какой у вас срок?

От неожиданности Меган положила на живот руку — как бы защищаясь от его вопроса.

— Это так заметно? — с ужасом спросила она.

— Ваша постоянная рвота выдает вас с головой.

— Восемь недель.

— Вы намерены родить ребенка?

— Не вижу для этого возможности. Я за собой-то едва успеваю следить.

«Я не должна плакать, — думала Меган. — Я не должна перед ним плакать ни в коем случае».

— То есть я очень хочу иметь детей, — поправилась она. — Очень. Только не сейчас.

Лауфорд понимающе покивал головой.

— Хорошо, — произнес он неожиданно мягко, чего Меган от него раньше никогда не слышала. — Действуйте, как считаете нужным, даю вам полную свободу действий.

«Я действительно хочу иметь детей, — подумала Меган, когда он ушел. — И в один прекрасный день обязательно рожу ребенка. И буду любить его гораздо больше, чем наша мать любила нас с сестрами.

Но только не сейчас. Только не сейчас, когда я только начала работать, и только не от мужчины, с которым я случайно встретилась на вечеринке».

Да, она извинится перед миссис Марли. Хотя ей казалось, что гораздо важнее извиниться перед Дейзи. И перед той маленькой жизнью, которая появилась в ней самой и обречена на то, чтобы никогда не родиться.

«Проклятые доктора», — думал Паоло. Они никогда не говорят, во что человек может вляпаться благодаря их помощи. А если бы они предупреждали заранее, то все бы без сомнения потеряли работу.

Он внимательно вел машину по улицам Лондона, как будто вез груз из раскрашенных выдутых яиц. Джессика с белым лицом спала на пассажирском сиденье, совершенно измученная тем, что с ней сделали утром.

Лапароскопию врачи делали с той же привычной скукой, с какой ставили пломбу в больной зуб. Но Джессика после этой операции была измучена до предела: чтобы просверлить в ее животе дыру и вставить туда крошечную телекамеру, в нее предварительно влили целое море анестезии и всевозможных лекарств.

Паоло ехал, одним глазом глядя на дорогу, а другим постоянно наблюдая за женой, которую, в чем он лишний раз удостоверился, любил самой искренней и глубокой любовью. Пусть даже у них никогда не будет детей — он все равно не перестанет ее любить. Пусть даже она сама себя перестанет любить — его любви хватит на двоих.

Когда они приехали домой, Паоло раздел Джессику и положил на кровать. Потом пошел в свой кабинет и вытащил из ящика фотографии Хлои.

Когда Меган вышла из больницы, ей навстречу шагнул молодой человек.

Высокий и красивый — красивый той небрежной, беззаботной красотой, которая не придает самой себе большого значения. Сперва она подумала, что это один из тех вымогателей из какого-нибудь благотворительного фонда. Такие могли часами сидеть в засаде со своими увесистыми пачками документов, а затем спокойно переступали через бездомных, если те мешали им атаковать вас с целью всучить реквизиты и произнести положенный при этом набор заученных фраз. Меган попыталась свернуть куда-нибудь в сторону, но он быстро перехватил ее и здесь, и она стрельнула в него одним из своих холодных надменных взглядов, которые обычно припасала для пациентов, отказавшихся следовать ее медицинским предписаниям.

— Меган!

И тут только она его узнала — мужчину с вечеринки. Отца ее ребенка.

— О! Привет, Курт!

— Меня зовут Кирк.

— Ах, да, Кирк.

— Я так рад тебя видеть, Меган! — Какой у него приятный акцент. Он словно олицетворял собой широкие пространства неведомого континента и здоровый образ жизни на побережье столь же неведомого и широкого океана. — Ты выглядишь классно!

— Спасибо. — Меган одарила его сдержанной улыбкой. Он, конечно, милый мальчик, и очень ей понравился, и у нее не осталось никаких сожалений по поводу случившегося (если, конечно, не считать того факта, что доктор, который долгое время сам читал лекции подросткам о методах контрацепции, ни в коем случае не должен был попадать, забыв обо всем на свете, в столь интересное положение). Но сейчас у нее не было времени обдумывать пикантность своего положения. — Рада видеть тебя, Кирк, — сказала она. — Но, право же…

— Я должен был с тобой встретиться, — настаивал он, и тут только она поняла, что этот человек ждал именно ее.

Меган, кажется, начала осознавать все безумие происходящего. Он собрался просить ее о втором свидании? Ведь она его совсем не знает. И он ее тоже. Даже теперь, при холодном уличном освещении и без капли спиртного в желудке, она прекрасно помнила, как они очутились на груде брошенных гостями пальто. Он был человеком атлетического сложения, но в нем чувствовалось что-то наивное и чистое. «Наверняка, — подумала Меган, — от него должны рождаться очень красивые и здоровые дети». И эта непрошеная мысль едва не заставила ее заплакать.

— Я думала, что ты возвращаешься в Сидней, — сказала она.

— Я возвращаюсь. То есть я очень скоро уезжаю. Но перед отъездом я хотел тебя повидать.

Ей надо взять себя в руки. Да, когда-нибудь у него родятся красивые и здоровые дети, — только это будут не ее дети.

— С чего бы это?

— С того… ну, в общем, ты мне понравилась. Все было ужасно… То есть я хотел сказать, потрясающе!

— Все было нормально.

— Просто непередаваемо! — Он даже поежился от воспоминаний. — Вообще-то я никогда не делаю таких вещей.

— Твоя девушка должна быть этим довольна.

Он, действительно, упоминал тогда в разговоре, что у него есть девушка, но Меган уже не помнила, когда он начал воспринимать ее сексуальные сигналы и постепенно проникаться внутренней уверенностью, что да, она ему тоже интересна. И вот теперь у него хватило благородства покраснеть. Хм, похвально для столь красивого молодого человека!

— Я просто хотел с тобой попрощаться. Вот и все. И сказать, что я надеюсь увидеться с тобой снова.

— Сколько тебе лет, Кирк?

— Двадцать пять.

— А мне двадцать восемь. Я врач. Напомни мне, чем ты занимаешься?

— Я преподаю.

— Какой предмет?

— Ныряние с аквалангом.

— Так вот: ты молодой инструктор по нырянию с аквалангом, живущий в Сиднее, а я будущий врач общей практики, живущий в Лондоне. К тому же старше тебя на три года.

— Ты не так уж стара.

— Ну, да… В общем, я не думаю, что у нас с тобой что-нибудь получится.

Он повесил голову, и Меган пришлось бороться с собой, чтобы не броситься ему на шею, не попробовать снова вкус его поцелуев, не сказать ему всю правду.

— Я просто хотел тебя увидеть. Это все. Обычно я не делаю таких вещей, как тогда. Напиться и упасть в постель с незнакомой женщиной.

— Говори громче. Пусть тебя услышат пожилые дамы на автобусной остановке через дорогу.

Кирк наконец понял, что его приход сюда был не лучшим решением.

— Возьми, — сказал он, передавая ей клочок бумаги с написанным на нем телефонным номером. Между ними была дистанция. Очень большая дистанция. — Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь… Или, ну, ты знаешь, вдруг ты приедешь в Австралию.

— Спасибо.

— Как я уже сказал… ты мне очень понравилась.

— И ты мне понравился.

— Знаешь, как поется в одной песне: «Увидимся в следующей жизни».

— Да, — ответила она. — Увидимся в следующей жизни, Кирк.

Он ушел, и стоило ему повернуть за угол, как она разорвала клочок с телефонным номером на мелкие кусочки.

На глаза навернулись слезы. «Молодой, полный спермы простак, — думала она. — Держит путь к своей подружке и будущим деткам, а я ему ничего не сказала. Даже словом не обмолвилась, не попросила помощи в столь трудный момент! Он прав: тогда все получилось очень мило. Впрочем, можно сказать, что ему повезло. Потому что я не хочу создавать с ним семью. У меня уже есть семья».

Эта семья имела странную конфигурацию. По всем законам жизни она должна была давным-давно распасться. Сестры стали взрослыми, у каждой из них появилась собственная жизнь, полная работы, домашних забот и мужского внимания. По всем законам жизни работа и мужчины должны были полностью забрать все их время и отлучить друг от друга.

Однако, несмотря на то что Джессика имела, как полагается, мужа и дом, а Меган с Кэт большую часть времени посвящали работе, все же сестры крепко держались друг за дружку — точно так же, как держались в детстве, когда из дома ушла мать.

Об этом они не говорили. Однако Рори, когда только начал встречаться с Кэт, был несказанно удивлен, узнав, что — что бы ни происходило в их жизни — сестры каждый день созванивались и хотя бы раз в неделю старались встречаться в кафе. «У тебя какая-то из ряда вон выходящая близость с сестрами, тебе не кажется?» — спросил он Кэт с этой своей непередаваемой улыбкой. Но для Кэт, равно как и для Джессики, и Меган, в этой близости не было ровным счетом ничего ненормального.

Кэт объясняла это просто: никто не любит свою семью больше, чем выходцы из разбитых семей.

Они всегда старались встречаться в ресторанах, равноудаленных от мест обитания всех троих.

Когда Меган училась в Королевском медицинском колледже, а Джессика жила в своей Маленькой Венеции вместе с Паоло, они встречались в Сохо, в захудалом тогда ресторанчике Кэт, где и ковры, и посетители были одинаково задрипанными.

А теперь, когда Кэт работала в Хэкни, а Джессика переехала в Хайгейт, место их встреч сместилось к востоку, в ресторан возле мясного рынка в Смитфилде. Предложение поступило от Кэт. В этом заведении официантами служили молодые иностранцы, одетые в черное, и подавалась традиционная английская еда, вроде бутербродов с беконом, овсяной каши и жареных яиц. Горячее питье здесь приносили в кувшинчиках, а не в чашках с блюдцами. Все эти изыски преподносились так, словно были невесть какими деликатесами, все имели аутентичный пролетарский отпечаток, если не считать, конечно, заоблачных цен.

Кэт приехала первой и сквозь огромные ресторанные окна наблюдала за работой на рынке, где носильщики в белых халатах день и ночь таскали на себе плоские упаковки свежего мяса и грузили их в ожидающие у входа грузовики.

Следующей появилась Джессика, и они стали наблюдать вместе.

— Лет через десять все это исчезнет, — со вздохом сказала Кэт. — Переедет на окраины. А Смитфилд превратится в еще один Ковент-Гарден с его магазинами одежды, уличными клоунами и многочисленными кафе.

— Вот и замечательно, — рассеянно ответила Джессика, рассматривая меню.

Кэт посмотрела на нее осуждающе.

— Ничего замечательного я здесь не вижу, Джесс.

Джессика пожала плечами.

— А ты предпочитаешь смотреть на всех этих мужиков, таскающих на себе мертвых коров? Пожалуй, это создает атмосферу, не правда ли?

Тут появилась Меган, ежеминутно поглядывающая на часы и все еще под впечатлением от утренних разговоров в больнице. Она торопливо схватила меню.

— Ты получила результаты анализов? — деловито спросила она Джессику.

Джессика ответила утвердительно. К ним подошел одетый в черное официант, и они сделали заказ, тыкая пальцами в меню, потому что тот не понимал по-английски. Когда официант удалился, Кэт с Меган нетерпеливо посмотрели на Джессику, ожидая отчета.

— У меня эндометриоз, — сообщила та, произнося это слово, как некое заклинание. — Так показала лапароскопия.

— Этим объясняются твои боли при месячных, — деловито пояснила Меган.

— Эндометриоз. — Кэт тоже посмаковала это слово. — Ну, и что это значит? Он имеет какое-то отношение к менструальному циклу?

— Да, — объяснила Меган. — Он говорит о состоянии менструального цикла. Фрагменты мембраны, идентичные внутреннему слою матки, попадают туда, где им совсем не место, в мышцы матки, в фаллопиевы трубы, в яичники. По существу, именно они дают такое сильное кровотечение во время менструации и вытекают вместе с кровью.

— И не дают мне забеременеть, — вставила Джессика. — И это самое ужасное.

— А эта болезнь лечится? — спросила Кэт.

— После менопаузы она исчезает сама, — усмехнулась Меган.

— Звучит многообещающе, — уныло вздохнула Джессика.

— Болезнь можно ослабить при помощи таблеток, — продолжала Меган. — Таблетки остановят менструации, а вместе с ними исчезнет и боль. Таким способом можно купировать болезнь, остановить ее прогрессирование. Но лучшим лекарством от эндометриоза…

Джессика посмотрела на нее с горькой улыбкой.

— Лучшим лекарством от эндометриоза, — спокойно продолжала Меган, — является беременность.

— Интересно, — заметила Джессика. — Эта болезнь мешает мне забеременеть, и она же лечится с помощью беременности.

— Когда ты забеременеешь, симптомы исчезнут. Но ты права: именно эти симптомы затрудняют процесс зачатия. Затрудняют, Джесс! А не делают невозможным. Очень прошу тебя мне поверить.

Меган обняла Джессику, и та положила голову ей на плечо. Поглаживая Джессику по голове, Меган посмотрела в окно и увидела, как носильщики грузят в фургоны туши окровавленного мяса и безголовые, изжелта-белые коровьи скелеты. Заляпанные кровью белые халаты носильщиков напоминали эпизоды из фильмов ужасов Джексона Поллока.

Им принесли заказанные блюда, и Меган икнула, чувствуя приближение рвоты. Она оттолкнула Джессику и, как птичка, вылетела из-за стола. По возвращении из туалета она увидела, что Кэт преспокойно ест свой сэндвич с колбасой, а Джессика к заказанным оладьям даже не притронулась.

— Что с тобой происходит, Меган? — спросила она.

— Ничего. — Меган посмотрела на свою овсяную кашу и почувствовала новый рвотный позыв.

— Меган, — вмешалась в разговор Кэт. — На правах старшей сестры я требую, чтобы ты сказала правду.

Меган обвела взглядом своих сестер и удостоверилась в том, что все равно не сможет ничего от них скрыть. Они были ее ближайшими подругами. Они должны понять.

— Я беременна, — сказала она.

Кэт бросила на стол вилку.

— Сколько?

— Восемь недель.

— А что думает по этому поводу Уилл?

— Это не Уилл.

— Так, — спокойно сказала Кэт. — Так.

Джессика сперва потеряла дар речи, а потом выдавила из себя:

— Мои поздравления. — На глаза у нее навернулись слезы. Она хлопнула Меган по плечу и снова повторила более твердым голосом: — Я действительно тебя поздравляю, Меган.

Меган покачала головой:

— Нет.

— Ты будешь ужасной матерью, — вздохнула Джессика.

— Неужели ты?.. — начала Кэт дрожащим голосом.

— Нет, — повторила Меган, — я не собираюсь его сохранять.

Джессика снова потеряла дар речи.

— Да, я не собираюсь его сохранять, Джесс. Это просто невозможно. Отца я едва знаю. Я его совсем не люблю. Но даже если бы и любила, все равно не стала бы сейчас рожать. Время для этого самое неподходящее. Я не могу сейчас позволить себе иметь ребенка.

— Время неподходящее? — переспросила Джессика.

— Я только начала работать. И это после шести лет учебы в медицинском колледже. Шести лет! И еще целого года стажерской практики по разным больницам. До следующего года я даже не смогу получить лицензию.

— Ты только начала работать? — снова переспросила Джессика. — Подожди минутку, повтори: ты собираешься сделать аборт, потому что только что начала работать?

— Именно так, — ответила Меган и сама разозлилась на себя за то, что ей приходится оправдываться.

— А ты знаешь, что такое аборт? — не отступала Джессика.

— Джесс! — вмешалась Кэт, стараясь ее успокоить. — Прошу тебя, перестань.

— Саму процедуру я понимаю гораздо лучше, чем ты, — сказала Меган.

— Не уверена, — процедила Джессика сквозь зубы. — Некоторые вещи не вычитаешь из книг. Знай, что ребенка из тебя высосут, словно пылесосом! Сейчас имеются специальные пылесосы, с помощью которых ребенка из матки высасывают! А после этого его выбрасывают в мусорное ведро, как любой другой мусор. И все ради того, чтобы ты могла продолжать свою драгоценную карьеру!

— А знаешь ли ты, — в свою очередь спросила Меган, — что значит быть беременной без мужа? А потом стать матерью-одиночкой? Я вижу таких матерей каждый день: у них нет жизни, они высосаны без всякого пылесоса! Ты сидишь в своем Хайгейте и целыми днями только тем и занимаешься, что ждешь с работы своего Паоло. Ты и понятия не имеешь о том, как живут люди в реальном мире! Извини, Джессика, я не хочу, чтобы такая участь постигла меня.

— До чего эгоистично! До чего же эгоистично ты рассуждаешь! Ты считаешь, что я не живу в реальном мире? А на каком основании ты считаешь Хэкни более реальным местом, чем Хайгейт?

— Дело не в тебе, — примирительно встряла в разговор Кэт. — Джесс, дело не в вас с Паоло и не в вашем ребенке. Меган сама имеет право принимать решения.

— От ваших разговоров мне стало нехорошо, — сказала Джессика. — Эти женщины считают аборт еще одним способом контрацепции.

— Эти женщины? — переспросила Меган.

— Как будто нет никакой разницы между презервативом, таблетками и абортом. Почему ты позволила себе зайти так далеко? С чего тебе вдруг приспичило делать детей? Кто тебя к этому принуждал?

— Это пока еще не ребенок, — постаралась объяснить Меган. — И если я его рожу, то не буду справляться ни с ним, ни со своей работой. По отношению к ребенку это будет несправедливо.

— А убийство — это справедливо по отношению к ребенку? Ты совершенно не думаешь о ребенке, Меган. Ты думаешь только о собственной карьере.

Джессика встала. Кэт попробовала ее остановить, но Джессика оттолкнула сестру.

— Бедное маленькое существо, Меган! Бедный маленький ребеночек!

Джессика бросила на стол деньги и быстрым шагом вышла из ресторана. Меган и Кэт сидели молча. Когда Джессика проходила мимо рыночных носильщиков, те даже присвистнули.

— По-моему, это вполне естественно, — сказала Меган, когда они с Кэт остались вдвоем. — Как ты думаешь, разве не естественно — не хотеть этого ребенка?

Кэт смотрела в окно на мясной рынок. «Скоро все это исчезнет», — думала она. И внезапно почувствовала себя очень усталой.

— Это самая естественная вещь в мире, — сказала она.

5

Где-то над Южно-Китайским морем Кирк вдруг почувствовал, как самолет запнулся в воздухе и начал терять высоту. У него свело внутренности.

На табло зажглась надпись «Пристегните ремни». Между рядами забегали стюарды, которые начали срочно будить спящих пассажиров и заставляли их пристегиваться. По радио раздался спокойный, уверенный голос пилота, который произносил какие-то малозначащие ободряющие слова.

Кирк закрыл глаза и пощупал пряжку на ремне безопасности. Самолет снова запнулся, на этот раз сильнее, и снова как будто провалился в воздушную яму. Пассажиры начали кричать. Эта вечная, невысказанная паранойя всех современных путешественников: «А что, если?..» Кирк глубоко вздохнул и зажмурился.

«Очевидно, это всего лишь небольшая турбулентность, — подумал он. — А я всего лишь обычный путешественник, возвращающийся домой после отпуска».

Но он снова пощупал рукой пряжку ремня безопасности и сделал то, что всегда делал, когда чувствовал, что его жизни грозит опасность: он вспомнил всех женщин, с которыми спал в своей жизни.

Спать с женщинами Кирк начал рано, с четырнадцати лет. Его первой женщиной стала их семейная няня и домработница. Это раз. Потом прошло два года, и только тогда у него появилась настоящая, собственная девушка. Это два.

А потом, три года спустя, когда он стал инструктором по нырянию с аквалангом, в его офисе каждый день толпились женщины в купальных костюмах. Тогда их у него было много: итого примерно десять.

Потом он провел лето на Филиппинах и открыл для себя девушек из бара: девятнадцать. А, может быть, двадцать? Когда в сентябре Кирк вернулся в Сидней, то у него появилась замужняя дама, чья семья владела цветочным магазином. Они встречались по утрам в воскресенье, между восемью и девятью часами, когда ее муж и сыновья еще спали на верхнем этаже в своих спальнях, а он одевался и уходил как раз к тому моменту, когда они просыпались и готовились идти в церковь. Это двадцатая или двадцать первая.

Потом была еще одна пловчиха, которая ему действительно нравилась, потом сестра его друга… А, может, он кого-то забыл? Он знал, что у него случаются странные провалы в памяти. Вот и сейчас почему-то все тела и постели смешались в его мозгу в одну неразборчивую массу, и он ничего не мог вспомнить: сколько их еще было? Трое, четверо, пятеро?

Итого можно округлить до двадцати пяти… Впрочем, кажется, было еще несколько. Если разобраться, не так уж и много, учитывая, что периоды алчной половой неразборчивости перемежались в его жизни с отрезками вполне моногамными, причем длящимися годами.

И тут он вспомнил один из периодов своего сексуального сумасшествия, когда еще не закончилась одна связь, а уже началась другая, а между ними вдруг вклинилось очень заманчивое предложение, так что ему пришлось в один день встречаться с тремя. Он до сих пор не мог понять, как тогда со всей этой чехардой справился. Причем дело было не в физической потребности — совсем нет. Он ощущал себя так, словно путешествует.

Но последние два года Кирк был верен одной девушке, у себя на родине. Ему самому это казалось удивительным, если учесть, что во время своих путешествий он посещал бары в Бангкоке, клубы в Токио и молодежные вечеринки в целой дюжине европейских городов, включая Варшаву и Стокгольм, где красавицы встречались на каждом шагу. И, несмотря на все эти соблазны, он остался верен своей девушке.

Вплоть до той ночи, когда встретил Меган.

Что он такого в ней нашел? Чем она его так привлекла?

Все дело в том, что он желал ее больше, чем она его. И это главное. Она зацепила его по всем пунктам: была страстной, веселой и остроумной (хотя, как правило, с другими девушками галочку по последнему пункту Кирк не считал обязательной). Но фокус заключался в том, что ей, в отличие от него, было все равно, и это его сильно зацепило.

Пока самолет трясся и дергался где-то над Индонезией, Кирк задавал себе вопросы, которые только могут волновать влюбленное мужское сердце.

Как мне завоевать ее? Сколько мужчин было в ее жизни?

Когда я смогу увидеть ее снова?

Дигби пришел в «Мамма-сан» под руку с Томсин. Кэт бросила взгляд на Бригитт, которая обслуживала за барной стойкой двух постоянных посетителей, и увидела, что та заметно покраснела, словно ее ударили наотмашь.

Наблюдая за Дигби, Кэт подумала: «Да как ты можешь?» Но самое интересное — она его поняла. Поняла не то, почему он пришел сюда и сунул под нос Бригитт свою новую пассию (такая преднамеренная жестокость выходила за рамки понимания Кэт), но почему он бросил Бригитт ради Томсин. Эту женщину Кэт видела в «Мамма-сан» еще в те дни, когда та была всего лишь обычной проституткой, пытающейся подцепить в баре футболиста.

Если язык тела Томсин суммировать в двух словах, то этими словами будут «Возьми меня», тогда как обычное поведение Бригитт — гордой, сильной и блистательной женщины — всегда несло противоположное значение: «Мне ничего от тебя не нужно».

Кэт наблюдала, как Дигби и Томсин подошли к аквариуму с лобстерами и начали выбирать себе подходящий экземпляр. Оглянувшись, она увидела, что Бригитт ушла из бара и скрылась на кухне. Она решила, что никому не позволит унижать свою подругу и начальницу. По крайней мере, здесь.

Кэт считала Дигби весьма привлекательным мужчиной, однако его привлекательность имела какой-то сладенький, маслянистый оттенок, так что этой маслянистости могло хватить на обжарку изрядной порции картофельных чипсов. Вид у него был самоуверенный и наглый, какой обычно принимают стареющие мужчины, когда выходят в свет с молодой женщиной. Он словно ждал, что ему устроят овацию, — или ожесточался на тот случай, если его поднимут на смех.

Томсин, в свою очередь, тоже из кожи вон лезла, чтобы соответствовать выбранному стереотипу. Она цеплялась за Дигби, словно это он был плейбой, а не она опытная проститутка. Словно карточки «Американ Экспресс» в кармане у мужчины вполне хватало, чтобы компенсировать молодость. Неужели она действительно была такой идиоткой? Суперкороткая юбка, до странности неподвижные груди, неправдоподобно светлые волосы. Как могло случиться, что Дигби променял Бригитт на эту маленькую развратную куклу? Все равно что променять реальную женщину на резиновую.

С дружелюбной улыбкой на лице Кэт подошла к этой парочке, прекрасно понимая, что ни о каком дружелюбии не может быть и речи. Дигби мало было просто порвать с женщиной. Он должен был еще убедиться в том, что она страдает!

— Дигби, рада тебя видеть, — сказала Кэт.

— Кэт, я уже, кажется, присмотрел себе подходящий экземплярчик, — ответил Дигби.

Томсин склонилась над аквариумом и прижала носик к стеклу. Ее юбка задралась при этом настолько, что бедра обнажились до задницы. Мужчины за ближайшими столиками затаили дыхание, палочки в их руках задрожали от восторга. Лобстеры в аквариуме медленно перебирали своими клешнями и двигались по направлению к Томсин.

— Я почему-то думала, что они розовые, — сообщила Томсин.

— Они розовые, когда вареные, — ответила Кэт.

— А я люблю их в свежем виде. — Дигби тоже приблизил свое мясистое лицо к стеклу аквариума. — Пожалуй, мы возьмем этого. — И он указал пальцем на самого крупного ракообразного.

— Я прослежу, чтобы его приготовили по твоему вкусу, Дигби.

После того как лобстер был выбран, Кэт усадила парочку за хороший столик и приняла заказы на спиртное: белое вино для Томсин и «Асахи» для Дигби. В ожидании заказа они сидели, оживленно перешептываясь и хихикая, словно юные влюбленные. Кэт в это время отправилась на кухню и спросила Бригитт:

— Ты в порядке?

В ответ Бригитт постаралась засмеяться, но у нее получилось нечто, больше похожее на сухой кашель. Вид Бригитт потряс Кэт: совершенно уничтоженная, постаревшая женщина. Очевидно, ничем не обремененная жизнь предполагала также полнейшую уязвимость.

— Кажется, у него от восторга совершенно вышибло мозги, — сказала Бригитт.

— Не думаю, что у него они когда-то были, — пробурчала Кэт и отправилась к шеф-повару.

Затем, когда солнечно-розовый лобстер на деревянном японском блюде, выстланном мелко нарезанным хреном и редиской, приехал на стол Дигби и Томсин, она убедилась в том, что заняла удобную наблюдательную позицию.

На протяжении каких-то нескольких секунд не происходило абсолютно ничего: посетители и их еда просто смотрели друг на друга, словно загипнотизированные зрелищем. А затем улыбки исчезли с лиц, потому что лобстер — с видимым усилием — поднялся с деревянного блюда и пополз по столу. Его клешни оставляли на крышке стола кусочки хрена и редиски.

Томсин вскрикнула. Дигби схватился за бутербродный нож, словно пытаясь защитить себя и свою драгоценную куколку. Лобстер между тем полз по направлению к Томсин, которая вопила теперь от ужаса, не стесняясь других, и ее надувные груди дрожали.

— Может быть, вам подать соус к этому блюду? — спокойно спросила Кэт.

Однако позже она решила, что полная свобода и необремененность — дело совсем не безопасное. Женщину они могут завести очень далеко. Теперь Кэт осознавала это с полной ясностью. Между свободой и несвободой должен соблюдаться баланс.

Человек должен чувствовать себя необремененным, однако не плыть по течению, словно его бросили на произвол судьбы. Он должен быть свободным, но не забытым. Любимым, но не заласканным до полного подавления личности. Только как соблюсти все условия одновременно?

— Мы идем в ночной клуб, — сообщила Бригитт Кэт как-то в субботу после работы. — Пойдем с нами.

За окном уже брезжил рассвет. Ресторан закрылся, и персонал с утомленными лицами мрачно дожевывал отпущенную на их долю еду. На улице вереницей стояли микроавтобусы, готовые развезти всех работников по домам. Вокруг Бригитт вертелся только хоровод молодых, сильно накрашенных официанток. Все они с нетерпением смотрели на Кэт.

— Пошли, Кэт! — Бригитт проявляла настойчивость. — Будет весело!

«Может быть, пару лет назад я бы и пошла, — думала Кэт. — Может, и сегодня пошла бы, если бы у меня не было человека, с которым мне гораздо приятнее и интереснее проводить свободное время».

— Развлекайтесь без меня, — ответила она Бригитт. Сквозь огромные окна «Мамма-сан» Кэт видела, как Рори выходит из машины. — Я еду домой.

— Возьми с собой Рори.

— Он по натуре человек не клубный.

Никакой жалости к Бригитт Кэт не испытывала. Та прекрасно умела со вкусом развлечься. Но сама Кэт не могла вообразить себе ничего хуже, чем пребывание в какой-то грязной дыре, где гремит пошлая музыка, а вокруг снует накачанный наркотиками народ, на пятнадцать лет моложе самой Бригитт.

«Неужели так обычно в жизни и случается?» — думала про себя Кэт. Если женщина не обзаведется семьей в положенные сроки, то кончит тем, что в сорок лет будет глотать наркотики в каком-нибудь отвратительном ночном клубе.

Необремененность — вовсе не такая универсальная вещь, как казалось ей раньше.

Джейк переехал на жительство к отцу.

Разумеется, все считали это абсолютно временной мерой — пока не будут улажены отношения между ним, его матерью и приемным отцом. Кажется (все, что касалось внутрисемейных стычек, было покрыто туманом неопределенности), взрослые поймали его за тем, что он в туалете портил юных девиц.

По мнению Кэт, более покладистого и легкого в обращении человека, чем Рори, трудно было себе вообразить. Сама она приходила к нему и уходила из его квартиры, когда ей вздумается. До позднего вечера она работала и не считала нужным отчитываться перед ним. А когда они проводили время порознь, то она не чувствовала потребности докладывать ему о своих передвижениях.

Любить и не быть при этом задушенной любовью — разве это не именно то, чего она хотела? По своей природе Рори не был деспотом и рабовладельцем (как многие другие мужчины), не имел склонности постоянно липнуть к своей женщине и маниакальной сосредоточенности на собственной сексуальной истории. Он желал, чтобы их отношения развивались и дальше, и чтобы они оба были счастливы. Кэт читала это в его робких, с веселыми искорками глазах.

Однако между ними было нечто, что составляло абсолютное табу: Кэт не имела права даже в малейшей степени критиковать его сына. Запрет на критику она не могла преступать ни при каких обстоятельствах.

С момента последней ссоры Джейка с его матерью Кэт запрещалось даже упоминать о том, что они с Рори могли бы переночевать у нее дома. Потому что Джейк — мистер Ранимость — может подумать, что она его избегает. Рори постоянно беспокоился о внутренней самооценке Джейка. В свою очередь, Кэт размышляла: а ее собственная мать хоть на минуту задумывалась о самооценке дочерей, когда, вызвав такси, ринулась вон из дома?

— Привет, Джейк, мы дома, — окликнул его Рори, когда они с Кэт вошли в квартиру и обнаружили, что Джейк на диване ласкает груди какой-то тощей, сутулой девочки. Вся квартира пропахла черствой пиццей, детским сексом и тем, что Кэт идентифицировала как красную марокканскую коноплю. Сама она терпеть не могла коноплю, однако в их ресторане большая часть кухонного персонала во время перерывов курила именно это зелье.

Но ведь мой персонал — люди взрослые, подумала она. А не зеленые подростки, только что вступившие в период полового созревания.

— Вы что, не могли постучать? — злобно отозвался Джейк, так что Кэт едва не рассмеялась: такой забавной показалась ей мысль, что человек должен стучать при входе в собственное жилье. Пока девочка застегивала бюстгальтер и натягивала на себя майку, а Джейк приводил в порядок молнию на брюках, Кэт старалась смотреть куда-то в пространство. Краем глаза она заметила на майке девочки множество раз повторяющийся слоган: «Во всем виноваты родители, во всем виноваты родители, во всем виноваты родители…»

— Послушай, парень, — сказал Рори, — а мать знает, что ты здесь?

— Какое ей дело, старой корове?

После этих слов молодые люди дружно прыснули.

— Однако если ты собираешься здесь оставаться, сделай одолжение, сообщи ей. Сообщишь?

Джейк сфокусировал свой окаменевший взгляд на чем-то чуть выше плеча Рори и ничего не ответил.

— Может быть, молодые люди хотят есть?

— Я не голоден, — оскорбленно отозвался Джейк. Впрочем, он взял себе за моду любые слова отца воспринимать, как личное оскорбление.

— Ну, тогда спокойной ночи.

Но те сделали выбор в пользу какого-то банального телевизионного шоу. Огромные машины, белые виллы, одетые в бикини женщины в голубой воде бассейна. «В конце концов, все мы мечтаем о свободе, — думала Кэт. — Только в какой точке мечты подростков совпадают с мечтами взрослых людей?»

— Наркотики? — переспросила Кэт, когда Рори попытался ей что-то объяснить. — Побойся бога, Рори, я не ханжа. Чего только нет у меня на кухне! Только не кажется ли тебе, что они еще малы для наркотиков?

— Судя по всему, это правда, — с грустью признал Рори. — Но когда детям исполняется пятнадцать, наркотики сами их находят. И мы с Эли решили, что пусть лучше он употребляет легкие наркотики дома, чем подсядет на тяжелые где-нибудь в другом месте.

«Мы с Эли, — подумала Кэт, и от этих слов у нее мурашки пробежали по телу. — Сколько лет они с Эли в разводе? А Рори до сих пор говорит так, словно какая-то связь между ними существует. И все из-за их переросшего, избалованного сыночка».

— Мне не нравится, в каком тоне он с тобой разговаривает, — сказала Кэт, когда они раздевались. До чего же бесцветно проходило это раздевание. Очевидно, сегодня ночью ни о каком сексе снова не могло быть и речи. — И не нравится, в каком тоне разговариваешь с ним ты.

— А как я с ним разговариваю?

Кэт постаралась говорить нейтральным голосом, ей вовсе не хотелось ссориться с Рори.

— Так, словно извиняешься за свое существование.

— Неужели? Самому мне так не кажется. Я просто люблю его, и все. Он мой сын. Будь у тебя свои дети…

— Наверное, — ответила Кэт. — Но ведь у нас с тобой не может быть детей, не правда ли?

Он отвернулся от нее с расстроенным видом, и она тут же пожалела, что у нее с языка сорвались такие слова. Ей не хотелось причинять ему боль. И детей от него она тоже не хотела иметь — впрочем, как и от любого другого мужчины. Но так ли это на самом деле? Ведь одновременно она не хотела закончить, как Бригитт, и в сорок лет находить утешение в ночных клубах. О господи! Иногда она сама не знала, чего хочет.

— Это правда, Кэт. От меня ты не хочешь иметь детей…

— О, Рори, ты же знаешь: я вообще не хочу детей!

— Просто я о нем беспокоюсь, вот и все. Он еще не родился, а я уже беспокоился, что у его матери может быть выкидыш. А когда он был совсем маленьким, я беспокоился, что в своей коляске он может задохнуться. Я терпеть не мог оставлять его одного: от этого у меня начинались настоящие физические страдания. Потом я начал опасаться пьяных водителей, сексуальных извращенцев, неизлечимых болезней. Ведь с детьми такое часто случается.

— Конечно, случается, — примирительно ответила Кэт, но в душе ей хотелось закричать: «Но какое отношение это имеет к нам?»

— А теперь я беспокоюсь о разводе и о том, как он на него повлиял: насколько ему больно, как это отразится на его собственной будущей жизни, на отношениях с другими людьми, будет ли он счастливым. Меня беспокоит, что может сделать с ним мир, и о том, что я сам с ним сделал. Когда ребенок рождается — о, или даже за девять месяцев до того! — в нас появляется какой-то страх, который можно назвать страхом божьим, и с тех пор он не оставляет нас ни на минуту. Пока мы остаемся родителями, этот страх постоянно с нами.

Кэт услышала взрывы грубого хохота в соседней гостиной. Но с таким хорошим человеком, как Рори, ей не хотелось спорить.

— Не слушай меня, — сказала она. — У меня выдался трудный вечер…

Она рассказала ему про Дигби, который заявился в ресторан с Томсин, и про их маленькую месть с лобстером. На лице Рори появилась грустная улыбка.

— Бригитт его подавляла, — сказала Кэт. — И поэтому он бросил ее ради простой, маленькой проститутки. Он не мог выносить рядом с собой успешную женщину.

— Ну… — осторожно возразил Рори, еще не уверенный, что ему самому интересно встревать в чьи-то чужие отношения. — Совсем необязательно, что Бригитт его подавляла. Иногда мужчинам не нравится находиться рядом со своим двойником. То есть с человеком таким же, как он сам: успешным, вышколенным, помешанным на работе. Ну, ты понимаешь, все в таком роде.

Кэт начала стягивать с себя одежду.

— Однако Бригитт грандиозна во всем: прекрасно образована, прекрасно зарабатывает, профессионально успешна.

— Речь же не идет о резюме для кадрового агентства, Кэт. Иногда мужчине нужна женщина, которая может удивить его чем-то новеньким за обеденным столом.

Она бросила в него своей майкой.

— Ты имеешь в виду парочку огромных двадцатичетырехлетних сисек?

Кэт сняла брюки и пошла в смежную со спальней ванную комнату.

— Я просто хочу сказать, — начал он, комкая в руках ее майку, — что неправильно думать, будто мужчинам подавай только копию самих себя. И существует ли в природе закон, что мужчина имеет право желать только женщину такого же, как он, возраста?

Кэт вышла из ванной в одних трусиках и с зубной щеткой в руках. Он с удовольствием пробежался взглядом по ее длинному телу, и дыхание его участилось.

— А тебе какую подавай? — спросила она.

— Ты же знаешь, какую. Такую, как ты.

Впереди забрезжила вероятность, что они все же займутся сексом сегодня ночью.

Меган заметно менялась. Волосы ее стали менее жирными, кожа приобрела гладкость, а груди, и раньше весьма пышные, стали еще тяжелее и круглее. Хроническая, возникающая без разбора на все продукты тошнота немного ее отпустила, и к тому же стала селективной. Теперь Меган не могла спокойно пройти мимо Макдоналдса или других предприятий быстрой еды: ее тут же начинало подташнивать. «Вау, — думала она, — у меня в животе растет какой-то маленький антиглобалист».

Профессиональный доктор в ней твердо знал, что то, что находится сейчас у нее в животе, вряд ли можно назвать ребенком: он такой маленький, все равно что не существует. От головы до пяточек не больше трех сантиметров. Никакой это не человечек, а всего лишь проблема, от которой она избавится завтра утром. И никакого преступления при этом не совершит.

И все же. И все же.

Она прекрасно знала, что во время сканирования у плода даже в этом возрасте уже можно разглядеть крошечные пальчики на ручках и ножках. Глаза, носик и ротик тоже уже сформировались. И внутренние органы все на месте. Меган трудно было себя обманывать и убеждать в том, что она избавляется от чего-то лишнего и несущественного. Что внутри у нее находится нечто, что еще не является настоящей человеческой жизнью.

Она стояла у окна своей маленькой квартирки и смотрела на улицы Хэкни, которые, несмотря на полночь, все еще кишели народом. На глаза внезапно навернулись слезы. «О господи! — порывисто подумала она. — Помоги мне справиться со всем этим кошмаром! Разве у меня есть выбор?»

Она переоделась в пижаму и откупорила бутылку сухого белого вина. И тут в дверь позвонила Джессика. Меган впустила сестру в квартиру, удивляясь, что та судорожно тискает в руках свою сумочку, но почему-то не удивляясь самому факту ее прихода. Ей показалось, что она как будто сама ждала сестру.

Джессика села на диван, продавленный задницами бесчисленных прежних жильцов, и постаралась выглядеть непринужденной, чтобы и тени осуждения не проскользнуло в ее поведении. Меган достала еще одну рюмку и налила им обоим вина.

— По-моему, тебе… — начала было Джессика, но тут же одернула саму себя и взяла в руки рюмку. — Спасибо.

Меган отпила маленький глоток.

— Ты хочешь сказать, что пить во время беременности вредно, не так ли, Джесс? Только не надо читать мне лекции. У меня сегодня нет настроения их слушать.

Лицо Джессики было бледным и очень красивым, черты лица являли собой образец полной симметрии. «Как у матери, — вдруг подумала Меган. — Джесс такая красивая, потому что она больше всех из нас похожа на мать».

— Я пришла сюда не для того, чтобы читать тебе лекции. Я просто хотела сказать, что в отношении меня ты не права. Ты считаешь, что я тебе завидую. Мы с Паоло так жаждем иметь детей, а ты беременеешь походя, от одного взгляда на какого-то незнакомого тебе парня.

— Ну, одним взглядом это трудно назвать, — мягко возразила Меган.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты считаешь, что все свое разочарование я собираюсь выместить на тебе.

— И никто тебя за это не осудит, — сказала Меган. — Потому что ситуация действительно кажется несправедливой. Но такова хаотичная природа всех вещей. Люди, которые очень хотят иметь детей, не могут их иметь, а люди, которые совсем этого не хотят, беременеют от одного случайного свидания. Мать-Природа ведет себя, как старая бессердечная сучка.

— Пожалуй, за это нужно выпить.

Сестры чокнулись.

— Но грустно мне совсем не из-за этого, — продолжала Джессика. — Ты считаешь меня наивной и невинной девочкой, не правда ли? Я, замужняя женщина, целыми днями занимаюсь своим маникюром и не имею других желаний, кроме как иметь ребенка. — Джессика подняла свою наманикюренную руку, словно предвосхищая возражения своей сестры. — Да, это правда, по сравнению с тобой я живу другой жизнью. И по сравнению с Кэт тоже. Но я не столь невинна, как тебе кажется. — Джессика сделала глоток из рюмки и глубоко вздохнула. — У меня тоже кое-что было.

— Что?

— У меня был аборт. Много лет назад. Тогда мне только исполнилось шестнадцать лет. Господи, до чего же я была тогда глупой!

— Я никогда…

— Разумеется, ты об этом не знала. Тебе тогда было всего двенадцать. А Кэт знала. Она мне помогала. Она специально приехала из Манчестера, чтобы мне помочь. Мы всем рассказывали легенду о том, что я уехала в лыжный поход с классом.

— Да, помню. У тебя тогда еще была разбита коленка.

— Никакого лыжного похода не было. А было нечто совсем другое. Я избавлялась от своего ребенка.

— Господи, Джесс!..

Джессика поникла головой, а Меган поняла, что эта рана еще кровоточит. Количество прожитых лет тут не имело никакого значения. Все это причиняло сестре боль до сих пор.

— Папа… — продолжала Джессика. — Конечно, можно было ему рассказать. Он делал для нас все что мог. Но ты же его знаешь.

— Возможно, если бы у него были сыновья, все вышло бы по-другому, — согласилась Меган. — Отцы, как правило, гораздо ближе своим сыновьям.

Известие Джессики стало для Меган шоком. Джессика — и беременность? Джессика — и аборт? А Кэт ей помогала, в то время как сама Меган делала домашние задания, играла с куклами и каталась на велосипеде? Никогда бы не подумала, размышляла потрясенная Меган, даже представить себе такого не могла!..

Ей вдруг стало жаль, что тогда она была не в состоянии помочь сестре. И еще больше ей захотелось помочь Джессике сейчас. Но тогда она была всего лишь ребенком, а сейчас собиралась совершить ту же ошибку, что и Джессика. К счастью, хоть Кэт в то время поддержала ее.

— Не думаю, что я бы справилась со всей этой историей, будь у нас полная семья, — продолжала Джессика. — Хотя, кто знает? Может быть, все родители такие доверчивые и считают, что с их чадом ничего плохого случиться не может.

— Кто отец?

— Один парень, у которого уже была девушка. Мне казалось, что я его люблю. Он играл в футбольной команде и самого себя считал подарком судьбы. Да ну его, Меган! Надеюсь, что он живет в несчастливом браке с какой-нибудь толстой и некрасивой женщиной. Не в нем дело. Самое главное, что я была беременна! Я доказала, что могу забеременеть! А теперь не могу, причем именно тогда, когда мне этого хочется больше всего.

— Между тем, что с тобой случилось в шестнадцать лет, и тем, что происходит теперь, нет никакой связи.

— Думаю, что ты неправа. Аборты сейчас продаются, как товар: обычная клиническая процедура, к тому же безболезненная. Но на самом деле это совсем не так! Ведь что происходит — из тебя как будто вытаскивают лучшую твою часть! Что мы делаем со своими телами, Меган! Мы их режем, позволяем выбрасывать своих детей, а потом удивляемся, что не можем забеременеть по собственному желанию!

Меган села на диван рядом с Джессикой и обняла ее за плечи. Так крепко ее обняла, что у той хрустнули кости.

— А что еще ты могла сделать, Джесс? Ты же не могла родить ребенка от этого человека? И матерью ты стать не могла во время учебы в школе. Подумай об этом, Джесс.

— Знаю. Я все знаю. Но мы слишком часто себе это позволяем. Позволяем искромсать свои тела, потому что еще не готовы, потому что неблагоприятное время, потому что связались с неправильным мужчиной. А потом мы изображаем полное недоумение, когда дети не желают рождаться по нашему усмотрению.

Меган вытерла слезы с глаз рукавом пижамы. Потом вытерла слезы с глаз Джессики.

— Да, у тебя сейчас трудное время. И у Паоло тоже.

— Я просто хотела сказать, что дело не в зависти или горьких воспоминаниях. Я беспокоюсь о тебе, о том, что ты собираешься сделать. Ведь я тебя люблю.

— И я тебя люблю, Джесс. И не надо ни о чем беспокоиться. Когда-нибудь у тебя обязательно родится ребенок, и ты станешь ужасной матерью!

— Знаешь, чего я хочу на самом деле? Я хочу снова стать собой.

В больнице Меган слышала эти слова от своих пациенток едва ли не каждый день. «Это не я, — говорили они. — Я снова хочу стать самой собой. Куда девалось мое настоящее я? Я хочу вернуть свою жизнь обратно!»

— Да-да, — примирительно сказала Меган. — Я тебя понимаю.

Джессика осталась у нее на ночь. Было уже слишком поздно, чтобы возвращаться домой. Кроме того, на следующее утро она собралась пойти с Меган на процедуру. Когда сестре было шестнадцать, Меган не могла разделить с ней все испытания. Но теперь сестры выросли и вполне могли друг друга поддержать. Они должны стать друг для друга опорой и поддержкой.

Без всяких обсуждений они легли в одну кровать и проспали всю ночь в обнимку. Точно так же, как делали это в детстве. Меган крепко обняла Джессику, словно пытаясь защитить сестру от всех страхов, которые подползали к ней из темноты.

Кэт ждала их в клинике.

Когда Меган вошла в здание вместе с Джессикой, время словно повернулось вспять. Вот шестнадцатилетняя Джессика перед лицом тяжелого жизненного испытания. Тогда они называли это «неприятностью». На углу стоит парень в окружении своих друзей, которые начинают хихикать, когда сестры проходят мимо них и садятся в старенький «Фольксваген» Кэт, на котором уезжают в фиктивный лыжный поход. Комната ожидания похожа на нынешнюю, та же антисептика и белые простыни. И вот Джессика после процедуры неделю скрывается в Манчестере, в общежитии у Кэт, как раненый зверь. Она постоянно дрожит, с трудом ходит, как будто из нее выбросили на помойку не крошечную, зародившуюся в ней жизнь, а ее собственную. Для таких «неприятностей» она была слишком молода. Опыт оказался для нее чрезмерно сложным.

«Откуда вдруг взялись все эти воспоминания? — подумала Кэт. — Ведь сейчас все по-другому. Меган — человек вполне взрослый. Сама доктор — ну, или близка к тому, чтобы стать им. Она смотрит на жизнь спокойным и ясным взором. И чьей-то жертвой ее нельзя назвать. Ничья она не жертва. Женщина, одним словом, а не девочка. Женщина, которая знает, что ей нужно делать».

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросила пожилая женщина в регистратуре. Но три сестры проигнорировали ее вопрос. Меган с Джессикой сели по разные стороны от Кэт так, что их тела соприкасались и они чувствовали исходящее друг от друга тепло.

— В больнице у меня на приеме была одна женщина, — сказала Меган. — Миссис Саммер. Она живет в одном из тех районов, из которых Санни Вью самый худший. У нее целый выводок детей, и в перспективе ожидается еще один выводок. Ей было очень трудно узнать о своей новой беременности. Но когда у нее случился выкидыш, то — странное дело! — она почувствовала себя еще хуже!

Да, на этот раз все по-другому, подумала Кэт, внезапно начиная понимать.

Потому что на этот раз ее сестра решила оставить ребенка.

6

«Все мы — чудеса на двух ногах, — думал Паоло. — Каковы были шансы нашего появления на свет? Вообще, шансы появления любой жизни? Стоит подумать о тех биллионах сперматозоидов, которые упали на неблагодатную почву, о тех бесчисленных яйцеклетках, которые изначально были обречены пройти свой путь неоплодотворенными, о той малой вероятности их встречи, и тогда становится ясно, что если кто-то рождается на свет, то это настоящее чудо. Каждый из нас — настоящее, необъяснимое чудо», — пришел к выводу Паоло.

Он повернул выключатель, и в его салоне погас свет. За окном блистали яркими красками четыре новеньких лимузина. Два «Мазератти Спайдерс», один «Ламборджини Мурчелаго» и самый прекрасный из них — «Феррари Маранелло».

Несколько минут Паоло стоял и любовался машинами, его сердце при виде всей этой итальянской металлической красоты сладко посасывало. А потом включил все кнопки сигнализации.

Закрывать салон после рабочего дня всегда входило в обязанности Майкла. Но после рождения Хлои все изменилось. Теперь Майкл исчезал из салона очень рано, но Паоло с радостью взвалил на свои плечи дополнительные обязанности. Когда рождается ребенок, думал он, работа перестает играть в жизни человека главную роль. Пускай Майкл спешит домой и нянчится со своей чудесной крошкой. Впервые в жизни Паоло завидовал брату.

Сигнализация предупредительно зажужжала, и Паоло с ключами в руках направился к двери. Но потом остановился. Он услышал посторонний шум, который доносился из офиса Майкла.

Паоло быстро отключил сигнализацию, и жужжание прекратилось. Теперь он явственно услышал приглушенные голоса. Окинул взглядом салон. Сколько стоят эти экспонаты? Здесь по соседству есть ремонтная мастерская, работники которой охотно вытаскивают ножи и дерутся между собой из-за горсти карманных денег, а местные пенсионеры доходят до членовредительства при виде потерянного кем-то кошелька, в котором можно обнаружить разве что мелочь на кошачью еду. Аренда помещений в округе дешевая, и под стать ей цена человеческой жизни.

Рядом со столом секретарши стоял ящик с инструментами. Как можно тише Паоло открыл этот ящик и вытащил из него гаечный ключ. Руки у него дрожали. Сдерживая дыхание и сжимая в руках гаечный ключ, словно биту, он прокрался к офису Майкла, а затем с жуткими криками (скорее, от страха, чем от храбрости) рывком распахнул дверь и включил свет.

На столе на четвереньках стояла Джинджер, блузка которой была задрана почти до шеи, а брюки спущены до колен. А за ней стоял тот, кто должен был сейчас находиться у себя дома, в кругу семьи, — его брат Майкл собственной персоной.

Джинджер побила олимпийский рекорд по скорости, с которой она надела одежду и выбежала из офиса. Когда братья остались вдвоем, Паоло изо всех сил хлестнул Майкла по лицу. Он был совершенно вне себя от ярости и даже забыл, что раньше, во время юношеских драк, Майкл всегда его побеждал. Но сейчас он был настолько разъярен, что даже не думал о том, что брат может дать сдачи. На него нахлынула слепая ярость. У него возникло такое чувство, будто здесь, на его глазах, только что было унижено и подвергнуто оскорблению нечто самое ценное, что есть в жизни, или, вернее, то, что в ней есть бесценного.

— Идиот! — напустился он на Майкла. — Я тебе больше не верю! У тебя в жизни все так хорошо сложилось, а ты пустил все под откос!

Лицо Майкла искривилось в горькой усмешке. На небритой щеке выступил красный след от пощечины.

— Что ты знаешь о жизни? — сквозь зубы процедил он.

Паоло собрался было снова ударить его по щеке, но Майкл с легкостью парировал его удар.

— Что я знаю о жизни? — запальчиво переспросил Паоло, отбиваясь от брата. — То, что мы сейчас не дома у родителей, и тебе пора бы несколько остепениться! Ты ведь сам стал отцом!

— Ты просто не знаешь, до чего сильно они меняются. Я имею в виду женщин. После рождения ребенка они меняются кардинально. Ты этого еще не понимаешь.

Паоло не стал вникать в его аргументы. Майкл пытается все усложнить. А ведь дело было совсем не сложным.

— Разумеется, они меняются! — сказал он. — И ты перестаешь быть центром их вселенной. Так и должно быть в жизни.

— Тебе хорошо говорить! — Внезапно Майкл как будто разозлился. Он сжал кулаки и угрожающе двинулся на брата. — Бессонные ночи — день за днем, месяц за месяцем, — это еще полбеды, и с этим я могу смириться. И это перманентное состояние абсолютной измотанности — и с этим я могу смириться.

— Как великодушно с твоей стороны! — съязвил Паоло.

— Я даже могу пережить, что Наоко утратила интерес к сексу! — продолжал Майкл. — Или слишком устает, чтобы о нем думать. Или не чувствует ко мне влечения. Или что угодно в этом духе. Все это я могу перебороть и преодолеть.

— Майкл, — сказал Паоло более спокойным тоном. — У тебя прекрасный маленький ребенок. Хотя бы на некоторое время перестань думать о себе.

Когда братья были совсем молодыми, Паоло восхищался той легкостью, с какой Майкл относился к женщинам. Он восхищался тем, как женщины висли на нем гроздьями, как легко в него влюблялись и как он всегда выходил сухим из воды. Потом эта легкость куда-то исчезла. Паоло надеялся, что с появлением Наоко — столь не похожей на тех многочисленных блондинок, с которыми Майкл имел дело в Эссексе, — тот угомонится. Но, как оказалось, эти надежды тщетны.

— Когда у женщины появляется ребенок, — продолжал Майкл, тоже несколько успокоившись, — все меняется. Ты перестаешь для нее значить столько, сколько значил прежде. И в ее сердце ты занимаешь гораздо меньше места.

— Все равно у тебя замечательная семья, — не слушал никаких доводов Паоло. — Неужели ты хочешь ее разрушить? Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы Хлоя росла без отца? Как все эти маленькие бедолаги, которых так много в округе?

Майкл энергично потряс головой.

— По-твоему, все так просто, Паоло? По-твоему, главное в жизни — иметь работу, женщину, дом, а потом ребенка? И с этим можно жить счастливо до скончания веков?

— А чего тебе еще надо? Ты и так должен быть благодарен судьбе и считать себя счастливчиком!

— Ради бога, не читай мне нотаций, ты, добродетельный болван! Я люблю свою дочь и люблю жену. Причем люблю их настолько, насколько вообще способен любить других людей.

— Какая у тебя странная манера это доказывать.

— Но ребенок не может полностью заполнить твой мир! По крайней мере, если ты мужчина. Ребенок — это соперник! Но соперник, с которым ты не можешь конкурировать ни при каких обстоятельствах. — Майкл взял из рук Паоло гаечный ключ и аккуратно положил его на стол. — Она нашла себе существо, гораздо более достойное любви, чем я. Нашу дочь. И что в таком случае остается делать мне?

— Идти домой, Майкл. И благодарить бога за все его благодеяния.

— Когда у женщины появляется ребенок, она меняется. Я не знаю, как тебе это объяснить. — Майкл грустно улыбался. — Это можно сравнить разве что с тем, что она полюбила другого мужчину.

— Мое бедное дитя, — с сожалением произнесла мать Меган, приглашая младшую дочь войти в свою квартиру. — Я знаю, что эту гадкую вещь из тебя скоро выбросят.

Каблуки и полный макияж, подумала Меган, глядя, как Оливия цокает по паркетному полу. Даже дома в одиночестве она носит каблуки и макияж.

— У нас у всех случаются такие маленькие неприятности, — продолжала Оливия. — Мне тоже надо было соблюдать осторожность, когда мы снимали вторую серию «Викария». И еще задолго до этого… задолго до твоего отца у меня был фотограф, который помогал мне делать портфолио для съемок. — Оливия, которая очень редко дотрагивалась до своих детей, тут погладила Меган по спине, словно проверяя ее состояние. Она все еще красивая, думала про себя Меган. Понятно, почему мужчины оборачиваются ей вслед — хоть на секунду, но оборачиваются. — Но надо тебе сказать, дорогая, что ты выглядишь не так плохо.

— Я решила сохранить ребенка.

— Что?

— Я не собираюсь делать аборт, мама. Я оставлю ребенка.

— Да… то есть… зачем тебе это понадобилось?

Меган пожала плечами. Она не могла рассказать матери о миссис Саммер. И не могла объяснить, что родить этого ребенка, конечно, тяжело, но не рожать его будет еще тяжелее, причем, в неизмеримо большей степени. Как описать ей это ощущение разорванности, опустошенности? Меган села на диван. Приступы тошноты уже прошли, но их место заняла постоянная усталость.

— Я хочу его иметь, и все, — просто объяснила Меган. — Я хочу родить этого ребенка.

— Да… то есть… ты еще слишком молода, чтобы иметь детей!

— Мне двадцать восемь лет, мама! Я уже старше, чем была ты, когда у тебя появилась Кэт.

— Но я была замужем, дорогая! С кольцом на пальце! И все равно — это была ужасная катастрофа.

— У меня никакой катастрофы не будет.

— А где его отец? Он хотя бы в кадре?

— Нет, он не в кадре.

— Меган, ты соображаешь, что творишь? Бессонные ночи, неделями, месяцами непроходимая усталость, орущее и какающее существо, у которого случаются приступы истерии?

— Но ведь в этом же и состоит материнство, не так ли? — Меган перевела дыхание. — Я знаю, что будет тяжело. Что тяжелее этого я еще ничего в жизни не испытывала.

— Ты просто плохо понимаешь, о чем говоришь. Это тяжело, когда у тебя есть муж, и няня, и пара миллиончиков в банке. Но ты попробуй это одолеть в одиночку, да еще на те гроши, которые вам наверняка платят в больнице. Это все равно что совершить самоубийство.

— Джессика сказала, что будет мне помогать.

— У Джессики есть своя собственная жизнь!

— Она обещала и сдержит слово. Она сказала, что ее уже тошнит от сидения дома, от ожидания Паоло с работы, от маникюра и всего прочего. Она с радостью присмотрит за ребенком, пока я буду на работе.

— А что, если Джессика в конце концов сдастся?

О такой возможности Меган как-то не подумала. После всего, что она видела в больницах и клиниках, ей казалось, она уже знает все, и мать ничего нового сказать не может. Но тут по спине Меган пробежал холодок. А если вдруг окажется, что помочь некому? Во что она ввязывается? Перед ее мысленным взором прошла череда будущих лет: восемнадцатилетнее проклятие. Но тут она увидела перекошенное от злости лицо матери и подумала: кажется, ты так и не смогла полностью освободиться от своих детей?

— А как насчет карьеры? — продолжала Оливия. — Все эти годы учебы в колледже, бесчисленные экзамены?

— Я не собираюсь бросать работу, — ответила Меган, но на сей раз не столь уверенно, как прежде. — А как же иначе? Ничего другого я себе не могу позволить. Как ты верно заметила, у меня на пальце нет кольца.

— Ты маленькая дурочка, Меган.

Мать не скрывала своего недовольства.

— Почему ты так на меня злишься? — спросила Меган.

— Потому что ты калечишь свою жизнь!

— Неужели? А, может быть, тебя бесит, что ты станешь бабушкой? Потому что это будет неопровержимым доказательством того, что ты уже вышла из возраста цветущей юности?

— О, не говори глупостей!

— Прошу тебя, мам, не злись на меня! Я не хочу, чтобы ты злилась. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Счастлива? Дочь ведет себя, как последняя торговка, и я должна быть счастлива?

— Я хочу, чтобы ты тоже полюбила этого ребенка. И была счастлива.

— Уходи, — твердо сказала Оливия. — Если хочешь, чтобы я была счастлива, уходи отсюда.

И Меган ушла, и впервые все трудности ее нового положения предстали перед ней со всей очевидностью. Например, где этот безымянный, еще невообразимый малыш будет спать? В ее крошечной квартирке так мало места! А если музыка, которую постоянно заводит сосед снизу, будет его беспокоить, что тогда? И как в реальности сложатся обстоятельства, когда она выйдет на работу? А вдруг Джессика не сможет каждый день присматривать за ребенком (Каждый день! Словно это ее работа!). И во что превратятся ее ночи, когда у нее под боком будет спать — или кричать — ребенок?

А затем Меган прошла свое первое сканирование, и хотя сомнения и темные мысли не исчезли, но какой-то голос в ее голове шептал, что она приняла правильное решение.

После того как Меган решила сохранить ребенка, Кэт тоже изменилась.

Рори никак не мог этого понять, но вдруг женщина стала вести себя так, словно его операция оказала на ее жизнь огромное влияние.

Малюсенькая операция, по существу надрез, иссечение протоков спермы. В прошлом ее это совершенно не волновало, потому что она не собиралась иметь детей. Но, видит бог! Он ведь тоже не хотел иметь детей! И операция дала ему необходимое облегчение. А потом Меган аннулировала свою запись на аборт, и все вокруг изменилось.

Впрочем, вполне возможно, что дело не только в Меган, но и в его бывшей жене Эли. Однажды Эли появилась в его квартире с пятилетней Сэди на руках и потребовала от Джейка, чтобы тот вернулся домой.

Нельзя не отдать должное внешности Эли: она была очень красивой. Рори признавал это, хотя их любовь давным-давно умерла и была погребена под толщей лет. Миниатюрная, со светлыми волосами, Эли умела извлечь из своей внешности максимум преимуществ, и поэтому в своем возрасте выглядела хорошенькой без лишней вычурности. Вокруг нее распространялась аура спокойствия, энергичности и уверенности в себе, так что Джейк в ее присутствии казался абсолютным рохлей. По приказу матери он начал покорно собирать вещи и грузить их в ее внедорожник — очень удобный, словно предназначенный для того, чтобы возить Сэди в балетную школу.

— Мама, а почему Джейк-Джейк здесь живет? — спросила Сэди.

— Дорогая, он немного пообщался со своим отцом, — ответила Эли. — А теперь ему пора возвращаться домой.

— Пусть приезжает в любое время, — сказал Рори, хлопнув сына по плечу.

Скованный по рукам и ногам подростковой застенчивостью, Джейк поспешно собирал со стола разбросанные на нем диски, стараясь не встречаться взглядом с отцом.

— Только пусть в следующий раз оставит свои самокрутки дома, — спокойно вмешалась в разговор Кэт.

Рори и Эли удивленно уставились на нее.

— Мама! — воскликнула Сэди.

Кэт знала, что, подав голос, совершит ошибку. Но ничего не могла с собой поделать. Она решила, что уж ей-то не имеет смысла притворяться, будто присутствие Джейка доставляет всем сплошную радость.

— Что ты имеешь в виду? — грозно спросила Эли.

— Я имею в виду, что Джейк слишком молод, чтобы употреблять наркотики, — ответила Кэт.

— Кэт, — предупредительным тоном сказал Рори.

— Как ты смеешь? — Эли перестала сдерживаться. — Как ты смеешь совать нос не в свое дело?

— Извини. — Кэт решила немного сбавить обороты. — Просто мне показалось, что вы позволяете Джейку слишком многое.

— Мам, я готов, — пискнул Джейк.

Сэди радостно улыбнулась своему сводному брату и взяла его за руку.

— Джейк-Джейк, — пролепетала она.

— Мой сын живет в тяжелых эмоциональных условиях, — дрожа от волнения, продолжала Эли. — Но от таких, как ты, я не жду понимания.

— Таких, как я?

Эли слегка усмехнулась.

— Таких, как ты, у которых никогда не было своей семьи.

— У меня есть семья, — возразила Кэт, стараясь не терять самообладания. — Да, у меня нет детей, это правда. Но не смей говорить мне, что у меня нет семьи.

А потом они ушли, и Рори попытался сгладить конфликт. Но было уже слишком поздно. Кэт пришла в ярость: во-первых, она злилась на Рори, за то, что он позволил своей бывшей жене так с ней обращаться. Во-вторых, на Джейка, за то, что он так грубо ворвался в их жизнь. И, в-третьих, на Эли, за то, что она оказалась такой бессердечной, эгоистичной сволочью. Но было и еще нечто, чего она не могла выразить словами. Кажется, это имело отношение к существующим в ее жизни ограничениям. А она не хотела иметь в жизни ограничений. Она хотела, чтобы все двери были перед ней открыты, и чтобы она всегда имела право выбора.

— Кэт?

— Я ухожу.

— Постой! Не уходи! Наконец-то квартира в полном нашем распоряжении.

— Она всегда сохраняла за собой право выбора, не так ли?

— Кто?

— Кто-кто? Твоя бывшая жена! У нее в жизни появился второй шанс, чтобы все наладить, разве не так? Второй брак, второй ребенок, вторая жизнь. С тобой у нее был стартовый брак. А теперь она получила вторую фишку.

— Чего ты так на меня разозлилась?

Кэт повернулась к Рори, бледная от ярости и вся в слезах. Он испугался, поняв, что теряет ее. А терять ее ему совершенно не хотелось.

— Зачем ты сделал эту дурацкую операцию? — плакала Кэт. — Зачем? Ради этой холодной сучки, которая тут же пошла и сделала себе нового ребенка с первым попавшимся мужчиной? Зачем?

Рори поднял вверх руки.

— Затем… Затем, что мы больше не хотели детей. Затем, что в то время это решение казалось нам правильным.

— Она нашла себе новую фишку! А ты нет. Ты полностью порабощен своим прошлым! Ты его раб! И я тоже. Твое прошлое фатальным образом влияет и на меня. Ты лишил не только себя права выбора. Ты лишил права выбора и меня.

— Да о чем разговор? — не выдержал он. — Меган беременна, и ты внезапно тоже захотела иметь детей? Ты говоришь так, словно хочешь их иметь!

— Вовсе нет. Как я могу хотеть детей? Но почему ты не оставил за собой права выбора? Эли оставила, а ты нет!

— Я не могу подарить тебе ребенка, Кэт. Ты знала это с самого начала.

— Да. Но почему ты пошел на такое? Спокойно лег на операцию, а потом натянул штаны и вернулся домой. А у меня и желания нет иметь детей, не так ли?

— Так в чем проблема?

Кэт покачала головой. Она не могла ему объяснить. И никакого ребенка она действительно не хотела иметь. Но она хотела, чтобы у нее была полноценная семья. Когда Эли объявила, что у нее нет семьи, это резануло ее, как по живому.

Тут Кэт начала понимать, что дети — это ставка на будущее. Что только они дают человеку семью. Причем они делают это тогда, когда старая семья начинает трещать по швам, когда каждый член старой семьи начинает жить своей жизнью, заводит себе мужей и жен, а потом и собственного ребенка. Без детей у человека в будущем нет опоры, и ему остается лишь настоящее — либо воспоминания о прошлом.

Рори наблюдал, как гневное выражение постепенно исчезает с лица Кэт. Он любил эту женщину и никакой другой в своей жизни не хотел. Но когда она направилась к двери, он не стал ее останавливать.

«Женщины все понимают превратно, — думал Рори. — Они полагают, что являются жертвами тикающих в них биологических часов, в то время как мужчины могут иметь детей в любом возрасте, в каком им только заблагорассудится. А это, мягко говоря, не соответствует действительности. Потому что мужчина с возрастом тоже устает. И это головокружительное приключение — растить детей, от бессонных ночей, когда у них режутся зубки, до бессонных ночей, когда они начинают употреблять наркотики, — доводит его до полного изнеможения. Изнашивает организм похлеще всякой работы».

Не будь даже этой операции, и развода, и всего того яда, который пролился между ним и его бывшей женой, у Рори бы все равно не появилось желания пройти через подобное испытание снова. Время предлагает мужчине альтернативную хирургию. И будь даже у него сейчас возможность (которой не было) — в его возрасте пускаться в такое рискованное приключение, как рождение новых детей, довольно абсурдно. К тому моменту, когда ребенку исполнится шестнадцать лет, ему будет уже далеко за шестьдесят. Даже теперь, в его сорок восемь лет, ему трудно находить общий язык с сыном-подростком. А что будет, когда он станет стариком?

Чтобы решиться на такой поступок, надо многое обдумать.

И, прежде всего, надо кого-то по-настоящему полюбить.

Когда врач смазал ее живот каким-то холодным желе, а затем положил на него тяжелый сканер, Меган схватила Джессику за руку.

Сканер был очень тяжелым, даже слишком, но беспокойство Меган тут же улетучилось, как только она взглянула на экран и увидела своего ребенка — это незапланированное существо, которое казалось незнакомцем, выходящим из снежной метели.

Голова у него слишком большая. Пальцы как ниточки. Глаза без век, ничего не видят, или, может быть, видят все. Меган и Джессика дружно рассмеялись — от восторга и неверия. Взглянув на сестру, Меган ощутила глубокую благодарность за ее любовь и великодушие, и за то, что она пришла сюда в этот важный момент и держит ее за руку. Джессика казалась почти такой же потрясенной и тронутой, как и сама Меган. Как будто, подумала Меган, ребенок принадлежит им обеим.

Меган еще раз взглянула на туманный силуэт на экране и ощутила такую близость к нему, какой никогда не испытывала к другим людям. Ребенок был частью ее плоти и крови — и одновременно абсолютно самостоятельным существом. Он казался знакомым ей, как собственное лицо, — и одновременно каким-то сверхъестественным, вроде ангела с небес. Всего лишь черно-белое смазанное изображение на экране — и все. Врач, наверное, проводит такие обследования по несколько раз в день. И тем не менее от взгляда на это изображение внутри у Меган поднялись такие чувства, о существовании которых она раньше и не догадывалась.

И пусть сосед снизу включает музыку слишком громко. И пусть наступят дни, когда Джессика не сможет сидеть с ее ребенком. И пусть материнство окажется в тысячу раз труднее, чем Меган может себе вообразить. Но при виде этого туманного силуэта на экране беспокойство отступало на задний план. Как можно серьезно беспокоиться о какой-то там музыке или бессонных ночах, когда на твоих глазах совершается чудо?

После процедуры Меган выдали черный снимок большеголового младенца. Первую фотографию ее ребенка, этого маленького незнакомца. Кроме того, определили дату родов. Этот день показался ей до смешного далеким, почти бессмысленным и нереальным, как будто из календаря его выбрали наугад. Но она точно знала, что он когда-нибудь наступит.

И еще Меган знала, что после этого у нее начнется новая жизнь.

Джессика и Паоло посоветовались с доктором и решили попробовать искусственное оплодотворение.

Поход к доктору привел Паоло в шок: во-первых, из-за цены, которая исчислялась в тысячах, а, во-вторых, из-за маленькой вероятности успеха (самый оптимистичный прогноз — один из трех, и это в лучшем случае). А, в-третьих, его привело в шок известие, что времени на раздумья у них почти не осталось.

— Но ей всего тридцать два года! — сказал он доктору.

— Да, — согласился доктор. — Но в женщине каждый месяц созревает всего одна яйцеклетка. А после тридцати пяти лет наступает выраженное снижение ее продуктивности. Лучше начинать прежде, чем вы станете слишком старыми для этого. Кто знает, сколько циклов вам потребуется для получения результата?

По дороге домой Джессика сказала:

— Я хочу это сделать! Мне нет дела, где ты достанешь деньги. Мне нет дела, сколько раз нам придется повторять попытку. Я хочу — и все!

— А что говорит твоя сестра?

— Меган?

— Она считает искусственное оплодотворение стоящим делом?

— Об этом я еще с ней не говорила. У нее сейчас своих забот хватает. Я не хочу волновать ее раньше времени и пугать тем, что не смогу сидеть с ее младенцем. То есть, ты понимаешь, в том случае, если процедура сработает.

Таким образом, они решились пойти на искусственное оплодотворение. Врач порекомендовал им ехать в частную клинику в Эссексе, где показатели результативности были самыми высокими в мире. И Паоло не стал возражать, потому что для Джессики он готов был пойти на все. То есть почти на все. И когда вечером они поднялись в спальню, он сказал:

— Только я не позволю этому ребенку нас разлучить, Джесс!

— Что?

— Раньше я никогда не жаловался. И впредь не собираюсь. Все эти анализы, консультации, сообщения о том, что мне пора ехать домой тебя трахать, потому что у тебя овуляция. Все это я терплю спокойно. Ты хочешь искусственное оплодотворение? Пожалуйста. Только я не хочу, чтобы оно нас разлучило.

— А почему оно должно нас разлучить?

Паоло сел на кровати и приподнял руками ее лицо. Он очень любил лицо Джессики.

— Потому что это становится важнее всего остального. Важнее, чем мы с тобой. Этот еще не родившийся ребенок уже становится важнее всего остального в мире.

— Ты же знаешь, как много он для меня значит.

— Разумеется, знаю! Но если у нас с тобой ничего не получится — я имею в виду, если никогда не получится, — то ты должна знать, что я все равно буду тебя любить. Да, я знаю, ты хочешь ребенка. Я тоже. Но в моей жизни не это самое главное. Самое главное — это ты, Джесс.

Джессика покачала головой.

— Ничто не может длиться вечно. И мы не можем постоянно заниматься любовью, как раньше. Ты не понимаешь, Паоло. Если у меня не будет ребенка, то какой от меня прок?

— Какой прок от тебя? Даже если у тебя не будет ребенка, ты все равно останешься красивой, и умной, и доброй, и сексуальной.

— Я не сексуальна.

— Нет, сексуальна! Ты маленькая сексуальная ведьмочка! — Теперь они оба улыбались. — Да, ты хочешь ребенка, Джесс. Давай попробуем искусственное оплодотворение. И если один раз не получится, давай попробуем еще раз. И еще раз. И еще раз. И если нам для этого придется все продать, давай продадим.

Джессика положила руку ему на плечо и крепко сжала. Потом помассировала его предплечье. Да, это тот самый мужчина, с которым она хотела бы прожить всю оставшуюся жизнь.

— Спасибо, — сказала она.

— Если у нас ничего не получится — я имею в виду, никогда не получится, — мы все равно не должны переставать любить друг друга. Потому что сама мысль об этом для меня непереносима.

— Для меня тоже.

— Обещаю тебе, что мы истратим все до последнего на это искусственное оплодотворение. Но я хочу, чтобы и ты мне кое-что пообещала.

— Что именно?

— Чтобы хоть иногда мы переставали думать обо всей этой истории с ребенком и занимались любовью не только потому, что его хотим. Давай заниматься любовью, потому что мы любим друг друга!

Улыбка на ее лице стала еще шире.

— Обещаю! — сказала она.

Потом они поцеловались, и сняли с себя всю одежду, и она надела туфли на высоких каблуках, — потому что ее муж был человеком конвенциональным и любил, чтобы в спальне женщина ходила на каблуках. А потом они встали и открыли дверцу гардероба, чтобы видеть себя в зеркале в полный рост.

И таким образом этой самой ночью Джессика и Паоло зачали, наконец, своего собственного ребенка.

7

Джека Джуэлла на улицах все еще узнавали.

Сериал «Все рыбы в море» закончился десять лет назад, но с тех пор Джек так и не перестал работать, и на телевидении для него находилось немало ролей: коп на пенсии, вынужденный обучать безответственного и не в меру храброго новобранца; ювелирный вор с внешностью джентльмена, успешно надувающий доверчивую вдову; частный детектив с изысканными манерами и притязаниями стать новым Шерлоком Холмсом. Поэтому, когда он вошел в один из ресторанов Чайнатауна, среди посетителей началось движение.

Но сегодня он не замечал вокруг ни этого движения, ни бросаемых в его сторону нежных улыбок, ни пронесшегося по столикам шепота: «А это не тот ли?..» Сегодня он видел перед собой только своих дочерей.

Он очень ими гордился. Они были такими красивыми! Впрочем, они всегда были красивыми, а он — едва ли не единственный человек в мире — мог разглядеть в них тех маленьких девочек, которыми они когда-то являлись.

Меган, хорошенькая и кругленькая, словно вся сделанная из кругов и шариков. Джек знал, что она вечно беспокоится о своем весе, но для него она была хороша в любом виде. Джессика — писаная красавица, с роскошными черными волосами, изысканным телосложением и детским лицом (понятно, почему многие люди принимали ее за младшую сестру, и Джек даже улыбнулся, вспомнив, как часто это приводило ее в негодование). И Кэт, его дорогая Кэт, высокая и тоненькая, вся состоящая из рук и ног, с большими, широко расставленными глазами, которые, казалось, смотрели сквозь тебя.

Как это поется в одной старой песне? Что-то вроде: если у тебя есть сыновья, то ты беспокоишься, а если дочери, то ты молишься. Да, он действительно никогда не волновался за своих девочек, разве только опасался того, что могут сделать с ними мужчины — это лживое, коварное и ненадежное племя. Но теперь он чувствовал: все его усилия не прошли даром.

Он любил шутить, что дочери были для него в детстве сущим наказанием, но на самом деле в нем срабатывал естественный защитный механизм мужчины, который, выполняя обязанности родителя-одиночки, одновременно испытывал угрызения совести за то, что не уделял им достаточно времени. Что вся тяжелая ежедневная работа большей частью ложилась на плечи Кэт, а также на многочисленных платных нянек, приехавших в Англию из беднейших частей света. Но он любил своих дочерей больше всего на свете!

— Значит, вы по совместительству являетесь для них отцом и матерью, — часто говорили ему женщины, когда его девочки подрастали.

Но нет, он никогда не был для них матерью. Мужчина никогда не становится матерью только на том основании, что настоящей матери рядом нет. Он и отцом-то хорошим по существу не был.

Сегодня все изменилось. И мужчины стали другими. Способными, что ли, брать на себя другие роли. Но в его время, в уже далекие семидесятые, когда его жена Оливия ушла из дома, Джек не мог мыслить себя как-то иначе, кроме как типичным, старомодным отцом. Человеком, который должен идти в мир и зарабатывать деньги на пропитание семьи, в то время как воспитанием его детей занимаются другие люди. Так и появилась в их доме целая вереница нянек, домработниц, сиделок и прочих персонажей, но самой главной среди них была его старшая дочь Кэт.

Джек Джуэлл слишком много работал и не мог всегда находиться подле дочерей. И дело тут было не только в условиях работы. В отличие от бывшей жены и большинства других актеров, у Джека Джуэлла не было ни одного года простоя. На его вылощенное, хотя и несколько старообразное, обаяние всегда находился спрос. «Тип опереточного благородного джентльмена», — так охарактеризовал его один критик, стараясь, очевидно, побольнее уколоть, однако сам Джек предпочел воспринять эти слова как комплимент. Иногда он брался за работу не из-за денег, а для укрепления чувства собственного достоинства, чувства собственной значимости, которое проистекает из осознания того, что ты являешься частью трудового сообщества.

Когда Оливия покинула Джека, его самолюбию был нанесен ощутимый удар. Он стал недооценивать свою мужскую состоятельность. И единственным способом восстановить утраченное самоуважение была профессия. А также целая галерея женщин, с которыми его сталкивала работа и которые побывали в его постели.

Делать вместе с Кэт домашнюю работу, отвозить Джессику в балетную школу, учить Меган красиво одеваться — все это мало помогало Джеку вновь обрести целостность. Для этого ему нужна была работа. Оказалось, что гораздо проще добиться успеха на профессиональном поприще, нежели на семейном.

И вот теперь две его дочери сами собирались завести детей. Эта новость наполняла Джека счастьем. Ему казалось, что внуки привнесут стабильность в его маленькую семью, станут залогом ее жизнеспособности.

Разве дочери давали ему чувство стабильности? Он был рядом с ними разве что в теории. На практике Джек чаще отсутствовал — пропадал то на съемках, то на разных полезных вечеринках в компании обученных любви и сильно накрашенных девиц, недавних выпускниц Академии театрального искусства. К своему тщательно скрываемому, однако весьма ощутимому стыду, Джек Джуэлл прекрасно знал, что свои родительские обязанности он выполнял из рук вон плохо. Иногда это приводило его в отчаяние. Но возможно (нет, абсолютно определенно!), именно тогда он интуитивно нащупал здоровый баланс между домом и работой. И стал от некоторых предложений по работе со спокойной душой отказываться, от некоторых женщин уходить с легким сердцем. И возвращаться пораньше к своим дочерям. Теперь об этом думать уже, конечно, поздновато. Но, слава богу, в конце концов его родительское дежурство закончилось благополучно. Джек знал, что и Меган, и Джессика станут хорошими матерями. Меган такая умная и строгая, Джессика такая добрая и любящая. Они обе станут теми, кем их мать никогда в жизни не была.

Но если сам Джек вечно был занят работой или старлетками, то в случае с Оливией дела обстояли гораздо хуже. С тех пор, как та ушла из семьи, она вела себя так, словно пыталась стереть все воспоминания о прошлой жизни. Контакты с дочерьми происходили спорадически, а затем и вовсе прекратились. Оливия словно ждала, что первый шаг навстречу должны сделать дети. Сама она не прилагала ни малейших усилий. Ее гораздо больше занимали другие проблемы: борьба с лишним весом, неудачная подтяжка лица и — снова и снова — поиски мужчины своей мечты, которые всякий раз оборачивались тем, что новый мужчина оказывался, как и старый, отпетым лентяем или безнадежным неудачником.

Джек встречал в жизни отцов, которые именно так вели себя по отношению к старой семье. Оливия доказала, что точно такими же безжалостными и бессердечными могут быть и матери. Животные, и те гораздо лучше относятся к своему потомству, чем она. Джек никогда не мог объяснить такого рода жестокость по отношению к детям. Впрочем, точно так же он не мог выразить словами, почему сам, будучи отцом, так мало уделял им внимания.

Ох уж эти чертовы актеры, корил он себя. Без сценария ничего не могут сделать как следует.

Меган часто говорила пациентам, что беременность можно сравнить с полетом на самолете. Самое опасное во время полета — это взлет и посадка. Именно в эти моменты, как правило, случается все самое худшее, что может случиться.

На каком сроке была Джессика, когда они вчетвером вместе с отцом сидели в своем любимом ресторане в Чайнатауне? Четыре недели, кажется. Большинство женщин в это время даже не подозревают о беременности. Они смотрят на календарь и начинают задумываться: «Что-то странное. Кажется, менструация задерживается». Впрочем, скорее всего, многие из них даже не замечают, что цикл слегка сдвинулся.

Конечно, если они не живут в режиме ожидания. Если они в жизни не занимаются только тем, что предпринимают постоянные попытки забеременеть.

— Скоро ты станешь дедушкой! — в который раз повторяла Джессика, смеясь от радости. — Причем, дважды дедушкой! Как тебе это нравится, па?

— Быть дважды дедушкой вряд ли труднее, чем трижды отцом! — Джек улыбнулся и обнял Джессику. — Но в конце концов на склоне лет я смогу вам за все отплатить. Мои поздравления, дорогая. Я знаю, как ты этого хотела. Ты и Паоло.

Потом он попытался провернуть то же самое с Меган, но у него как-то не получилось: то ли мешали китайские палочки в ее руках, то ли тот факт, что у дочери нет мужа. Меган стрельнула в отца суровым взглядом.

— Хорошая работа, дорогая, — сказал он, и Меган почувствовала себя так, словно сдала на отлично очередной экзамен.

Она улыбнулась. Дорогой старый папашка. Для него что четыре недели, что двенадцать недель. Но она-то знала, что это далеко не одно и то же. Во время взлета и посадки разница в несколько недель может стать роковой чертой между жизнью и смертью.

Потому что, как и все доктора, Меган считала беременность по неделям. Это только весь остальной мир считает беременность по месяцам.

Меган думала: «О, Джесс! Четыре недели — это слишком мало, чтобы оповещать об этом других людей». Но ничто не могло остановить болтливый язык Джессики. Она слишком долго ждала. И просто не могла стереть с лица выражение беспредельной, необузданной радости.

Меган тоже обняла сестру и поздравила со всей сердечностью, на какую была способна, но про себя подумала: самолет все еще на взлетной полосе. Полет еще впереди.

— Мы узнали об этом утром в воскресенье, — рассказывала Джессика отцу. — Паоло вернулся со своей пробежки, а я сидела в это время на крыльце. Он на меня посмотрел — и тут же все понял!

«Но дело не только в моих опасениях, — думала Меган. — Здесь что-то еще». В глубине сердца она чувствовала зависть, приступы сестринского соперничества. Да, она была счастлива за Джессику. Но вот у Джессики теперь есть все: муж, собственный дом, собственная жизнь. Ну, да, конечно, и кольцо на руке (как же без этого?). И во время свадьбы отец вел ее меж деревянных скамей через всю церковь к алтарю: передавал мужу с рук на руки, как об этом принято говорить. И Паоло воскресным утром совершал свою обычную пробежку, а потом вернулся домой и узнал хорошую новость. И ночью наверняка ласкал Джессику еще жарче, чем прежде. А теперь для полного комплекта у них появится ребенок.

«А у меня нет Паоло, — думала Меган. — Нет кольца, нет места в моей маленькой квартирке для голубой или розовой спаленки. Все, что у меня есть, — это младенчик в животе и арендованная квартира в Хэкни».

Недавно Меган прошла очередное обследование — сканирование затылочной области у младенца. Никаких хромосомных отклонений не обнаружилось, значит, опасности болезни Дауна тоже нет. Сердцебиение у младенца сильное и ровное, он выглядит вполне нормальным. С каждым днем дата родов становилась для Меган все реальнее. «Говорит командир воздушного судна! Наш самолет только что совершил благополучный взлет. Можете расстегнуть ремни безопасности и походить по салону. Теперь про вас действительно можно сказать, что у вас будет ребенок!»

А Джессике до сканирования затылочной части головы ее ребенка ждать еще пару месяцев. Меган подумала, что Джессика вряд ли осознает всю значимость этой процедуры. Она еще не подозревает, что во время ожидания результатов женщину мороз продирает по коже, а в сердце закрадывается парализующий страх. Она переводит дыхание только в тот момент, когда ей говорят, что риска развития синдрома Дауна у ее ребенка нет. Но если существуют хотя бы малейшие сомнения (шансы триста к одному), то надо обследоваться дальше, делать очень тяжелый анализ, который врачи называют «инвазивный тест». Именно он сможет показать, действительно ли ребенок нежизнеспособен или с ним не все так плохо.

Но этот самый «инвазивный тест» — настоящий кошмар для любой женщины: из шеи ее ребенка берут пункцию, что на самом деле может убить плод, даже если он вполне здоров. А если букмекеры врачебной профессии укажут вам, что шансы на болезнь Дауна меньше, чем триста к одному, что тогда? Решитесь ли вы на инвазивный тест с риском убить здорового ребенка? Или изберете риск родить больное и нежизнеспособное существо? И как можно вообще делать выбор, когда речь идет о вашем собственном ребенке, и при этом чувствовать абсолютную уверенность в том, что вы поступаете правильно?

К счастью для Меган, это трудное препятствие она уже оставила позади. Очередные тесты ожидают ее ближе к родам. Во время посадки.

В возрасте двенадцати недель плод в животе Меган уже несомненно стал настоящим человечком. Во время сканирования этого существа (Меган все еще продолжала думать о нем в среднем роде, хотя пол ребенка генетически запрограммирован в нем с самого начала), можно было явственно разглядеть, как оно скрещивает ножки, шевелит пальчиками. Голова слишком большая — почти половина от всего ребенка. Этакая раздутая башка, наклоненная вперед, как будто человечку трудно держать на плечах такую тяжесть. И что самое удивительное (просто невероятно, непостижимо!) — оно сосало свой большой пальчик! Маленькое создание было около восьми сантиметров ростом и весило около восемнадцати граммов.

А в возрасте четырех недель плод в животе Джессики был еще слишком мал, чтобы его можно было разглядеть без микроскопа: рост не превышал нескольких миллиметров. Можно ли такое существо называть ребенком? Для Джессики ответ на этот вопрос был безусловно утвердительным.

— Паоло собирается перестроить свой кабинет, — щебетала Джессика. — Все из него выбросить и превратить в детскую. Он уже начал. Вынес из него все полки. Наша детская будет самой прекрасной в мире!

Меган собственное положение все еще казалось слегка нереальным, однако доктор внутри нее знал, что теперь ее ребенку мало что может помешать родиться, в то время как ребенок Джессики продолжает бороться за свою жизнь.

Но вот забавная вещь: каким-то образом получалось так, что будущее именно ребенка Джессики уже было вполне обеспечено.

Кэт медленно потягивала шампанское. Только она да ее отец пили сегодня спиртное. Кэт разглядывала своих беременных сестер: Джессика просто лучится от радости, Меган более сдержанная, но, очевидно, тоже счастливая, вполне довольная своим решением оставить ребенка. И только собственную жизнь она, Кэт, пустила на самотек.

У Меган карьера и ребенок на подходе. Совмещать и то и другое будет трудновато, однако уже в будущем году она станет дипломированным врачом и матерью. И неважно, насколько жизнь в Хэкни окажется для сестры трудной: сама полнота этой жизни вызывала у Кэт зависть.

И Джессика… Кэт никогда не видела человека, до такой степени счастливого. В жизни сестры наконец появилось недостающее звено. Мужчина, дом, семья — а теперь еще и ребенок. Кэт была за нее очень рада. Потому что знала, что для Джессики без ребенка все остальное теряет смысл.

«А как же я? — думала Кэт. — Что есть у меня? Чем будет отличаться мой будущий год от нынешнего?»

Это казалось довольно забавным. В своей профессиональной деятельности Кэт была чрезвычайно жестким человеком. Много работала, знала, когда вовремя сменить курс, попросить совета у Бригитт, а потом действовать так, чтобы ублажить начальницу по полной программе.

Но в области личной жизни Кэт стала предельно беспомощной и пассивной. Позволила себе влачиться туда, куда ветер дует. Кэт нравилось думать, что она человек интеллигентный и развитый. Но разве двигаться на автопилоте — это не верх глупости?

— Итак, у нас на подходе новое поколение Джуэллов! — провозгласил Джек, сжимая руки Джессики и Меган. Потом многозначительно посмотрел на Кэт и сказал: — Ты следующая!

— Только не я, — кисло ответила женщина. — Я не столь опрометчива, как эти.

Рори: может быть, в нем все дело? Он такой добрый, внимательный и просто с ума от нее сходит. Но свое прошлое никак не хочет забыть и похоронить. Прошлое почему-то не умирает. И никогда не умрет. Потому что в этом замешан его ребенок. А вместе с ребенком будет вечно замешана и бывшая жена. Но главное — никуда не денешь последствия этой дурацкой операции.

И, глядя на своих сестер и отца, Кэт подумала: «А что нужно мне, чтобы быть счастливой? Любимая работа, хорошая квартира, ничем не ограниченная свобода». Дети прежде не числились в ее списке. И сегодня не числятся. Но, может быть, ей необходима сама возможность их иметь?

Даже если у Кэт никогда в жизни не будет детей, все равно ей было бы приятно думать, что стоит захотеть, и она родит. Если бы ей вдруг ни с того ни с сего захотелось изменить свое решение. В том-то и заключалась проблема с Рори. Кэт не привыкла ограничивать себя в возможностях выбора.

И вот теперь, слушая рассказы сестер об усталости, тошноте и набухших грудях (и догадываясь о страхах Меган по поводу будущего проживания с ребенком в крошечной квартирке в Хэкни), Кэт чувствовала, как ее захлестывает волна эмоций, так что под натиском этой волны она едва не потеряла сознание. Но главное, что она испытывала, глядя на сестер, это облегчение.

А потом Меган встала и сказала, что ей пора идти. Перед вечерним приемом ее еще ждали несколько пациентов в Санни Вью. Поднялась и Кэт, которой пора было возвращаться в «Мамма-сан». Зато Джек и Джессика никак не могли расстаться. Они медленно прогулялись по улице, зашли в универмаг «Джон Левис» и поднялись на пятый этаж. Там, словно зачарованные, начали рассматривать разные детские вещи: коляски, ползунки, складные стульчики на колесах, рюкзачки для переноски младенцев и множество других вещей, о назначении которых едва могли догадаться. С тех пор, когда дочери Джека Джуэлла были маленькими, индустрия детских товаров шагнула далеко вперед.

Отец и дочь не обсуждали это между собой, однако оба знали, что с нетерпением ждут этих двух детей. И такое нетерпение было вполне объяснимо — так всегда случается с людьми, которые пережили в прошлом распад семьи. И от всей души они желали как можно скорее подвести под свою семью прочное основание.

Рори пришел на прием в поликлинику к Меган, которая была очень рада встрече со своим бывшим учителем боевых искусств. Об этом визите никто из них ни словом не обмолвился Кэт.

— Мне сделали операцию, — сказал Рори. — Когда мы с моей бывшей женой уже не особенно ладили. Ну, вы понимаете, вазектомию протоков.

Тут-то Меган поняла, почему он не желал обсуждать проблему по телефону. Вопрос слишком серьезен, его не решить одним телефонным звонком.

— Кажется, моя сестра об этом упоминала.

— А теперь… ну, в общем, теперь я не совсем уверен, что поступил правильно. То есть я хочу сказать, что действительно не хотел больше иметь детей от бывшей жены. И она не хотела. Но, возможно, мое решение было слишком радикальным.

— Проблема вполне обычная.

Он словно окаменел.

— То есть?

— Мы научились довольно успешно контролировать свою репродуктивную функцию. А вот личная жизнь все время выходит из-под контроля.

— Вы хотите сказать, что в вашей практике такое уже встречалось?

— Что именно? Сожаления мужчины по поводу операции? Да я даже не могу пересчитать количество таких обращений! Мне встречались и женщины, которые сделали стерилизацию, а потом очень жалели об этом.

— А я думал… не знаю… что я такой единственный. Наверное, вам это кажется глупым.

— Ничуть. Как правило, люди об этом мало распространяются. А что вы можете сказать о себе?

— Что я идиот, который превратил свою жизнь в полный кошмар.

— Ну, это несколько резковато. Я бы сказала, что вы просто сделали неправильный выбор. Впрочем, тогда, очевидно, он вам казался правильным. Так чем я могу вам помочь, Рори?

— Я хотел узнать, можно ли снова восстановить то, что было до операции?

Меган принимала подобных пациентов и раньше. Даже несмотря на свой небольшой врачебный опыт, ей уже приходилось вести с ними подобные разговоры. Очевидно, так и становятся настоящими врачами, думала она: вновь и вновь просматривая один и тот же сценарий человеческих страданий и выдавая на него автоматический ответ. Единственное отличие нынешнего случая от всех остальных заключалось в том, что этот человек был влюблен в ее сестру.

— Во-первых, — сказала Меган, — вас наверняка должны были предупредить о том, что операция необратима.

— Меня предупредили.

— Во-вторых, вы, очевидно, никогда бы не решились на такое, если бы считали, что в будущем об этом пожалеете.

— Разумеется.

— Все это так, но жизнь быстро меняется. Однажды утром вы просыпаетесь, а мир уже стал другим. Вы не хотели иметь детей от женщины, с которой прожили много лет. А потом прошли годы, и вы встретили другую женщину, от которой, как вам кажется, вы снова хотите иметь детей. Ну, например, такую, как моя сестра.

— Так вы хотите сказать, что операция обратима? Вы это хотите сказать?

— Именно так. Это происходит сплошь и рядом. Возвращение целостности протоков — не такая уж и проблема. Проблема в том, что никто не даст вам гарантии, что вы снова сможете иметь детей. Дело в том, что сперма вряд ли достигнет того уровня подвижности, которым обладала до операции. Тут вероятность пятьдесят на пятьдесят. Но есть одна вещь, которую я твердо выучила еще в медицинском колледже.

— Какая?

— Никто не знает своего счастья. Со всей ответственностью должна вас предупредить, что последствия вашего решения предугадать невозможно. К сожалению, ничего более позитивного я вам сказать не могу.

— Меня и это устраивает.

— И, кроме того… впрочем, меня это не касается…

— Говорите.

— Не думаю, что моя сестра хочет иметь детей.

— Это отлично! Просто великолепно! Потому что вы ничего об этом не знаете! Впрочем, как и я.

8

«Все словно ускользает у меня из рук», — подумала Кэт.

Человеку кажется, что все у него под контролем и своей жизнью он распоряжается сам. Что может сам решать, когда ему начинать свои дела, а когда заканчивать. А потом вдруг — раз! — и он понимает, что не контролирует абсолютно ничего.

Наконец-то они остались вдвоем с Рори. Джейк уехал к матери, и Кэт могла вновь находиться в квартире у Рори без опасений, что в любую минуту может натолкнуться на какого-то прыщавого и недружелюбного чужака.

Но однажды вечером Рори выпил две рюмки чего-то красного и начал приводить в порядок комнату для гостей. Обычно он держал там свой профессиональный инвентарь: белые костюмы для карате, разноцветные пояса в целлофановых упаковках, груши и другие спортивные снаряды для отработки ударов ногами и руками. На их место он привез из ИКЕА набор мебели с односпальной кроватью.

— Я тут подумал и решил, что Джейку надо выделить комнату, — сказал он. — Ведь несправедливо, что мальчику все время приходится спать на диване в гостиной.

— Но… то есть я хотела сказать, а куда ты денешь свой спортивный инвентарь?

На самом деле она хотела сказать: а как быть с нами?

Рори безразлично пожал плечами.

— Отнесу в школу карате. Главное, чтобы Джейк чувствовал себя здесь хорошо. — Он посмотрел на нее, и лоб его нахмурился. — А в чем дело?

— Ни в чем.

— Не надо притворяться, Кэт. Тебя злит, что я освобождаю комнату для Джейка. Ну, что ж, у меня есть сын. Неужели ты этого не понимаешь?

— А у меня нет сына. Неужели ты этого не понимаешь?

— Я не собираюсь с тобой спорить. И тем более извиняться за то, что у меня есть сын.

— Я и не прошу, чтобы ты извинялся. — Внезапно ей стало невыразимо грустно. — Просто я хочу… не знаю, как сказать… хочу, чтобы настоящее значило для тебя не меньше, чем прошлое.

— Послушай, все будет отлично. Вы обязательно поладите. Просто у него сейчас трудный возраст.

— Трудный для него или для меня? — Кэт помотала головой. — Нет-нет, я не то хотела сказать. Разумеется, ты хочешь, чтобы твой сын чувствовал себя здесь как дома. В этом нет ничего плохого. Только бессердечная корова стала бы против этого возражать. Я просто подумала… что тогда мы уже не сможем видеться так часто, как раньше.

У Рори вытянулось лицо.

— Из-за того, что я выделяю пространство для сына?

— Нет, из-за того, что мне тоже нужно свободное пространство. Вины твоей тут нет никакой. То, что ты делаешь для сына, — вполне естественно.

И оставить Рори тоже вполне естественно. Если она хочет найти в своей жизни опору, то она должна дать себе… как это называют в разных журналах?

Она должна дать себе время для поисков. Точно, это называется временем для поисков.

Согласно плану своей профессиональной практики, раз в неделю Меган должна была на автобусе ехать в одну из городских больниц, где с дюжиной таких же, как она, практикантов проводить нечто вроде конференции, на которой обсуждались насущные проблемы.

Пустые знахарские посиделки — так она отзывалась об этих собраниях, хотя в глубине души и признавала их несомненную пользу. «Какой-то кошмар!» — думала она каждый раз, возвращаясь с этих вынужденных перерывов в работе.

Остальные практиканты принадлежали к разным слоям общества и съехались из разных стран и континентов. Половина из них была выходцами из беднейших азиатских стран, и тем не менее, никаких расовых предрассудков между ними не существовало. Меган без всяких оговорок считала их своими полноправными коллегами. Все они были молоды, младше тридцати лет, чрезвычайно энергичны и преданы своей профессии (настоящие виртуозы!), успевшие пообтесаться в столичной жизни и хорошо выучить язык. Меган считала, что, предлагая такую форму общения, их наставники поступают правильно, потому что не могут же врачи говорить со своими друзьями и родственниками обо всем, что видят на работе! Никто их просто-напросто не поймет.

— Ко мне снова пришла та пациентка, которую избил муж, — сказала одна молодая женщина, блондинка с кудряшками и сильным акцентом непонятного происхождения. — Она приходит ко мне каждую неделю, вся в синяках и ссадинах, а однажды заявилась с поломанным ребром. Не знаю, писать докладную в органы, или нет?

— А что тебя останавливает? — спросил толстый китаец в массивных черных очках.

— У нее брак зарегистрирован, — вздохнула блондинка. — Появись у них на пороге полиция — и, боюсь, муженек ее вовсе прибьет.

— Национальная особенность, — усмехнулся студент из Индии. — Как вам нравится такое культурное поведение?

— Не говори никому! — посоветовал китаец. Его акцент напоминал странную смесь кокни и южно-китайского произношения. Все фразы звучали как команды. — Она не вынесет санкций и будет чувствовать себя еще несчастнее, чем прежде. Они все здесь такие.

— Терпеть не могу, когда мои пациенты требуют, чтобы я от них отстала и линяла в свою страну, — пожаловалась девушка из Пакистана. Одетая в мини-юбку, она казалась настоящей школьницей. — Вы заметили? Обычно они такое говорят, когда я не выписываю им то лекарство, которое они требуют.

— Фемазепам, например, — протяжно пропел индус. — Они всегда заявляют, что я могу катиться куда подальше, если я не выписываю по их требованию фемазепам.

Меган глубоко вздохнула и выпалила:

— Я беременна.

Все уставились на нее, как на зверя в зоопарке. В комнате повисло напряженное молчание.

После нескольких месяцев общей практики эти молодые доктора уже считали, что видели и слышали в своей жизни все. Они видели людей, укушенных хомяками в задний проход. Жен, которые спали с молотками под подушкой — для защиты не от воров, а от собственных мужей. Брошенных дома детей, которым приходилось месяцами самим о себе заботиться, пока их родители развлекались где-нибудь на Ибице. Перед их глазами проходил гротескный парад одичавших детей, малолетних воров и наркоманов, одиноких пенсионеров, мужчин с застрявшими в пылесосах членами, женщин, избитых и искалеченных мужьями-пьяницами, религиозных фанатиков, преступников всех мастей и разновидностей, — в общем, всех униженных и унижающих.

Доктора посещали жилые кварталы, где у всех были бейсбольные биты, хотя никто здесь отродясь не играл в бейсбол и лучшие представители молодого поколения либо спивались, либо заболевали и рано умирали. Все это практиканты уже видели и выписывали таким людям рецепты.

Но чтобы кто-то из их команды, причем человек высокого полета, вдруг забеременел? С таким они еще не сталкивались.

— Надеюсь, все будет в порядке, — сказала Меган, пытаясь придать своим словам уверенность, которой у нее не было и в помине. — Ребенок родится как раз к концу практики, а во время аттестационной сессии я буду кормить его грудью. Кроме того, у него нет отца. Но я думаю, что со всем этим справлюсь.

Никто не знал, что сказать.

Все они долго и много работали и зашли в своей профессии так далеко, и теперь доучивались последний год перед получением диплома и лицензии, и вдруг — на тебе! Увенчивает всю эту грандиозную конструкцию ребенок! Ребенок в такое время? Им это показалось каким-то извращением, словно измученный марафонец, пробежав всю дистанцию, вдруг решает на стадионе пробежать перед изумленной публикой еще кружочек-другой, причем — на руках.

Все смотрели на Меган молча, не выражая ни одобрения, ни сочувствия. Да, конечно, они понимали, что люди бывают разные, многие — со странностями, но чтобы такое? Казалось, что они ей не верят. Меган смотрела в их разноцветные лица и читала в них одну и ту же мысль: она блефует! Иначе просто быть не может!

Меган прекрасно понимала их чувства. Иногда она и сама не верила в то, что с ней происходит.

— Когда у них появляется ребенок, они меняются, — разглагольствовал Майкл. — Причем, меняется не только тело, но и взгляды на жизнь. — Он допил свое пиво и посигналил бармену, чтобы тот принес ему еще. Бармен его проигнорировал. — Центром их мира становится ребенок. А мужчины оказываются где-то на периферии вселенной.

Братья сидели в пабе недалеко от своего автосалона и разговаривали. Обычно они редко ходили по пабам и вообще к выпивке относились отрицательно.

— В итальянском языке нет слова алкоголик, — говорил им отец, глядя на то, как все их английские сверстники пухнут от пива уже в подростковом возрасте.

Но Майкл теперь не спешил после работы домой, хотя и не испытывал по этому поводу особой радости.

— Ты считаешь, что с нашей мамой тоже такое случилось? — спросил Паоло брата. — То есть она тоже потеряла интерес к отцу?

Майкл стрельнул в него оскорбленным взглядом.

— Не смей говорить такое о матери!

— Я просто размышляю. Она всегда мне казалась самой настоящей матерью, самой лучшей из всех, каких только можно себе вообразить. — При этих воспоминаниях Паоло улыбнулся. — Кормила нас, одевала, держала в строгости.

Майкл тоже грустно улыбнулся.

— Да, — согласился он. — Таково ее призвание.

— Может, она тоже изменилась, — продолжал Паоло. — Может, после нашего рождения мы тоже стали самыми главными персонами в ее мире. Но отец был счастлив. Они всегда казались вместе такими счастливыми, разве нет? Гораздо счастливее, чем современные пары.

— Тогда все было по-другому. Мужчины влюблялись в первую попавшуюся девчонку, женились на ней и жили до скончания века. Дом и работа, и никаких интрижек на стороне. А нас со всех сторон окружают соблазны. Современные женщины любят секс не меньше мужчин. До тех пор, пока мы на них не женимся.

Паоло с грустью посмотрел на брата и подумал о том, насколько они все еще близки друг другу и как он любит этого человека.

— Тогда давай начистоту, — сказал он. — Ты не виноват в том, что спутался с Джинджер. Во всем виновата твоя жена.

— Говори тише! — Майкл нервно оглянулся, и в глазах у него появилось затравленное выражение. — Я всего лишь имею в виду, что женщины используют свое материнство против тебя. Большая разница — не жить вместе с женщиной или жить с ней, но порознь. Быть неженатым или быть одиноким. Большая разница — сперва не иметь ребенка, а потом его заиметь. — Он посмотрел на брата с вызовом. — Я очень люблю свою дочь. Не могу себе даже представить, что любовь бывает сильнее.

Паоло положил ладонь на руку брата.

— Я тебя понимаю. Но тогда перестань блудить с кем попало. Ты ведь не хочешь развода, не так ли? Ты же не хочешь, чтобы Хлоя росла без отца? Наверняка ты хочешь, чтобы у твоей дочери была такая же семья, как у наших родителей. Такая же крепкая и настоящая семья.

— Моя семья уже никогда не станет такой.

— Но ведь это сумасшествие — ломать семью из-за какого-то случайного срыва. В этом нет никакого смысла! Ты же любишь свою семью, Майк, не правда ли? И не хочешь ее потерять?

— В Джинджер есть что-то такое, специфическое…

— В них во всех есть что-то специфическое, пока мы теряем из-за них голову, Майкл. Но это специфическое очень быстро улетучивается. Я имею в виду страсть. Этот… я не знаю… голод, что ли. Он утоляется и исчезает. Ты же знаешь об этом гораздо лучше меня, у тебя было столько женщин! Но то, что происходит между тобой и Наоко, — гораздо серьезнее. На основании этого можно построить жизнь.

Майкл повесил голову.

— Да, я люблю Наоко. И Хлою люблю. Но после того как она родилась, я не перестаю удивляться: как можно иметь в жизни так много любви и одновременно так мало радости?

— Что ты подразумеваешь под словом радость? Бесконечный, бессмысленный секс с незнакомкой?

— Ну, для начала — да.

— Ты глупая свинья! Предполагается, что это у женщины бывает послеродовая депрессия! А не у мужчины!

А про себя Паоло подумал:

«У нас все будет по-другому. Когда у нас с Джессикой родится ребенок, ничего подобного не произойдет. Потому что я не собираюсь делать трагедию из бессонных ночей, из детских капризов во время роста зубов, из смены пеленок и, вообще, из всего того, на что нам с Джессикой придется пойти ради ребенка. И я не возражаю против того, что ребенок станет самой важной персоной в жизни моей жены, а сексом мы будем заниматься только эпизодически. Потому что я хочу, чтобы она любила моего ребенка именно так, как должна его любить настоящая мать, то есть больше всего на свете. Потому что этот ребенок заслуживает того, чтобы его любили сильнее, чем меня.

И то, что случилось с Майклом и Наоко, никогда не случится у нас с Джессикой. С нами все будет в порядке. Сейчас самое главное — пережить ближайшие девять месяцев, и все».

И, оставив брата в пабе, Паоло отправился домой, к своей беременной жене, и бережно приложил ухо к ее все еще плоскому животу. Исполненные какой-то непозволительной радости, они оба улыбались и прислушивались, пытаясь уловить сердечный ритм плода — словно сигнал, который может донестись до них из самого центра Вселенной.

«Четырнадцать недель», — думала Меган, устало спускаясь после рабочего дня по больничным ступеням. За ее спиной в регистратуре какой-то бритоголовый мужчина в грубом свитере кричал медсестре, что он знает свои права.

Четырнадцать недель, думала она, легонько проводя рукой по своему животу, — жест ободрения, хотя она и не могла сказать наверняка, кого хочет ободрить: себя или ребенка. Ее беременность была уже заметна. Одежда становилась тесной. Ребенок научился сосать свой большой палец, и это вызывало в ней неизменное удивление.

В больнице имелась брошюрка для будущих матерей под названием «Первый триместр». Там давались вполне разумные советы для женщин, которые вели спокойную и размеренную жизнь и ни в чем не нуждались. «Подключайте к своим проблемам партнера. Не выбивайтесь из режима и позволяйте себе немного вздремнуть днем. Старайтесь поменьше уставать. Привыкайте к специальному лечебному белью. Пусть партнер делает вам расслабляющий массаж. Регулярно плавайте. Не держите проблемы в себе — разговаривайте с партнером».

Глядя на эту брошюрку, Меган хотелось смеяться.

— Меган!

Перед ней стоял Уилл, растерянный и смущенный, и на один короткий момент она обрадовалась его появлению какой-то абсурдной, безудержной радостью. «Подключайте своего партнера», — вспомнились ей автоматически слова из брошюрки. «Пусть партнер делает вам расслабляющий массаж». Однако Уилл уже не являлся ее партнером. И отцом ее ребенка тоже не был. С тех пор как они расстались, он забросал ее целым градом текстовых посланий по Интернету, которые она стирала, не читая. Что здесь можно было сказать? И все же она ощутила какую-то сладкую и щемящую тоску — сожаление, что предназначенный им двоим путь так и не будет пройден.

Если бы он любил только ее, то они бы до сих пор оставались вместе. Вполне возможно, что, в конце концов, у них бы была свадьба, а там, глядишь, и хорошенькие, шаловливые детки, которых они бы возили по воскресеньям к безмерно любящим их дедушке с бабушкой. «А на деле все сложилось так, что я даже не читаю его текстовых сообщений, — думала Меган. — Как же быстро мы стараемся забыть тех, кого когда-то любили».

— Ты хорошо выглядишь, Меган.

Они были так близки друг другу! Именно поэтому она обрадовалась, увидев его. Совершенно не факт, думала она, что с другим мужчиной она сможет испытать такую же близость, как с ним. В студенческие годы они так хорошо жили! Тратили свое драгоценное время на длинные разговоры, рассказывали друг другу секреты, истории из жизни. Не спали по ночам, потому что не могли вынести расставания друг с другом. Иногда по ночам они пили и курили, а потом встречали восход солнца.

Не то чтобы Меган не смогла бы найти себе мужчину лучше Уилла. Но этой роскоши бездумного и счастливого времяпрепровождения в ее жизни точно уже не будет. Глядя на Уилла, она вдруг поняла, насколько же сейчас одинока.

— Вернись ко мне, Меган.

Это невозможно. Из-за того, что он наделал. Из-за того, что наделала она. Лучше сразу же расставить все точки над «i».

— Уилл, я беременна.

От удивления у него раскрылся рот.

— Не от тебя, — добавила она поспешно.

Меган всегда считала, что фильм «Четыре свадьбы и одни похороны» нереалистичен. Что когда Энди Макдауэлл рассказывает Хью Гранту свою историю, тот в ответ ведет себя весьма глупо: слишком благородно, что ли.

— Ах ты, шлюха! — заорал Уилл, побагровев от гнева (совершенно не так, как Хью Грант), силясь удержаться от слез. — Ты грязная шлюха!

«В наши дни мужчины уже не ждут, что девушка окажется девственницей, — думала Меган. — Но хотят, чтобы она создавала для них иллюзию девственности. А как же правда? Правда кажется им невыносимой».

— Кто он, скажи, ты, подлая тварь! — продолжал кричать Уилл. — Я его убью!

«Видимое целомудрие, — продолжала размышлять Меган. — Вот чего они от нас ждут».

Но это невозможно, когда впереди тебя ждет пополнение семейства.

Джессика вошла в магазин «Путь к материнству» с робостью и гордостью одновременно.

Вокруг бродили женщины на разных сроках беременности и рассматривали соответствующие модели одежды: военные брюки с широченными эластичными поясами, цветастые блузы, строгие костюмы все с теми же широченными эластичными поясами. Специфическую предродовую одежду на все случаи жизни и на любой вкус.

Периодически женщины слегка дотрагивались до своего живота и похлопывали по нему, словно защищая от каких-то невидимых внешних воздействий. Этот загадочный жест беременных женщин Джессика сама уже начала потихоньку перенимать.

Магазин «Путь к материнству» отличался от других магазинов одежды кардинально. Здесь не было скучающих мужей и бойфрендов, которые, тоскливо вздыхая, сидели по стеночке с отсутствующим видом. Казалось, здесь никто никуда не торопился, и в распоряжении этих женщин было времени хоть отбавляй, или, вернее, они чувствовали себя так, словно по праву им принадлежит целая вечность. Периодически они заговаривали с продавщицами, и эти разговоры представляли собой смесь важных и неважных замечаний, банальных фактов или чего-то, имеющего отношение к вечности.

— У вас есть брюки той же модели, только другой расцветки? Мне еще месяц ходить до родов.

Слушая эти разговоры, Джессика не могла не улыбаться. Потому что она сама теперь была такой же, как они.

Вот она взяла в руки розовое цветастое платье. Модель ничем не отличалась от тех, в которых ходят на дискотеки (или в бар, или в клуб) молодые, не беременные девчонки. Меган оно, пожалуй, подойдет, но только не самой Джессике. Хотя это платье точно соответствовало образу, какой Джессика придумала себе для материнства.

— Хорошенькое, не правда ли? — обратилась к ней продавщица.

Джессика улыбнулась.

— Да, мне оно нравится.

— Действительно, почему бы женщине во время беременности не выглядеть модной и сексуальной, — продолжала продавщица. — Мы в нашем магазине заботимся о том, чтобы вы с гордостью носили свой живот.

Джессика взглянула на свой плоский живот.

— Не беспокойтесь, — поспешила улыбнуться продавщица. — Ваш живот тоже со временем округлится, я вам обещаю. У вас, наверное, месяца три, не больше?

— Еще не совсем, — пробормотала Джессика.

— Почему бы вам его не примерить?

На самом деле, почему нет? Теперь она тоже стала членом этого элитарного клуба беременных женщин. И хотя старая одежда все еще на нее налезает, нет никаких препятствий к тому, чтобы начать обновлять свой гардероб заблаговременно. Джессика всегда все делала заблаговременно.

И с работы ушла заблаговременно — еще не будучи беременной, но со страстным желанием иметь ребенка. И близким рассказала о своем положении, не дождавшись положенных трех месяцев. И в магазин «Путь к материнству» пришла, хотя никаких признаков живота у нее еще нет и в помине. А все потому, что она не могла больше ждать. Не могла дождаться, когда, наконец, обнимет своего ребенка, создаст настоящую семью, и жизнь наладится окончательно и бесповоротно.

Джессика вошла в примерочную и вдруг почувствовала сырость в туфлях. Сперва она даже ничего не поняла. Откуда эта сырость в туфлях? О том, что у нее началось кровотечение, она даже не догадывалась. Просто сырость в туфлях — и всё.

Но потом ее вдруг обуял страх, она взглянула вниз и начала осматривать на себе одежду, и тут увидела кровь. Много крови. На руках, на некупленном предродовом платье, розовом в цветочек. Кровь текла по ногам и проникла в туфли.

«Мой любимый ребеночек!»

9

Сперва ему показалось, что это его жена.

Что-то в овале ее лица, в форме глаз заставило Паоло на секунду подумать, что это Джессика.

Впрочем, на таком расстоянии — с противоположного конца больничного коридора, да еще после бешеной гонки на машине в больницу его ошибка была вполне объяснима. Это оказалась Меган, ее сестра. Он бросился к ней со всех ног.

— Как она? С ней все в порядке? — задыхаясь, спросил он.

— Паоло, успокойся, с Джессикой будет все нормально, ты понял? Просто она потеряла много крови. А потом ей должны сделать то, что врачи называют чисткой.

Он изо всех сил пытался понять. Как такое могло случиться?

— Процедура вполне стандартная. Очень простая. Чистка — это маленькая операция. Беспокоиться тут не о чем. Из ее матки необходимо извлечь все оставшиеся после беременности продукты и ткани.

— Но она выздоровеет?

— Да, Паоло, я тебе обещаю, что она выздоровеет.

— И ребенок выздоровеет?

Меган смотрела на него в растерянности.

— Паоло… Джессика потеряла ребенка.

— Что?

— У нее выкидыш.

— Выкидыш? — Он отвел глаза, пытаясь переварить полученную информацию. — Наш ребенок умер?

— Мне очень жаль.

— Но ей еще должны сделать операцию?

— Да, чистку. Вычистить ее матку. В ней ничего не должно остаться инородного, а то может начаться воспаление. Но анестезию ей можно ввести только через пару часов.

Казалось, до Паоло медленно доходило сказанное Меган.

— Так мы потеряли нашего ребенка?

— Когда-нибудь у вас обязательно родится прекрасный ребенок, Паоло.

Он повесил голову.

— Что мы сделали неправильно?

— Ничего неправильного вы не сделали. Я понимаю, что все это ужасно. Но такое случается часто. Выкидышем оканчивается каждая четвертая беременность.

— Где она? Где моя жена? — Ему захотелось увидеть ее немедленно, сию же секунду.

Меган указала на дверь одной из палат и, игнорируя осуждающие взгляды пробегающих мимо сестер, достала мобильный телефон, снова набрала номер Кэт.

Паоло постучал, вытер глаза кулаком и тихо вошел внутрь.

«Моя любимая женушка!» — думал он.

В палате горел свет единственной зудящей лампы над головой у Джессики. Но даже в этом мертвенном свете Паоло прочел всю хронику последних событий на ее лице. Большая потеря крови. Страшная усталость. Но самое главное — страшное, непомерное горе от потери так и не рожденного ею существа.

Она полулежала на нескольких высоких подушках, но казалась спящей. Паоло придвинул к кровати стул и взял жену за руку. Потом зарылся лицом в больничные простыни и зарыдал.

— Извини, — произнесла Джессика одними губами.

— Ты должен надеть презерватив, — сказала Кэт.

Парень улыбнулся и дотронулся до полей своей стильной меховой шляпы.

— Но я хочу тебя чувствовать! — возразил он.

— Ты прекрасно можешь чувствовать меня через презерватив. Или сегодня ночью ты не почувствуешь ничего, кроме своей собственной руки. — Она усмехнулась. — Итак, твой выбор?

— Посмотрим, что у нас тут есть, — пробурчал он и пошел будить своего товарища по квартире.

Рубашку он стянул с себя, как только они сюда вошли. Надеялся, что при виде его загорелого, накачанного тела она станет сговорчивее. Но, оставшись в одиночестве, Кэт вдруг почувствовала себя не в своей тарелке. На столе стояли грязные контейнеры от готовой пиццы, по углам валялись кучи грязного белья, в раковине — недокуренные сигареты с марихуаной. Она пришла сюда, к нему домой, чтобы встряхнуть свое тело. Но действительно ли ей хотелось это делать в таком месте?

Они встретились в клубе, куда обычно ходил развлекаться ее кухонный персонал. Ей понравилась его шляпа. Потом они танцевали. Она спросила, как его зовут, но тут же забыла: Джим? Джон? А спросить еще раз постеснялась. Впрочем, это было совсем необязательно.

Они обнялись. Смешно, думала Кэт, целоваться в их возрасте, как подростки. Но никому и в голову не пришло посмотреть на них дважды. Фраз было произнесено по минимуму — изредка они пытались перекричать музыку, — но ее это устраивало. Она устала от разговоров.

Он вернулся в комнату с упаковкой презервативов, поскреб орлиную татуировку на своем бицепсе, и она поняла, что ей очень хочется домой. Да, ее тело действительно нуждалось в хорошей встряске, но перед встряской ему не мешало бы дать хороший отдых. Кроме того, обнаружилось еще кое-что весьма странное, чего она сначала толком и не осознала.

То есть ей хотелось встряски, но вместе с Рори.

— Извини, — сказала Кэт. — Мне нужно идти.

— Но почему?

Она беспомощно пожала плечами, не зная, что ему на это сказать. Потом вдруг вспомнила одну поэтическую строку, которую когда-то выучила под серыми небесами Манчестера:

— Когда есть желание — все вокруг цветет; когда оно исполняется — все вокруг увядает.

— Что-что?

— У меня началась менструация, — солгала Кэт, чтобы все упростить.

Ей стало страшно: а вдруг он разозлится, станет ей угрожать? Но он всего лишь снял со своей бритой головы меховую шапку и глубоко вздохнул. А потом даже вызвал ей такси. Когда они расставались, он сказал:

— Современные девушки иногда меня просто удивляют. Они сами не знают, чего хотят. Разве не так?

Ей нечего было на это возразить.

На следующее утро, когда она завтракала в одиночестве в одном из ближайших к ее дому кафе, ей пришла в голову мысль: познакомиться с мужчиной очень легко. Но как познакомиться с мужчиной, который не носит в жару меховую шапку?

Как познакомиться с нормальным человеком?

Потом она включила автоответчик и прослушала сообщения Меган, и из ее головы мгновенно улетучились мысли о мужчинах и женщинах, которые по каким-то причинам так и не смогли встретиться и отправиться в постель, и о мужчинах, которые так и не догадались, что ее это совершенно не интересует.

Паоло задернул шторы и запер на два оборота входную дверь, таким образом полностью отгородившись от внешнего мира.

Потом он вошел в гостиную и проверил, как себя чувствует Джессика. Она все еще сидела с ногами на диване и лениво просматривала глянцевый журнал, который он ей принес.

— Я сделаю что-нибудь поесть, — сказал он, и, когда она подняла к нему свое похудевшее, обескровленное лицо, его сердце снова упало. «Надо держать себя в руках», — подумал он, а вслух произнес: — Что хочешь на ужин, Джесс?

— Мне все равно, — ответила она, но, впрочем, улыбнулась.

Он отправился на кухню, открыл холодильник и начал искать что-нибудь, что могло бы ее подкрепить. Мясной соус и макароны, да еще, может быть, зеленый салат, если, конечно, в холодильнике обнаружатся овощи. Кроме того, красное вино. Ему очень хотелось приготовить для жены нормальный ужин.

Все вокруг считали, что он ее любит за то, что она такая красивая. Сперва, может быть, так оно и было, думал он. Но Джессика обладала не только красотой, но и мужеством. Ее внешняя хрупкость и беззащитность были обманчивыми. Стоило только посмотреть на нее сейчас: как она гордо держит голову, когда, казалось бы, должна сломаться под тяжестью пережитого.

Глядя на собеседника, она упрямо поднимала подбородок — Паоло думал об этом, пока готовил ужин, и периодически заглядывал в гостиную, чтобы убедиться, что с Джессикой все в порядке. И всякий раз она отрывалась от журнала и улыбалась ему в ответ, и у него теплело на душе.

Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга.

Приготовив ужин, он внес в гостиную поднос, уставленный тарелками с горячими спагетти, салатом, сооруженным из увядшей зелени и перезревших томатов, и бутылкой лучшего вина, которое он смог найти в доме.

— Фирменное вино этого дома, — провозгласил Паоло. — Знаменитое Бареси Болоньез.

Он очень боялся, что вот сейчас она устало скажет ему, что не голодна, но она отбросила в сторону глянцевый журнал и потерла ладони.

— Где ты хочешь есть — за столом или на диване? — спросила она, меняя положение тела. Он взглянул на ее голые ноги и ощутил прилив желания.

— А ты как хочешь? — спросил Паоло и поставил поднос на журнальный столик. Потом откупорил бутылку вина: «Надо дать ему слегка выдохнуться», — подумал он.

— Мне хорошо здесь, — сказала она.

— Тогда давай ужинать здесь.

Они сидели перед телевизором, ели, потягивали вино и разговаривали о том, что ему предстоит завтра сделать на работе.

Двери были заперты, шторы задернуты, они были сыты и чувствовали себя в безопасности и тепле, и им казалось, что на свете не существует никого, кроме них троих.

Кроме Паоло, Джессики и их нерожденного ребенка.

— Что это за песенка, которую ты все время поешь? — спросила Джессика.

Она сидела на верхней ступеньке лестницы и наблюдала за тем, как Хлоя, пыхтя и отдуваясь, пыталась на четвереньках покорить свой личный Эверест, то бишь самостоятельно подняться по лестнице. Наоко следовала за ней по пятам, готовая в любую минуту подхватить дочь, если та вздумает упасть. Во рту Хлоя держала соску, но при этом ухитрялась хрюкать и ворчать, и, выбрасывая вверх свои маленькие ручонки, словно пловчиха, переваливалась на новую ступеньку, в то время как Наоко напевала по-японски какой-то приятный мотив.

— Что это за песенка? — снова спросила Джессика.

— Да это простенькая детская песенка, — улыбнулась Наоко. — В ней говорится о псе, который работал полицейским и нашел однажды на улице потерянного котенка.

Хлое эта песенка очень нравилась. Всю неделю она была в плохом, капризном настроении, потому что у нее резались новые зубки, и успокоить ее могли только некоторые, самые любимые вещи.

Например, она любила сосать пустышку, причем не просто сосать, а причмокивать при этом. Она любила играть в игру «Я сама поднимаюсь по лестнице». И еще она любила эту симпатичную японскую песенку.

А от того, что ей нравилось, Хлоя никогда не уставала. И могла повторять это до бесконечности. И готова была закатить истерику, если ее желания не выполнялись. На этой неделе Наоко и Хлоя приходили к Джессике каждый день. Дело в том, что и Наоко, и Джессика (каждая по-своему) чувствовали себя одинокими. Проводя все дни с маленькой Хлоей, Наоко испытывала потребность в общении со взрослыми людьми. А на Джессику вид матери и ребенка действовал благотворно, словно залечивая глубокие, все еще свежие раны.

Эти встречи радовали их обеих. Наоко могла пообщаться с человеком, разговор с которым состоял не только из детских междометий и невнятных звуков, а Джессика была счастлива избавиться от гнетущей тишины, которая царила в доме до тех пор, пока ее муж не возвращался с работы.

Наоко имела возможность спокойно приготовить Хлое еду, потому что в это время ребенка развлекала Джессика. Наоко доводила молочко до нужной температуры и — так как Хлоя уже перешла на твердую пищу — размалывала овощи и фрукты до нужной консистенции, чтобы девочка с ними справилась. Джессика научилась менять Хлое памперсы, купать ее, укладывать спать днем. Единственное, чего не умела делать Джессика, это петь волшебную японскую песенку. Впрочем, даже ее она уже сама знала почти наизусть:

— Кошечка не могла объяснить копу, где она живет и как ее зовут, — рассказывала Наоко, пока Хлоя пыталась преодолеть последние ступени лестницы и от чрезмерного напряжения ворчала еще громче. — Она могла только плакать.

У Хлои открылось второе дыхание, и она победно оставила позади последние две ступеньки. Джессика поймала ее на руки и горячо поцеловала в щечку. Как всегда, свежий детский запах поразил ее в самое сердце. Это было что-то невыразимо трогательное, мятно-молочное и цветочное одновременно. Наоко поднялась вслед за дочерью и села рядом с Джессикой. Между ними теперь установились простые дружеские отношения. Они стали настоящими подругами.

— А о чем еще говорится в этой песенке? — спросила Джессика.

— Я попробую передать смысл, — с улыбкой ответила Наоко и начала переводить:

Маленькая кошечка потерялась.

Где твой дом? Где твой дом?

Она не знает, где ее дом.

Она забыла, как ее зовут.

Мяу, мяу, мяу.

Мяу, мяу, мяу.

Она только плачет.

Но пес-полицейский растерялся тоже.

Гав, гав, гав.

Гав, гав, гав.

— Наверное, при переводе что-то теряется, — сказала под конец Наоко.

— Вряд ли, — возразила Джессика. — Я бы в жизни не подумала, что пес-полицейский растерялся и не знает, что делать. Они оба растерялись — мужчина и женщина.

— То есть, кошечка и собачка.

— Песенка чудесная, Наоко.

Некоторое время они сидели молча, не испытывая потребности говорить, и ждали, пока Хлоя отдохнет и вернется в базовый лагерь у подножия лестницы, чтобы начать оттуда новый подъем на вершину. А потом Джессика сказала:

— Я видела своего ребенка. Он сидел в мешочке кремового цвета. Совсем крошечный мешочек. А вокруг много, много крови. Но все равно, это был уже настоящий ребенок. Многие говорят, что это еще не ребенок, но они не правы. Конечно, имени у него еще не было. Я даже не знаю, кто это был: он или она. Но все равно: во мне сидел настоящий ребенок! А потом он умер, и те, кто утешает меня тем, что у меня будет другой ребенок и что обо всем, что было, мне надо поскорее забыть и не принимать близко к сердцу, просто ничего не понимают! У меня умер ребенок, причем именно этот! Доктора, сестры — никто этого не понимает. Им кажется, что я плачу о самой себе. А я плачу о том ребенке, который никогда не появится на свет. О том самом, конкретном ребенке, и именно о нем.

Она посмотрела на Хлою, которая пыталась освободиться из рук матери, чтобы начать игру с начала.

— У Майкла связь на стороне, — тихо произнесла Наоко.

Джессика ошарашенно посмотрела на нее:

— Как такое может быть? Как он мог так с тобой поступить?

— Дело не во мне. Дело в нашей семье.

— А откуда ты узнала?

— Мне написала эта женщина. Если хочешь, я покажу тебе письмо, хотя, кажется, я его уже выбросила. Она говорит, что беременна. — Наоко горько рассмеялась. — Если бы ты ее увидела, то наверняка подумала бы, что она слишком стара для таких приключений. Это женщина с его работы. Секретарша в салоне.

Джессика однажды видела Джинджер и, помнится, подумала, что когда-то та наверняка была красавицей.

— Теперь он клянется именем матери, что все позади. Говорит, она ушла из фирмы. Обещает, что больше никогда в жизни ее не увидит. Но как я могу ему верить?

Наоко взяла на руки дочь и прижалась к ней лицом. Джессика знала, что ей тоже знаком этот запах — запах головокружительной детской чистоты, от которого перехватывало дыхание. Как может быть человеческое существо таким чистым и неиспорченным?

— Очень трудно уйти от человека, когда у тебя ребенок, — продолжала Наоко. — Ведь тут замешана и ее жизнь. Если я уйду, то разобью и ее семью тоже.

Джессика смотрела, как Наоко бережно отнесла Хлою вниз и поставила на ковер. Потом снова поднялась наверх и села рядом с Джессикой. Хлоя радостно улыбалась им снизу, предвкушая впереди новый подъем, на этот раз без материнской страховки.

— Ничего, пусть попробует сама, — сказала Наоко. — Вряд ли она упадет. У нее уже хорошо получается.

— Да, — отозвалась Хлоя, указывая крохотным пальчиком на мать и Джессику. — Да.

«Да» было первым словом, которое она научилась произносить. Майкл считал, что оно означает «папа», но он ошибался. Оно означало: «Я на тебя смотрю». И еще: «Что все это значит?». И еще: «Какой забавный этот ваш старый мир!». Короче, оно означало и будет означать все, что угодно, до тех пор, пока Хлоя не научится выговаривать свое второе слово.

— Что же теперь будет? — спросила Джессика.

— Не знаю. Майкл говорит, что все позади, и мне бы очень хотелось ему верить, но мне почему-то кажется, что он лжет. Можно, конечно, попросить его уйти, но тогда Хлоя будет расти без отца. Или можно его простить, но тогда я буду знать, что у меня муж, который любит погуливать на стороне. В любом случае проиграю либо я, либо мой ребенок. И поэтому я не знаю, что делать.

Джессика и Наоко еще немного посидели молча, а когда Хлоя начала свое новое восхождение на вершину лестницы, обе запели ее любимую японскую песенку. Сперва Джессика неуверенно повторяла за Наоко, а потом пела все увереннее.

Маленькая кошечка потерялась:

Мяу, мяу, мяу,

Мяу, мяу, мяу.

Пес-полицейский растерялся:

Гав, гав, гав,

Гав, гав, гав.

Когда Хлоя добралась до вершины и взглянула на них сияющими глазами, обе женщины тоже засмеялись от счастья. И Хлоя вторила им, демонстрируя все свои блистающие непорочной новизной выросшие зубки.

Часть II

Семья из двух человек

10

Посреди квартала красных фонарей в Маниле находился бар «Киску потискай».

Этот бар появился здесь во времена Вьетнамской войны, и вначале его клиентами были, в основном, американские солдаты, желающие отдохнуть и поразвлечься. Затем времена изменились, и сегодня сюда заходили, как правило, бизнесмены-репатрианты, желающие подцепить девочку и уколоться. И музыка за тридцать лет тоже существенным образом изменилась.

На сцене все так же извивались и улыбались молодые женщины в бикини, а мужчины в рубашках с короткими рукавами все так же относили к своим столикам громадные кружки пива и, невозмутимо наблюдая за привычными танцами на сцене, прикидывали, осилят ли они сегодня какую-нибудь из этих кисок, или на этот раз им придется воздержаться.

Кирк стал завсегдатаем этого бара после того, как его уволили из школы аквалангистов в Цебу. Англичанин, владелец школы, очень извинялся: всего несколько месяцев назад он убедил Кирка переехать на работу из Сиднея на Филиппины. Однако разгул терроризма в здешних местах распугал большинство туристов, и Кирк целыми днями просиживал в своей лодке один.

Наверное, ему надо было вести себя со своим боссом пожестче. Но правда заключалась в том, что он был рад уехать из Австралии. Его девушка без устали болтала о том, «куда они вместе поедут», а Кирк нутром чуял, что туда, куда хочется ей, они вместе не поедут никогда. Раньше он абсолютно не сомневался в том, что когда-нибудь на ней женится, однако жизнь распорядилась по-своему. Вернувшись из Европы, Кирк уже не мог прикидываться, что их отношения остались неизменными. Он и сам сильно изменился. И не последнюю роль тут сыграла встреча с Меган.

Свою австралийскую девушку он потерял окончательно, а затем и работу на Филиппинах. Поэтому он часто заходил в бар «Киску потискай», наблюдал за этими акрами обнаженного женского тела на сцене и пытался растягивать выпивку так, чтобы не опьянеть к тому моменту, когда придется давать бармену отступное — фиксированную таксу за то, что на эту ночь бар остается без одной из своих работниц. После этого он отправлялся с девушкой в свой отель.

— Вы откуда? В каком отеле остановились?

Перед ним возникла стройная женщина в зеленом лайкровом бикини.

— Вы очень даже гвапо, — продолжала она, складывая из пальцев рамку для его лица.

— Спасибо, — ответил Кирк, хотя и знал, что слово «гвапо» («лапочка», «хорошенький» на местном диалекте), скорее, подходило погонщикам слонов, чем ему.

Как и большинство девушек в «Киску потискай», эта тоже представляла собой странную смесь застенчивости и бесстыдства. После того как они познакомились, девушка уперла руку в бок и, покачиваясь на высоких каблуках, слегка повертела бедрами.

— Мне всегда мало, — сказала она. — О! Мне всегда мало!

Он вежливо улыбнулся и посмотрел на сцену. Обычно здешние девушки танцевали в ленивом, лунатическом ритме. Сказывалась и скука, и постоянная усталость. На их стороне, конечно, была молодость (вряд ли кому-то из них было больше двадцати пяти лет), но если никто не платил за них на эту ночь отступное, то перед ними открывалась перспектива танцевать без перерыва до четырех утра. Правда, иногда местный диджей ставил такую музыку, которая словно возвращала их к жизни, и тогда они начинали смеяться, и распускали свои длинные черные волосы, и двигались с неподдельной радостью и свободой, потому что начинали танцевать не для глазеющих на них мужчин, а для самих себя.

Особого смысла в тех песнях, которые они любили, тоже не было. И хотя эти девушки являлись искренними поклонницами современной музыкальной попсы, все же к жизни их пробуждали совсем другие песни, те, которые зачастую оказывались на много лет старше их самих и уж тем более тех модных шлягеров, которые постоянно звучали на дискотеках по всему побережью. Это были песни, неподвластные моде.

Например, девушки из «Киску потискай» возвращались к жизни, слушая «Вздрогни» группы «Дом боли»; и «Без тебя» группы «Ваше Преосвященство»; и «Секс-бомба» Тома Джонса; и «Увидимся, когда ты вернешься» Кулио; и «Макарена» Лос дель Мара. Но самым беспроигрышным вариантом для них была песня «Девушка, как ты» Эдвина Коллинза.

«Да-да, — думал Кирк, — та самая девушка. Девушка, как Меган».

До чего же все это глупо. Он прекрасно осознавал всю глупость своих размышлений. Они провели вместе всего одну ночь, но как-то так случилось, что за эту ночь Меган забралась к нему под кожу. И не вылезала до сих пор. Может быть, кстати, именно потому, что их связывала только одна ночь. А может, и потому, что у него не было ни малейших шансов выбросить ее из головы. Но скорее всего потому, что она ему понравилась, а он ей не очень.

«Меган», — думал он, глядя на полтора десятка кружащихся по сцене девушек — все полуобнаженные, и все за умеренное отступное могут стать на эту ночь его. При желании он волен пригласить к себе двух или, если осилит, даже трех. При желании может объесться ими до тошноты и получить несварение желудка.

«Меган, Меган, Меган».

Он выпил еще пару коктейлей «Сан Мигель». Девушка в зеленом бикини от него не отходила, даже собственнически положила руку ему на плечо. В смутном, мерцающем свете «Киску потискай» он разглядел на ее животе шрам от кесарева сечения.

«Да, — подумал он, — большинство здешних работниц имеют детей. А иначе с чего бы они тут околачивались? Неужели им это нравится? Или их действительно вдохновляют жуткие мужики, которые сюда приходят?»

Видя, что он за ней наблюдает, девушка зажмурила глаза и открыла рот. И снова повертела перед ним своими худыми бедрами.

— О, мне всегда мало!

Понимая, что Меган сегодня ночью ему все равно не светит (а может, не светит никогда), он заплатил за девушку отступное и подождал, пока та переоденется. Когда она вернулась из раздевалки, Кирк почувствовал к ней искреннюю нежность. Вместо профессиональных бикини и каблуков на ней теперь были надеты до слез заурядные майка и джинсы, в каких ходят все простые цивилизованные люди. Стоило ей сменить костюм — и она превратилась из шлюхи в обыкновенную женщину, из тех, например, какие живут с вами по соседству.

Выйдя из радиуса действия вышибал и подальше от сладколицего бармена, хранящего под барной стойкой дробовик, девушки оказывались в полной власти своих клиентов. Им приходилось путешествовать по странным гостиничным номерам и с пожилыми немцами, и скандинавами, и англичанами, или даже с молодыми австралийцами, и они готовы были торговаться с ними о цене и часто платили за это жизнью.

Кирк не стал торговаться. Он просто отдал ей все, что было у него в кошельке, и сказал, чтобы она купила что-нибудь для своего ребенка. Она была ему благодарна.

— Мне всегда мало, Дирк! — шептала она ему в кромешной тьме филиппинской ночи. — О, Дирк, мне всегда мало!

Он понимал, что она говорит правду. При том устройстве мира, которое существует сейчас, всем нам всегда будет мало.

Меган устало поднималась по лестнице в доме, расположенном в квартале Санни Вью.

Ребенок в ее животе спал. Она (теперь Меган точно знала, что это она) всегда спала, когда Меган ходила пешком. Ритмичное покачивание материнского тела во время ходьбы успокаивающе действовало на эту нерожденную девочку, и она засыпала. И только когда сама Меган после трудового дня падала на кровать и пыталась забыться сном, в стенку ее матки тут же начинал барабанить маленький кулачок и ножка, причем, с пугающей силой.

«Ты моя девочка, — думала Меган, слегка похлопывая по своему теперь уже огромному животу рукой: это с некоторых пор стало для нее чем-то вроде ритуала. — Поппи, — думала Меган. — Доченька моя — Поппи. Скоро ты родишься».

На двадцать девятой неделе беременности Меган не узнавала своего тела. На груди проступили толстые синие сосуды. На животе и бедрах появились следы перетяжек, а вместе с ними — невыносимый зуд. Во сне ей приходилось просыпаться едва ли не каждый час — так сильно хотелось почесаться, или сходить в туалет, или Поппи давала ей изнутри хороший пинок.

И вот, поднявшись на верхний этаж, Меган выглянула в окно, посмотрела на расстилающийся внизу серый бетонный пейзаж и вдруг почувствовала схватку в животе.

Ощущение было, скорее, неприятным, чем болезненным, и, хотя сердце у нее в панике забилось чаще, она прекрасно понимала, что эта схватка ненастоящая. Это была так называемая схватка Бракстона-Хикса. Ложная схватка — что-то вроде репетиции перед премьерой.

Меган опустилась на холодную бетонную ступеньку лестницы и подождала, пока неприятные ощущения пройдут. Мимо нее промчался бледный ребенок на велосипеде, но она невозмутимо продолжала массировать ноги и слегка поглаживать живот.

— Еще рано, Поппи, — шептала она. — Еще немного рановато.

С трудом заставив себя встать, Меган подошла к двери миссис Марли. Из-за двери раздавался тяжелый ритм рока, от которого вздрагивала даже дверь квартиры. Вздохнув, Меган позвонила. Никакого ответа. Она снова позвонила, а затем настойчиво постучала. Наконец миссис Марли открыла дверь. Музыка ударила Меган в лицо, словно порыв раскаленного воздуха из печи, и она почувствовала тошноту. Миссис Марли с сигаретой во рту подозрительно оглядела ее.

— Дейзи там, — прохрюкала она, а потом сказала с гадкой усмешкой на лице: — И тебя, дорогуша, бросили в интересном положении?

Меган не стала отвечать, просто вошла в квартиру. В ней царили еще больший беспорядок и запущенность, чем раньше. Казалось, повсюду были разбросаны грязная одежда и вонючие остатки еды. Под ногами валялись сломанные игрушки, а, кроме того, многочисленные кассеты и компакт-диски. Дейзи лежала на диване, укрытая до подбородка одеялом, и держала в тоненькой ручке наполовину съеденное шоколадное яйцо.

Меган присела к ней на диван и улыбнулась. Потом оглянулась на миссис Марли и попросила:

— Вы не могли бы выключить музыку?

— Это мой брат, — объяснила она. — Уоррен. Он говорит, что такую музыку надо слушать громко, иначе не получишь удовольствия. Из-за этого его уже выгнали из одной муниципальной квартиры.

В комнату вошел, дымя самокруткой, ленивый молодой человек в теплом спортивном костюме фирмы Адидас. Он вытащил сигарету изо рта и внимательно посмотрел на Меган.

— Прошу вас, вы не могли бы выключить музыку? — обратилась она к нему.

— Пошла к черту, сучка, — ответил молодой человек. — Я имею на это право и не собираюсь слушать сучек вроде тебя.

Он повернулся и ушел в спальню, излучая злобу и негодование. Меган сдалась и снова повернулась к Дейзи.

Ребенок жаловался на боли в желудке. Меган осмотрела ее, смерила температуру, а затем понюхала недоеденное шоколадное яйцо. Вроде бы ничего подозрительного.

— Дейзи! — сказала Меган.

— Да, мисс?

— Тебя в школе кто-нибудь обижал?

Пауза.

— Элвис отнял у меня деньги на сладкое.

— Ужасно! — не сдержалась Меган. — А ты не пробовала поговорить с учителем? Или с мамой Элвиса?

Молчание.

— Я считаю, что у нее аппендицит, — поставила диагноз миссис Марли. — Его надо вырезать.

— Но я не нахожу у Дейзи аппендицита, — ответила, вставая, Меган. — Просто ее запугали в школе.

— Кажется, ты уже и раньше ошибалась, дорогуша, не так ли? — вспылила миссис Марли. — Несмотря на всю твою учебу. Ходят тут всякие! Ничего не понимают в болезнях! И никто мою Дейзи не запугал, заруби себе на носу!

— Миссис Марли… — начала Меган, а потом вдруг увидела Это. Оно выглядывало из-под сломанного дивана, замаскированное под коробку из-под пиццы. Шприцы. Меган быстро вскочила на ноги и бросилась к телефону.

— Куда вы звоните, уважаемая леди? — всполошилась миссис Марли.

— В службу социальной защиты.

Миссис Марли не стала терять времени и немедленно позвала из спальни брата. Меган ничуть не сомневалась в том, что эти люди сейчас закатят сцену. Они орали в два голоса, как сумасшедшие, тяжелый рок грохотал, как прежде, ребенок начал плакать.

Голос автоответчика в трубке сказал, чтобы Меган дважды нажала кнопку со звездочкой, но она не успела этого сделать, потому что он напал на нее сзади. Рукой схватил за шею и начал оттаскивать от телефона.

«Ничего страшного, — думала она, — я должна с этим справиться. Четыре года в школе карате чему-то меня научили. Я знаю, что надо делать. Ударить каблуком ему под коленку. Попытаться отодрать ногтями кусок плоти от бедра. Найти на его запястье болезненную точку». Но в голове почему-то вдруг образовалась полная пустота. Она не могла вспомнить ни одного из тех уроков, которые Рори прилежно преподавал ей по пятницам в течение целых четырех лет.

Между тем, выкрикивая непристойности, Уоррен Марли ударил ее головой об стену, потом оттащил назад и ударил снова. Словно безвольную спортивную грушу.

— Ты, сволочь, я свои права знаю! — вопил он, словно в бреду. — Ты, корова паскудная, у меня есть права, и я желаю делать, что мне нравится!

Четыре года прилежных занятий в школе боевых искусств — и она не может вспомнить ни одного приема. Рори возился с ней с полной отдачей — а когда понадобилось, она оказалась беспомощна, как ребенок. Четыре года, одетая в белую спортивную форму, она отрабатывала удары руками и ногами, делала блокировку — а теперь не может найти в своей голове ничего. Как будто, считая себя крутой, она просто прикидывалась, напускала на себя форсу, а теперь встретилась лицом к лицу с реальной жизнью.

Единственное, что Меган могла делать, это прикрываться руками и думать: как там моя доченька?

Время было уже за полночь, а знаменитый греческий курорт Ратарзи еще кишел людьми.

В подавляющем большинстве все они были загорелыми и подвыпившими англичанами. Современными мальчиками и девочками, которые приехали сюда поразвлечься и погреться на солнышке. А это развлечение состояло, в основном, в том, что они превращали старинную и очень живописную рыболовецкую деревушку в блевотницу.

Кэт была старше всех по крайней мере на десять лет, однако по сравнению с ними выглядела гораздо лучше. Тут сказывалось все — и их нездоровая пища, и нездоровый, то бишь повальный секс, и литры выпитого алкоголя.

Но самое главное, что выделяло ее из этого сборища, — это одиночество.

Сначала предусматривался совсем другой сценарий. Кэт не должна была ехать в отпуск одна: предполагалось, что она поедет вдвоем с Бригитт. Но тут случилось, что Дигби снова попросился к ней под крылышко, и планы подруги моментально изменились, и поэтому Кэт оказалась в Ратарзи одна.

— Что случилось с Дигби и с его пустышкой? — спросила Кэт.

— Их связь не сработала, — улыбнулась Бригитт. — Очевидно, период его регенерации оказался для нее слишком длинным.

— Регенерации?

— То есть времени, которое нужно мужчине, чтобы восстановить свою потенцию, — пояснила Бригитт. — Чтобы он снова был в строю.

— В строю? Ах, в строю!

— Кэт, эти молодые девчонки совсем не такие, как мы. Они с легкостью уводят таких мужчин, как Дигби, и ждут, что те будут их трахать дважды или трижды за ночь. А Дигби уже сорок пять лет, и он не лучший кандидат для таких упражнений. Даже если он начнет принимать каждый день аспирин. Тебя, кажется, это удивляет?

Кэт пыталась говорить нейтральным тоном. Но ей вспомнилась та груда отпускных фотографий, которую Бригитт планомерно скормила бумагорезательной машине.

— Меня ничуть не удивляет, что между ними ничего не получилось, — сказала Кэт. — Меня удивляет, что ты принимаешь его обратно. После всего, что он тебе сделал.

Но Бригитт предпочла не заострять на этом вопросе внимания, словно речь шла о простом бизнесе, к которому вопросы униженной чести и достоинства не имели никакого отношения.

— Знаешь, — беззаботно сказала она, — он меня не напрягает. Мне с ним весело. Мы решили продолжать. Если честно, я не уверена, что можно надеяться на большее. Так живут все взрослые люди, тебе не кажется?

Кэт надеялась, что сама она никогда не станет вот таким взрослым человеком.

И поэтому отправилась в Ратарзи одна, и гуляла теперь по грязным, превращенным в помойку улицам, поражаясь своим соотечественникам на отдыхе и испытывая к ним отвращение. «И почему я не поехала в какой-нибудь пеший поход по озерам в компании благовоспитанных немцев или вежливых японцев?» — с тоской думала она. А потом она увидела его. С трудом держась за стену, он стоял в разорванной рубашке, с бутылкой пива в каждой руке.

Это был Джейк, сын Рори.

Со всех сторон его окружали хихикающие девчонки в мини-юбках, которые еще больше подчеркивали его беспомощное состояние.

Кэт взяла его за руку, вывела из круга хихикающих девиц и подождала, пока его вырвет в одну из парковых урн.

Потом повела в лучший из сохранившихся в Ратарзи ресторанов, который в это время суток был почти пуст. Вообще-то, Ратарзи в последнее время перестал славиться своими винами и вкусной едой.

— Нельзя ли у вас выпить кофе? — спросила Кэт официанта.

Официант заметно вздрогнул. Очевидно, он подумал, что неприлично такой старой калоше, как она, путаться с таким молодым мальчиком, как Джейк.

— Кофе подается только вместе с едой, — ответил официант.

— Тогда мы поедим, — ответила Кэт металлическим тоном, который обычно берегла для нерадивого кухонного персонала. — Ведь ты же не откажешься что-нибудь съесть, Джейк?

Джейк сумрачно кивнул в ответ головой, и тогда официант с недовольным видом отвел их к одному из столиков. И тут Джейк наконец ее узнал.

— Кажется, я съел какую-то гадость, — как бы извиняясь, сказал он.

Кэт засмеялась.

— В пятнадцать лет нам часто приходится есть всякую гадость.

— В шестнадцать, — поправил ее Джейк. — На прошлой неделе мне исполнилось шестнадцать. Отец подарил мне это путешествие. Десять дней в Ратарзи с моей подругой Джуд. — Он оглядел сидящих кое-где пожилых туристов. — Даже не знаю, куда подевалась старушка Джуд.

— Bay! — воскликнула Кэт. — Каникулы в Ратарзи в качестве подарка на шестнадцатилетие! Почему бы твоему отцу не подарить тебе хороший велосипед или компьютерную приставку?

Джейк пожал плечами.

— Не знаю.

— Как поживают твои родственники?

— Мать не очень. Она потеряла ребенка. Кажется, это называется выкидыш.

Кэт начала соображать, сколько лет должно быть сейчас Эли. Сорок пять? Сорок шесть? И у нее уже есть сын и дочь. Но, очевидно, некоторые женщины никак не могут остановиться. Они не хотят понять, что хватит уже делать детей, — пора их воспитывать.

К ним подошел официант.

— Вы готовы сделать заказ?

Джейк подозрительно изучил меню, словно ничего подобного никогда в жизни не видывал.

— Мне пожалуй, вот это. Винегрет.

Глядя в потолок, официант громко вздохнул.

— Мне тоже, — сказала Кэт.

— Винегрет, — с презрением в голосе пояснил официант, — это салат, только с заправкой.

— Мы знаем, — спокойно ответила Кэт. — Но мы сидим на диете Аткинса.

Официант ушел. Кэт и Джейк улыбнулись друг другу. Такого с ними не случалось уже очень давно.

Официант вернулся с двумя чашками кофе и двумя серебряными тарелками с винегретом. Они оба одновременно попробовали то, что было на тарелках, и оба от отвращения сморщились.

— Ужасно, — сказал Джейк.

— Да, — согласилась Кэт. — Зато в следующий раз ты будешь знать, что это за штука.

Он неприязненно посмотрел на кофе.

— Спасибо, конечно. Но ты понимаешь…

— Все нормально, Джейк.

— Ты так ко мне добра.

— Тебе просто повезло, что я не твоя мачеха, — ответила Кэт.

Не зная, что сказать, он грубо расхохотался. Она взглянула на него и поняла, что на самом деле он все еще обыкновенный ребенок.

— А как твой отец?

— Отец хорошо.

— Передай ему мои… ну, ты знаешь. Скажи ему, что я передавала ему привет.

— Передам.

Кэт попыталась представить себе, как теперь живет Рори, но ничего не могла придумать. Может, он нашел новую женщину, с которой вступил в спокойные, длительные отношения? Или все еще в поисках? Но любая из этих мыслей отзывалась в ее сердце болезненным уколом. Должно быть, это странное состояние — быть мужчиной, от которого не может родиться детей. Неужели все его связи из-за этого оканчиваются ничем? Внезапно Кэт разозлилась на себя.

Она отказывалась признавать, что отношения между мужчиной и женщиной могут быть серьезными, только когда включают в себя детей. Как же тогда назвать то, что было у них с Рори? Пустым времяпровождением. А это совсем не так.

Кэт посмотрела на Джейка и впервые увидела в его мягких юношеских чертах что-то от угловатой физиономии Рори. До чего же она по нему скучала! Оказывается, она даже не осознавала, как сильно по нему соскучилась. Ее обуревали чувства, совсем не похожие на те, которые остаются после разрыва с очередным мужчиной.

Она чувствовала себя так, словно потеряла члена своей семьи.

Вслед за агентом по недвижимости Паоло и Джессика прошли в огромный, примыкающий к дому сад.

Вокруг стояла тихая и спокойная загородная ночь. В темноте поблескивали огни бассейна, отчего голубая вода искрилась и играла всеми цветами радуги.

— Для частного бассейна он считается большим, — сказал агент.

— Очень красивый, — одобрила Джессика. — Лампочки под водой. Мне нравится.

— Не все клиенты желают иметь бассейн, — продолжал агент в каком-то нежданном для самого себя приступе честности, который обычно ведет к снижению цены продаваемого товара. — Слишком много хлопот. Хотя, — тут же поправился он, — надеюсь, что в округе найдутся специалисты по его обслуживанию. И, кроме того, вам же нечего опасаться, потому что у вас нет детей.

— Пока нет, — ввернул Паоло, вовремя заметив, как сильно вздрогнула жена. Ему стало тоскливо. Неужели ее никогда не оставят в покое?

— Может быть, нам осмотреть дом? — спросила Джессика.

После того как доктор сказал, что она достаточно оправилась после выкидыша, они с Паоло вновь решили пройти через искусственное оплодотворение. Но оказалось, что последствия выкидыша все еще дают о себе знать, и процедура не сработала.

Каждый вечер Джессика дисциплинированно вводила в себя лекарства, повышающие репродуктивную функцию, так что ее задница вскоре покрылась узором из синяков. Но не повысила, а наоборот, загнала эту самую функцию в тупик. Ей провели бесчисленное множество сканирований, которые ко дню «X», то бишь к моменту созревания яйцеклетки, становились едва ли не ежедневными.

Свое участие в процессе Паоло считал предельно тривиальным: в тот день, когда созревшее яйцо должны были извлечь из Джессики, он, в свою очередь, должен был выдать порцию спермы в пластиковую пробирку. Главная работа выпала на долю его жены.

И вот, в день «X» они извлекли из нее двенадцать полноценных яйцеклеток, а затем их успешно оплодотворили. Две из них пересадили в матку к Джессике, но когда через две недели ей провели анализ на беременность, то он оказался негативным. Сканирование показало, что обе оплодотворенные яйцеклетки попросту растворились, исчезли без следа, как слезы во время дождя. На том дело и кончилось.

Не понадобилось даже выкидыша. То есть осталось это чувство опустошительного разочарования, это сознание унылого бессилия от того, что все походы по врачам, все инъекции, все долгие часы лежания на гинекологических креслах с задранными вверх ногами оказались напрасными.

Но с потерей ребенка это нельзя было сравнить. В данном случае не было никакой крови, никакой боли. Искусственное оплодотворение скорей напоминало тест на выживаемость, сопровождаемый прекрасным сном. Сном, от которого в один прекрасный момент им предстояло проснуться.

В течение неизвестного количества дней (а может быть, часов, или минут, или секунд — кто знает?) внутри ее матки находились две оплодотворенные яйцеклетки. Потенциальные дети? Нет, самые настоящие дети. Ее дети. А потом они исчезли, словно их никогда не существовало, и после сквозь зубы произнесенных акушеркой соболезнований они с Паоло вдруг снова оказались вдвоем, на Харли-стрит, — бездетная пара, которой оставалось только наблюдать со стороны, как другие мужчины и женщины нянчатся со своими реальными, а не виртуальными детьми.

— На этом стоп, — сказала Джессика.

— Не загадывай, — возразил Паоло.

— Посмотри на меня. Искусственное оплодотворение не помогло, а если бы и помогло, никто не знает, как бы оно повлияло на ребенка.

— Послушай, Джесс. Это не твои слова. Это в тебе говорит какой-то пошлый таблоид, в котором печатаются разные страшилки.

— Никто не знает, как искусственное оплодотворение влияет на ребенка, — упрямо твердила она. — Да и кто это может знать? Для врачей это еще одна короткая процедура, а я где-то читала, что искусственное оплодотворение — это генетическая бомба замедленного действия.

— Мало ли на свете детей, зачатых совершенно нормально, но при этом больных? Никто не может гарантировать отсутствие у ребенка проблем. По-моему, ты боишься совсем не этого. Ты боишься еще одного провала.

Джессика отвернулась от него.

— Оставь меня в покое. Ты слишком жестокий по отношению ко мне.

— Ты сделала все, что могла. Но мы не должны сдаваться после первой же неудачи. Есть и другие клиники, гораздо лучше.

— А каковы шансы, что в этих клиниках что-то получится, Паоло? Во всех клиниках вероятность успеха не превышает двадцати пяти процентов. Ну, допустим, тридцати. И это в самом лучшем случае. Этого слишком мало.

— Да, но в статистику включены все женщины. Пожилые. С серьезными болезнями. К тебе это не относится, Джесс. Твои шансы гораздо выше, чем среднестатистические. Давай сделаем еще одну попытку, и у нас все получится.

— У нас? — Она засмеялась. — Это что, совместный бизнес?

— Я бы тоже прошел через это вместе с тобой, если бы мог. Делал бы себе разные инъекции. Травил бы себя разными лекарствами. Мне бы очень хотелось разделить с тобой этот груз.

Она грустно смотрела в пол.

— Я знаю, Паоло.

— Ну, так что? Еще одна попытка?

Джессика покачала головой.

— Больше никаких попыток.

— О, я тебя прошу, Джесс!

Но, глядя на нее, он видел, что приговор ее окончательный и обжалованию не подлежит. Она была раздавлена случившимся и потеряла всякую уверенность в себе.

— Потому что, какие бы гарантии они ни давали, гораздо больше вероятность, что ничего не получится. Да, все закончилось неудачей. Мне очень жаль, Паоло. Но у меня такое чувство, словно у меня отняли лучшую часть меня.

Поэтому в свободное время они стали заниматься тем, что выбирали себе дом где-нибудь за городом, в таких местах, куда уезжают желающие поселиться подальше от лондонской суеты, но в то же время не слишком далеко от Лондона. Чтобы все было как в городе, только за его чертой, так назвал это бегство агент по недвижимости. Между прочим, в последнее время это стало очень модным.

Джессика объясняла свое желание тем, что вокруг их дома стала исчезать зелень. Даже в их престижном районе в последнее время появились банды хулиганов и торговцы наркотиками. Город заметно опошлялся и опускался. Его жителям все труднее было держаться в рамках приличий. Но Паоло прекрасно понимал, что ничего общего с разгулом криминала за порогом их дома решение Джессики не имеет.

Все дело было в маленькой комнатке в их доме, в которую недавно был положен новый ковер, и выкрашены в желтый цвет стены, и поставлена детская кроватка с пятого этажа универмага «Джон Льюис». Они должны были убежать из этого дома, потому что эту комнатку они приготовили для своего неродившегося ребенка, а теперь у них не хватало духу вернуть ее в прежнее состояние. Гораздо проще было просто переехать.

Вслед за агентом по недвижимости Паоло оторвался от искрящейся поверхности бассейна и вошел в дом. Последний поражал своим великолепием — одно из тех добротных зданий, которые перед войной строили себе зажиточные горожане в поисках чистоты и свежести. Только непонятно, зачем им вдвоем с Джессикой столько свободного пространства?

Из соседней комнаты послышались голоса Джессики и агента. Он вошел туда и похолодел от ужаса. Комната была детской.

На полу лежали забытые детские игрушки. Вот громадная лягушка. Несколько музыкальных плюшевых мишек. Вот конструктор, собранный по моделям из серии «Мои первые книжки». А в конце комнаты, как алтарь, чистая и белая детская кроватка.

— Здесь замечательно высокие потолки, — расхваливал агент, раздавив ненароком какого-то игрушечного поросенка под ногами.

В мгновение ока Паоло оказался рядом с женой.

— Джесс?

Ему было все равно, где жить. Главное — рядом с женой. Наглухо закрыть все двери и сделать так, чтобы ее оставили в покое.

Она не отрываясь смотрела на кроватку.

— Так приятно слышать, когда по полу шлепают маленькие детские ножки, — безжалостно продолжал агент. — И в округе, кстати, есть вполне приличные школы.

Джессика в ответ задумчиво кивала головой, как будто вслушиваясь в какой-то внутренний голос.

— Все это уже вырвали из меня с корнем, — сказала она. — Выпотрошили и выбросили на помойку.

Голос женщины звучал спокойно и деловито. Но Паоло видел ее глаза и знал, что происходит у нее в сердце: оно разрывалось от невыразимого словами горя.

Паоло подумал, что, вполне вероятно, его брат прав. И после рождения ребенка женщины действительно меняются. Тут Паоло за неимением опыта не мог сказать ничего определенного. Ему просто захотелось, чтобы его брат однажды пришел к нему домой и посмотрел, как меняется женщина, у которой нет и не может быть детей.

11

Доктор Лауфорд раньше не был у нее дома. Когда он пришел, Меган застыдилась царящего в квартире беспорядка: на радиаторе сушились трусики, на полу то тут, то там валялись забытые медицинские книги.

Однако, когда его сильные, ловкие пальцы заскользили по ее лицу, она застыдилась того, что он уделяет ей столько внимания.

«Стыдливость, — подумала Меган. — Какая может быть стыдливость по отношению к доктору?»

Одна половина ее лица была исцарапана до крови, на лбу вспухла болезненная, пульсирующая шишка, однако больше всего у нее болели руки, которые приняли на себя основной удар. Оказалось, что только это она и усвоила на уроках у Рори: загораживаться от ударов руками. Не так уж и мало, если поразмыслить.

Лауфорд собрался измерить ей кровяное давление, но тут раздался звонок домофона. На маленьком, висящем на стене мониторе Меган увидела лица Джессики и Кэт.

— Мои сестры, — объяснила она Лауфорду.

Сестры поднялись по лестнице, и при виде Меган Джессика ударилась в слезы.

— Все в порядке, Джесс.

— Какие сволочи! — выругалась Кэт. — Им хоть что-то за это будет?

— Почти ничего, — ответила Меган. — В Санни Вью и не такое бывает.

— А как ребенок? — Джессику больше всего волновал именно этот вопрос.

— С ребенком все в порядке. Да и со мной тоже.

— Как там моя маленькая Поппи? — не унималась Джессика.

— Не волнуйся. Мне в больнице сделали сканирование. Ребенок чувствует себя нормально.

— Ты не можешь работать в таком опасном месте! — воскликнула Кэт.

— То же самое и я ей твержу, — встрял в разговор Лауфорд. Три сестры почтительно к нему обернулись. — Эти животные не заслуживают нашу Меган. После экзаменов пусть займется необременительной частной практикой на Харли-стрит.

Меган не совсем поняла, шутит он или говорит серьезно. Затем воспользовалась минутной паузой и представила присутствующих друг другу.

— Однако продолжим, — сказал Лауфорд. — Мне надо смерить Меган давление.

Меган села на кровать и засучила рукав. Кэт с Джессикой молча наблюдали за процедурой измерения.

— За вами придется понаблюдать, — сказал Лауфорд, закончив измерение.

— Что? Как?

— Сто восемьдесят на девяносто пять.

— И в больнице было то же самое, — вздохнула Меган. — По идее оно уже должно упасть.

— Совершенно верно, — согласился Лауфорд.

— Но ведь меня избили! — размышляла вслух Меган. — Я еще долго не смогу успокоиться.

— Все равно, если дело в нервах, то давление должно было упасть, — возразил Лауфорд. — А если оно не упало, значит… Значит, мы подождем и понаблюдаем за вами, верно?

Меган грустно улыбнулась.

— Подождем и понаблюдаем, — согласилась она.

У Джессики из глаз вновь закапали слезы.

— В чем дело? — спросила она. — Что с ее давлением?

— Мы за ней понаблюдаем, — повторил Лауфорд. — Но сейчас мне нужно в полицию. После расправы над Меган этого молодого человека отправили в ближайшее наркологическое отделение, где выдали предписанную ему дозу метадона. Причем, когда ему показалось, что медсестра слишком копается с выдачей метадона, он напал и на нее. Так что разрешите откланяться, уважаемые леди. Меган, жду вас в скором времени в клинике.

Он ушел. Кэт отправилась ставить чайник.

— Меган, — испуганно спросила Джессика, — что у тебя с давлением?

— Разве ты не знаешь, что такое предродовая эклампсия, Джесс?

Джессика покачала головой, и Меган подумала, что она, действительно, не может ничего об этом знать. Потому что ее сестра прочла массу книг об эндометриозе. Стала экспертом в вопросах невынашивания и экстракорпорального зачатия (то бишь искусственного оплодотворения). Она могла сама прочесть лекцию о подвижности сперматозоидов и о гормональных препаратах, повышающих репродуктивную функцию женщины. Она знала все, что касалось попыток забеременеть и выносить ребенка. Но Джессике абсолютно ничего не было известно о тех опасностях, которые подстерегают женщину, когда ребенок уже близок к рождению.

Да и откуда ей об этом знать?

— Эклампсия — это предродовая гипертония, — объяснила Меган. — Высокое кровяное давление во время беременности. Очень часто его трудно отличить от простой гипертонии, которая бывает у всех прочих людей от излишнего веса, от разных стрессов и других известных причин. Разница только в том, что эклампсия не имеет ничего общего с этими причинами. Она бывает только у беременных.

В комнату вошла Кэт с надорванным пакетом молока в руках.

— Этому молоку уже целая неделя, — сказала она. — Хочешь сбегаю в магазин и принесу тебе чего-нибудь поесть?

— Я не собираюсь больше пить чай, — пробурчала Меган. — Так тебе интересно, Джесс, что я тебе рассказываю?

— Разумеется, интересно! — с жаром отозвалась Джессика. — Ты же моя сестра! А Поппи моя племянница!

— Хорошо, — согласилась Меган. — Эклампсия возникает тогда, когда в тканях матки скапливается слишком много крови. Это связано с функцией материнского организма — питать плод через плаценту.

— Да, но ведь этот идиот на тебя напал, — неуверенно возразила Джессика. — Разве от этого не может подняться давление?

— Разумеется, может, — ответила Меган. — Но в таком случае оно должно быстро пойти вниз. Никто в точности не знает, отчего возникает эклампсия. И какой у нее спусковой крючок. Но мы надеемся, что она пройдет.

— А если не пройдет? — спросила Кэт.

Перед глазами Меган проплыли недоношенные дети, которых она видела во время практики в Хамертоне. Крошечные, морщинистые создания, закутанные в шерстяные пеленки, потому что они были слишком малы, чтобы поддерживать собственный теплообмен. И их родители, которые наблюдали за ними сквозь пластиковые стекла инкубаторов. Многие из них стали совершенно нормальными детьми. Но многие так и не смогли выжить.

Меган глубоко вздохнула. Внезапно на нее напала страшная усталость. Ей надоело объяснять сестрам подробности своего состояния.

— Если давление не упадет, значит, это эклампсия. И надо ждать преждевременных родов. Причем с помощью кесарева сечения, потому что сам ребенок не сможет себе помочь.

— Но ребенку это не повредит? — не унималась Джессика.

«Двадцать девять недель», — думала Меган. Ее дочь еще не готова родиться на свет. И в ближайшее время не будет готова. Легкие у нее еще слишком слабы, чтобы дышать воздухом. Если она родится в ближайшие два месяца, то все еще будет считаться недоношенной. А если родится в ближайшие семь дней, то за ее жизнь врачам придется бороться. Значит, им с Поппи надо продержаться как можно дольше.

— Надеюсь, что нет, — вслух ответила она Джессике. — Но к преждевременным родам нам все же придется подготовиться. И к тому, что ребенку придется наверстывать сроки в инкубаторе.

— Ты имеешь в виду, что она будет слишком мала?

Двадцать девять недель. И сканирование показало, что Поппи абсолютно соответствует этому сроку беременности. Акушерка в больнице сказала, что Поппи сейчас весит чуть меньше килограмма. Надо же: маленькая человеческая жизнь — а весит меньше пакета с молоком. Моя маленькая доченька, думала Меган.

— Да, я именно это имею в виду.

Меган пыталась говорить бодрым голосом. Она не стала рассказывать сестрам об истинном смысле эклампсии, от которой в старые добрые времена часто умирали и мать, и ребенок. По-другому это называется заражением крови. Фактически это тяжелая судорожная форма токсикоза, когда кровь отравляется настолько, что во время родов начинаются конвульсии, плацента разрывается, и оба — и мать, и плод, — умирают от потери крови в течение пятнадцати минут. В наши дни такое случается, конечно, редко, потому что врачи делают все возможное, чтобы токсикоз не зашел слишком далеко. Но все равно, такой вероятности нельзя исключать. Несмотря на современные технологии, жестокие законы жизни и смерти действуют и сегодня.

Но об этом Меган не стала рассказывать своим сестрам. Один из неписаных законов ее профессии гласил, что пациентам нельзя рассказывать всего.

— Я звонила отцу, — сообщила Кэт. — Он тоже очень волнуется.

— О, Кэт! — Меган внезапно снова превратилась в младшую сестру. — Зря ты его вмешиваешь в эти дела. С нами все в порядке.

— Тогда я позвоню ему снова и скажу, что с вами все в порядке.

Их отец находился сейчас в Лос-Анджелесе, куда его вызвали для нескольких кинопроб. Джек Джуэлл не снимался в кино с 1971 года, когда у него была небольшая роль в фильме «Не без брюк» («Удачный контраст со всеми этими надоевшими, несмешными телевизионными сериалами» — писал корреспондент из «Дейли Скетч»). Там он играл ужасного английского террориста. Но англичане никогда не жаловались на Голливуд за то, что там их выставляют в ложном свете.

Пока они дискутировали на тему, звонить отцу или нет, в дверь снова позвонили.

— Это, наверное, мама, — призналась Джессика.

От такого известия Кэт даже вздрогнула.

— Вот видишь, — попыталась оправдаться Джессика, — ты позвонила отцу, а я позвонила маме.

Оливия вошла в квартиру, распространяя вокруг себя аромат Шанель № 5 и Мальборо. В подарок она принесла с собой бутылку красного вина, как будто пришла на званый обед.

— Знаешь ли ты, что в коридоре лежит какой-то ужасный мужчина с косичками на голове? — спросила она Меган, подходя к кровати. — Это, наверное, какой-то бродяга. Может, нам вызвать полицию, чтобы они выставили его вон?

Потом она передала Джессике бутылку и поцеловала Меган в здоровую щеку.

— Ах, детка, что они с тобой сделали! — вздохнула она.

— Пожалуй, я схожу и куплю молока, — мигом собралась Кэт.

Но не успела она спуститься по шаткой лестнице, как Оливия позвала ее по имени. Кэт не обернулась и не стала останавливаться. Оливия, однако, оказалась для своего возраста очень проворной: на высоких каблуках она нагнала Кэт внизу и снова позвала. На этот раз Кэт обернулась и встретилась лицом к лицу с матерью.

По сравнению с тем, какой она ее помнила, Оливия выглядела постаревшей. Боевой раскрас на ее лице был сделан топорно. Сколько времени они не встречались? Пять лет? Точнее, со дня свадьбы Джессики. Но на свадьбе так легко друг друга избегать.

— Ты слишком спешишь, моя девочка, — сказала Оливия.

— Почему бы и нет?

— Разве я не имею права посмотреть на свою собственную дочь?

— Делай, что хочешь. Пусть Меган тебя принимает. А я не желаю сидеть и смотреть, как ты изображаешь из себя заботливую родительницу.

— Ты все еще не остыла. А, между прочим, в один прекрасный день ты сама скажешь мне спасибо. И ты, и твои сестры.

Кэт попыталась улыбнуться.

— С чего бы это?

— Ты просто понятия не имеешь, как другие женщины обращаются со своими дочерьми. — В голосе Оливии появился утрированный пролетарский акцент. Она напустилась на дочь с притворными придирками: — «Ты почему еще не беременна? Когда в конце концов ты станешь матерью? Почему я не вижу рядом с тобой маленьких деточек?» А я избавила вас от всего этого. Дала вам свободу спокойно вырасти.

— А, кроме свободы, ты нам ничего больше не дала?

— Я никогда не была этакой помешанной на внуках мамашей, — упрямо твердила Оливия.

— Нашла время говорить о внуках, когда Меган борется за жизнь своего ребенка.

Внезапно Оливия резко сменила пластинку. Ее накрашенные губы расплылись в ослепительной улыбке, голос стал мягким и вкрадчивым.

— Посмотри на это, как я, — сказала она. — Я позволила тебе и твоим сестрам стать самими собой. Просто быть не может, чтобы ты этого не ценила. Я не стала жуткой мамашей, все самоуважение которой держится исключительно на детях.

Кэт вдохнула идущий от матери запах: смесь духов и табака. Ей показалось, что он ее душит.

— Извини, — сказала она. — Мне нужно купить молока.

Кэт повернулась и переступила через мужчину с косичками, который спал в дверном проходе.

— А чего хотел твой отец? — повысила голос Оливия. — Чего хотят все мужчины? Они выбирают себе красивых, полных жизни девчонок и ждут, что те родят им детей и превратятся в обычных домохозяек. Ты сама с этим встретишься когда-нибудь, Кэт.

Кэт купила молока в ближайшем круглосуточном магазине с решетками на окнах. Потом дождалась за углом, пока Оливия сядет в такси и уедет, и только тогда вернулась в квартиру Меган без опасений, что встретит там кого-нибудь чужого.

— Разве она не бесподобна? — спросил Майкл, наклоняясь к новенькой «Мазератти» и наблюдая за Джинджер сквозь ветровое стекло. — Столько мягкой и белой плоти! И эти веснушки. Знаешь, что я однажды сделал? Я попытался их сосчитать! Просто какое-то сумасшествие.

— Тебе не следовало возвращать ее на работу, — сказал Паоло. — Это неправильно.

— А кого еще ты можешь предложить ей на замену? — запальчиво возразил Майкл. — Эту толстую, которая забыла вовремя оформить налог на добавленную стоимость? Или ту, в очках, которая не может принимать сообщений из Италии, потому что там «непонятно что написано»?

Паоло покачал головой. Действительно, все секретарши, которые пытались занять место Джинджер, едва не обернулись для их бизнеса катастрофой. Однако возвращение Джинджер могло оказаться катастрофой еще большего масштаба.

— А вдруг Наоко узнает, что она вернулась? А вдруг Джессика узнает?

— Они не узнают. Моя жена слишком занята с ребенком. А твоя жена уехала в ваше загородное имение.

— Это не загородное имение. Это дом в пригороде.

— Но даже если они и узнают, ничего страшного. Я уже тебе говорил, Паоло: тут не о чем беспокоиться. Заниматься сексом с этой женщиной я больше не собираюсь. Она вернулась к своему мужу, к своим субботним сериалам. Я просто не вижу проблемы.

Внезапно Майкл широко улыбнулся, наклонился к брату, и Паоло почувствовал идущую от него мужскую силу, то самое излучаемое им еще в школе очарование, от которого кружилась голова и возникало чувство их отделенности от всего остального мира. Паоло прекрасно понимал, почему женщины так любили брата и прощали ему любые прегрешения, всегда позволяя выходить сухим из воды.

— А с возвращением Джинджер все снова наладилось, не правда ли? — продолжал Майкл. — Сообщения снова принимаются, почта снова отправляется.

— Да, только надо надеяться, что она вернулась ради бизнеса, а не ради удовольствия.

Майкл нахмурился. Несмотря на обычную самонадеянность брата, Паоло знал: его сильно потряс тот факт, что Наоко обо всем узнала. Майкл подошел к черте, за которой вероятность потерять семью становилась слишком реальной, и это его не на шутку испугало.

На лице Майкла явственно проступала усталость от бесконечного виляния и лжи, от вечных страхов быть застуканным на месте преступления, от слез и ночных выяснений отношений, а также от хлопания дверью, когда Наоко выставила его вон из спальни и заставила спать в гостиной на кушетке. Паоло охотно верил в то, что интрижка брата с Джинджер действительно закончилась. У кого хватит сил или сердца снова проходить через весь этот кошмар?

Паоло считал, что главное для брата — выбраться на правильную дорогу, а тогда он сможет стать и хорошим мужем, и настоящим отцом, и тем, кем всегда был в детстве. Одним словом, Майкл снова сможет стать любящим и семейным человеком.

— Майк, ты не можешь иметь и то и другое, — мягко увещевал его Паоло. — Семейную жизнь и игры на стороне. Вместе им не существовать.

— Я тебе повторяю: прекрати беспокоиться! Никаких игр с этой женщиной.

— А если ты начнешь снова, то нам всем крышка. Кстати, где у тебя таможенные документы на эту «Альфа Ромео»? Мне они нужны.

— Наверное, в офисе, — ответил Майкл. — Схожу посмотрю.

Паоло смотрел, как бывшая подружка его брата (если так можно назвать эту далеко не юную женщину) разговаривает по телефону внутри салона. «Конечно, она выглядит неплохо», — думал Паоло, но никаких серьезных отношений с ней быть не должно, вообще — он не мог понять, почему Майкл ради нее решил сыграть со своей семьей в русскую рулетку. Паоло не находил в Джинджер ничего, что, по его мнению, могло вывернуть мужское нутро наизнанку.

Впрочем, Паоло вообще не понимал: неужели оно того стоит? Создать семью, жениться, построить дом, родить ребенка, — а потом поставить все это на карту ради какого-то нового ощущения? Конечно, они с братом были разными людьми, и Паоло никогда в жизни не выступал в роли всеобщего героя-любовника, каким был в свое время Майкл (и каким до сих пор оставался в душе, несмотря на все свои клятвы в целомудрии, и, скорее всего, останется до скончания века, пока его член не увянет окончательно).

Но все же… Как могут новые женщины стоить той головной боли, которую они с собой несут? Как можно любую новую женщину поставить на одну доску с женой?

Паоло не мог этого объяснить. Но он чувствовал, что на грани балансирует не только семья брата: безответственное поведение Майкла ставило под угрозу весь их бизнес. А он очень любил свою работу. Приезжая в салон по утрам, он с удовольствием вдыхал этот непередаваемый запах машин, кожи и масла. Периодически ему приходилось ездить в Турин или Милан, а потом перегонять машины через Альпы, через Францию, а затем и через Англию, домой. И клиенты у него были такие же, как он: они так же любили эти прекрасные игрушки, которыми торговали братья. Да и Майкл любил свой бизнес не меньше Паоло.

Над ними не было никакого начальства, они зарабатывали неплохие деньги, они осуществили юношескую мечту: работать на себя и работать с машинами. Паоло считал, что им с братом очень повезло. Но оказалось, что Майкл не видел ничего дальше своей очередной эрекции.

В это время вернулся Майкл с таможенными декларациями.

— Постарайся не потерять Наоко и Хлою, — сказал Паоло. — Джинджер того не стоит. Ни одна другая женщина того не стоит.

— Сколько можно тебе повторять? — устало возразил Майкл. — После ее возвращения я к ней пальцем не притронулся.

— Люби свою семью, как она того заслуживает. Перестань быть попрыгунчиком, каким ты был в Эссексе.

— Ты что, не слышишь, что я тебе твержу?

— Объясни поподробнее.

— Да ты все равно не слушаешь.

— Слушаю, объясняй.

— Ну, хорошо, — согласился Майкл. — Матери — это в первую очередь матери, а женщины — во вторую.

Джинджер посмотрела на него и засмеялась. Потом вернулась к своей работе.

— Чем они нас так цепляют? — спросил Майкл. — Чем вообще женщина привлекает мужчину?

— Понятия не имею, — признался Паоло. Такие вещи его почему-то никогда не волновали.

— Своими ножками, и грудками, и телом.

— Ты говоришь о выборе женщины? — поинтересовался Паоло. — Или о выборе цыпленка? Тебя послушать — ты словно зашел в мясной магазин.

— Послушай! — с энтузиазмом продолжал Майкл. — Почему тебя потянуло к Джессике? Потому что она красотка! Джессика — самая настоящая красотка!

Сердце Паоло начало раздуваться от гордости. Что правда, то правда. Его Джессика была, что называется, красотка из красоток.

— У нее сломалась машина, — продолжал Майкл. — А ты в это время проезжал мимо. Ты ее увидел, и она тебе понравилась. Ну же, Паоло, тебе придется это признать! — Майкл легонько ткнул своего брата в плечо, и они оба рассмеялись. — Вот так все и происходит. Всегда происходит! Если бы она весила тонну, ты бы ради нее даже не притормозил.

Паоло ничего не мог с собой поделать: ему было приятно слышать, что его брат называет Джессику красоткой. Потому что Майкл знал в этих делах толк.

— Сейчас мы разобрали, как они нас привлекают, — продолжал Майкл. — А теперь разберем, чем удерживают. Ребенком. А любовь к ребенку — это огромная любовь, самая большая любовь в жизни. Ты еще не можешь себе представить, что это за любовь, Паоло. Как она бурлит в тебе, выплескивается наружу, когда у тебя появляется ребенок. Именно поэтому я и остаюсь в семье. — Майкл глубоко вздохнул. — Очень легко бросить женщину, когда у нее нет детей. Мужчина просто собирается и уходит. Никакая цепь его не связывает, никакой якорь не удерживает, никакой груз не тянет ко дну. Но потом появляется ребенок, и все становится по-другому.

— Однако люди и детей бросают сплошь и рядом, — возразил Паоло и тут же вспомнил мать Джессики. Он видел ее на своей свадьбе в дорогущем ресторане, где не было никаких детей, которые могли бы испортить ковер или помешать взрослым веселиться. — Причем не только мужчины, но и женщины.

— Знаю, — спокойно ответил Майкл. — Но я понятия не имею, как они ухитряются это делать. Лично я не могу. Скорей Наоко с Хлоей меня оставят.

Интересно, как бы он заговорил, появись и у Джинджер ребенок? Тогда Наоко с Хлоей пришлось бы побороться за сердце Майкла. Но к счастью, у Джинджер не намечалось ребенка.

Ложная тревога, так называл это Майкл.

«Нет, — подумал Паоло. — Это не ложная тревога, это принятие желаемого за действительное».

— Она совсем не такая хорошенькая, как Наоко, — сказал Паоло.

— Это правда, — ответил Майкл.

— И не такая умная. И к тому же она намного старше.

— И с этим никто не может поспорить.

— Так почему же все это случилось? Я просто не могу взять в толк.

— Потому что она гораздо грязнее. Мужчинам нравятся грязные женщины. Глядя на них, у них щелкает спусковой крючок.

— Спусковой крючок?

— Мы любим грязных женщин, но не хотим, чтобы грязной была мать нашего ребенка. То есть я не хочу обобщать, но пойми: я посмотрел на Джинджер — и раз! Мне тут же захотелось стать ее Санта Клаусом.

Услышанное потрясло Паоло до глубины души.

— То есть опустошить в нее все содержимое своих мешков, — пояснил Майкл.

— Но это же несправедливо! — не сдавался Паоло. — Это несправедливо по отношению к твоей жене. Она заслуживает гораздо лучшего отношения. Посмотри, как сильно ты ее обидел, сколько страданий ты ей принес!

— Да, — ответил Майкл, не глядя в глаза брату. — Она заслуживает лучшего. И именно поэтому сегодня после работы я иду прямо домой. И не зайду по дороге в Хилтон на пару часов. Я все для себя решил, потому что у меня есть жена и ребенок. Хотя дома в последнее время все далеко не так, как прежде. Наоко отказывается со мной спать. Выселила меня в комнату для гостей. А сама спит в одной комнате с ребенком.

— Ее можно понять.

— В конце концов она сдастся, — сказал Майкл. — Когда я, по ее мнению, в приличной степени настрадаюсь. Я люблю Наоко — на свой манер. О, теперь эта любовь совсем не та, что была, когда мы с ней только встретились. Тогда она была молодой студенткой, а у меня еще ни разу в жизни не было азиаток, и она так отличалась от всех моих прежних знакомых, что сперва мы просто не могли друг другом насытиться. А теперь все не так. Теперь я ее люблю совсем по-другому. Но не думаю, что эта ситуация сильно отличается от миллионов других браков на свете. Я люблю ее так, как большинство мужчин любят своих жен, любят матерей своих детей. Я люблю ее как сестру. — Тут Майкл решился посмотреть на брата. — Конечно, все это немного грустно. Потому что кому охота трахать сестру?

— На Джессику я смотрю совсем не как на сестру.

— Подожди немного. Существует нечто, в чем мы боимся признаться даже самим себе. Если мы хотим их трахать — значит, не желаем иметь от них детей. А если желаем иметь от них детей — значит, как сексуальные объекты они нас больше не привлекают.

«В таком случае, — подумал Паоло, — нам с Джессикой лучше остаться без детей». Он вовсе не хотел стать таким, как его брат и большинство других несчастных женатых мужчин: всю жизнь мрачно и цинично отрабатывать какую-то повинность, как каторжники отрабатывают срок.

Паоло верил в романтику. Он верил в любовь, которая может длиться всю жизнь. Причем он все еще верил, что именно такая любовь досталась им с Джессикой, что они с Джессикой — настоящая супружеская пара, несмотря на тоску по чему-то, чего у них нет, и горе, которое пожирает их живьем, и грусть, и тайные слезы за закрытыми дверями, когда его мать в очередной раз с улыбкой спрашивает, когда же они, наконец, решатся завести ребенка и начать нормальную семейную жизнь. Как будто сейчас они еще не ведут нормальную семейную жизнь, а только пробавляются ее дешевой имитацией.

Но если у нас никогда не будет ребенка, говорил он сам себе, то, возможно, между нами никогда ничего не встанет. Ничто не убьет нашу любовь и не заставит разбежаться по отдельным спальням.

Но реальность такой картины казалась ему сомнительной. Потому что он понимал, что без ребенка Джессика никогда не будет счастлива. И внезапно он проникся уверенностью в том, что он во что бы то ни стало должен найти ребенка для Джессики. Для них.

И он готов был объехать для этого хоть целый свет.

12

Лондон. Гнусный Лондон. Он уже и забыл, до чего же холодно бывает здесь летом. Если это называется у них летом, то что же такое зима?

Кирк приехал в Лондон и шел по Вест-Энду в поисках работы и девушки. Работа его устраивала любая, а вот девушка нужна была только одна, единственная. На Оксфорд-стрит дул пронизывающий ветер и пробирал его до костей.

Но больше всего его донимал не этот холод, и не безалаберное движение на улицах, и не сумасшедшие мотоциклисты, несущиеся со страшным грохотом едва ли не по кромке тротуара, и не гнусный запах кебаба из многочисленных, заваленных грязью забегаловок, и не шлюхи за стеклами крошечных студий, и не безработные, роющиеся в отбросах.

Хуже всего на него действовало это белесое, жиденькое лондонское небо, которое выпивало из него все соки, этот мертвенный свет, словно в морге, который подавался весьма экономно и к тому же за ненадобностью рано отключался. Глядя на это небо, Кирк даже подумывал о том, чтобы сбежать обратно, в Манилу, или, на худой конец, в Сидней.

Однако, как и большинство мужчин, которые относились к своим собственным поступкам, как к чему-то фатально предопределенному, Кирк мечтал преодолеть свою марафонскую дистанцию. Именно поэтому он и вернулся в Лондон. Чтобы найти девушку и положить конец метаниям. Когда-нибудь они все равно должны будут кончиться, эти метания, не так ли? Все эти развлечения, путешествия и неразборчивый секс. Потому что разве они могут длиться вечно?

Кирк всегда очень плохо относился к семейной жизни. Не потому, что он был одним из тех несчастных, кто воспитывался в неполной семье. А потому, что он принадлежал к числу других несчастных, чьи родители никогда не расставались.

Он любил и маму, и папу, но только по отдельности. Вместе, в качестве семейной пары, они представлялись ему сущим бедствием. Живя с ними под одной крышей, он не мог выносить их вида, звука их голосов, запаха, идущего от отца, — запаха того, что папа называл «сногсшибательными шотландскими каплями».

В его детстве бывали моменты, когда ему казалось, что этому наказанию не будет конца. Пьянству отца. Злости матери. Они нескончаемо пилили и пожирали друг друга живьем, день за днем, год за годом, причем с годами и десятилетиями пьянство одного и злость другой только усиливались.

С какой стати пил его отец? Потому что мать все время злилась. С какой стати злилась мать? Потому что отец пил.

Именно таким вспоминалось Кирку его детство, именно от него он все время убегал, бросил свою девушку в Австралии, затем обосновался в барах и отелях Филиппин. И только во время короткого пребывания в Лондоне он увидел перед собой смутный проблеск другой жизни. Жизни, совершенно не похожей на ад, царящий у него в семье.

Его отец был умеренным алкоголиком и, когда находился не под градусом, то представлял собой весьма приятного собеседника, доброго и заботливого папашу. По профессии он был таксистом и пил, собственно, только для того, чтобы утопить в вине некое смутное, зудящее чувство разочарованности в жизни. Мать была вспыльчивой женщиной, домашней хозяйкой, расточающей в супермаркете или у ворот школы дежурные любезные улыбки, но совершенно забывающей о всякой любезности за обеденным столом или на кухне, где она пронзительно вопила и бросала в отца всем, что попадалось под руку. Но Кирк не мог ее не любить: когда отца не было дома, или он лежал в коматозном состоянии после принятия «сногсшибательных шотландских капель», она становилась мягкой и нежной, сострадательной и гуманной. Особенно если речь шла о какой-нибудь приблудной собаке.

Когда Кирку исполнилось шестнадцать и он начал учить нырянию с аквалангом туристов и местных жителей, его родители, по идее, должны были расстаться. Но они почему-то не расстались, и, глядя на них, можно было уверовать в священную силу брака — или в столь же священный страх перед разводом.

Сидя в ресторане, Кирк вертел в руках фирменный коробок спичек: «Мамма-сан». Ему сказали, что здесь можно найти работу.

«Странное название придумали владельцы для своего ресторана», — думал он. Очевидно, они считали это название безошибочно азиатским: сочетание английского разговорного слова с уважительным японским «сан». Очевидно, им казалось, что это значит что-то вроде «глубокоуважаемой мамаши».

Но в барах Азии это название означало нечто совсем другое, а именно старую сутенершу, которая помогала мужчине найти на ночь девочку. Или на час. Или на пятнадцать минут в каких-нибудь затемненных ВИП-апартаментах. Именно такие сутенерши, которые представляли собой нечто среднее между заботливой бабушкой и опытной сводней, научили Кирка, что барным девочкам нельзя платить за секс — им надо платить за то, чтобы после секса они убирались вон.

Но теперь он считал, что свободного, рекреационного секса с него довольно. И продажного секса тоже. И секса с туристками-аквалангистками, с которыми после выныривания совершенно нет желания ни о чем разговаривать. Кирк почему-то верил, что теперь он созрел для оседлого образа жизни с этой необыкновенной девушкой с вечеринки — с доктором Меган Джуэлл.

Конечно, если быть честным, то иногда ему было трудно вспомнить ее лицо. Они оба были тогда немного пьяны. Но в памяти у него осталось достаточно, чтобы — как бы это объяснить? — она влезла ему под кожу, проняла его до мозга костей, так что даже на другом конце света, даже в постели с другой женщиной, даже занимаясь платным сексом, он не мог ее забыть, она не покидала его ни на минуту. Никто не может объяснить это чувство, однако и спутать его с чем-то другим невозможно. Кирк считал, что это чувство называется любовью.

Ему очень импонировало, что она врач. По существу, этот факт ему нравился больше всего. Он находил в этом нечто сексуальное. Весьма глупо, но он ничего не мог с собой поделать. Такая темпераментная молодая особа, которая имеет дело с жизнью и смертью. В его глазах это придавало ей значимость, которой другие знакомые ему женщины не обладали. И, в отличие от всех прочих участников той вечеринки, она не смотрела на него как на тупого пляжного бездельника с песком вместо мозгов.

Поэтому Кирк решил, что она и есть его судьба. Хотя в глубине души он подозревал, что это всего лишь некий фантом. К тому же ему вряд ли удастся найти ее в городе с десятимиллионным населением.

Кроме того, Кирк все время задавал себе вопрос, который, очевидно, задают себе все мужчины на свете, у которых в прошлом было бессчетное число любовниц: что будет, если после достижения желаемого ему снова захочется вернуться к прежнему образу жизни?

Женщины, с которыми встречался Рори, были младше его.

Гораздо младше. Он не планировал этого заранее, однако таковы были условия рынка, и его это вполне устраивало. Все женщины были достаточно молоды, чтобы… ну, в общем, чтобы называться его подружками.

Ему не хватало воображения, чтобы представить себе, что могут делать женщины его возраста (сорок девять лет и девять месяцев), когда остаются дома одни. Воспитывают своих подрастающих детей? Учат их, как надо одеваться в разных случаях жизни? А может, вспоминают тех негодяев, которые загубили их жизнь? Или, наоборот, чувствуют сильное облегчение, оказавшись наконец вдали от страхов и унижений семейной жизни? Вполне возможно, что они чувствуют себя счастливыми — гораздо счастливее, чем были в молодости. Но что бы они ни делали, их жизнь представлялась Рори чем-то далеким и загадочным, параллельной вселенной, в которую ему никогда не найти доступа.

С молодыми женщинами было гораздо проще. Они за свою жизнь еще не успели так наволноваться. А вот что касается женщин младше его лет на десять, то те уже не могли отвлечься от громкого тиканья своих биологических часов. Причем это касалось не только бездетных особ, но и одиноких матерей, которые в некотором смысле были еще хуже. Даже если развод в свое время стал для них облегчением.

Их тела все еще были в прекрасной форме, их яйцеклетки прилежно созревали и страстно жаждали оплодотворения. И даже если у них уже имелся ребенок (или двое), они все равно хотели зачать еще одного, чтобы не упустить свой шанс и создать новую, настоящую семью.

Рори не мог винить их за такое желание. Он очень хорошо их понимал. Его одинокое сердце жаждало, по существу, того же самого.

Настоящей семьи.

Оглядываясь назад, на разбитые обломки бывшей семьи, он жаждал невозможного, а именно — снова собрать по кусочкам свою жизнь. Так что ничего криминального в желаниях тридцати- или сорокалетних женщин он не находил. Но большинство из них хотели слишком многого и сразу. После одного-единственного ужина, похода в кино или в постель он чувствовал, что они начинают смотреть на него как на материал, пригодный для создания семьи, и от этого они словно брали его на поруки, а ему становилось скучно. В большинстве современных женщин было что-то до смешного старомодное: они приравнивали секс к замужеству и детям. Но благодаря его операции ни у кого из них, разумеется, никаких детей не появлялось.

Одна из таких женщин (кажется, ей было тридцать девять — фатальная черта для женщины), узнав о его операции, горько заплакала.

— Это значит, что мы с тобой никогда не сможем родить ребенка!

И это после одного ужина в японском ресторане, после просмотра одного немецкого фильма и всего лишь одного маловпечатляющего похода в постель.

И поэтому он переключился на более молодых женщин. Совсем не по тем причинам, которые обычно приводятся в таких случаях: не из-за их свежей и упругой плоти или азарта во всех жизненных проявлениях. А просто потому, что у них еще не было ощущения, словно время, как песок, протекает сквозь их пальцы с катастрофической быстротой.

Он не может иметь детей? Прекрасно! Они тоже не хотят иметь от него детей. Они пока еще вообще ни от кого не хотят иметь детей. А если захотят, то не сейчас, а когда-нибудь потом, в туманном будущем, в другой жизни.

— Ребенок — это нечто, что с одного конца вечно жаждет есть, а с другого вечно какает и при этом не обладает ни малейшим чувством ответственности, — сказала ему как-то одна выпускница Кембриджа, временно занятая на Би-би-си организацией транспортного сообщения. Ей было двадцать девять лет, и Рори знал, что в ближайшие десять лет она отбросит всю иронию по этому поводу и сменит пластинку. С ними со всеми так происходит. Но к тому времени его уже рядом не будет.

Мужчины, близкие ему по возрасту, ветераны бракоразводных процессов (причем зачастую не одного, а нескольких), убеждали Рори в том, что встречаться с молодыми женщинами — дело вполне естественное.

Например, один из них, пятидесятилетний адвокат, который встречался с тридцатидвухлетней женщиной — литературным агентом, объявил, что для того, чтобы найти себе идеальную партнершу (идеальную для мужчины зрелого возраста с высоким уровнем доходов), надо разделить свой возраст пополам, а затем прибавить к нему семь лет.

Таким образом, тридцатилетнему лучше всего подходит женщина двадцати двух лет, а хорошо сохранившемуся сорокалетнему мужчине имеет смысл встречаться с двадцатисемилетней женщиной. А уж пятидесятилетнему попрыгунчику можно успокоиться на тридцатидвухлетней.

Встречаться с молодой женщиной — это вполне естественно для такого человека, как он, убеждали его в один голос люди средних лет, хотя ему и претило, что его таким образом относили к разряду себе подобных, и он медлил безоговорочно соглашаться с навязываемой ему ролью старца. Однако таковы были жестокие правила игры под названием жизнь.

— Когда мужчина становится старше, — говорил адвокат, — возможности его выбора постепенно расширяются. С женщинами все наоборот.

И все эти Джоан Коллинз или Деми Мур, которые каждую неделю появляются с новыми мальчиками, ничуть не влияют на статистику.

Последней женщине, с которой встречался Рори, было тридцать два года — половина его собственного возраста плюс семь. Казалось бы, идеальный вариант. Сперва у них действительно все шло хорошо. Она восприняла его операцию как забавный трюк, как будто речь шла не о вазектомии, а о цирковом фокусе. Она еще не отчаялась исполнить в жизни свое биологическое предназначение. Только не сейчас, полагала она. И только не с ним (то есть с Рори). Она полагала, что в ее распоряжении целая вечность. И была даже счастлива забыть про презервативы.

Но месяца через два Рори тихо спустил ее на тормозах. Нет, он не мог сказать о ней ничего плохого. Она была умной, веселой, а под одеялом так настоящей затейницей. Но по существу секс с ней ничем не отличался от готовой пиццы из ближайшей забегаловки. Еще и еще, и так до бесконечности, — вот что напоминал ему современный секс. Как американский хот-дог с экстражгучим перцем. Один момент удовольствия, который быстро растворяется в памяти, а через некоторое время человеку снова хочется есть. Но кроме удовлетворения животного голода, какой еще в этом смысл? Судя по всему, никакого.

Но ведь не всегда же в его жизни так было.

В далекие времена его женатой жизни, еще до операции, секс всегда сопровождался для него обещанием чего-то большего. А после операции, когда брак распался, секс и воспроизведение потомства окончательно разошлись для него по разным полюсам. Секс перестал ассоциироваться с семьей — точно так же как секс, рекламируемый в глянцевых журналах, не имел с семьей ничего общего.

Сексуальные образы и картинки, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, — какое отношение они имеют к зарождению новой жизни? Или к созданию собственной семьи?

Абсолютно никакого.

Сегодня секс стал скоростным, нездоровым, таким же, как нездоровая еда. Для Рори и для всего мира — быстро приготовленным, быстро потребляемым и столь же быстро забываемым. Быстрым соитием возле холодильника, из которого потом можно достать мороженое и этот секс заесть.

Моментальное удовлетворение, одноразовое удовольствие.

А когда-то он значил для него гораздо больше. Когда-то он включал в себя то же, что и сегодня: голод, лихорадочное возбуждение, растворение в другом человеке — и одновременно нечто неизмеримо большее. После распада его брака с Эли Кэт была единственной женщиной, секс с которой воспринимался им как нечто большее, чем пицца на вынос.

О, как бы ему хотелось, чтобы он встретился с ней раньше Эли, чтобы она стала матерью его сына. Это пустое бессмысленное желание приносило ему невыносимые страдания. Он очень по ней скучал. В конце концов, все можно было описать этими простыми словами: он по ней скучал. Скучал по ее взрывному темпераменту, по глупой улыбке, по ее силе и доброте. По ее длинному телу, по ее легкому дыханию во сне и по тому, как она выглядела по утрам в воскресенье, когда они вместе читали газеты и даже не испытывали потребности разговаривать. Он скучал по всему, что было связано с ней.

После их разрыва он встречался с женщинами, которые были гораздо моложе ее, и красивее, и забористее в постели, и все же ни одну из них он не поставил бы на одну доску с ней. «Во всем этом есть тайна, которую мы никогда не поймем, — думал он. — Эту тайну нельзя рационализировать. Человек никогда не сможет объяснить, почему его сердце выбирает для любви именно того, кого выбирает».

А он действительно был влюблен в нее, теперь он понимал это с абсолютной ясностью. Но сколько бы он по ней ни тосковал, точно так же ясно он осознавал, что сможет прожить жизнь и без нее. Такова была гнусная закономерность приближения к старости. Такова была гнусная закономерность всего на свете вообще. Понимать, что ты вполне можешь обойтись без человека, с которым тебя связывают даже самые сильные чувства. Что когда дело доходит до пожеланий всего наилучшего, напутствий и до «давай будем друзьями», человек остается абсолютно один, и в дальнейшем ему приходится урывать разовые удовольствия, где получится.

Рори подумал, что, когда человек наконец понимает, что не умрет из-за разбитого сердца, значит, он действительно переходит в разряд пожилых людей.

Поэтому он начал встречаться с женщинами значительно моложе себя. И ирония судьбы заключалась в том, что в молодости, когда он был исполнен сил и мужественного обаяния, такого успеха, как теперь, он у женщин не имел. А теперь всем очень нравилось его тело, вообще его внешность, закаленная долгими годами непрерывных упражнений. Им нравились его мягкие манеры. Но больше всего их притягивал к нему тот печальный факт, что без всех них он мог преспокойно обойтись.

«Очевидно, после того, как человек исчерпает свою долю любви, — думал Рори, — он уже может жить, ни в ком не нуждаясь».

И это также было одним из жестоких законов жизни.

Паоло повернул на «Феррари» к своему загородному дому и тут же резко затормозил.

Ему пришлось даже слегка подать назад, так что гравий захрустел под колесами автомобиля. Кроме знакомых ему автомобилей садовника, мастера по бассейнам и телефонного инженера, здесь стояли еще два незнакомых белых фургона (специалистов по водопроводу и канализации?), две неопознанные легковушки, громадный черный «БМВ» подрядчика и еще какие-то спецмашины, которых с утра и в помине не было. Все парковочные места оказались забиты, как на площади Пиккадилли в центре Лондона.

На дальнем конце подъездной дорожки находился пустой гараж на две машины, но прорываться туда было все равно что организовывать эвакуацию английских войск из порта Дюнкерк. Таким образом, Паоло пришлось оставить машину на улице. Но стоило ему заглушить мотор и открыть дверцу, как мимо него с ревом пронеслась какая-то машина, злобно сигналя на ходу. После привычного ему неспешного, еле ползающего транспорта в городе скорость на здешних дорогах приводила Паоло в ужас.

Двери их нового дома были широко открыты. Изнутри слышался гул голосов, смех и грохот работающих машин. Везде что-то хлопало, сваривалось и вбивалось. Стоял запах свежей краски и мокрой штукатурки. А также жевательной резинки и сигарет. Чувствуя себя чужаком в собственном доме, Паоло схватился за перила лестницы и тут же вляпался во что-то липкое и скользкое.

— Говорят, переезд по своей убойной силе равносилен пожару или разводу, — сказал, посмеиваясь, подрядчик, закуривая сигарету. — А у тебя тут, друг Паоло, и столпотворение, и пожар, и развод уже длится целую неделю без выходных. Стоит только взглянуть на молодую леди.

Джессика сидела в саду под зонтиком в колониальном стиле и рассматривала нечто, что можно было назвать архитектурными эскизами. Рядом с ней стоял мужчина, в котором Паоло признал специалиста по кухням.

Пару дней назад мужчина назвал ему цену отделки кухни. Сперва Паоло решил, что ошибся: цена скорей подходила для новомодного авто. Но мужчина заверил его, что для кухни такого класса цена совсем не высока, и потрясенному Паоло оставалось только задаваться вопросом: когда же мир успел настолько измениться, что цены кухонь сравнялись с ценами на авто, и что сказала бы, услышав про такие цены, его мать.

Сейчас, разговаривая с Джессикой, мужчине приходилось все время повышать голос, потому что тут же рядом, в саду, работала бригада садовников, которые орудовали машинками, напоминающими ручные пылесосы. С их помощью они убирали с газонов старые листья и ветки. С другой стороны специалист по бассейнам тянул по воде нечто похожее на рыболовную сеть, которой сгребал со дна бассейна всякий мусор, попавший туда благодаря работе садовников. Работа по благоустройству дома и прилегающей территории кипела повсюду.

Паоло взглянул на жену. Она изучала архитектурные эскизы, и на ее красивом лице застыло выражение крайней озабоченности. Паоло любил наблюдать за женой, когда она об этом не подозревала, и каждый раз не мог поверить своему счастью — что ему в жизни досталась такая женщина, как она. Он часто повторял, что может смотреть на нее бесконечно, хотя Джессика обычно его поправляла, замечая, что через пятнадцать минут ему становится скучно.

«Нет, — думал Паоло, глядя на нее. — Бесконечно — самое подходящее слово».

Потом она внезапно подняла голову, увидела его и улыбнулась. Она всегда встречала его радостной улыбкой — даже после всего, что ей недавно пришлось пережить.

— Джесс! — обратился к ней Паоло. — Тебя можно на пару слов?

Но Джессика хотела сперва закончить дела с кухонным мастером, так что всем троим пришлось долго обсуждать достоинства и недостатки разных пород дерева, гранита, плитки и кухонного оборудования, пока, наконец, мастер по кухням не заторопился уходить, потому что опаздывал на встречу с очередным клиентом.

В глубине сада стоял небольшой сарай: то ли летний домик, то ли кладовка. Невзирая на протесты жены (она хотела еще переговорить с водопроводчиком относительно формы кранов), Паоло поволок ее в этот сарай.

— Красивая получится кухня, — сказала Джессика с одурманенным взглядом.

— Красивая, — согласился Паоло.

— А как у нас с деньгами? — внезапно нахмурившись, поинтересовалась она.

— Когда речь идет о твоих желаниях, деньги всегда найдутся.

Она вскинула руки и обняла его за шею. Подрядчик присвистнул.

— Ты такой лапочка! — сказала она.

Паоло легко поцеловал ее в губы.

— Просто я хочу, чтобы ты была счастлива.

И он говорил правду. Если в новом доме она будет чувствовать себя хорошо, то денег он где-нибудь раздобудет. Если эта кухня, которая стоила больше, чем дом, в котором большую часть жизни прожили его родители и в котором они вырастили двоих сыновей, будет именно такой, как на картинке, то покажите мне, где ставить подпись, — я тут же ее поставлю без разговоров. Он обеспечит жену всем, чего она только пожелает. Хотя в глубине души он понимал, что этим проблему не решить.

«Мы так привыкли получать в жизни все, чего хотим, — думал он. — Но как мы будем себя вести, если встретится нечто, чего мы получить не сможем? Нечто такое, чего мы хотим больше всего на свете?»

— Будь повнимательней на лестнице, — сказала Джессика. — Краска еще не высохла.

— Непременно, — ответил он.

Им все еще приходилось повышать голос, потому что садовники работали пылесосами. Но он не мог ждать, пока они останутся одни. Он должен был сделать это прямо сейчас. Времени на промедление у них уже не оставалось. Поэтому прямо здесь, в летнем домике в глубине сада, он показал ей брошюру, которую привез с работы домой.

На обложке была фотография азиатского ребенка, сидящего на чьих-то руках. На женских руках. На заднем плане виднелся типично дальневосточный пейзаж: изогнутые контуры буддийского храма, туманные зеленые горы.

«Усыновление детей в Китае» — значилось на обложке. Желтые слова на красном фоне. «Типично китайские цвета», — думал Паоло. Джессика посмотрела на него непонимающими глазами. Потом нахмурилась. Все очарование этого суматошного дня мгновенно улетучилось.

— Что это такое? — спросила она с отвращением.

Только недавно его жена с удовольствием рассматривала глянцевые брошюры, посвященные кухням, спальням, ванным комнатам в целом и отдельным их деталям в частности. То есть кроватям, раковинам, коврам, занавескам, столам и стульям. Но Паоло знал, что все эти вещи не превратят их новое жилище в настоящий дом. Для этого необходимо было нечто совсем другое.

— Ты ведь не хочешь еще раз пройти искусственное оплодотворение, — объяснил Паоло.

— Искусственное оплодотворение — это медицинская бомба замедленного действия, — привычным тоном повторила Джессика, одновременно перелистывая брошюру «Усыновление детей в Китае».

На каждой странице встречались фотографии испуганных китайских детей, спящих китайских детей, улыбающихся китайских детей. Очень красивых детей. Джессика смотрела на них так, словно видела детей впервые.

— Ты же знаешь, что такие рассуждения я считаю сущей чепухой, — сказал Паоло.

Она стрельнула в него глазами.

— Что ты понимаешь во всем этом, ты, крупный эксперт! — воскликнула она. — Ты думаешь, что я боюсь новой попытки, которая может закончиться провалом? Так вот, ты ошибаешься! Такие дела очень опасны, Паоло! Существуют исследования, в которых говорится, что дети из пробирки подвержены риску опухолевых заболеваний в значительно большей степени, чем нормальные дети. Что при рождении они не дотягивают по весу. И неважно, что для бедных женщин это даже лучше. А известно ли тебе о связи искусственного оплодотворения с раком груди?

Она говорила злым голосом, но в ее словах чувствовалось нечто, что можно было определить как страх. А Паоло не хотел, чтобы она чего-то боялась. Они должны были справиться с этой проблемой вместе.

— Читал я все эти статьи, — как можно мягче возразил Паоло. — И ты уж меня прости, Джесс, но, по-моему, все причины, по которым ты не решаешься на новую попытку, надуманны. Разве нормально родившиеся дети не имеют проблем? Господи! В наши дни все хотят получить железные, стопроцентные гарантии. Гарантии на всю оставшуюся жизнь. А мир совсем не такой, Джесс!

Она повесила голову, и он кожей ощутил ее грусть.

— Какой жалкой ты меня считаешь! — сказала она.

— Ты же знаешь, Джесс, что это неправда! Ты лучшее, что есть у меня в жизни!

— О, ты думаешь, что у бедной коровы крыша поехала от тоски! И какой прок от нее без ребенка? Надо дать ей ребенка, и пусть она заткнется. Причем подойдет любой ребенок.

— Джесс, это несправедливо! Я просто хотел сказать, что с помощью искусственного оплодотворения рождаются миллионы здоровых детей.

Она гордо подняла подбородок. Так она делала всякий раз, когда вступала в борьбу. Он почувствовал прилив влечения.

— Это мое тело, — сказала она. — Что хочу с ним, то и делаю.

— Именно поэтому я и хочу, чтобы ты, наконец, подумала об усыновлении.

Она горько рассмеялась.

— Неужели ты думаешь, что я хочу именно этого? Ребенка, найденного с помощью Интернета? Маленького экзотического младенчика с сайта «Милые сиротки точка ком»? Ребеночка, который в собственной стране никому не нужен?

Паоло положил руку на брошюру, словно пытаясь защитить их общее будущее.

— Просто прочти эту книжечку, Джесс. Вот все, о чем я прошу. Знаешь, как говорят в Китае? «Родился в плохой утробе — нашел хорошую дверь».

— Все сразу же поймут, что это не мой ребенок.

Ее голос словно умолял его замолчать, пощадить ее, остановиться. Она не хотела любить чужого ребенка, потому что смысл его предложения был прозрачным и определенным: предлагая ей усыновление, Паоло признавал, что у них никогда не будет собственных детей.

— Какая разница, что подумают другие, Джесс? Ну скажи мне, кому до этого есть дело?

— Мне! — Теперь ее глаза метали молнии.

— Джесс… Где-то в мире существует ребенок, которому нужны любящие родители. Что плохого в усыновлении? Я ведь тебя не прошу сразу же усыновлять — я прошу только подумать об этом. Как об одном из вариантов. Вот и все.

Тон ее голоса был спокоен и категоричен. Он не предполагал дальнейших дискуссий, не оставлял ни малейших надежд на компромиссы.

— Мне это не подходит, — сказала она. — Я не собираюсь даже рассматривать этот вариант. Я хочу иметь только собственного ребенка! Мне не нужен ребенок, родившийся от кого-то чужого! Мне не нужен ребенок, который на меня не похож! Никакой суррогат или сэконд-хэнд меня не устраивает. И ни о каком усыновлении я разговаривать не желаю!

Она вернула ему обратно брошюру «Усыновление детей в Китае». Побывав в ее руках, брошюра помялась и испачкалась.

— Я лучше заведу себе кошку!

13

— Четвертый столик, — сказал шеф-повар, плюхая на поднос тарелку с тигровыми креветками. — Персональный столик Кэт.

Кирк смотрел непонимающими глазами.

— Там, где сидит старый мужчина и три женщины. Давай, поворачивайся, серфингист!

Кирк вышел из жаркой, заполненной паром кухни и осмотрел забитый до отказа по случаю субботнего вечера ресторан. При взгляде на четвертый столик ему почудилось нечто до странности знакомое. Кажется, он узнал старого мужчину — седого, подтянутого, истинного англичанина старой закваски. Ну, да, конечно! — и эту женщину рядом с ним он тоже определенно встречал. Кэт, менеджер этого заведения, которой его бегло представили после того, как шеф взял его на работу. За столиком сидели еще две женщины, но их лиц он не видел.

— Ваши тигровые креветки, — сказал он, пытаясь найти место для еще одного блюда на плотно заставленном столике перед ними. — Только осторожно, ими можно…

И тут он встретился взглядом с Меган.

— Обжечься, — с трудом прохрипел он, так и застыв с блюдом в руках на месте.

— Обжечься из-за остроты или из-за температуры? — спросила Джессика.

Он столько раз репетировал слова, которые скажет ей при встрече, но этот момент все равно застал его врасплох. По каким-то непонятным причинам он воображал себе, что она питает к нему те же чувства, и будет рада его видеть.

Но в ее глазах он не заметил ничего, что говорило бы даже о том, что она его узнала.

— Извините, — переспросила Джессика. — Что вы имели в виду под словом «обжечься»?

— Что? — Он недоуменно перевел взгляд на нее.

— Не беспокойтесь, мы будем осторожны, — спокойным голосом разрядила обстановку Меган (хотя в душе она была совсем не так спокойна, как ей бы хотелось), забирая у него из рук блюдо с креветками. Интересно, что он здесь делает?

— Это ты, — выдохнул он, робко улыбаясь. Он искал ее везде, где мог, и вот теперь она сама к нему пришла. Но их встреча складывалась как-то совсем не так, как бы ему хотелось.

— Как поживаешь? — спросила она, словно он был случайным знакомым, которого она никак не могла идентифицировать.

А потом случилось нечто невероятное: она отвернулась и, словно забыв о его существовании, занялась креветками. У него упало сердце. Он стоял, как парализованный, глядя на нее во все глаза. Вот она, Меган Джуэлл, его случайная пассия, о встрече с которой он будет помнить до конца своих дней.

Кэт откашлялась.

— Принесите нам, пожалуйста, еще одну бутылку Боллингера, — сказала она. — Когда придете в себя.

— Я мигом, — ответил Кирк, и, уходя, услышал за своей спиной вопрос старого джентльмена:

— Кто это?

— Так, никто, — ответила Меган.

Они праздновали.

В шестьдесят два года Джек Джуэлл получил свою первую роль в Голливуде. В том возрасте, когда его сверстники уже перебивались мелкими эпизодами в мыльных операх, Джек Джуэлл получил полновесное предложение на трехнедельную съемку в Лос-Анджелесе, где должен был играть отца семейства в римейке фильма времен Вьетнамской войны «Маленькие женщины».

— Я буду играть любящего отца целого выводка трудных, капризных дочерей, — с улыбкой пояснил он.

— У тебя получится вполне правдоподобно, — сказала Джессика.

— Особенно если учесть твой опыт, — вставила Кэт.

Все расхохотались, хотя Меган и засомневалась в степени правдоподобности этой роли. Она очень любила своего отца, но в то же время знала, что он всегда чувствовал себя абсолютно беспомощным в том, что сам называл девчоночьими делами. Да, он любил дочерей, но они оставались для него загадкой.

Не он преподал первые уроки взрослой жизни сперва Джессике, а потом и самой Меган, — а Кэт. О проблемах Джессики в шестнадцатилетнем возрасте он, очевидно, даже не догадывался. Не знал он и о том, что Меган в том же возрасте принимала противозачаточные таблетки. Даже теперь в его глазах мелькало что-то наподобие паники, когда ему рассказывали об эндометриозе Джессики или о предродовой эклампсии Меган. В этом смысле Меган всегда испытывала жалость к отцу: он не мог стать им матерью только из-за того, что их настоящая мать сбежала из дома.

— За «Маленьких женщин»! — провозгласила тост Джессика, поднимая бокал с шампанским. В бокале Меган был, разумеется, только персиковый сок. — У тебя все получится!

— Все будет супер! — добавила Кэт.

— Ты их всех сделаешь, па! — поддакнула Меган.

Они собрались здесь вчетвером. Никаких мужей и бойфрендов (это означало, что с ними не было Паоло, потому что лишь его можно было назвать реальной фигурой в этом смысле). Но Паоло был даже рад проманкировать подобное мероприятие, потому что, когда сестры с отцом собирались вместе, он чувствовал себя в их обществе незваным гостем, человеком, вторгшимся в клуб, членом которого не состоял.

— Как твой новый дом, Джесси? — спросил отец.

— Пять ванных комнат, — ответила она, и все сидящие за столом издали удивленные возгласы. Отвечая на этот вопрос, Джессика почему-то считала своим долгом обращать внимание слушателей на это абсурдное количество ванных комнат. — Но все-таки хорошо, что мы уехали из города. Там чище, зеленее, безопаснее.

— И, надо полагать, люди дружелюбнее, — вставил отец.

Джессика поспешила согласиться, хотя на самом деле все обстояло совсем не так.

Она обнаружила, что пригороды Лондона кишат самодовольными и чопорными мамашами, всеми этими миссис Высокое Общественное Положение и миссис Ваше Превосходительство, а на деле — ограниченными особами, которые ревностно выполняли свое биологическое предназначение и видели мир сквозь призму повседневных обязанностей. Джессика очень скучала по своим сестрам, по Наоко и Хлое, да и по самому Лондону тоже. Стоило улыбнуться какому-нибудь ребенку в парке, как все эти самовлюбленные мамаши начинали вести себя так, словно их дитятку хотят похитить. В глубине сердца Джессика жалела, что покинула свой старый дом, свою старую жизнь, Наоко и маленькую Хлою. Вот Наоко прекрасно понимала, что Джессика ничего плохого ее ребенку не сделает. Она понимала, что Джессика любит детей.

— Мне нужно в туалет, — сказала Меган. — Немедленно.

Она высвободила себя из-за стола и почти тут же услышала звук грохнувшейся об пол бутылки с шампанским.

Она подняла глаза и увидела Кирка, стоящего у дальней стены зала.

Кирк смотрел на ее живот.

Когда они выходили из ресторана, Кирк ждал их на улице.

— Хочешь, я разберусь с этим парнем? — спросила, обращаясь к Меган, Кэт. — Он у меня работает, и я живо дам ему пинка под зад.

— Я сама с ним разберусь, — ответила Меган. — Когда я сказала, что он никто, я солгала.

Все удивленно посмотрели на нее, потом на молодого австралийца.

— Ты хочешь сказать, что он… ну, в общем, тот самый? — спросила Джессика. — Что это он и есть?

Кэт внезапно тоже все поняла.

— Пошли, Джесс, — сказала она, подхватив сестру под руку.

Отец стоял на тротуаре и ловил такси. Он снова был в блаженном неведении относительно «девчачьих проблем». Тут подъехало такси, Меган чмокнула в щечки сестер и распрощалась с отцом. Кэт обещала позвонить завтра утром, Джессика напомнила Меган, что на следующий цикл обследований они договорились пойти вместе. Когда такси уехало, Меган обернулась и взглянула на Кирка.

— Откуда я знаю этого пожилого мужика? — спросил Кирк.

— Мой отец — актер, — холодно ответила Меган, с самого начала отсекая все его попытки вступить в диалог. Что он себе воображает? Разве у них тут свидание? — А откуда, интересно, я знаю тебя?

Он улыбнулся так, словно она пыталась его соблазнить.

— Забавно, — сказал он. — Хочешь, куда-нибудь сходим? Тут неподалеку есть бар.

— Никаких баров, — ответила Меган, поглаживая рукой по животу традиционным жестом всех беременных. — Никакого алкоголя, никакой людской толпы, никакого сигаретного дыма.

Он покорно кивнул.

— Да, извини. Глупо с моей стороны предлагать такое. Тогда что?

Меган пожала плечами.

— Можешь проводить меня до машины.

Он был раздавлен.

— Конечно.

Пока они шли, Кирк робко соблюдал дистанцию, как будто боялся, что если дотронется до нее, случится что-то непредвиденное. Наконец, он решился спросить, бросив взгляд на ее живот:

— А это случайно не?..

Меган рассмеялась — ее это искренне развеселило.

— Ты хочешь сказать, случайно не твой?

Он снова смутился.

— Извини.

— А между тем ты имеешь полное право об этом спрашивать. — Она продолжала улыбаться. — Как тебя зовут? Кирк, правильно? Так, вот, Кирк, это твой ребенок.

Она что, блефует? Неужели на самом деле почти забыла его имя? Он никак не мог понять, когда она шутит, а когда говорит серьезно.

— Да, меня зовут Кирк. Но почему ты мне раньше ничего не сказала?

Она отвела глаза.

— Ты же не оставил ни адреса, ни телефона.

— Я дал тебе свой телефон!

Она снова взглянула на него, теперь уже с некоторым вызовом.

— Да, но я его порвала на мелкие кусочки.

Несколько секунд он обдумывал ее слова, потом наконец сказал:

— Господи! У тебя будет ребенок! Какой срок? Шесть месяцев?

Какое точное попадание! На нее это произвело впечатление. Очевидно, он много времени проводил с женщинами и был знаком с подобными проблемами. Может быть, уже был женат. Или имел сестер. А, может, такие казусы с ним случались и раньше.

— Тридцать одна неделя, — уточнила она. — Стало быть, чуть больше шести месяцев.

Он посмотрел на ее живот с видимым участием. Нет, судя по выражению его лица, такого с ним раньше не случалось. Он казался слишком потрясенным. И она его понимала. Если человек не чувствует благоговения перед лицом такого вот чуда, то тогда его вряд ли что-нибудь в жизни потрясет.

— Все идет нормально? — спросил он.

Меган бросила на него косой взгляд.

— А тебя почему это волнует?

От таких слов он даже присвистнул.

— Потому что это и мой сын тоже!

— Это девочка.

— Девочка? — По каким-то причинам он и не представлял себе, что его первым ребенком будет девочка. Но, посмаковав эту мысль, решил, что она ему нравится. — Значит, девочка!

— Это моя дочь.

Тут Меган остановилась и снова взглянула на него. Она еще не знала, как относиться к этому человеку. Но тут ее обуяло нечто близкое к отвращению, нечто нестерпимое и категоричное, требующее безотлагательных действий.

— Ну, и что дальше? — спросила она.

Он вспыхнул.

— Что дальше?

— Я имею в виду, тебе-то что за дело? Ты что, собираешься на мне жениться? Сделать из меня честную женщину?

Он посмотрел на нее так, словно у него на уме было именно это. На секунду Меган испугалась, что вот сейчас он упадет перед ней на одно колено.

— А ты этого хочешь? — спросил он.

— Нет! Господи! — Она в ужасе отскочила от него на два шага. — Тебя вряд ли можно назвать подходящей кандидатурой в мужья.

— Что ты обо мне знаешь?

— Это правда, — согласилась она со вздохом. — Я о тебе ничего не знаю. Кроме того факта, что на вечеринках ты занимаешься сексом с незнакомыми девушками.

Кирк удивленно поднял брови.

— Может быть, теперь настало время узнать меня получше, — сказал он. — Теперь, когда ты носишь нашего ребенка.

— Только не надо угроз, Кирк. В них нет необходимости. Ты кто? Австралийский скейтбордист?

— У меня в жизни не было скейтборда.

— Неважно. Ты спортсмен. Умеешь обращаться с женщинами. Теперь слегка завязавший, но в общем-то не привыкший себя ограничивать в сексе. Прекрасно понимающий, что на этом поприще можно добиться гораздо большего, нежели обучая нырянию ожиревших туристок.

— Так ты меня помнишь? — Он был явно обрадован ее словами.

— Что я могу помнить? У нас с тобой была всего одна ночь. Даже и той не было. Так, быстрый перепих на куче пальто в пустой спальне. Вот что я о тебе помню.

— Не злись. Я, между прочим, думал о тебе все это время. В Сиднее. На Филиппинах. Ты не выходила у меня из головы. Не знаю, почему. Ты словно въелась мне под кожу. В тебе есть что-то, не похожее на других.

— Это очень лестно. — Меган снова развеселилась. — Но ты же меня совсем не знаешь. И я тебя не знаю. Мне нравится, что ты ведешь себя так галантно. Поразительно, что ты не требуешь немедленного проведения генетической экспертизы. Но я смогу справиться со своими проблемами сама. Вместе с сестрами. Мне не нужен мужчина, который ищет, чем заполнить дыру в своей жизни. Кстати, а вот и моя машина.

Меган нажала на пульт, и машина дважды мигнула фарами.

— Но я тоже хочу быть частью этих событий.

Как ему объяснить? Он решил поиграть в игру под названием «счастливое семейство». А она вообще не была уверена в исходе своей беременности. Существовала вероятность, что очень скоро она останется одна.

— Послушай, Кирк, — попробовала объяснить она. — Если честно, то я вообще не знаю, появится этот ребенок на свет или нет.

Она стояла, вставив ключ от машины в дверцу, но почему-то не поворачивала его. На его красивом лице она прочла все те же, пережитые ею недавно эмоции: страх, сомнения, неопределенность, какое-то леденящее чувство беспомощности.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, выживет этот ребенок или нет. Роды могут начаться в любой момент. Например, сегодня ночью. А если она родится так рано, то ей придется бороться за жизнь. В самом буквальном смысле бороться. — У нее по щекам потекли слезы, и она не могла их остановить. Ей оставалось только со злостью вытирать их тыльной стороной ладони. — Ты знаешь, что такое эклампсия?

И тут он снова ее удивил.

— У моей сестры была эклампсия. Это что-то связанное с давлением, не так ли? Мой племянник родился преждевременно, с помощью кесарева сечения. Он долго лежал в инкубаторе. В меховой шапочке, весь закутанный с головы до ног в теплые пеленки. — От этих воспоминаний он даже потряс головой. — Такой бедный малютка.

— А какой у нее был срок? У твоей сестры?

— Не знаю.

— Видишь ли, это очень важно. Количество недель. От этого зависит все. На сроке двадцать восемь недель у ребенка шансы выжить пятьдесят на пятьдесят. Тебе это известно? Разумеется, нет. У меня уже тридцать одна неделя, значит, шансы у моего ребенка выше. У нее уже шансы девяносто к десяти. Но все равно остаются эти десять процентов, в которые она запросто может попасть. Десять процентов, когда она выжить не сможет.

Он опустил голову. Ей даже показалось, что у него на глазах заблестели слезы. Но, возможно, это были всего лишь отблески уличных фонарей.

— До полного срока мне не хватает двух месяцев. Это очень долго. Я вряд ли продержусь еще два месяца.

— Ты обязательно продержишься.

Вот в этом она нуждалась меньше всего. В бездумном, безосновательном ободрении. К мнению профанов Меган испытывала профессиональное отвращение.

— Ты что, врач?! — спросила она. — Нет, ты официант. Это я врач. Так что слушай меня. Эта беременность не продлится до полного срока. Если ребенок родится сегодня ночью, то без инкубатора ему не выжить. Это надо принять как данность. Чем дольше я продержусь, тем лучше будет для нас обоих. И речь здесь не идет о нас с тобой, Кирк.

— Понимаю.

Теперь ей захотелось, чтобы он действительно ее понял. Она решила ему все объяснить. В ее жизни сейчас не было ничего важнее, и ей хотелось, чтобы он тоже это усвоил.

— Даже если я протяну еще несколько недель, все равно у недоношенных детей возникают проблемы. С дыханием. С кормлением. — Она провела рукой по волосам. — Самое главное, что их легкие еще не до конца развились, и они не могут самостоятельно дышать! Как тебе нравится такое, Кирк? Не могут дышать. Так что, как ты сам видишь, у меня сейчас хватает проблем и без тебя, и мне совсем не нужно, чтобы ты болтался вокруг и изображал из себя заботливого папашу.

Он беспомощно всплеснул руками.

— Мне просто хочется тебе помочь. Вот и все. Разве это плохо?

Меган вдруг ощутила страшную усталость. От всего: и от того, что за обедом ей надо было делать храброе лицо, и от прогулки к машине, и от того, что у нее болели мышцы в основании позвоночника, раздвигающиеся в преддверии родов. Кто этот незнакомец? Почему он наконец не оставит ее в покое? То есть не оставит их обеих в покое?

— Послушай, Кирк, почему бы тебе не катиться…

Но тут ребенок в ее чреве сильно брыкнул своей крошечной ножкой.

«Хорошо, хорошо, — подумала Меган. — Не сердись. Я больше не буду».

Кончилось дело тем, что Меган дала Кирку свой телефон. И сообщила, когда назначен новый раунд обследований. Нет, она не хочет, чтобы он являлся в больницу, — ее сестры будут рядом. Но о результатах она ему расскажет. Меган даже позволила ему напоследок запечатлеть у себя на щеке быстрый целомудренный поцелуй.

«Не столь уж и целомудренный, — подумала она, — раз когда-то мы с ним сделали ребенка».

— Меган, — сказал он, сжимая ее руку. — Ребенок обязательно родится. С ребенком будет все в порядке.

И ее глаза вновь наполнились слезами — на этот раз горячими слезами благодарности, и она даже не пыталась их смахнуть. Оказывается, ей так давно хотелось услышать, что ее ребенок будет жить! Но в то же время она себя предостерегла: это нехорошо! Совсем нехорошо: сперва забеременеть, а затем решиться продолжать отношения с виновником этой беременности. Ни к чему хорошему это не приведет.

С какой стороны ни посмотри, подобный путь ведет в тупик.

Меган вместе с сестрами уже выходила из госпиталя, как вдруг в фойе встретила своего лечащего гинеколога. Как всегда, стоило мистеру Стюарту появиться на публике, как вокруг него тут же начиналось какое-то движение и поднимался шум. Словно он был не гинекологом, а поп-звездой.

Медсестра в регистратуре смотрела на него с откровенным обожанием. Две акушерки так и шныряли рядом с ним, хихикая и шушукаясь, надеясь, что он обратит на них внимание. Мистер Стюарт улыбнулся Меган, обнажив ровные белые зубы. Вокруг его голубых глаз собрались морщинки. Волосы цвета спелой пшеницы лежали в художественном беспорядке, словно он был слишком занят, чтобы заниматься такими пустяками, как причесываться.

Сестры Меган многозначительно улыбнулись. Меган знала, о чем они думают. Твой лечащий врач — мужчина? Да еще мужчина с внешностью Роберта Редфорда? Забавно!

— Мне бы хотелось вам кое-что показать, — обратился к Меган мистер Стюарт. — Если, конечно, у вас есть пять минут.

Он говорил абсолютно безразличным тоном, но когда три сестры вслед за ним оказались в отделении интенсивной терапии, Меган поняла, что он с самого начала это спланировал. Причем поступал так со всеми женщинами в ее ситуации.

Отделение интенсивной терапии казалось заброшенным. Нигде не было видно ни сестер, ни (что самое удивительное) детей. Только ряды пустых инкубаторов. Но тем не менее все трое с готовностью вымыли руки в большой, индустриального типа ванной комнате и, следуя дальше за доктором Стюартом, вдруг осознали, что на самом деле отделение не пустовало. В одном из дальних инкубаторов лежал младенец — такой маленький, что его едва можно было принять за младенца.

— Его зовут Генри, — сказал гинеколог.

Меган подумала, что для человечка, который весит меньше двух пакетов молока, имя довольно странное. Само имя представлялось ей внушительным и воинственным — имя королей, имя настоящих, сильных мужчин.

Оно совершенно не подходило к невыразимо крошечному существу, малюсенькой живой песчинке, которая дышала внутри инкубатора.

В отделении интенсивной терапии было очень тепло, и тем не менее Генри был одет, словно для прогулки в морозную зиму. Его завернули в одеяло, на ручки натянули варежки, на голову нахлобучили что-то наподобие меховой шапки, выглядевшей очень странно на головке размером с небольшое яблоко, и эта шапка к тому же все время сползала на его жалкое, морщинистое личико.

— Господи! — Джессика всплеснула руками. — Такое впечатление, что это самое одинокое существо в мире! — Она огляделась кругом. — А где все?

— Не беспокойтесь, за ним хорошо ухаживают, — заверил ее доктор Стюарт.

Кэт не могла произнести ни слова. В голове ее вертелась одна и та же мысль: я даже представить себе не могла! Оказывается, такое случается сплошь и рядом, а я ничего об этом не знала. Джессика вцепилась ей в руку и не могла отвести глаз от инкубатора. Не нужно было даже смотреть на нее, чтобы понять, что она плачет.

Меган наблюдала за Генри, и внутри у нее поднималась паника. Вот, в таком же положении окажется и мой ребеночек! Именно в таком инкубаторе он либо выживет, либо умрет! А то, что он туда попадет, нет сомнения. Но внешне она старалась сохранять профессиональное самообладание, делать вид, что все идет нормально. Как будто все вопросы представляли для нее исключительно научный интерес.

— Когда он родился? — спросила она.

— Два дня назад, возраст тридцать пять недель, — ответил мистер Стюарт. — Но он развивается хорошо. Конечно, пока это еще совсем крохотулечка, но его мать долго сидела на стероидах, и поэтому у него сильные легкие. — Он с сочувствием посмотрел на плачущую Джессику. — Причин для печали нет никаких. Посмотрите, ребенок дышит сам! — Потом повернулся к Меган. — У его матери тоже была эклампсия.

Меган взглянула на мистера Стюарта другими глазами. До чего же умную вещь он придумал! Мягко, ненавязчиво пригласил ее в отделение интенсивной терапии и показал Генри. Какой замечательный врач и просто мудрый человек!

Таким способом он готовил Меган к тому, что ее ребенок родится преждевременно.

14

А потом вся жизнь сосредоточилась на ребенке.

Меган, которая собиралась работать до момента, когда у нее начнут отходить воды, которая воображала, что будет принимать больных и выписывать им лекарства до тех пор, пока в родовых путях не покажется головка малыша, вдруг обнаружила, что у нее нет времени ни на что, кроме того как готовиться к родам, или, вернее, оттягивать их как можно дольше.

Доктор Лауфорд проявил поистине впечатляющее участие. Он разрешил Меган взять весь отпуск сразу, уверил ее, что если понадобится дополнительный отпуск, то и этот вопрос они как-нибудь уладят. С кривой улыбкой Лауфорд пошутил, что у врачей-то всегда есть возможность выписать коллеге больничный лист.

Декретный отпуск они даже не обсуждали, точно так же, как и вопрос о том, как ребенок повлияет на суммарную оценку успеваемости Меган и как она вообще представляет себе свою новую жизнь. Сможет ли она в один год стать и матерью, и дипломированным доктором? Никто не знал наверняка. Но, готовясь к роли матери-одиночки, Меган не видела для себя другого выхода, кроме как стать доктором по возможности.

Привыкшая к роли всеми любимого младшего ребенка, а затем к роли блестящей студентки с большими перспективами, она даже помыслить теперь не могла о том, чтобы просить деньги у отца или сестер. Она слишком сроднилась со своими прежними ролями и теперь просто отказывалась признавать, что жизнь поставила ее в очень трудное положение и готовит для нее совсем другие жизненные роли.

Отпуск Меган проходил так: ежедневно она ходила в больницу сдавать анализ крови и мочи и делать мониторинг биения пульса ребенка. Главные опасения вызывала ее собственная, болезненная кровь.

Она пыталась представить себе (правда, безуспешно), как будет протекать ее трудовая жизнь после рождения малыша. Как скоро ей удастся вновь выйти на работу? Сможет ли она писать курсовые работы, пока ребенок мирно спит в колыбельке? Будет ли все еще кормить грудью, когда придет время отвечать на вопросы аттестационного листа? Или ее организм не выдержит таких нагрузок, и она сойдет с дистанции у самого последнего барьера? На эти вопросы Меган не находила ответов.

Она даже не могла себе представить своего ребенка.

Между тем ежедневно, снова и снова, ей приходилось отвечать на одни и те же вопросы, которые задавали акушерки и мистер Стюарт. Как у нее со зрением? Не плывет ли у нее перед глазами? Не появляются ли в глазах вспышки света? Не мучают ли ее отупляющие головные боли? Все эти расспросы в сущности сводились к одной проблеме: как развивается эклампсия?

Сперва Меган не обращала особого внимания на мистера Стюарта. Он казался ей не столько врачом, сколько шоуменом, выступающим перед обожающими его медсестрами и акушерками. Но постепенно она поняла, что ей с ним очень повезло, потому что за внешностью Роберта Редфорда скрывался блестящий гинеколог с обширными знаниями и опытом. По мере приближения родов Меган все больше осознавала, что его юмор и очаровательная непринужденность были всего лишь профессиональной маской, манерой поведения у постели больного и к его человеческим качествам не имели никакого отношения.

Мистер Стюарт тщательно изучал результаты ультразвукового обследования, анализы крови и мочи, кривые давления Меган, а также едва слышный ритм сердцебиения Поппи. Он уделял и матери, и ребенку столько внимания, сколько мог, боролся за каждый лишний день беременности, чтобы легкие ребенка успели развиться как можно лучше. Но вместе с тем доктор прекрасно осознавал, что кровь Меган в любую минуту может буквально вскипеть, и тогда ему придется не просто принимать роды или делать кесарево сечение, а бороться за жизни обеих. Конечно, он старался не допустить, чтобы дело зашло так далеко. Но Меган прежде всего боялась за жизнь ребенка, а заботы о собственной жизни полностью переложила на плечи мистера Стюарта.

Ее давление все еще оставалось высоким, сто пятьдесят на девяносто пять (уровень полнотелого пожилого чиновника, ведущего сидячий образ жизни), но тем не менее было стабильным. Каждое сканирование показывало, что ребенок вполне здоров, хотя растет немного медленнее, чем предписывает норма. У Поппи появилась привычка скрещивать свои крошечные ножки, словно она терпеливо ожидала наступления великого дня, как пригородный пассажир терпеливо ждет прибытия электрички. И этот простой жест открывал в сердце Меган источники любви, о существовании которых она и не подозревала раньше.

Ничего страшного с Поппи не происходило. Меган прекрасно осознавала, что вся проблема в ней, в матери. Она лежала на больничной койке, а Джессика стояла рядом с ней, и вместе они слушали с помощью сонографа с каждым днем усиливающееся сердцебиение Поппи, и вместе радовались, что у Меган в животе растет эта маленькая жизнь.

— Сердечный ритм уверенный и стабильный, — с улыбкой сказала медсестра. — Я оставлю вас ненадолго. — Она сжала руку Меган. — Не беспокойтесь, мамочка. У вас родится прекрасная дочь.

Когда медсестра ушла, Меган повернулась к Джессике.

— Иногда мне кажется, что я ее подведу еще до родов, — сказала она.

— Глупости, — возразила Джессика. — Вы обе пока справляетесь прекрасно.

В дверь вежливо постучали.

— Это снова он, — сказала Меган. — Больше никто не утруждает себя стуком.

— Войдите! — крикнула Джессика.

— Как дела? — Кирк робко просунул голову в дверь. — Всё по-прежнему?

— Как в кино у нас с Поппи вряд ли получится, — протянула Меган. — Я не собираюсь судорожно стискивать руками живот и вопить: «Пора!»

Кирк смущенно улыбнулся. Джессика посмотрела на него с симпатией. До чего же милый парень! Разве всем женщинам не хочется встретить на своем жизненном пути именно такого мужчину? Внимательного, заботливого, желающего быть рядом? И с чего это ее сестра так с ним грубо обращается?

— Мистер Стюарт просмотрел все мои анализы и решил, что давление слишком высокое, — продолжала Меган. — Поэтому он попросил анестезиолога найти окно в своем напряженном графике и вписать меня между игрой в гольф и коровой из соседнего кабинета. Можешь быть уверен, что никаких больничных драм здесь не ожидается, тебе ясно? Не будет никакого Джорджа Клуни и бегающих по коридорам дамочек в белых халатах.

Кирк еще немного помедлил в дверном проходе, неуверенно улыбаясь.

— Хорошо, — наконец сказал он.

— С ней все в порядке, — поддержала его Джессика. — И с ребенком тоже.

— Хотите, я принесу нам кофе? — спросил он.

— Было бы здорово, — любезно улыбнулась Джессика.

— А если ты дашь мне ключи, — обратился Кирк к Меган, — то я могу сходить в твою квартиру и покрасить гардероб.

Меган представилась ее маленькая квартирка и те изменения, которые в ней произошли за последнее время. Вместе с сестрами она уже вычистила спальню и обустроила место для ребенка. У нее появилась чудесная детская кроватка (подарок от Джессики и Паоло), коляска (вклад Кирка), в углу — новый комод с удобными полками (от отца), заполненными детской одеждой (от Кэт). Сентиментальные старые дамы из регистратуры и поликлиники надарили ей целое стадо плюшевых зверей, всех этих изумительно бесполезных медведей, собак и лягушек, которые, тем не менее, придали ее жалкой арендованной квартирке своеобразный уют и сделали ее больше похожей на детскую.

Больше всего Меган беспокоилась об одежде. Для нормального новорожденного ребенка она будет в самый раз, но для недоношенной Поппи слишком велика.

— Меган! — Кирк вернул ее в реальность. — Так кофе и ключи?

— Только кофе, — ответила Меган. — Если честно, мне бы не хотелось, чтобы ты ходил в мою квартиру, когда меня там нет.

— До чего же ты сурова. Холодна как лед. Хорошо, я принесу кофе.

Однажды она разрешила ему зайти: именно, когда он нарисовался на пороге с коляской в руках. Но и тогда ей не понравилось, какими глазами он осматривал ее жилище. Словно был разочарован, что его дочери придется жить в такой убогой обстановке. Как будто считал ее, Меган, никудышной матерью. А что он ожидал увидеть? — со злостью думала она. Кенсингтонский дворец? Она, между прочим, мать-одиночка!

— С чего ты на него так крысишься? — спросила Джессика, когда Кирк ушел. — Этот ребенок свяжет вас навсегда.

Меган задумчиво посмотрела на свою сестру.

— Может быть, именно это меня и бесит больше всего.

Дверь открылась, и в палату вошел мистер Стюарт с кипой бумаг в руках. Он одарил Джессику полным комплектом лучезарных улыбок, а затем сел на кровать и взял Меган за руку.

— Итак, на каком мы сейчас сроке? — спросил он.

— Тридцать четыре недели, — с готовностью ответила Меган. — По-прежнему слишком рано. Она еще слишком мала. Нам надо постараться дотянуть хотя бы до тридцати шести недель. Ну, пожалуйста! Помогите нам дотянуть до тридцати шести недель!

Он задумчиво покачал головой.

— Взгляните сюда.

Доктор показал на линию графика. Линия в начале быстро поднималась вверх, затем постепенно выровнялась, а затем остановилась на точке, с которой, казалось, готова была вот-вот упасть вниз. Она напоминала траекторию полета стрелы, которая в любую минуту собиралась спикировать вниз, к земле.

— Это график роста ребенка, — кивнула Меган. — Рост замедлился.

— Именно то, что и должно было произойти, — пояснил доктор Стюарт. — Эклампсия оказывает влияние на задержку крови в плаценте. Рано или поздно ребенок перестает расти. Но вам об этом известно не хуже моего.

Джессика жадно вглядывалась в график из-за плеча доктора.

— А что это значит? — спросила она.

На несколько секунд в палате повисла тишина, в которой слышался только усиленный сонографом ритмичный звук детского сердцебиения. А затем Меган сказала:

— Это значит, что нам пора.

А затем началось ожидание. Оно длилось и длилось до бесконечности, словно напряженный график анестезиолога и пробки на улицах Лондона сговорились, чтобы оттянуть момент рождения дочери Меган. Сестры и акушерки деловито входили в палату, мерили Меган давление, произносили какие-то ласковые, ничего не значащие слова, словно Меган ждала не ребенка, а автобус на остановке.

Это невыносимое ожидание! До какой степени оно может измучить человека в самом конце долгого и тяжелого пути! Меган казалось, что ее жизнь остановилась. Что на тот период, пока анестезиолог спешил в больницу по загруженным транспортом улицам Лондона, время умерло. Приехала Кэт с цветами. Джессика теребила Меган за ногу. Позвонил отец, но так и не нашелся, что сказать. Кирк переминался с ноги на ногу у окна, стараясь никому не мешать.

А потом все вдруг завертелось — Джессике показалось, что с определенного момента события стали разворачиваться с неестественной быстротой. Как в фильмах, где показывают смерть героя: внезапный сумасшедший рывок к цели, а затем все как будто позади.

Два дюжих санитара погрузили Меган на больничную каталку и покатили ее (Кэт и Джессика держали ее руки с обеих сторон) по освещенным мертвенным светом и пропахшим цветами и больничной едой коридорам. В огромном лифте они спустились в цокольный этаж здания, где мистер Стюарт уже ждал их в полном хирургическом облачении, столь же прекрасный, как Роберт Редфорд в фильме «Путь, который мы прошли».

Они остановились в предоперационной. Над Меган начал колдовать анестезиолог. При этом он лопотал ей в уши нечто нежное и бессвязное, словно любовник на свидании.

Рядом с предоперационной располагалась другая комната, полная народа, сплошь одетого в голубую униформу и пластиковые шапочки. Они болтали и смеялись, столпившись у большого, длинного стола. Из-за огромных светильников над ним стол казался алтарем. Сестры Меган ни на минуту не выпускали ее рук.

— Тут в поле зрения появился Кирк. Ему немедленно выдали голубой халат, пластиковую шапочку и маску. У него бешено колотилось сердце. Девочка, девочка, у него сейчас должна родиться девочка. Тот самый ребенок, которого он абсолютно не мог представить. Вот-вот она появится. И с этим фактом он уже ничего не может поделать. Разве что стать хорошим отцом. И вдруг Кирк задумался: «Интересно, а что он расскажет своей дочери про мужчин?»

Как сможет подготовить ее к их лжи, к их бесконечным уловкам? То есть к нашим уловкам, поправил он себя. Вот, пролетят детские годы, и на его драгоценное дитя начнут засматриваться мальчишки, и она вступит на тот самый путь, который до нее прошли миллионы других девчонок в разных странах мира, где он успел побывать.

Еще неродившуюся, он любил ее так сильно, что его обуревал страх: а вдруг в один прекрасный день она встретит на своем жизненном пути похожего на него мерзавца? Извечная ирония судьбы бабников всех времен и народов: однажды стать отцом и пытаться уберечь собственную дочь от таких, как ты сам.

Меган вкатили в ярко освещенную операционную, где было столько народа, словно на станции метро в час пик. Все они были молоды, все улыбались и были одеты в одинаковые голубые халаты и шапочки.

— У вас есть заявка? — обратился к Кирку кто-то, словно тот пришел на радиошоу, а не на экстренное кесарево сечение. Он вспомнил, что в кармане у него лежит компакт-диск. Он передал его в чьи-то руки, которые тут же поставили его на казенный операционный проигрыватель.

Вокруг Меган началась деловитая возня. На ее тонкие, бледные ноги натянули какие-то странные чулки, в вену на руке поставили капельницу. При этом с ней постоянно разговаривали.

Потом над ней склонился анестезиолог, который поставил поперек живота женщины низенький экранчик. Кирк смотрел на это в крайнем изумлении. Он где-то слышал, что в таких случаях живот оперируемой прикрывают чем-то вроде палатки. «Да, во время кесарева сечения живот беременной прикрывают палаткой!» — думал он со все возрастающим волнением. Или обширным балдахином, под которым может спрятаться целое племя бедуинов. А этот экранчик не больше носового платка. Стоит Кирку приподнять повыше голову, и можно увидеть происходящее.

Вот живот Меган смазали каким-то антисептиком, затем к ней подошел мистер Стюарт с тонким лезвием в руке. Кирк зажмурился и пригнул голову к самому изголовью Меган. Он с трудом дышал. Ведь он когда-то слышал, что такие операции проводятся в специальной палатке. Почему же сегодня никто не позаботился поставить палатку?

Что будет, если он случайно увидит внутренности Меган и не сможет этого перенести? Вдруг, едва родившись, ребенок увидит своего отца, распростертого на полу в глубоком обмороке? Какой будет позор!

Меган взяла его за руку.

— Не волнуйся, — прошептала она в наркотическом дурмане анестезии. — Ты выдержишь.

В это время заиграла музыка. Ей показалось странным: музыка в таком месте? Вокруг нее мелькали лица — знакомые и незнакомые — и до странности взаимозаменяемые. И совсем не потому, что все они были одеты в одинаковые халаты, шапочки и операционные маски, а потому что смотрели на нее с одинаковым выражением глубокой симпатии и участия. Словно она была юной невестой, которую в день свадьбы вели на брачное ложе. Словно она внезапно превратилась в самую важную персону на планете. А, может быть, дело не в ней, а в ребенке? Может, это он сейчас самая важная персона на всей планете? Да, кажется, так оно и есть.

«Я никогда раньше не встречал такой девушки, как ты!» — доносилось из стереоколонок.

И тут как будто кто-то произвел в ее животе грандиозную промывку. По крайней мере, так она это ощущала. Причем этот момент показался ей поразительно интимным (интимнее всего, что ей случалось пережить до сих пор) и в то же время до странности далеким. Какой-то парень, Кирк (да, его определенно звали Кирком), приблизил к ней лицо. Он лепетал что-то ободряющее, взяв ее за руку. И внезапно ей захотелось сказать ему, чтобы он начал красить гардероб.

Тут к ней в живот кто-то влез. Еще и половина песни не была спета, а у нее из живота извлекли нечто, что являлось частью ее самой, и всеобщее внимание переключилось на это нечто, которое было частью ее и в то же время ей не принадлежало.

— Все хорошо? — спросила она, или, может быть, только подумала, что спросила. Но все уже были заняты этим нечто, и Меган тут же почувствовала себя покинутой, забытой, словно невеста, брошенная у алтаря.

А потом кто-то засмеялся — радостным, довольным смехом, и над ней снова склонились заботливые лица ее сестер и Кирка. Они сталкивались лбами над ее головой, метались от нее к тому, что было только что из нее извлечено, двигались туда-сюда, туда-сюда, словно толпа на теннисном турнире, которая провожает взглядом каждую подачу своих кумиров. Как все могло произойти так быстро? Неужели это «нечто» — то есть «она» — уже появилось на свет, хотя песня даже не успела закончиться? Неужели «она» уже попала в опытные руки акушерок, которые ее обмыли, и осмотрели, и завернули в чистые пеленки? И тут Меган услышала слабые крики.

А потом перед ней предстала «она». Но ее держала на руках не Кэт или Джессика (что ей казалось предпочтительнее), а — в соответствии с каким-то негласным первобытным ритуалом — отец.

Ребенок был крошечным — до боли крошечным. Больше похожим на спящий зародыш, чем на активно брыкающегося в ее животе младенца. Меган глядела на нее в каком-то каменном оцепенении, не в силах сделать то, что давно хотела: то есть взять ее на руки, прижать к груди и любить, любить…

У «него» — то есть у «нее» — было крошечное измятое личико пьяницы, словно яблочко, которое упало с ветки слишком рано. И, несмотря на то, что девочку обмыли, лицо ее сплошь было покрыто липким слоем желтоватой слизи. Она казалась древнее самого мира — и в то же время была самым юным его творением.

— Какая красавица! — беспрестанно повторял Кирк, смеясь и плача одновременно. — Ничего прекраснее я не видел!

И он был прав.

Так началась жизнь Поппи Джуэлл.

15

«Все должно быть совсем не так», — думала Джессика.

Материнство представлялось ей совсем иначе: мать и дитя неразлучны: малыш спит, прижавшись к материнской груди; мать, конечно, измучена, но абсолютно счастлива. Такой вот библейский образ материнства витал перед мысленным взором Джессики, которой казалось, что союз этих двух существ должен быть столь же тесным, как и тогда, когда ребенок находился в утробе матери и трудно было определить, где кончается мать, а где начинается ребенок. Только теперь, после родов, их связь становилась невидимой.

Но маленькая Поппи находилась в отделении интенсивной терапии, лежала на животике в своем инкубаторе, завернутая, как для зимней прогулки, хотя никакой зимы никто, кроме нее, не чувствовал. А Меган лежала тремя этажами ниже, вся изрезанная, измученная и необъяснимо молчаливая.

Одна из медсестер посадила в инкубатор казенную плюшевую обезьянку, и эта обезьянка — вдвое больше самой Поппи — улыбалась ей с высоты своего роста. Глядя на племянницу, Джессика думала, что ничего более хрупкого и беззащитного она еще не видела. Она понимала, что малышка еще совершенно не готова к реальной жизни.

— Она размером с цыпленка из супермаркета, — сказала Джессика. — Бедная маленькая крошка!

— Не нужно так убиваться по нашей маленькой Поппи, — ответила ей улыбчивая медсестра, родом с Ямайки. — Конечно, она еще не совсем сформировалась, но развитие идет хорошо. Детки, рожденные от матерей с эклампсией, очень часто выглядят как маленькие педерасты.

— Она совсем не похожа на маленького педераста, — обиженно возразила Джессика.

Но все равно она была благодарна медсестре за участие.

Действительно, первые три дня жизни Поппи прошли успешно. Она начала самостоятельно дышать, уже выпивала крошечные порции молока — сцеживаемого у Меган, но скармливаемого опытной медсестрой отделения интенсивной терапии, — и даже прибавила в весе.

Но во всей этой истории было еще кое-что. Джессике стало ясно, что случай с ее сестрой — тридцатичетырехнедельная беременность и рождение недоношенного ребенка — не самое плохое, что может случиться в жизни.

В отделении интенсивной терапии Джессика не замечала детей меньше Поппи, хотя ей говорили, что они поступают сюда чуть ли не ежедневно. Однако в первый день она увидела здесь мальчика с врожденным пороком сердца, а во второй — еще одного мальчика, толстенького и розовощекого малыша, который родился с синдромом Дауна.

И медсестры, и врачи делали для этих детей все что могли («Хотя что они могли сделать?» — думала Джессика), а родители покорно стояли рядом со своими детьми, иногда всхлипывали, иногда просто молчали. Родители мальчика с синдромом Дауна уже имели дочь пяти лет, совершенно здоровую девочку. «Если первый раз все проходит успешно, — думала Джессика, — то люди расслабляются. Начинают думать, что несчастья затрагивают только чужие семьи. А потом вдруг — раз! — и их мир разваливается на части. И они понимают, что на этот раз несчастье коснулось их самих».

Сперва Джессика хотела сказать этим людям несколько ободряющих слов. Например, она могла бы сказать, что их малыши очень хорошенькие — даже несмотря на то, что лежат здесь в шерстяных шапочках, нахлобученных по самые глаза. Что недоношенные девочки — просто красавицы, хотя те больше напоминали кусочки бледного филе в мясных отделах супермаркета. Но Джессика поняла, что не в состоянии подобрать подходящие слова для людей, чье несчастье было гораздо значительнее ее собственного.

Она не могла сказать родителям мальчика с синдромом Дауна или родителям мальчика с пороком сердца, что все у них, даст Бог, обойдется. У нее просто не было права произносить столь легковесные слова. Какое утешение могла предложить им она, не обремененная подобными страданиями и опытом?

Джессика смотрела на спящую племянницу. Это зрелище уже становилось для нее привычным: малышка со слабым, прерывистым дыханием. «Маленькая, словно щеночек, или котеночек, — думала Джессика. — Личико сморщенное, но в то же время до умопомрачения прекрасное».

С Поппи, даст Бог, все обойдется.

Гораздо больше Джессику беспокоила Меган.

«Прямо как маленькая птичка», — думала Кэт.

Джессика положила малышку на колени, одной рукой поддерживала ее головку, а другой — пыталась накормить молоком из бутылочки. Глазки девочки были закрыты, а на удивление большой рот широко открыт. Пожалуй, этот рот был единственным большим органом у Поппи. «Прямо как новорожденный птенчик в гнезде, — думала Кэт. — Открывает клювик и ждет, когда принесут червячка».

— Просто песчинка, — вслух сказала она. — То ли она есть, то ли ее вообще нет на свете.

— Зря ты так говоришь о нашей Поппи, — возразила Джессика.

— Почему Меган не кормит ее грудью? Разве не доказано, что для ребенка нет ничего лучше, чем кормление грудью?

— Поппи еще слишком мала, чтобы сосать грудь. Она не может делать сосательные движения. Правда, дорогая, не можешь?

Ребенок будто уснул. Крошечный животик был полон, но губами она все еще сжимала соску на бутылке. Джессика мягко вынула соску изо рта девочки, отчего раздался негромкий хлопок: чпок!

Кэт провела рукой по лицу Поппи — едва касаясь, словно боясь ее разбудить или, может быть, навредить ей. И снова у нее возникло это чувство — бесконечного удивления перед чудом зарождения новой жизни.

— Как там себя чувствует Меган? — спросила Джессика.

Кэт покачала головой.

— У нее такой вид, словно ее перемололи в мясорубке. Мне всегда казалось, что кесарево сечение упрощает дело, что это шикарная альтернатива естественным родам. А ее как будто изрезали на куски.

— Кесарево сечение — это серьезная полостная операция, — назидательно произнесла Джессика, повторяя любимые слова мистера Стюарта.

— Там, в операционной, я таких кошмаров не ожидала, а получилась сцена из фильма ужасов.

Некоторое время сестры молча смотрели на спящего ребенка. Потом Джессика сказала:

— Я думала, мне станет плохо, когда я возьму ее на руки. Думала, сломаюсь окончательно. Потому что у Меган есть ребенок, а у меня нет. Но ты только на нее посмотри: как может это дитя вызвать у кого-то отрицательные эмоции? Теперь она перестала быть абстрактной, гипотетической идеей, превратилась в настоящего ребеночка! Поппи Джуэлл явилась в этот мир. Принимайте ее как данность!

Кэт тоже робко взяла ребенка на руки. Она держала ее не так ловко, как Джессика. Причем не только потому, что боялась уронить Поппи или стукнуть ее головку (хотя и это тоже), но и потому, что охватившие ее чувства грозили в любую минуту перелиться через край. Кто бы мог поверить, что такое возможно? Что Джессика воспримет рождение девочки как нечто совершенно естественное, а для Кэт это станет событием, которое перевернет весь ее мир с ног на голову?

Укачивая на руках это маленькое чудо, женщина чувствовала, как в ней поднимается желание более глубокое, чем все, что она испытывала до сих пор. Никакой любовник не мог с этим сравниться, никакая работа, никакая радость от обладания вещами. Ребеночек был такой маленький, что можно было даже усомниться в его существовании, и, тем не менее, Кэт хотела иметь точно такого же, своего. Это было глупо. Что она будет с ним делать? Где она его пристроит? Где уложит спать?

Но она ничего не могла с собой поделать. Ей вдруг показалось, что она впустую потратила много лет своей жизни, угробила лучшие годы на вещи, которые не имели никакого значения. Бесконечное зарабатывание денег и трата их на удовольствия, это бессмысленное, смешное желание иметь лучшую машину, лучшую квартиру, удовлетворение новых желаний и потребностей.

«А теперь мне тридцать шесть лет, — думала Кэт, — я уже ближе к сорока годам, чем к тридцати. Но я не хочу прожить жизнь, хотя бы одного дня не подержав на руках собственного ребенка».

Теперь ей хотелось только одного — спрашивается, чего же?

Ну да, разумеется, мужчину.

У входа в отделение интенсивной терапии стояла Оливия Джуэлл и заглядывала внутрь через стекло. Две ее старшие дочери нянчили там ребенка Меган. Первую внучку Оливии.

Ребенок был завернут, как эскимос. Но даже в таком виде Оливия ухитрилась разглядеть, что перед ней — нечто невообразимо безобразное и отталкивающее. Конечно, по своему опыту она знала, что все дети на свете в разной степени отвратительны, но от вида этого сморщенного мышонка могло прокиснуть молоко.

«Впрочем, подрастая, дети меняются», — думала Оливия. Она была совершенно уверена, что родила трех самых прекрасных дочерей на свете. Но даже они в детстве двадцать четыре часа в сутки требовали к себе внимания. Невозможно же было просто одеть их, а потом на них любоваться. Они постоянно обременяли родителей новыми заботами, требовали все новых и новых вещей.

Оливия вспомнила, как выглядели ее дочери перед тем, как она ушла из дома: длинноногой нескладной Кэт тогда было одиннадцать, невыразимо хорошенькой Джессике семь, а у трехлетней Меган животик был толстый, как барабан. И что-то в глубине души Оливии, что-то давно забытое и, как ей казалось, умершее, вдруг ожило и заныло. Но потом кто-то рядом с ней заговорил, и боль прошла.

— Вам помочь, мадам? — спросила сидящая у входа медсестра.

— Нет, я просто смотрю, — ответила Оливия Джуэлл.

— Она родила девочку, — сообщил Паоло официантке в баре, потому что он уже дошел до такого состояния, когда официанткам рассказывают о своей личной жизни. — Поппи. Она назвала ее Поппи. Такая маленькая красотка.

Кирк с гордостью засмеялся и снова потянулся к стакану. Но тот оказался пуст.

— Ну не правда ли? — непрестанно спрашивал он. — Она настоящая красавица?

— Мои поздравления! — улыбнулась официантка. Высокая, со светлыми волосами. Тридцать с небольшим. Она вытерла мокрую скатерть перед ними. — Подождите, когда она начнет орать в три утра. А потом в четыре. А потом в пять. Вот тогда и говорите, что она красавица.

Они посмотрели женщине вслед.

— Вряд ли у нее есть дети, — задумчиво произнес Кирк.

— Наличие детей можно определить с первого взгляда, — кивнул Паоло. — Я уже давно это заметил.

— Как бы мне хотелось, чтобы она была счастлива! — с жаром продолжал Кирк, снова переключившись на свою дочь. — Чтобы она была здоровой, росла на природе! Не так, как большинство современных детей. Лишний вес. Наркотики. Я бы хотел, чтобы она научилась нырять! Знаешь, что мы сделаем, когда она немного подрастет? Мы будем плавать с дельфинами! Ей понравится! Моей маленькой Поппи это наверняка понравится!

— Конечно, понравится. Вам понравится всем троим.

— Троим! — Кирк задумчиво повертел в руках пустой стакан. — Да, я отец! Просто не могу в это поверить. Что я вообще знаю об отцовстве?

— Ничего, научишься. А как Меган?

— Она потрясающая! Правда, какая-то… спокойная. Очень мало говорит.

— Это всего лишь адаптация. Она свыкается с мыслью, что стала матерью.

Кирк задумчиво помолчал, и Паоло в который раз осознал, что, несмотря на всю эйфорию момента, этот человек считает его абсолютно посторонним. Просто сегодня вечером ему больше не с кем поговорить.

— Она столько пережила! Предродовая эклампсия. Все эти анализы и обследования. Постоянное беспокойство, страх, что начнутся роды. Кесарево сечение. Господи! Они вскрыли ее, как банку мясных консервов! В больнице мистера Стюарта считают хорошим врачом. А между прочим, сестры говорят, что он оставил у нее на животе огромный шрам! И вот теперь Поппи в инкубаторе! А Меган… ну, я не знаю… У нее такой вид, словно ее избили до полусмерти. Избили так, что она не может встать. Между нами говоря: мне кажется, что она должна чувствовать себя счастливее.

— Это всего лишь адаптация, — повторил Паоло, хотя и сам не мог поверить в то, что женщина родила ребенка и не чувствует себя счастливейшим человеком в мире. Он махнул рукой официантке. — Прошу вас, еще пару пива!

— Но что тут поделаешь, — снова вздохнул Кирк. — У нас с Меган все не так, как у вас с женой. Мы не близки друг другу. Меган едва меня знает.

Официантка поставила перед ними пиво.

— Подождите, пока у ребенка начнутся колики, — сказала она.

— Дай ей время, — продолжал разговор Паоло. — Меган еще молода. Она самая младшая из сестер.

— Да, конечно, молода. Но не настолько. Я хочу сказать, что наши дедушки и бабушки, да и наши родители, совсем не считали, что двадцать восемь лет — слишком рано для того, чтобы рожать ребенка. Они бы скорей решили, что уже поздновато.

Паоло обдумал сказанное Кирком.

— По-моему, мои отец с матерью в двадцать восемь лет уже считали себя пожилыми.

— Забавно, не правда ли? В наше время люди вообще не задумываются о детях в… как бы это сказать?.. в детородном возрасте.

— Истинная правда, — согласился Паоло. — Посмотри вот на Кайли Миноуг. Твою соотечественницу.

— Да благословит ее Господь.

— Разумеется. Но я говорю о другом. Все считают ее самой желанной женщиной на планете. А ей сколько лет? Далеко за тридцать?

— Какое это имеет значение?

— Она выглядит фантастически! Тут нет никаких сомнений. Любой мужчина в нашей стране… ну, в общем, ты сам понимаешь… И тем не менее. Она женщина в зените славы. Выглядит потрясающе. А что насчет ее яйцеклеток?

— Яйцеклеток Кайли Миноуг?

Паоло кивнул головой.

— Яйцеклетки Кайли Миноуг далеко не первой свежести. Их можно считать пожилыми. Знаешь ли ты, что происходит с яйцеклетками женщины после тридцати пяти лет? Ничего хорошего. Вот вокруг этого и весь сыр-бор. В этом смысле Кайли уже не может рассчитывать на первый приз. Кстати, она, кажется, хочет иметь детей? Только не может найти подходящего мужчину?

— Вот в этом и вся проблема с современными девушками, — поддакнул Кирк, принимаясь за пиво. — Свои детородные годы они проводят с теми, кто им не особенно нравится.

Официантка собрала кружки и в который раз вытерла стол.

— А у ребенка еще зубки резаться начнут, — констатировала она.

Накануне выписки из больницы Меган получила фотографию своей дочери, вставленную в рамку с надписями: «Меня зовут…» и «Я вешу…». На месте имени кто-то вписал слово «Поппи», а вот на месте веса никто ничего не вписал. «Потому что тут нам нечем хвастаться», — подумала Меган.

На фотографии Поппи выглядела древней старушкой: маленькая, морщинистая, завернутая в зимнее одеяльце. Глядя на нее, Меган думала: «Моя бедная крошка! Какая ты на самом деле?»

В дверь кто-то легко постучал, и затем в палату просунулось сильно накрашенное лицо Оливии.

— Тук-тук, есть кто дома?

— Ты видела ребенка?

— Мельком. Она потрясающая. — Оливия тронула дочь за руку, тщательно избегая прикосновений к капельнице, с помощью которой Меган накачивали обезболивающими препаратами. — Главное, как ты, Меган?

— Швы чешутся.

— Надеюсь, они расположены ниже линии бикини? — озабоченно спросила мать.

— Я думаю, что до тех пор, пока я снова смогу носить бикини, пройдет целая вечность. Даже поход в туалет для меня пока еще серьезное испытание.

— Да что с тобой, девочка? Настроение не ахти? Послеродовая депрессия?

Меган покачала головой. В том-то и проблема: она сама не знала, что с ней. Кажется, такое настроение бывает у проваливших экзамен студентов. А она не привыкла проваливать экзамены.

— Мне всегда казалось, что я должна родить совершенно нормальным путем, — сказала она. — А кесарево сечение — это очень тяжело. Вытаскивают из тебя ребенка. Накачивают тебя лекарствами. Режут, как на бойне. И все теперь болит и зудит, и конца этому не предвидится.

— Не строй иллюзий относительно того, как рожают другие. Я вот родила вас совершенно обычным образом, по плану, и что же? Те же швы и растяжки. Кстати, ты уже кормишь?

— Она для этого слишком мала. Да и молока у меня немного. — Меган показала на машинку на тумбочке у своей кровати, снабженную чем-то наподобие насадки для пылесоса.

— Что это?

— Я откачиваю молоко.

— Ты хочешь сказать, что ты сперва его откачиваешь, а потом его дают ребенку в бутылочке?

— Именно так.

— Какая странная наука! Когда я кормила Кэт, эта жадная телка едва не сжевала мои соски. Но могу поклясться, что все мои проблемы начались тогда, когда она отказалась брать сосок и перешла на искусственное питание.

Меган засмеялась. Пожалуй, за все последнее время только мать смогла ее развеселить.

— Но дело не в боли, — продолжала Меган. — И не в шрамах. И даже не в том, что Поппи столько времени находится в инкубаторе. Все дело в том, что все теперь ждут, что я вот так вдруг, в одночасье, стану другим человеком. А я ничего такого в себе не ощущаю.

— А, все понятно, дорогая. Все считают, что мы в одночасье должны превратиться в любвеобильных кормящих матерей, с радостью меняющих пеленки своим отродьям. То есть против твоей Попси я, конечно, ничего не имею…

— Поппи. Ее зовут Поппи.

— Ну да, конечно, Поппи. Мужчинам разрешается включать и выключать свои отцовские чувства по собственному желанию. А для нас это считается противоестественным. Считается, что мы автоматически должны превратиться в этакую самоотверженную мать Терезу. — Оливия наклонилась ближе к уху своей дочери, словно излагала ей невесть какую ересь. — Скажу тебе одно: в том, чтобы посвятить свою жизнь другому существу, нет совершенно ничего естественного. Но не грусти: самые ужасные во всей этой истории — первые восемнадцать лет, потом будет проще.

— Ты, как всегда, в своем репертуаре.

— Да, в своем! — с гордостью подтвердила Оливия.

— А я не хочу относиться к своему ребенку как к некой помехе, как к оковам на руках и на ногах. Я хочу любить ее так, как она того заслуживает. Но… вот ребенок у меня уже есть, а матерью я себя пока не чувствую.

— Ну, ты прямо как я! — с триумфом воскликнула Оливия. — С этим уже ничего не поделаешь.

Внезапно по телу Оливии словно прошла судорога.

— Что с тобой? — спросила Меган.

— Ничего, дорогая. — Она потерла левую руку. — Иногда стреляет в руку. Это старость, дорогая. То есть, я хотела сказать, пожилой возраст.

— Надо показаться доктору, — посоветовала Меган.

Тут в дверь вновь постучали, и Меган с удивлением увидела улыбающуюся физиономию своего отца, едва видимую за огромным букетом цветов и столь же огромной коробкой шоколадных конфет в форме сердца.

— Это тебе, детка, — сказал Джек, обнимая дочь, от чего та громко вскрикнула. — Ой, извини! Виноват! Прошу прощения!

— Па, это швы. Они еще не зажили.

Джек улыбнулся бывшей жене, не выказывая ни малейших признаков враждебности или стеснения. «Вот актеры», — подумала Меган.

— Оливия, какой замечательный день, не правда ли?

— Привет, Джек. Ты можешь в это поверить? Мы с тобой дедушка и бабушка! Тебе не хочется немедленно пойти и перерезать себе вены?

— О, нет, наоборот, я чувствую себя так, словно я на седьмом небе! — Он повернулся к Меган. — Мы ее уже видели, эту твою Поппи. Замечательное дитя! Немножко мала, конечно, ну ничего, нагонит.

Меган прижалась к отцовским рукам, спрятала лицо на его груди. Вот что ей было нужно сейчас больше всего. Человек, который сказал бы ей, что все будет хорошо. Вдруг она заметила, что отец пришел не один. Рядом с ним стояла высокая улыбающаяся рыжеволосая девушка приблизительно одного с ней возраста. Некоторое время Меган смотрела на нее непонимающими глазами, не зная, чего ждать. На секунду ей даже показалось, что девица сейчас скажет, что надо померить давление или принять какие-нибудь таблетки.

— Меня зовут Ханна, — представилась девушка. — Я тоже вас поздравляю, Меган. Вы родили настоящую маленькую принцессу. И не беспокойтесь, я тоже родилась на два месяца раньше. И вот смотрите, какая вымахала!

Меган с благодарностью взглянула на Ханну. Кажется, из уст этой девушки Меган услышала первую хорошую новость за весь день.

Оливия с пристрастием изучала рыжеволосую.

— Ханна работает парикмахером на киностудии, — пояснил Джек.

— Так вот как вы познакомились? — воскликнула Оливия. — Эта женщина причесывала твою редеющую шевелюру? Как романтично!

— Мама! — укоризненно сказала Меган.

— Вместе вы смотритесь хорошо, — продолжала Оливия. — Хотя, конечно, вы слишком молоды, чтобы быть… как это теперь называется?

— Оливия, а ты слишком стара и могла бы, наконец, попридержать свой острый язычок! — не остался в долгу Джек.

— Прекратите! — воскликнула Меган. — Мне искромсали весь живот, напоили сверх головы всякой гадостью, я только что перестала делать пи-пи в утку, а вы пришли сюда, и единственное, о чем можете думать, — это о своих старых дрязгах, которые сто лет как мхом поросли! Забудьте об этом хоть на день, я вас очень прошу!

— Ханна, я должна извиниться за свою дочь, — сказала Оливия, вставая, чтобы уйти. — Она сегодня сама не своя. У нее родился ребенок.

В конце концов все они ушли домой, даже Джессика и Кэт, и Меган осталась одна в палате. Тремя этажами выше, в отделении интенсивной терапии, в своем инкубаторе спала Поппи, охраняемая казенной плюшевой обезьянкой размером в два раза больше ее самой.

Это отделение никогда не закрывалось. Заступившие на ночное дежурство медсестры были даже счастливы, когда Меган туда заходила, аккуратно неся капельницу в руках, и наблюдала за своим спящим ребенком. По многим причинам ночью в этом отделении было гораздо спокойнее, чем днем, когда там толклось множество консультантов, врачей, родственников и друзей. По крайней мере, Меган предпочитала ходить туда по ночам, потому что тогда ей не приходилось притворяться и делать храброе и веселое лицо.

— Хотите сами покормить ее в три часа ночи? — спросила медсестра-китаянка.

— Вы сделаете это лучше меня, — ответила Меган, плотнее запахивая халат.

Медсестра пробуравила Меган внимательным взглядом.

— Вам лучше самой, — сказала она. — Для вас обеих так будет лучше.

Тогда Меган позволила медсестре вынуть Поппи из ее пластиковой кюветы, взяла девочку на руки и вставила ей в ротик соску от бутылки. В бутылке находилось ничтожное количество молока. Кажется, ее молочные реки пересыхают, так и не разлившись.

У Меган, которая чувствовала себя всегда такой сильной, которая смогла преодолеть все выпавшие на ее долю испытания: развод родителей, медицинский колледж, бесчисленную череду экзаменов, — из глаз потекли слезы. Она подумала: «Разве я могу сделать в жизни что-нибудь путное?»

Она кормила дочь, легонько наклонив бутылочку, пока малышка не закряхтела от крайнего напряжения и усталости и не выпустила изо рта соску. Головка ее откинулась набок, шерстяная шапочка упала на лицо.

— На этот раз хватит, — сказала медсестра.

Меган отложила бутылку в сторону, и тут случилось Это.

Поппи улыбнулась!

Уголки ее широкого ротика поползли вверх, и на несколько секунд обнажились пахнущие молочком беззубые десны. Улыбка! Ее дочь ей улыбнулась!

— Вы видели?

— Видела что? — переспросила медсестра.

— Она мне улыбнулась!

Медсестра нахмурилась.

— Это просто газы в животике.

«Газы в животике», — подумала Меган. Животик величиной с наперсток не может сразу переварить все влитое в него молочко. Или это просто совпадение — гримаса, вызванная неприятными ощущениями или усталостью, похожая на улыбку.

Нет, Меган отвергла все эти предположения. На лице своей дочери она видела улыбку.

16

Рори видел, как Кэт вошла в здание школы карате, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Еще Рори заметил, что к своему приходу она тщательно подготовилась: высокие каблуки, помада на губах, красивое платье для особых случаев. Он помнил ее другой. Раньше она никогда не делала специальных усилий, чтобы кому-то понравиться.

Ее приход его удивил: из всех мест здесь он ожидал ее увидеть меньше всего. Впрочем, тот факт, что она решила нагрянуть к нему вот так, неожиданно, без предупреждения, не особенно его обрадовал. В то же время усилия, которые она приложила, чтобы хорошо выглядеть, тронули его до глубины души, всколыхнули в сердце необыкновенную нежность.

Поверх голов двадцати мальчишек, которые сидели перед ним и ловили каждое его слово, он увидел, что она ищет свободное место, чтобы сесть. Его ученики в возрасте от пяти до пятнадцати лет, все босоногие, в белых кимоно с разноцветными поясами, ждали, чтобы он рассказал им про методы нижней блокировки с помощью ступней.

— Внутренний неожиданный захват, по-японски нами-аши, применяется тогда, когда ваш противник пытается брыкнуть вас в пах.

С задних рядов спортивного зала Кэт робко ему улыбнулась.

«Однако с такими ногами ей совсем не нужны каблуки», — думал Рори. И помада не нужна с такими губами. И ни в каких специальных платьях такая женщина, как она, тоже не нуждается.

Она была хороша без всяких примочек и финтифлюшек.

После того как занятие закончилось и Рори принял душ и переоделся, он сообщил ей, что знает небольшой японский ресторанчик неподалеку. Ресторан оказался переполненным, на двух свободных столиках стояли таблички «Зарезервировано», но их спросили, не возражают ли они, если им накроют ужин в баре. Они посовещались и решили, что это их устроит, и разместились прямо напротив шеф-повара в белом колпаке, который ловко поджаривал тонкие кусочки рыбы.

— В японских ресторанах мне больше всего нравится то, — сказал Рори, — что здесь можно спокойно обедать в одиночестве. Например, сидеть, как сейчас, в баре. Такое не позволишь себе во французском или итальянском ресторане. И даже в тайских и китайских заведениях. Потому что все сразу подумают, что ты какой-то мизантроп или попросту не можешь найти себе пару. А в японском ресторане сиди, сколько угодно, и никто дважды на тебя не посмотрит.

— Но лучше все-таки обедать вдвоем, — сказала Кэт. — Даже здесь, в баре. Лучше все-таки, когда у человека есть пара.

Он улыбнулся.

— Надо полагать.

— Мне так этого не хватало! — продолжала она, и ему показалось, что эти слова дались ей нелегко.

Они помолчали, ожидая, пока официантка поставит перед ними суп мисо, зеленый чай и лакированное блюдо суши.

— Спасибо, что ты приглядела за моим мальчиком, — сказал он.

— Никаких проблем.

— Мне надо было тебе позвонить и поблагодарить.

Вдруг Кэт осознала, что сидит очень близко от него. Она уже и забыла, насколько у него большое и сильное тело. Он совершенно не был похож на тех тощих мальчишек, с которыми она знакомилась в клубах.

— Я тоже была очень занята. На работе. И с моей сестрой, которая только что родила.

— Меган? У нее родился ребенок?

— Девочка. Она назвала ее Поппи. Поппи Джуэлл.

Его лицо осветилось искренней радостью.

— Фантастика! Передай ей мои наилучшие и все такое прочее.

«Разумеется, передам», — думала Кэт. Ведь Меган была когда-то его ученицей.

— Она, должно быть, очень счастлива, — продолжал Рори.

— Да… или, вернее, у нее все гораздо сложнее. По крайней мере, я бы не назвала это счастьем. Это что-то другое.

— А что такое? — спросил Рори, вспомнив свою бывшую жену и все ее непонятные слезы после рождения сына. — Тоже послеродовая депрессия? То есть, прошу прощения, я, кажется, вмешиваюсь не в свое дело.

— Нет, все нормально. Я знаю, что ты симпатизируешь Меган, да и она обожала своего учителя боевых искусств. Просто я не знаю, где кончается обыкновенная, банальная послеоперационная усталость и начинается послеродовая депрессия. Наверное, этого никто не может с точностью сказать.

Кэт вела себя раскованно и открыто — именно то, что он больше всего в ней любил. Вечно охваченная чувствами, полная жизни. Она не шла ни в какое сравнение с той вечно разочарованной и холодной барышней, с которой он встречался в последнее время. Но больше не собирался встречаться. Перед ним была та самая, его Кэт, которую он снова начал узнавать вопреки накрашенным губам, и высоким каблукам, и платью для особых случаев. Он не мог сопротивляться ее очарованию.

— Я тоже, — сказал он, разворачивая палочки для еды. — Я тоже очень тосковал.

«Придется привыкать спать вдвоем», — думал он чуть позже этим же вечером. На это потребуется время.

Придется привыкать не только к сексу (хотя и это тоже), но и к тому, что ты делишь постель с другим человеком. Привыкать просто проводить ночь вдвоем. Не перетягивать на себя одеяло. Чувствовать рядом чьи-то чужие руки и ноги, которые могут в любую минуту заехать тебе куда-нибудь в ребра или в другое место. Чтобы научиться правильно это воспринимать, обычно требуются месяцы, годы. Но с Кэт все получалось без усилий, словно само собой, и ему это очень нравилось.

С Кэт он ощущал физическую близость гораздо сильнее, чем с любой другой: наверное, потому, что так хорошо знал это длинное тело, от макушки до кончиков пальцев на ногах (средний палец слегка приплюснут, потому что в детстве, когда она очень быстро росла, ей вовремя не поменяли ботинки), эти маленькие груди, дурацкую улыбку, обнажающую и зубы, и десны, — улыбку, которая, как солнце, выходила из-за облаков и освещала все вокруг своим радостным, бесшабашным светом, — вплоть до едва заметных шрамов на мочках ушей, оставшихся после проколов (когда Кэт было четырнадцать лет, а Джессике десять, младшая сестра нагрела иглу над плитой и проколола Кэт уши — вся кухня была в кровищи). Рори знал это тело не хуже, чем свое, и, тем не менее, никак не мог им насытиться. И теперь он чувствовал себя бесконечно счастливым и гордился тем, что им так хорошо в постели.

— Я хочу, чтобы мой ребенок изучал карате, — пробормотала она ему куда-то в шею, освобождаясь из его объятий. — Если, конечно, у меня когда-нибудь будет ребенок.

Он улыбнулся в темноте.

— Твой ребенок? Ты, наверное, имеешь в виду кунг-фу?

— Нет, карате.

— С какой стати?

— Потому что я хочу, чтобы ты ее всему научил. Ты ведь преподаешь карате, не правда ли? На кунг-фу же ты не можешь переключиться?

— Человек не может ни на что переключиться, — сказал он. — Выучился одной профессии и держись за нее до конца. («Какой же непростительной ошибкой было то, что мы тогда расстались! — думал он. — Ведь я едва не потерял лучшего друга!») Я хочу сказать… ты не пойми меня неправильно… это все равно что выбирать себе партнера. Как долго в наше время длятся связи?

— Десять лет, — ответила она. — Сегодня среднестатистический брак длится десять лет. Я читала об этом в газетах. Но такое происходит, когда люди все делают неправильно. А если они делают все правильно, то, надо полагать, связь может длиться гораздо дольше.

Рори перекатился на кровати и заглянул ей в лицо.

— А что ты здесь делаешь, Кэт?

От такого вопроса она слегка вздрогнула.

— Я подумала, что, может, нам снова быть вместе. И еще я подумала, что, может, нам завести ребенка. В конце концов, почему бы не попробовать?

— Кэт.

— Знаю, знаю.

— Кэт, у меня не может быть детей. Ты же знаешь об этом.

— Ничего страшного. Я тут говорила с Меган. Она ведь врач, не так ли?

— Да.

— Так вот, она говорит, что операцию можно сделать заново. То есть провести вазектомию наоборот.

— Чтобы все вернулось на круги своя?

— Не совсем. Просто вместо того, чтобы резать… как это у вас называется? Трубы?

— Протоки. Спермопротоки. Кажется, так.

— Вместо того, чтобы резать протоки, они их сшивают.

Это заблуждение. Непростительное заблуждение. Единственное, к чему могла привести подобная операция, — это к новым разочарованиям и боли. Лучше не оглядываться назад. Да и поздно уже.

— А известно ли тебе, каковы шансы на то, что операция сработает?

— Я понимаю, что это как стрелять вслепую. Меган мне говорила. Я знаю, когда тебе делали эту операцию, тебя предупреждали, что она необратима.

— Именно. Ты считаешь, я сам не задумывался об этом? Не размышлял над тем, чтобы все вернуть обратно? И снова попытаться родить ребенка?

«Исключительно ради тебя, — думал он. — Исключительно, чтобы сделать тебя счастливой».

— Но такое случается сплошь и рядом, Рори. Мужчины делают обратную вазектомию и снова оплодотворяют женщин. Точно так же, как кто-то выигрывает в лотерею.

— А ты знаешь, каковы шансы выиграть в лотерею?

— Я еще раз тебе повторяю: да, это как выстрел вслепую. Но в то же время кто-то постоянно выигрывает в лотерею. А ты, мне кажется, станешь замечательным отцом. Сильным, благородным, остроумным. Да что говорить: ты уже стал замечательным отцом.

— Но я устал. Почему ты не хочешь этого понять? Я уже выложился до конца. Даже если бы все вернулось на круги своя, в чем я сильно сомневаюсь. Я уже все это проходил: бессонные ночи, грязные пеленки, вплоть до куска дерьма в ящике с бельем!

— Но ребенок придаст тебе сил. Он вернет тебе молодость. Он станет для тебя стимулом в жизни.

Ее желание иметь ребенка было беспредельным. И, что самое главное, она хотела родить ребенка именно от него. Ни от какого другого мужчины.

Наступил момент неустойчивого равновесия, когда он мог встать, одеться и уйти домой. Или обнять ее и прижать как можно крепче к себе. Он обнял ее и прижал как можно крепче к себе, и она поцеловала его в губы.

— Мне так тебя не хватало! — признался он. — Я так истосковался по всему, что с тобой связано!

— А я всегда считала, что девочка учится быть матерью от своей собственной матери. Но оказалось, что это неправда. Глядя на Меган и Поппи, я теперь точно могу это сказать. Только собственный ребенок учит женщину быть матерью.

Рори набросился на нее — его обуревала ненасытная жажда, ему хотелось восстановить в памяти все изгибы ее тела и завладеть им окончательно и навеки.

— Ведь ты же тоже этого хочешь? — прошептала она. — Ты ведь хочешь иметь семью и ребенка? Значит, мы оба хотим одного и того же?

Но ему некогда было отвечать на вопросы Кэт — Рори был поглощен поцелуями, — и потому они остались без ответа.

Поппи провела в инкубаторе три недели, а потом ее выписали из больницы. Она так долго прожила в отделении интенсивной терапии, что некоторые медсестры плакали, когда расставались с девочкой.

«Им кажется, что это их собственное дитя, — думала Меган. — И в некотором смысле они правы. Они кормили ее, одевали, беспокоились о ее здоровье. Они следили за ее дыханием и посадили к ней в инкубатор плюшевую обезьянку. Именно они спешили утешить малышку, когда она плакала по ночам».

Конечно, Меган тоже к ней заходила, и именно Меган выдаивала из себя мизерные порции молока, но к губам малышки это молоко подносили именно медсестры из отделения интенсивной терапии. Потому что они-то не были измучены ее рождением до полусмерти.

Сама Меган пролежала в больнице всего неделю и покинула ее с таким чувством, словно ее сперва разрезали пополам, а потом кое-как сшили заново. Каждый день она приходила в больницу и сидела с дочерью. И чувствовала себя при этом еще большей неудачницей, чем прежде. И на работу она не могла выйти, и за своей дочерью не могла ухаживать. «Я и не мать, и не врач, — с горечью думала она. — Я вообще никто. Лауфорд и другие принимают моих пациентов, а медсестры в больнице присматривают за моим ребенком».

Но теперь все будет иначе. Теперь она, наконец, отвезет свою дочь домой и останется с ней один на один. Медсестры бережно завернули Поппи в ее не по росту большие зимние одеяльца и вынесли из больницы.

Пока Меган пыталась сладить с ремнями безопасности на заднем сиденье «Альфы Ромео» Джессики, медсестры держали Поппи на руках. В конце концов они же помогли управиться с ремнями, и Поппи была водворена на сиденье. Меган ежилась, с ужасом думая о том, как они поедут по перегруженным улицам Лондона.

Джессика вела машину так, словно везла взрывоопасный груз, Меган переживала и дергалась. Больше всего ее раздражали воинственные мотоциклисты, которые с ревом проносились мимо или маневрировали у них едва ли не под самым бампером, и еще владельцы громадных «БМВ» и фургонов, которые считали, что правила написаны не для них и они не обязаны считаться с прочими участниками дорожного движения. Поппи всю дорогу проспала.

Кирк ждал их у дома.

— Что он здесь делает? — прошипела Меган. — Он что, собирается торчать здесь каждый день? Взял себе моду появляться без предупреждения!

— Меган! — попыталась образумить ее Джессика. — Он же отец!

Кирк жадно всматривался в окно автомобиля, и при виде Поппи его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Не набрасывайся на него, как тигрица, — продолжала Джессика. — Он без ума от Поппи. Не отнимай у него дочь.

Потом Джессике с Меган пришлось повозиться с ремнями, но тут помог Кирк, который быстро освободил детскую колыбельку от удерживающих ее пут. Меган отнесла спящую дочь наверх, на последний этаж, в полную силу ощутив все шумы этого дома: вечно матерящийся сосед на первом этаже, нескончаемый тяжелый рок на втором, визгливая семейная пара на третьем и так далее. Все эти звуки вдруг предстали перед Меган в новом, устрашающем свете.

«Как я могла привезти ребенка в такое место?» — подумала она. Ей стало стыдно. По пятам за ней следовали Кирк с Джессикой. И снова в ней поднялось это сокрушительное чувство полной беспомощности и никчемности. Она привыкла всегда быть на высоте, но теперь ей казалось, что жизнь одерживает над ней верх.

Меган положила все еще спящую Поппи в кроватку. Джессика поцеловала свой палец, а затем приложила его к крошечному лобику девочки.

— Примите мои поздравления, — прерывающимся от волнения голосом сказала она. — Вы оба. Она восхитительна! Теперь у вас есть маленькое сокровище!

А потом сестра ушла.

Некоторое время они смотрели на спящего ребенка, и Меган непроизвольно улыбнулась. Малышка, казалось, чувствовала себя как дома. Три недели от роду, весом с маленькую рыбку, и тем не менее у нее был такой вид, словно она здесь полноправная хозяйка! Меган с Кирком на цыпочках вышли из комнаты.

— Ничего, что я пришел без звонка? — спросил он. — Я звонил в больницу. Там мне сказали, что Поппи сегодня выписывают.

— Ничего, — ответила Меган. — Только в будущем все-таки звони.

— Хорошо.

Она слабо улыбнулась.

— Я имею в виду, не надо вести себя так, будто мы женаты и все такое прочее.

— Хорошо, но ты тоже должна меня понять.

— Что я должна понять?

— Я хочу участвовать в жизни ребенка. Я хочу поддерживать вас всем, чем смогу. И, кроме того… я ее люблю. Это самое главное. Я люблю нашу дочь. Она классная. Она бесподобная! Настоящий маленький боец. Она так хорошо со всем справилась. Вы обе просто молодцы.

— Забавно, не правда ли? Можно любить ребенка, совершенно его не зная. Со взрослыми такого не случается. Невозможно любить кого-то, не зная его. Даже чтобы ему просто симпатизировать, нужно его для начала узнать.

— Ты ведь о нас говоришь, да? — Кирк улыбнулся. — Ты хочешь сказать, что ты меня совершенно не знаешь?

Он заглянул в ее бесстрастное лицо. «До чего же мы далеки друг от друга!» — подумал он. До чего же далеки от нас все женщины, с которыми мы когда-то были близки. Нет на свете более незнакомых друг другу людей, чем бывшие любовники. «Но кое-чего Меган не понимает, — думал он. — Между нами еще не все кончено».

— Ну что ж, наверное, пришло время узнать меня получше, — продолжал он.

— Зачем?

— Затем, что у нас есть ребенок, а ты совершенно одна.

Меган бросила на него злобный взгляд.

— Я не одна, парень. Не смей говорить мне такое. Я не нуждаюсь в жалости какого-то официанта. У меня есть сестры и Поппи. Я не одна! И с тобой я уже вполне знакома, с этаким стареющим серфингистом, которому захотелось поиграть в счастливую семейную жизнь, потому что всем остальным он сыт по горло.

— Я не серфингист. Я ныряльщик. А кроме того… ты что, думаешь, тебя трудно разгадать?

Меган недоверчиво фыркнула. Каков наглец!

— Что ж, попробуй!

Кирк скрестил на груди руки и измерил ее взглядом с ног до головы.

— Ты самый младший ребенок в семье, избалованный ребенок. В школе ты хорошо успевала, с легкостью сдала все экзамены. Но потом первый же серьезный бойфренд разбил маленькой принцессе сердце.

— А потом она встретила парня на вечеринке, — продолжила она. — И быстренько с ним перепихнулась.

— А потом она встретила одного парня на вечеринке. Переспала с ним. Потому что он очень милый.

— Заблуждаешься. Просто он оказался в нужное время в нужном месте.

— Может быть. А, может, в нем просто было немного больше жизни, чем во всех этих занудах из медицинского колледжа.

— Ты их совсем не знаешь!

— А девять месяцев спустя… Или только восемь месяцев, кажется? Она превратилась в мать-одиночку из Хокни. И — теперь догадайтесь сами! — маленькая принцесса вдруг обнаружила, что все это для нее слишком. Что груз навалившихся проблем ей не по плечу.

— О, иди к черту!

— Сама иди!

Тут из соседней комнаты раздалось странное, настойчивое мяуканье. Что-то кошачье и очень тихое, как отдаленный звук гудящей пилы.

Меган с Кирком посмотрели друг на друга. А потом вдруг поняли, что это плачет их дочь.

— Ребенок делает человека мягче, добрее, — сказал Майкл Джессике. Они вместе наблюдали за тем, как Хлоя ковыляет через комнату, похожая на маленького алкоголика. — Ты вдруг понимаешь, что просто не имеешь права умереть! Ты должен быть здесь, рядом с этим маленьким существом, которое сам же и породил. И в то же время ничто так не приближает тебя к смерти, как ребенок. Будущее принадлежит ему, а не тебе. И ты понимаешь — впервые в жизни понимаешь, что тебе отпущено на земле весьма ограниченное время. И тогда жизнь берет тебя в заложники. С одной стороны, ты не можешь умереть, а с другой, ты прекрасно понимаешь, что умрешь.

Хлоя была одета в трусики и майку. В кулачке она сжимала ободранную и заляпанную видеокассету. Она вставила ее в портативный плеер, стоящий на диване, и тут же на экране появился огромный красный автобус по кличке Бип, который ехал по зеленым горам и помигивал фарами, и при этом смеялся каким-то дурацким, заливистым смехом. Заиграла музыка, старая детская песенка под названием «Колеса автобуса». Хлоя начала раскачиваться из стороны в сторону.

И Джессика подумала: «Таково разделение этого мира. Грань проходит не между бедными и богатыми, не между молодыми и старыми, а между теми, кто имеет детей, и теми, кто их не имеет».

— Смотри, они танцуют раньше, чем начинают ходить! — сказал Майкл, удивленно качая головой. — Даже раньше, чем начинают ползать. До чего же странно, тебе не кажется? Танец — один из основополагающих человеческих инстинктов. Такой же основополагающий, как еда и сон. У нас врожденное желание танцевать.

Было время, когда Джессика не могла выносить присутствия Майкла. Сама мысль о том, что он так дурно поступил с Наоко, что посмел рисковать счастьем Хлои, приводила ее в бешенство. Но где-то в глубине души она очень быстро простила деверя, хотя и понимала, что не ее это дело — прощать его или нет.

Джессика простила его не потому, что, как она знала, он всегда ей симпатизировал. И не потому, что он изо всех сил старался наладить отношения с Наоко. И даже не потому, что он обладал своеобразным шармом, который в присутствии Джессики включал на полную мощность. Нет, Джессика простила Майклу все его грехи за то, что он любил свою дочь. Мужчина, который так любит своего ребенка, не такой уж и плохой, вам не кажется?

В комнату вошли Паоло и Наоко с подносами в руках. На подносах стояли крошечные кофейные чашки и тарелки с итальянскими бисквитами, которые так любили братья.

— Чем это пахнет? — поморщившись, спросил Паоло.

Все посмотрели на Хлою. Девочка стояла, держась за диван, в полном неведении относительно своего проступка, и продолжала покачиваться в ритме песенки «Колеса автобуса». Вот она подняла вверх ножку, и сквозь трусики и памперс немедленно полилась желтоватая струя. Четверо взрослых — Майкл, Наоко, Паоло и Джессика — дружно рассмеялись.

— Очень забавный ребенок, — сказал Майкл, подхватывая на руки Хлою и запечатлевая на ее бесстрастном личике поцелуй. Она продолжала, не отрываясь, смотреть на экран. — В высшей степени забавный ребенок.

Вечером, собравшись ехать домой, Джессика и Паоло некоторое время сидели в машине и молчали. Он ждал, когда она подберет нужные слова. Потом она сказала:

— Все, что у тебя есть, — это я.

— А мне больше ничего не надо, — ответил Паоло.

17

Он вошел в клинику с робкой улыбкой на лице — огромный мужчина с какой-то медлительной, тигриной грацией в движениях.

Он сильно отличался от других мужчин, которые приходили на прием к Меган, и не только тем, что у него не было пивного животика, а его кожа не отливала синевой из-за нездорового питания (это являлось нормой для большинства живущих в окрестностях людей). Да, он был гораздо более подтянутым, но главное его отличие от остальных состояло в том, что он обладал какой-то старообразной вежливостью и мягкостью манер.

Боксер.

— С кем же вы сражаетесь на этот раз? — спросила Меган.

— С одним мексиканцем. Восходящей звездой. Я видел его пленки. — Меган уже усвоила: это значит, что он уже просмотрел бои противника на видео. — Очень техничный боксер. Для мексиканцев это редкость. Как правило, они любят молотить и отбиваться.

— Звучит устрашающе.

Робкая улыбка на лице.

— Посмотрим.

— А ваша дочь, Шарлотта, пойдет за вас болеть?

— Шарлотта. Нет, она останется с матерью.

Боксер был отцом-одиночкой. Его жена, также пациентка их клиники, когда-то бросила мужа с ребенком. У нее появился другой мужчина и на подходе был другой ребенок. Шарлотту воспитывали отец и его мать. Бабушка сидела с девочкой во время его тренировок. «Если бы не было бабушек и нянь, — думала Меган, — то наш район стал бы районом сирот».

Каждый раз перед боем боксер должен был проходить в клинике полное медицинское обследование. Последний раз у него вышел облом: Меган нашла в его моче следы крови, которые сигнализировали о том, что в почках имеется какая-то патология. У нее не было другого выхода, и она написала об этом в его медицинском заключении, после чего его не допустили к соревнованиям. Он был страшно разочарован, но принял приговор молча, как очередной удар судьбы. Большинство ее пациентов в таких случаях тут же начали бы кричать и скандалить. Но он был не из таких.

Теперь она смерила ему давление, проследила сердечный ритм, изучила сетчатку. Прослушала его голос на предмет хрипоты или глотания слов. А потом вручила ему маленькую пластиковую бутылочку.

— Нет проблем, — сказал он.

Меган испытывала к нему симпатию. Драться на ринге было для него единственным способом поддержать дочь. Но годы брали свое, бесконечные тренировки оказывались еще брутальнее, чем сами бои, и с каждым разом ему все труднее было проходить положенное медицинское обследование. Но что она могла поделать? Она должна была давать объективную информацию. Таков закон.

Боксер вернулся из туалета с мочой в пластиковой бутылочке. Меган взяла ее, чтобы написать имя, дату и подготовить к передаче в лабораторию. И застыла на месте.

Бутылочка была абсолютно холодной.

Меган взглянула на боксера. Даже несмотря на кофейного цвета кожу, было заметно, как тот покраснел.

Это была не его моча. В противном случае она была бы еще теплой. И Меган знала, что при анализе этой мочи в лаборатории в ней не обнаружат ни малейших следов крови.

Но она ничего не сказала, и пару дней спустя подтвердила, что боксер прошел обследование благополучно.

Потому что Меган начала понимать, что ради своего ребенка человек пойдет на все.

На все.

— Есть нечто, о чем я тебе раньше никогда не говорила, — сказала Джессика.

У нее не было ни малейших причин признаваться в этом. А уж сегодня ночью тем более. Вообще не было никаких причин ему об этом рассказывать — ни сегодня, ни когда-либо еще. Но Джессика чувствовала, что ее слишком тяготит этот секрет, который она держала в себе так долго. Ее муж имел право знать.

Паоло перекатился на свою сторону кровати и подпер голову рукой.

— Так что же это? — спросил он.

— У меня был аборт.

В слабо освещенной спальне повисло молчание. Это тяжелое слово «аборт» словно возвело между ними преграду. А потом Паоло постепенно начал понимать.

— Ты хочешь сказать… что? Ты хочешь сказать, что у тебя был аборт до нашей встречи? Еще до меня?

Она кивнула.

— Это было задолго до нашей встречи. Тогда я училась в школе. Мне было шестнадцать лет.

Он пытался осознать эту информацию. Факт аборта и его жестокую иронию. Женщина, которую он любил, которая больше всего на свете мечтала стать матерью, в прошлой жизни прервала беременность. Нет, это случилось в той же самой жизни, в какой она вышла замуж за него, Паоло.

— Зачем ты говоришь мне это теперь, Джесс?

— Я хочу, чтобы ты все понял. Это наказание за мой аборт.

— Наказание?

— Причина, по которой я не могу родить. Я однажды убила своего ребенка!

— Джесс, ты не права. Никакое это не наказание.

— Я разрушила себя изнутри. Я знаю, что это так. — Она говорила абсолютно спокойным голосом. Свое положение она обдумала давным-давно. И теперь должна была принять этот приговор как данность. — И ничьи слова не убедят меня в обратном. Это мое наказание. Я его заслужила. Мне очень жаль, что ты подвергаешься этому наказанию вместе со мной.

— Джессика… Это никакое не наказание. Просто так случается. Сколько тебе тогда было лет? Шестнадцать? Ты не могла тогда рожать — ты сама еще была ребенком.

— Кэт меня выходила. Отец вообще ничего не знал. Мы все устроили так, словно я поехала на экскурсию. И теперь я думаю: как я обошлась со своим телом? Я убила своего ребенка. И теперь мне приходится за это расплачиваться.

— Никакого ребенка ты не убивала, Джесс.

— А потом мы удивляемся, почему наши тела отказываются работать! Паоло, я не знаю, что со мной: то ли я подорвала свое здоровье, то ли Бог преподает мне урок.

— Бог не может быть таким жестоким.

— Но я твердо уверена, что все мои проблемы — все наши проблемы — начались именно тогда, в тот самый день. Это наказание. Как еще это назвать?

— Ты любила этого парня?

Ему очень хотелось ее успокоить. Искренне хотелось. Но в то же время в нем поднималась ревность: оказывается, кто-то еще обладал женщиной, которую он любил! По природе он не был жестоким человеком, но сейчас, попадись ему этот мужчина (не мужчина, а гнусный щенок!), он бы ему врезал как следует!

— Он учился в нашей школе. Был футбольной звездой. Все девчонки сходили по нему с ума. Не знаю, можно ли это называть любовью, но тогда мне так казалось. Прости, прости меня!

— Все нормально.

Паоло был тронут. Он не перестанет ее любить. Ничто не может заставить его разлюбить эту женщину. Их любовь не зависела от внешних обстоятельств и прочих условностей.

— Мы были вместе только один раз. И когда на следующий день я пришла в школу, оказалось, что он разболтал об этом своим друзьям, и все надо мной смеялись. Они говорили, что я шлюха, хотя он-то знал, что я была девственницей. У меня даже кровотечение еще не остановилось, а они надо мной насмехались.

Паоло обнял ее и прижал к себе.

— Я тебя люблю, — сказал он. — А тот парень был не достоин тебя, и никакого наказания тебе за это быть не может.

После признания Джессики прошли недели и месяцы, и Паоло заметил, что между ними что-то изменилось. Он боялся, что отсутствие ребенка в конце концов их разлучит. Но вместо этого они с каждым днем становились ближе друг другу. Теперь они старались держаться своего дома и людей, которые их хорошо знали. Потому что, стоило им выйти за пределы своей орбиты, даже для того чтобы проведать его родителей в Эссексе, как тут же начинались бессмысленные расспросы, которые задевали их за живое.

— И когда же вы, влюбленные пташки, наконец совьете настоящее гнездышко? — любила спрашивать его мать, обычно рассказав предварительно какую-нибудь умилительную историю из жизни своей внучки Хлои.

— У нас и так есть гнездо, ма, — раз за разом повторял ей Паоло, так что в конце концов она перестала спрашивать. — Мы семья из двух человек.

Поппи спала в своей кроватке.

Она занимала в ней совсем мало места. Лысая головка девочки с выпяченным лбом была чуть повернута набок, ручки подняты вверх, словно у тяжеловеса, который собирается взять вес, ладошки сжаты в миниатюрные кулачки. Никаких простыней в этой детской колыбельке не предусматривалось. Она была больше похожа на прочную сумку с углублениями для головки и ручек младенца — абсолютно безопасная и надежная, и тем не менее Меган никак не могла избавиться от страха: ей казалось, что ее дочь может умереть в любой момент.

Она сидела на кухне и пила ромашковый чай, третью ночь подряд без сна и отдыха, но даже в эти ночные часы улицы Хокни были полны народа: кто-то смеялся, вопил и дрался. И когда по лицу Меган потекли слезы отчаяния, она подумала: «Наверное, это и есть послеродовая депрессия. Неужели хоть одному мужчине знакомо такое состояние?»

Она была измучена до предела, до ужаса опустошена и чувствовала себя полной неудачницей. Впрочем, как иначе она могла себя чувствовать в такой ситуации? Разве кому-нибудь на ее месте удалось бы избежать депрессии?

Еще одним ударом по чувству собственного достоинства стало фиаско, которое она потерпела, пытаясь кормить грудью. Вначале Поппи была слишком мала, чтобы брать грудь. Она не могла делать сосательные движения. Но толстая, расплывшаяся медсестра из поликлиники, которая регулярно приходила осматривать малютку, заявила Меган (причем вела себя с ней нахально и снисходительно — это с ней-то, с будущим доктором!), что «младенчик» (какая фамильярность!) уже готов к тому, чтобы кормиться прямо «из матери» (пошла ты подальше, толстая корова!).

И Меган, которая прекрасно помнила зажигательные речи, которые сама же произносила перед будущими матерями района Санни Вью, в пользу вскармливания грудным молоком («полным питательных веществ и антител и совершенно бесплатным, ха-ха-ха!»), сама никак не могла наладить этот процесс. Казалось бы, нет ничего естественнее на свете, чем вскармливать свое дитя грудным молоком. Но Меган чувствовала себя так, словно ей приказали расправить крылья и полететь.

Разумеется, теорию вопроса она знала досконально. Изучила ее, так сказать, от «А» до «Я». Надо было захватить пальцами сосок вместе с ареолой и вставить его в ротик ребенка. Но когда она пыталась сделать это на практике, Поппи вела себя так, словно мать собирается ее придушить. Она начинала истошно вопить. Меган умоляла свою дочь, разговаривала с ней, снова пыталась вставить в ее ротик свой твердый, как камень, сосок, удерживая при этом мордашку Поппи, так что с головки девочки спадала шерстяная шапочка. Но ничего не получалось. Через некоторое время мать и дитя начинали дружно всхлипывать.

Ребенок вел себя так, словно нуждался в помощи Национального общества защиты детей от жестокости родителей. Будь она побольше, то наверняка бы доползла до телефона и позвонила по номеру экстренной службы спасения. И Меган сдавалась. Она брала бутылочку, боясь, что в противном случае дочь умрет от голода.

Ее жизнь изменилась кардинальным образом. Теперь она почти не спала. Она вспоминала, как в детстве ее отец делал дочерям мягкие выговоры, когда те слишком капризничали или не в меру шалили. «Я устал сверх меры», — говорил он им тогда. И вот теперь то же самое происходит со мной, думала Меган. Я устала сверх меры. Я даже не могу спать, потому что не знаю, когда раздастся новый писк с требованием подать бутылочку или покачать на ручках, или сменить пеленку.

Через два месяца после рождения дочери она снова вышла на работу. Как врач она бы прописала самой себе — перед тем, как снова погрузиться в заботы трудового мира, — по крайней мере трехмесячный отпуск. Но как молодая мать она обнаружила, что это невозможно. Ей необходимо было как можно скорее доучиться год в качестве ординатора общей практики, а кроме того, она обнаружила, что нуждается в работе: Меган хотела напомнить себе о том, кем была в своей прошлой жизни.

Ее сестры помогали чем могли. Кэт присматривала за Поппи, когда Меган по утрам уходила в клинику, потому что «Мамма-сан» открывался только к обеду. Джессика приходила днем и принимала дежурство от Кэт. Кирк постоянно болтался где-то рядом и приносил Меган то пеленки, то другие принадлежности: приспособления для разогрева молока, погремушки и тому подобное. Но рано или поздно она оставалась наедине с ребенком и с бессонными ночными часами, и с этим всепоглощающим чувством разочарования в себе. Материнские обязанности она выполняла абсолютно неудовлетворительно. Но ведь так не может длиться вечно? Сестры, которые не всегда смогут ее замещать, слезы ребенка, которые она порой не способна остановить, эта маленькая квартирка, и вечный грохот, доносящийся с нижних этажей. Необходимо было что-то менять.

Меган очень любила свою дочь. Но она не могла постоянно ею заниматься — это не было заложено в ней природой. Она оказалась гораздо ближе собственной матери — Оливии, чем могла себе представить. А ребенок заслуживал большего. Меган отдавала Поппи все, что могла, но это «все» было до смешного ничтожно.

Она знала, что многие женщины справляются с беременностью и материнством без посторонней помощи. В клинике она встречала таких женщин каждый день. Одиночное материнство стало в наши дни, можно сказать, жизненным стандартом. Так почему же это дается ей так тяжело? Или все они чувствуют себя точно так же, как она, все эти несчастные одинокие мамаши? Теперь-то Меган на своей шкуре испытала, какова реальная жизнь в Санни Вью.

Между тем, год ее ординатуры подходил к концу. Скоро ей предстояло сдавать письменный экзамен, который в ординаторской среде считался самой легкой частью квалификационной сессии.

— А что если я провалюсь? — с ужасом спрашивала Меган доктора Лауфорда.

— Не провалишься, — отвечал он. — Никто не проваливается. Кроме тех, кто решил окончательно и бесповоротно сломать свою жизнь.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Кэт.

Рори выгнул спину и закрыл глаза. Лицо его было такого же цвета, как вчерашние бинты. Он тихо постанывал. Обезболивающие не помогали, или дозы просто не хватало для мужчины, которому только что провели операцию в области яичек.

Рори казалось, что его вот-вот вырвет, хотя в желудке у него было пусто. Почему-то в нем постоянно скапливалась непонятная влага. Сквозь бинты он чувствовал, что его бедные, распухшие яйца постоянно кровоточат. «Господи! — думал он. — Сколько приключений на задницу!»

— Как я себя чувствую? — переспросил он. — Как человек, которого вскрыли, а потом сшили заново. Если тебе интересно знать.

— Но ведь дело того стоит, не правда ли? — Кэт взяла его за руку. — Оно стоит всех этих страданий?

— Стоит, стоит, — слабо ответил он.

Она слегка коснулась губами его горячих губ.

Несмотря на то, что он чувствовал себя так, словно его кастрировали (ирония судьбы — операция как раз предполагала полное восстановление репродуктивности его мужского аппарата), Рори провел рукой по ее ногам. Длина этих потрясающих ног не переставала его удивлять. Он любил гладить их от колена до бедра. «Ты меня измеряешь», — смеясь, говорила Кэт в таких случаях.

— А что потом? — спросила она.

Он снова зашелся от боли.

— Когда все это заживет, — отдышавшись, сказал Рори, — я пойду и, знаешь, сдам анализ в какую-то бутылочку.

— Поговори с моим родственником Паоло, — посоветовала она. — Кажется, он делал это множество раз.

— Кэт, если есть на свете вещь, которой мужчину не надо учить, так это… О-о-о-х! — От боли у него на глазах выступили слезы. — Так это онанизм.

— И тогда они подсчитают твои сперматозоиды?

— Подсчитают. Попробуют их пощекотать. И посмотрят, насколько они прыгучие и здоровые. Посмотрят, есть ли они у меня вообще.

— Они есть, я в этом уверена.

Рори улыбнулся, глядя в ее озабоченное прекрасное лицо. Да, оно того стоило, потому что в результате он вернул эту женщину в свою жизнь. Правда, ей почему-то кажется, что самое трудное во всем этом деле — это встреча сперматозоида с яйцеклеткой.

Но, по опыту Рори, гораздо сложнее сохранить семейные отношения на долгие годы и вырастить ребенка. Жить вместе в качестве родителей — вот самое трудное испытание в семейной жизни, и где-то в глубине сердца он сильно сомневался, сможет ли вынести это испытание еще раз.

Мысль о том, чтобы снова стать отцом, одновременно воодушевляла его и пугала. Потому что Рори знал, сколько сил это требует от родителей. Но он не мог ей отказать. Если Кэт собралась родить ребенка, то — Господи, я тебя умоляю! — пусть она родит его от меня!

Позже к нему зашел сын и, усевшись на край кровати, с мрачным видом начал поедать предложенные ему грейпфруты.

— Значит, Кэт хочет ребенка? — спросил Джейк.

Рори весь сжался и попытался поправить бинты, чтобы хоть немного сбить пожиравшее его пламя боли.

— В конце концов, — с трудом выдавил он из себя, — они все хотят детей.

По мнению Кирка, отношение женщин к минету за последние годы сильно изменилось.

Когда он был подростком, минет считался неким призом, которым девушка награждала парня только в том случае, если считала, что с ним можно провести жизнь. Или, по крайней мере, ближайшие два месяца жизни. И парень, которому сделали минет, считал, что ему крупно повезло. Теперь все было иначе.

Теперь минет приобрел оттенок чего-то вынужденно-фальшивого. Женщины шли на него волей-неволей, потому что настоящий секс, старомодный, вагинальный, стал весьма редким явлением.

Нельзя сказать, что женщинам это нравилось. Но, по крайней мере, Кирк никогда не слышал, чтобы они жаловались на его быстроту.

«А теперь минет стал скорее актом милосердия. Что же изменилось в жизни за последнее время? Это нельзя было объяснить страхом перед беременностью», — думал Кирк. Потому что если девушек из окрестностей Сиднея, с которыми он имел дело в молодости, приводила в дрожь сама мысль о беременности, то современных независимых женщин этим не испугаешь — у них всегда в запасе всякие спирали, колпачки и пилюли.

Возможно, дело в том, что минет стал своего рода коммерческим приемом, способом поймать мужчину в сети, так чтобы он уже не смог уйти от женщины. Способом утверждения женской власти над мужчиной. Очевидно, ход рассуждений таков: если женщина согласна на минет, то с чего мужчине от нее уходить? Разве есть в жизни что-то лучше этого?

Он потрогал волосы женщины, которая стояла перед ним на коленях. Она была австралийкой, в Лондоне жила года два — осела здесь на некоторое время после продолжительного периода странствий. Но собиралась вернуться в Австралию к своей настоящей жизни.

Она сидела в «Мамма-сан» в большой подвыпившей компании — было похоже на то, что они праздновали день рождения. Зеленым светом для их знакомства стал ее австралийский акцент. Потом, после окончания его смены, они отправились в один известный ему бар, а после оказались в его съемной квартирке.

Вдруг зазвонил телефон, и девушка, нахмурившись, подняла глаза и пробуравила его взглядом. Они все так делают, когда что-то идет не по плану. Очень часто зрительный контакт становился спусковым крючком, чтобы… Ну, в общем, Кирк почувствовал, что прием срабатывает. Он начал задыхаться. Но телефон продолжал звонить. В такое время ему никто не мог звонить.

Щелкнул автоответчик, и он услышал голос Меган. Она была чем-то расстроена. Очевидно, случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Извини, что тебя беспокою, — сказала она, — но мне нужна твоя помощь. Если бы ты мог сейчас приехать… Это Поппи… Если ты прочтешь это сообщение…

Кирк бросился к телефону.

— Меган? Что? Хорошо, хорошо. Сейчас еду. Я скоро буду.

Девушка продолжала на него смотреть, не поднимаясь с колен, но теперь в ее прищуренных глазах отчетливо читалась холодная ненависть.

— Ты назначаешь свидание какой-то шлюхе, когда я еще здесь?

— Извини, — ответил он. — Я должен идти. Дело в моей дочери.

Меган открыла дверь, закутанная в халат. Вид у нее был такой, словно она вот-вот свалится с ног. Из единственной спальни слышались настойчивые завывания Поппи.

— Я просто не знала, к кому еще обратиться, — сказала она. — Сестры и так слишком много для меня делают, а сейчас уже поздно. Сколько времени?

— Понятия не имею.

Что-то в криках Поппи было такое, от чего его мороз продрал по коже.

— Что с ней?

— Она все время плачет и никак не может остановиться, — ответила Меган. — Я ее покормила, приласкала, поменяла пеленки.

— Может, она заболела?

— Температуры нет. Признаков простуды тоже. Она кажется вполне здоровой. — Меган в отчаянии покачала головой. — И тем не менее плачет. Я же врач. Я бы поняла, если бы что-то было не так.

— Ну, ты еще и женщина. Мне в тебе это нравится больше всего.

Кирк вошел в спальню. Трудно было поверить, что такое крошечное существо, как Поппи, может кричать так громко и при этом с такой злостью. Ее личико кривилось от возмущения, было красным, словно ее вот-вот хватит апоплексический удар, и мокрым от слез. Он взял ее на руки, почувствовав сквозь пеленки тепло ее тельца и запах мяты, этот свежий аромат, который шел от ее кожи.

Он засмеялся от счастья, и его глаза наполнились слезами. Он так ее любил! Он и сам не мог поверить, что способен на такую чистую, ничем не обусловленную любовь. Это его дочь. Его крошечная, новорожденная дочь!

Она взвизгнула прямо ему в ухо.

Меган стояла в дверях.

— Может, ты хочешь чаю? — спросила она. — Или чего-нибудь еще?

— От чая не откажусь, — ответил он. — А знаешь, в чем, по-моему, проблема?

— В чем?

— В том, что она ребенок. Только и всего. — Кирк погладил Поппи по спине. От нее пахло молоком и ванной. — И еще в том, что ты пытаешься со всем справиться самостоятельно.

Меган плотнее запахнулась в халат.

— Пойду приготовлю чай.

Кирк поднял Поппи на руках, посмотрел на нее сквозь слезы, застилающие ему глаза. Его губы расплылись в широкой улыбке. Малышка постепенно становилась настоящей красавицей. Она все больше была похожа на нормального новорожденного малыша, круглолицего, розовощекого и пухленького.

Но даже если она и не станет красавицей, думал он, для него она все равно прекраснее всех на свете. Он крепко прижал ее к себе. Свою ненаглядную дочь.

От нее исходило тепло, как от нагретой бутылочки с молоком. Ее нельзя слишком сильно стискивать, напомнил себе Кирк, девочка еще слишком мала. Но он ничего не мог с собой поделать. Ему казалось, что он никогда не сможет выпустить ее из рук, потому что именно она дарила ему это чувство — всепоглощающей, покровительственной любви.

Очевидно, он сжал ее слишком сильно. Потому что когда Меган вернулась в комнату с двумя чашками чая, Поппи вдруг пукнула изо всех сил, да так громко, как страдающий от газов чернорабочий во время пятничного кутежа. И тут она уснула.

Кирк с Меган посмотрели друг на друга и засмеялись. Потом Меган приложила палец к губам.

— Ради бога, только не разбуди!

Кирк нежно поцеловал дочь в щечку. Как может быть что-то таким безупречным? И уложил ее в колыбельку.

— Спасибо, — прошептала Меган.

— Она растет, — тоже шепотом заметил Кирк.

— Еще месяц-другой, и она сможет носить совершенно нормальную одежду, как и положено новорожденному ребенку. Все, что подарила ей Кэт.

Они пошли на кухню и пили чай, оставив дверь спальни чуть приоткрытой. Ребенок спал без задних ног. Чай быстро кончился, а они продолжали сидеть, вслушиваясь в звуки ночи. Но в такой поздний час даже улицы Хокни опустели и погрузились в безмолвие.

— Ну, что ж, — сказал Кирк, вставая и собираясь уйти.

Меган тоже поднялась и запахнула халат поплотнее. И приложила палец к его губам.

— У нее твой рот, — сказала она.

— Неужели?

— Да. Такой же широкий. Именно поэтому ей удается так громко кричать.

Кирк потрогал кончиками пальцев подбородок Меган.

— Но у нее твой подбородок, — сказал он. — Такой же сильный и решительный. И твои глаза.

— Я в полном раздрае, — прошептала Меган, отстраняясь от него.

Только не это. Она хотела показать, как благодарна ему за то, что он пришел к ней посреди ночи, хотела показать, что между ними существует связь — и всегда будет существовать. Но только не это.

— Ни в каком ты не в раздрае, — возразил он. — Ты потрясающая!

— Не говори так! Прошу тебя. Не говори то, что не соответствует действительности.

Она не питала иллюзий относительно своего тела. Ее критичность в этом отношении могла сравниться разве что с критичностью подростка к самому себе. Но вместо проволоки на зубах и веснушек на щеках, у нее теперь был огромный шрам на животе, а воспаленные, бесполезные соски ныли и пульсировали на твердых грудях — грудях таких незнакомых и тяжелых. И живот ее все еще был большим, словно никакого ребенка из него не извлекали.

— Ты очень красива, Меган. Для меня ты всегда будешь красивой.

— Неправда. Я в полном раздрае. Посмотри.

Она слегка распахнула халат, расстегнула пуговицы на пижаме и приподняла майку. Послеродовой шрам все еще казался свежим. Кирк сделал к ней шаг и провел по шраму пальцем — почти не касаясь.

— Отсюда на свет появилась наша дочь, — сказал он. — Этот шрам совсем не безобразный.

Меган опустила голову. Ей было приятно слышать эти слова, но «этого» она от него не хотела.

— Я так устала, — сказала она.

— Тогда пойдем спать. — Он заботливо опустил ее майку. — Нам всем троим пора спать.

В темноте спальни, прислушиваясь к спокойному дыханию дочери, она позволила ему раздеть себя. Потом они легли в постель, и она повернулась к нему спиной, но не возражала, когда он прижался к ней с нежностью целомудренного влюбленного.

— Я так устала, — повторила она.

— Тогда спи.

— Может быть, утром.

— Я больше никуда не уйду.

Он обнял ее, и она ощутила его тепло, тепло человеческого участия, и ее уставшее тело с благодарностью отозвалось на милосердные объятия сна, и Меган сдалась.

Часть III

Самая естественная вещь в мире

18

Когда Кэт было двенадцать лет, Джессике восемь, а толстой крошке Меган четыре года, им захотелось жить с матерью.

Решение принимала, разумеется, не Оливия и не Джек, а Кэт собственной персоной, самостоятельно и ни с кем не советуясь.

Потому что в тот год, когда Оливия ушла из дома, дела в доме пошли из рук вон плохо. Денег стало гораздо меньше, чем раньше, хотя отец все время пропадал на работе (и только много позже Кэт поняла, что на работе люди иногда просто прячутся от домашних проблем).

Новая нянька, простодушная немка из Гамбурга, не могла за всем уследить и часто приходила в отчаяние, не зная, с чего начать, потому что домашних дел вдруг накопилось огромное множество.

В душе Кэт постепенно разрасталась ненависть, причину которой она не могла объяснить. Меган снова начала писаться в постели. Джесси то и дело ударялась в слезы, требуя, чтобы все вернулось на круги своя, чтобы все было по-старому, и Кэт не могла с ней не согласиться.

Об этом периоде времени у Кэт было одно самое яркое воспоминание: консервированная еда. Постоянное питание консервами и ненависть, пожирающая изнутри.

Но в глубине своего двенадцатилетнего сердца Кэт прекрасно понимала, что по-старому уже никогда не будет. Теперь, когда за матерью приехал человек на такси. Но, впрочем, какое решение Кэт могла принять?

Она решила перевезти сестер к матери.

Поначалу все шло на удивление легко. Кэт превосходно вжилась в роль высокомерного и независимого командира — к которой прибегала ее мать, когда просила о помощи. Потом девочка проинформировала ошарашенную няньку о том, что все устроено и они в ближайшем будущем переезжают в Сен-Джон Вуд.

— А вы спросили папочку, Кэтрин?

— Отец знает о наших планах, я вас уверяю.

Девчонки лихорадочно собирали пожитки, в то время как простодушная немка безуспешно пыталась дозвониться до Джека Джуэлла. Они брали с собой только самое необходимое: пижамы, зубные щетки, говорящую лягушку для Меган, несколько Барби и Кенов для Джессики и диск с песнями группы «Блонди» для Кэт. Потом они, взявшись за руки, отправились на станцию метро, причем Кэт и Джесси попеременно несли Меган на руках, потому что та периодически отказывалась идти дальше.

Когда они стояли в метро, Джессика преподнесла старшей сестре свой секретный подарок: горсть заработанных в «Монополии» денег. Кэт приняла эти деньги с благодарностью и даже не сказала Джессике, что играть в «Монополию» на деньги может только глупая маленькая дурочка. Отныне Кэт собиралась заботиться о сестрах со всей ответственностью.

Сен-Джон Вуд оказался другим миром, совершенно не похожим на зеленые окраины города. Повсюду встречались черные люди, и только долгие годы спустя Кэт поняла, что эти люди здесь вовсе не господа. А вначале все вокруг казались сестрам миллионерами. По дороге на Хай-стрит Меган обо что-то споткнулась, и это оказался окурок сигары размером с сосиску.

Сказочно богатый черный район. Таким видела его поначалу Кэт. И решила, что они могут быть здесь счастливы.

Эта иллюзия развеялась, стоило только их матери открыть дверь.

— Ты не за ту меня принимаешь, — несколько раз повторила женщина, как будто Кэт с первого раза ее не расслышала. Оливия тут же бросилась к телефону, пытаясь связаться с бывшим мужем, в то время как Джесси с Меган бросились исследовать довольно скромную квартирку матери и путались под ногами у домработницы-филиппинки, которая улыбалась им с видимой симпатией (по крайней мере, так казалось Кэт). Девочки трогали все, что попадалось им под руку, все вещи, которые явно не предназначались для их грязных ручек. — Меган, положи на место мою фотографию с Роджером Муром!

Кэт, чувствуя явную беспомощность, следовала хвостом за матерью и пыталась объяснить ей, почему их переезд сюда — очень даже хорошая идея. При этом «монопольные» деньги вывалились у нее из кармана.

— Но я думала, что ты будешь рада нас видеть! Я думала, будет замечательно, если мы снова будем жить вместе! Я думала…

— Ты думала, ты думала, ты думала… Ты слишком много думаешь, юная леди!

— Разве ты не хочешь жить со своими детьми? Большинство мам…

Но Оливия не стала больше слушать свою старшую дочь и отвернулась от нее. Она наконец дозвонилась до Джека и теперь разговаривала с ним сухо и злобно, можно сказать, кричала на него и обвиняла в том, что он спланировал это вторжение, чтобы внести хаос в ее любовное гнездышко. Потом она повесила трубку и повернулась к Кэт, и девочка, похолодев от ужаса, увидела, что в лице матери нет ни капли сострадания, или стыда, или любви.

Долгие годы Кэт вспоминала эту минуту, словно время поворачивалось вспять. Вот она, двенадцатилетняя девочка, стоит перед матерью в арендованной квартире, вокруг расставлены фотографии с разными знаменитостями, в одной из дальних комнат домработница что-то пылесосит, а мать — предварительно подобрав с ковра «монопольные» деньги, — объясняет ей, что все ее детские надежды просто смешны.

— Ты поняла меня, наконец, Кэт? — повторяет она снова и снова. — Ты не за ту меня принимаешь! Я не та, кого ты хочешь во мне видеть!

И теперь, дожидаясь дня «X», чтобы удостовериться, растет в ней ребенок или нет, чтобы развеялись и остались позади все самые серьезные опасения (А вдруг она опоздала на десять лет? Вдруг у нее велик риск выкидыша или патологии? И будет ли Рори счастлив, услышав, что она беременна, или почувствует себя зверем, попавшимся в ловушку?), Кэт с полной уверенностью могла сказать лишь одно: если она беременна, то ни за что в жизни не станет такой матерью, какой была ее собственная мать. Она будет гораздо лучше.

Вполне возможно, не самой лучшей матерью на свете. Потенциальное рождение ребенка одновременно возбуждало ее и пугало. Она слишком долго прожила без детей. Да, скорее всего, ничего хорошего от нее ждать не придется. К тому же, глядя на свою младшую сестру, Кэт понимала, что вся эта бессонная, закапанная молоком реальность совершенно не похожа на ее радужные ожидания.

Но одно она знала твердо: что никогда не уйдет из дома и не бросит на произвол судьбы ту маленькую жизнь, которую сама же породила. Что никогда не поступит так жестоко, так эгоистично, так бездушно.

«Вы не за ту меня принимаете», — думала Кэт.

По мнению Рори, проблема заключалась в следующем.

В старые добрые времена женщина рожала детей от первого встречного. А в наши дни она производит потомство от последнего встречного.

Прежде сопутствующие этому проблемы были налицо, причем, все они в основном имели отношение к тому, о чем начинала жалеть женщина.

А жалела она о многом: о незаконченном образовании, о несостоявшейся карьере, о невозможности бесшабашного, безбашенного секса. Она ностальгирует по тому времени, когда могла трахаться с огромным числом мужчин. По всем этим бесценным моментам, когда она знала, что молода и свободна, а мир открыт перед ней, многообещающий и заманчивый. Можно встретить восход солнца где-нибудь в Таиланде, покататься по Парижу в открытом спортивном автомобиле, проснуться под прибой Карибского моря за окном… И даже если этой гипотетической женщине не суждено было этого испытать, никто у нее подобных иллюзий и возможностей отнять не мог.

Но в салоне спортивного автомобиля невозможно укрепить детское кресло. Для этого там места не предусмотрено.

Рори знал, как меняется жизнь после рождения ребенка. Его собственная мать постоянно напоминала ему об этом после рождения Джейка: твоя жизнь больше тебе не принадлежит, сынок. При этом она старалась его ободрить, но ее слова звучали, как жизненный приговор.

Так что Рори без труда мог понять, почему современные женщины не желают рожать детей от первого встречного. Но не зашло ли это слишком далеко? Ведь никто не говорит о проблемах, которые возникают, когда женщина рожает детей от последнего встречного?

Поздние матери — так их теперь называют. Женщины, которые в юности издевались над своим телом, прерывали незапланированные беременности, трахались с кем попало, собрали целый букет краткосрочных отпускных или служебных романов, охотно шли на контакт в клубах и барах. Женщин, которые в течение пятнадцати лет или около того не знали пут материнства и оставили для него лишь узкое окно в самом конце своего репродуктивного периода.

Да, они получили образование, сделали карьеру, вволю позанимались бесшабашным сексом. И только после этого созрели для продолжения рода — когда их биологические часы уже отсчитывали последние (ну, или предпоследние) минуты.

Но здесь возникали определенные проблемы, причем целое множество. В выборе мужчины, кстати, тоже был элемент случайности. Рори не слишком надеялся на рассудительность таких поздних матерей. Они напоминали ему последних покупателей в канун Рождества. Когда на полках остается слишком мало товаров, из которых можно выбирать.

А что он мог сказать о себе самом? Действительно ли он — настоящая любовь Кэт, любовь всей ее жизни? Или он просто некий мужчина, который в нужный момент оказался с ней рядом? Эта мысль приводила его в уныние. Разве в таком случае можно думать о том, чтобы принести в мир новую жизнь? И тем не менее он не знал, как ей отказать, — или даже озвучить свои сомнения.

Как сказать любимой женщине, что ты не уверен, хочешь ты от нее ребенка или нет? В этом есть что-то неестественное.

— Никто не сможет вытряхнуть твои мозги лучше, чем уставшая домохозяйка, — заявил Майкл. — Задумайся об этом, Паоло. Дети растут и вырастают. Муж дремлет перед «Последними новостями» или «Матчем дня». И вдруг до нее начинает доходить: а что я, собственно, для него берегу? Лучше пойду в тренажерный зал, сяду на диету Аткинса. Я вообще еще относительно молодая женщина, и у меня есть свои потребности.

— И тут появляешься ты.

— И тут появляюсь я, — повторил Майкл. В конце концов, он так и не смог совладать с искушением и держаться подальше от Джинджер. Она вновь начала не только отвечать на телефонные звонки и готовить документы по растаможке, но и выполнять другие обязанности в салоне.

«Мой брат — наркоман», — с грустью думал Паоло. Считает, что он в форме, но на самом деле крепко подсел. И тут Паоло, наконец, понял, что вовсе не поиски случайного удовольствия толкают Майкла на то, что он делает. А постоянные поиски нового. Майкла постоянно тянет к женщинам, которые не являются его женой.

Удовольствие тут ни при чем.

Паоло знал, что Майкл и Джинджер часто уходят с работы пораньше и отправляются в ближайший «Хилтон». Они выбирали такое время, чтобы дома можно было объяснить свое опоздание пробками на дорогах или загруженностью на работе, или вообще никак не объяснять.

Думая о том, как они уединяются в этих стерильных бизнес-апартаментах, где чай и кофе подаются в маленьких пакетиках, а в углу сиротливо маячит пресс для брюк, Паоло ощущал тоску. На дверь они наверняка вешали табличку «Не беспокоить». Паоло знал, что его брат испытывает вину и сожаление, однако скрывает это под маской наглости и самонадеянности.

Майкл считал, что в любую минуту сможет с этим завязать.

— Самое приятное в связях с замужними женщинами то, что им надо возвращаться домой, — говорил он. — В этом смысле они отличаются от одиноких пташек, которые требуют, чтобы ты постоянно вокруг них порхал, говорил о своих чувствах и водил обедать. Замужняя женщина сама должна соблюдать осторожность.

Паоло уже устал слушать истории из сексуальной жизни братца. Были времена, когда похождения Майкла приводили его в восторг, причем эти похождения тот представлял в форме своеобразной жизненной философии, своего взгляда на вселенную.

Но то во времена их юности, когда они еще не давали никаких клятв невестам на свадьбах! Теперь Паоло был сыт этим по горло. Пусть Майкл пускает свою жизнь под откос, если ему этого так хочется. Паоло занимался тем, что продавал машины. Ему нравилось, когда из Сити к ним в салон приезжали большие шишки с шестизначными суммами и обсуждали достоинства последней модели «Феррари» — «Пининфарины», о которой давно грезили. Но в последнее время бизнес шел вяло, и большую часть дня в салоне эхом отзывались голоса братьев — клиенты сюда не заглядывали.

— В Гонконге открывается автосалон, — сказал как-то Паоло. На него были приглашены и братья Бареси. Два билета бизнес-класса. Гостиница.

Паоло показал брату красочную брошюру. На обложке на фоне лучезарного гонконгского неба сверкал «Феррари Ф1» будущего года, на капот которого облокотилась хорошенькая азиатская девушка в мини-юбке.

— Я уже видел, — небрежно ответил Майкл. — Ожидается нечто грандиозное.

— Мне хотелось бы взять с собой Джессику. Если, конечно, ты обойдешься без меня недельку-другую. Ей не мешает проветриться. Можешь включить это в счет моего отпуска.

— Вперед, — одобрительно кивнул Майкл. — Здесь абсолютная тишь. Мы справимся и без тебя.

Паоло кивнул. Итак, дело решенное. Он уже собрался уходить, но вдруг остановился. Он сделает еще одну попытку остановить брата. Прежде чем станет слишком поздно.

— Я наблюдал за тобой и твоей дочерью, Майк. Я знаю, ты ее любишь. И искренне хочешь стать нормальным семьянином.

— Я не хочу им стать. Я уже нормальный семьянин.

— Но если ты потеряешь Наоко, ты потеряешь все. Ты отдаешь себе в этом отчет? И брак, и дочь, и семью. Ты ведь не хочешь этого?

Майкл наблюдал за Джинджер через стеклянные перегородки офиса. Глядя на нее, никто бы и не подумал, что она способна вышибать из кого-то мозги в «Хилтоне». Причем со скоростью курьерского поезда. Паоло увидел, как поморщился его брат, словно сказанные им слова причиняли Майклу физическую боль.

— Я справлюсь, Паоло.

— Разумеется, справишься!

Майкл покачал головой.

— Я думал, что завяжу с этим, когда по-настоящему влюблюсь. Потом думал, что завяжу после женитьбы. Потом, когда стану отцом. Но что-то конца этому не видно. — Майкл взглянул на брата с грустью. — Ты считаешь, что мир вертится вокруг детей. Что все на свете делается исключительно для них. И ты ошибаешься, Паоло. Миром движет страсть. И секс. Секс с кем-то новым. Вот что лежит в самом сердце жизненного устройства, этой игры под названием жизнь. Желание. Страсть. Называй это как хочешь. А дети здесь всего лишь побочный продукт.

— Только не для меня. И не для моей жены.

— Ты думаешь, что женщины отличаются от нас? Да они такие же, как мы! Вот в чем секрет! Женщины точно такие же, как мы. Они рвутся к удовольствиям и хватают их, где только могут схватить. И никакая женщина так не будет вышибать из тебя мозги, как усталая мать и домохозяйка. — Майкл на секунду задумался и посмотрел на пустой стеклянный офис. — До тех пор, разумеется, пока ты на ней не женишься.

Поппи улыбнулась Джессике. Победоносной, широкой улыбкой с подрагиванием в уголках рта, но безошибочно предназначенной для тетушки. Для пущей убедительности она лягнула ножками, словно пытаясь оторваться от кроватки.

— Послушай, она меня узнает! — радостно сказала Джессика. — Она начала меня узнавать!

— Нет, вы посмотрите на эту маленькую бесстыдницу, — пробормотала Меган, пытаясь прогнать остатки сна. — Стоит тебе появиться, и она вся светится!

— Никакая она не бесстыдница! — Джессика достала ребенка из кроватки и обняла. Поппи от удовольствия загугукала. — Она настоящий маленький ангел!

— Этот маленький ангел полночи кричал, как резаный. Даже сосед снизу не мог заглушить ее своими боевиками. Ее не сможет переорать целая гангстерская шайка!

Ребенок равнодушно посмотрел на мать. В комнату вошел Кирк, на ходу вытирая мокрые после душа волосы.

— Кажется, нам придется отсюда съезжать, — обратилась к нему Меган.

— А что с ней такое? — Джессика осмотрела ребенка, поглаживая пушок у нее на голове.

— Колика, наверное.

— Колика? Это то, что бывает у лошадей?

— У лошадей и у детей, — подтвердила Меган. — Она вопит так, словно наступил конец света. А потом засыпает. Но к тому времени мы сами уже не можем заснуть. А когда засыпаем, она снова принимается за свое.

Джессика покачала малышку, и та издала какие-то удовлетворенные звуки. Потом, выждав паузу, она сказала:

— Вам так повезло, что у вас есть Поппи!

— Знаю! — вздохнула Меган с легкой усмешкой на губах. Она, разумеется, не отрекалась от своей любви к дочери. Но в то же время хотела, чтобы сестра поняла: с рождением ребенка хэппи-энд не наступает. — Я знаю. Однако раньше я даже представить себе не могла, что человек может так уставать.

Меган пошла на кухню и вернулась оттуда с двумя сосками, сделанными в форме звериных голов. Одна представляла собой улыбающегося медведя, а другая — лижущего лапу тигренка.

— Если она снова заорет, вставь это ей в пасть.

— Соску? — Джессика посмотрела на соски так, словно Меган предлагала ей две сигареты с марихуаной. — Я считала, что ты против сосок. В книжках написано, что дети привыкают к соскам, и от этого у них плохо растут зубы.

Меган засмеялась.

— Раньше я была против кормления из бутылочки. И против сосок. А также против того, чтобы вскакивать к ребенку при любом крике или писке. А потом у меня появилась Поппи, и знаешь, что изменилось? Все! Все мои прекрасные намерения, умные книжки, все твердые убеждения, что ребенка надо кормить грудью, и никак иначе, — все пошло к чертям собачьим. Это сущая чепуха, Джесс. По крайней мере, большая часть. А правда заключается в том, что через это надо просто пройти. И при этом выжить.

Меган положила руку на лобик Поппи. Та забеспокоилась на руках у Джессики, отвернула от матери лицо.

— Вот он — настоящий, всамделишный ребенок, — вздохнула Меган, убирая со лба дочери руку. — Живущий по законам реального мира.

В обучении нырянию самый лучший момент — это когда новичок погружается под воду впервые. При этом небольшой процент новичков впадает в панику: срывает с себя маску, стремится вынырнуть как можно скорее, глотает воздух так, словно только что побывал в могиле. Но большинство с первого же раза впадают в экстаз. При виде подводной жизни, психоделических кораллов, при ощущении полета, на который так похоже ныряние с аквалангом, они начинают бредить от восторга.

Под водой существует другой мир, лучший мир, более свободный, и многие люди влюбляются в него с первого взгляда. Но на новой работе у Кирка такого чувства не возникало. Семь дней в неделю по утрам он обучал новичков нырянию с аквалангом в большом бассейне на заднем дворе частного дома в Баттерси. И здесь все было по-другому.

Здесь не было ни рыб, ни кораллов, ни ощущения беспредельного пространства, в котором лежат остовы кораблей, потерпевших кораблекрушение много веков тому назад, и есть горы выше Эвереста и водопады мощнее Ниагары.

Здесь есть только замкнутое пространство, наполненное сильно хлорированной водой, в котором мужчины и женщины (преимущественно молодые) готовятся к двухнедельному отдыху где-нибудь на Индийском океане, или на Красном море, или еще где-нибудь. Здесь они пытаются научиться нормально плавать, очищать засорившуюся маску и постигают прочие азы плавания с аквалангом.

В задней комнате небольшого магазинчика, где продавалась экипировка, Кирк преподавал этим же людям теорию, необходимую для получения ими Карты ныряльщика. Но объяснять эту теорию было все равно что объяснять чудеса.

Эта работа особых доходов не приносила. Все, что касается ныряния, никогда не было прибыльным. Человек занимается этим просто из любви к искусству. Но посредством такой любви налогов не заплатишь, и поэтому после занятий Кирк отправлялся на взятом напрокат велосипеде развозить сэндвичи и кофе по указанным адресам. И так продолжалось до полудня, когда надо было возвращаться домой и заступать на дежурство вместо Джессики.

Меган знала, что Кирк преподает ныряние в бассейне Баттерси. Но о второй его работе она не знала ничего. О том, что он развозит закуски разным биржевым брокерам, банкирам и страховым агентам. Он не говорил ей об этом, потому что хотел, чтобы она им гордилась. Точно так же, как он гордился ею.

Меган была женщиной его мечты. А Поппи — любимым ребенком, самым прекрасным ребенком на свете. Потому что Кирк знал: бесконечный плач когда-нибудь прекратится, и дела пойдут гораздо лучше.

Но жизнь в Лондоне — эти серые улицы, неулыбчивые лица, извечное желание горожан куда-нибудь сбежать (даже тех, кто и помыслить не мог о том, чтобы жить где-нибудь в другой точке планеты) — оказалась совсем другой, чем он представлял раньше.

Солнце, секс, ныряние — все эти вещи, казалось, навсегда остались в прошлом. И он не переставал задаваться вопросом: сколько человек может вытерпеть ради любви и при этом не перестать любить?

Джессика толкала коляску с Поппи по грязным улицам Хокни и думала о том, что у большинства здешних матерей вид совершенно изможденный.

Все они выглядели постаревшими. С пятнами на одежде, которую и в хлеву не всякий хозяин разрешит носить. С грязными, неуложенными волосами. С измученными сверх всякой меры лицами. Кого-то они ей напоминали. Внезапно она поняла, что они напоминают ей Меган.

Только у ее сестры не было присущей им злости. Здешние женщины злились на все: на мир и на своих детей — стоило только послушать, какими словами они их обзывают, когда те слишком долго задерживаются у кондитерских прилавков. Так матросы в кабаке разговаривают, а не молодые мамаши, которые пришли в магазин за покупками. И с Джессикой они точно также разговаривали, когда она проходила мимо них, катя перед собой изящную трехколесную коляску. Мимо них и мимо их вопящих, хныкающих, плохо одетых и грязных отпрысков.

— О, дорогуша, да ты, никак, совсем ослепла? — заявила одна из них, даже не удосужившись вынуть сигарету изо рта. — Чуть мне на ногу не наехала своими погаными колесами!

— Извините, — с вежливой улыбкой ответила Джессика.

Среди кобылоподобных женщин района Санни Вью Джессика — со своей точеной фигуркой, аккуратной одеждой, тщательным макияжем и чувством собственного достоинства — выглядела пришельцем с другой планеты. И тем не менее она знала, что они принимают ее за свою. И от этого сердце Джессики заходилось от радости.

Они принимали ее за молодую мамашу, которая идет в парк прогуляться со своим ребенком. С ребенком, который был ее плотью и кровью.

19

Поздним утром детская площадка квартала Санни Вью была полностью оккупирована молодыми мамашами и их разновозрастными отпрысками. Подростки шныряли между взрослыми, преследуя какие-то свои, очень важные цели. Младенцы спали в колясках. Сами мамаши сидели на лавочках, каруселях и качелях, курили и разговаривали.

К площадке они относились как к своей собственности, потому что всего несколько лет назад они сами были такими же подростками, которые гуляли здесь по утрам со своими мамашами (или без них), катались на качелях и каруселях, курили и разговаривали.

Джессика и Поппи расположились чуть поодаль от них и кормили уток. Джессика бросала им кусочки старого хлеба, а Поппи следила полными восторга глазками за тем, как утки гурьбой налетали на хлеб, боролись за каждый кусочек, подхватывали его на лету.

— Красивая у вас девочка, прямо будущая красавица, — послышалось откуда-то из-за спины.

Это говорила одна из молодых мамаш, сама еще почти подросток, с двумя светлоголовыми малышами, которые жались к ее ногам. Джессика внезапно поняла, что эта женщина (лучше сказать девочка) говорит именно с ней и о ней.

— Прямо будущая красавица, — продолжала женщина, затягиваясь сигаретой. — Сколько ей? Месяца четыре?

— Пять. — Джессика подкатила коляску с Поппи к себе поближе. — Она родилась немного раньше срока.

— А, недоношенная? Ничего, они нагоняют. — Она указала на одного из своих шалопаев. — Вот этот родился в тридцать пять недель. Сперва был похож на ощипанного цыпленка, а не на ребенка. А теперь никто об этом даже не догадается.

Остальные мамаши тоже начали выражать свое восхищение Поппи и сюсюкаться с ней. Джессика оказалась в центре внимания. Глядя на этих женщин, трудно было поверить, что они способны на такую нежность. В конце концов, эти женщины ругались в супермаркете и не стеснялись в выражениях в обращении с непослушными детьми. Может быть, думала Джессика, благодаря этим детям проявляются лучшие стороны их характера?

Джессика позволила женщинам окружить Поппи — они любовались ею так, словно каждый ребенок казался им чудом, к которому они никак не могли привыкнуть. До чего же забавно: они желали знать имя девочки, вес, рост и все подробности ее поведения, но никто не спросил Джессику, как зовут ее саму.

Впрочем, Джессику это вполне устраивало.

— А по ней и не скажешь, что у нее ребенок, — заметила одна из мамаш.

Другие мамаши с этим дружно согласились. Джессика скромно рассмеялась, подбрасывая Поппи на коленях. Малышка заулыбалась и попыталась самостоятельно держать головку.

— Ты моя сладкая! — Засюсюкала с ней еще одна молодая мамаша, похлопав Поппи по щеке своим никотиновым пальцем. — Ты на кого больше похожа, на маму или на папу?

— Ее отец итальянец, — сообщила Джессика. Ее сердце замерло от этой лжи. — Он ее обожает. Называет нас своими любимыми девочками.

— Хорошо, если они рядом, — задумчиво протянула еще одна мамаша из Санни Вью.

— Джесси!

И вдруг среди всей этой толпы курящих женщин, их светловолосых детей-подростков и толстощеких младенцев появилась Кэт, и лица всех мамаш в присутствии этой хорошо одетой, вежливой и явно бездетной незнакомки застыли и посерьезнели.

— Что ты здесь делаешь? — в замешательстве спросила Джессика.

Кэт показала ей кулек с печеньем.

— То же, что и ты, — кормлю уток.

Джессика собрала вещи Поппи: варежки размером со спичечный коробок, шерстяную шапочку со звериными ушками, бутылочку с молоком, — потом взяла Поппи на руки, и они вместе с Кэт вышли из круга притихших мамаш. При этом Кэт толкала перед собой пустую коляску.

— Пока, Поппи! — бросила им вслед та молоденькая полудевочка-полуженщина, которая заговорила с ними первой. — Слушайся мамочку!

Кэт вопросительно посмотрела на Джессику. Та только крепче прижала к себе Поппи.

В глубине парка, на дальней стороне пруда сестры сели на покорябанную парковую скамейку и убрали хлеб и печенье. Поппи заснула на руках у Джессики. По воде до них доносились раскаты хохота.

— Ты знаешь, что я прошла курс искусственного оплодотворения, — сказала Кэт. — Доктор рекомендовал мне его в связи с возрастом. Возрастом! Ведь Рори почти на пятнадцать лет меня старше.

Джессика посмотрела на спящее личико Поппи и не сказала ни слова.

— Так вот, — продолжала Кэт. — Это был… я не знаю… бег с препятствиями. Инъекции, сканирования, ты ведь знаешь, Джесс. — Она покачала головой. — Бесконечное количество препятствий, причем неизвестно, преодолеешь ты их или нет.

— Я тебя очень хорошо понимаю, Кэт. Я сама через это проходила.

— Разумеется, понимаешь.

Джессика задумчиво смотрела на озеро, погруженная в свои мысли, словно не слушая Кэт. Та заговорила быстрее и громче, словно торопясь скорее покончить с некой неприятной обязанностью.

— Ко мне в матку подсадили два оплодотворенных яйца.

— Так, значит, Рори снова в строю?

— Рори снова в строю.

— Хорошо. Рори мне всегда нравился.

— А потом это ожидание! Мне пришлось ждать две недели, самые длинные две недели в моей жизни.

— И теперь ты беременна.

Голос Джессики был спокойным и бесстрастным, разве что с легким намеком на иронию. Она утверждала, а не спрашивала. Кэт повернулась к сестре, и ей захотелось тут же обнять Джесс и сказать: «Знаешь, я тебя так люблю!»

Кэт считала, что Меган порхает по жизни, хватает все на лету. Та спокойно пережила развод родителей, школу, всех своих мальчиков и мужчин. Даже послеродовая депрессия Меган, или усталость, или что бы там ни было, — даже это словно улетучилось после того, как к ней переехал Кирк.

«Но Джессика, — думала Кэт. — С самого начала ей все давалось нелегко». Кэт стало стыдно, потому что она пришла сюда и еще сильнее уязвила сестру.

— И теперь я беременна.

Джессика рассмеялась, и ее смех испугал Кэт.

— А знаешь, как я догадалась? — спросила Джессика. — Потому что иначе ты не пришла бы сюда, в Ист-энд.

Кэт вздохнула так глубоко, словно несколько минут перед этим сдерживала дыхание. Может, все не так и плохо, как кажется.

— Я хотела, чтобы ты узнала обо всем первой, Джесс. — Кэт схватила сестру за руку, словно освободившись от какого-то внутреннего запрета. — Даже Рори еще не знает.

Джессика смотрела на Поппи и кивала головой. Ждала, что еще скажет Кэт. Но та молчала, словно и так все уже было сказано.

— Я даже подумать не могла, что это сработает! — продолжила Кэт, поняв, что Джессика не собирается ничего говорить. — Все эти препятствия! Рори снова прошел через эту кошмарную операцию! Каковы были наши шансы на успех? Менее тридцати процентов. — Она повертела головой. — Это просто чудо! Вот уж никогда не думала, что со мной это произойдет!

— Забавно, — медленно произнесла Джессика. — Потому что когда я проходила искусственное оплодотворение, то ни на минуту не сомневалась в своем успехе.

— О, Джесс! Я не хочу, чтобы ты плохо относилась к этому ребенку!

Джессика взяла сестру за руку.

— Мои поздравления, Кэт. И спасибо, что подумала обо мне. — Она отвела глаза. — И не беспокойся, я не собираюсь предаваться отчаянию или впадать в ярость. И зависти никакой не испытываю. Даже грусти. Впрочем, грустновато, конечно. Но это же вполне естественно. Я рада за тебя. Ты будешь хорошей матерью.

— Только у меня есть сомнения, хочет ли этого Рори, — хлопотливо продолжала Кэт. Она хотела, чтобы сестра поняла: не все в ее жизни так просто и радужно, как кажется на первый взгляд. У нее тоже есть свои проблемы. Кэт беспокоилась о деньгах, и о том, где они будут жить. Но больше всего она беспокоилась об отце ребенка. «Не все так замечательно, как кажется, Джесс», — думала она.

— Рори станет прекрасным отцом, — задумчиво произнесла Джессика, проводя указательным пальцем по ротику Поппи. — Он в чем-то похож на Паоло. Любит детей.

Кэт была благодарна сестре за то, что та нашла в себе силы сказать это, подбодрить ее.

— Надеюсь, что он все сделает как надо. Впрочем, не знаю, Джесс. Это может обернуться ужасным кошмаром.

— Когда ребенок родится, он в него влюбится. Они все влюбляются, — размеренным тоном продолжала Джессика, глядя через озеро на игровую площадку. Местные мамашки уже ушли. — Я желаю тебе всего наилучшего, Кэт. И ребенку, разумеется, тоже. Только не говори мне о чудесах. Искусственное оплодотворение — это не чудо, а самый обыкновенный бизнес. — В ее голосе появилась горечь, на глазах выступили слезы. Она не смогла больше сдерживаться — судьба обошлась с ней несправедливо. — Сколько они берут сегодня? Три тысячи за одну попытку? А ты, Кэт, ты всего лишь потребитель. Внезапно тебе захотелось иметь ребенка, точно так же как раньше хотелось иметь машину, или квартиру, или отпуск. И ты получила желаемое, не правда ли? Поэтому не нужно говорить о чудесах, я тебя очень прошу.

Кэт встала. Внезапно ей захотелось уйти отсюда как можно скорее. Очевидно, придя сюда, она поступила неправильно. Не надо было разыгрывать роль заботливой старшей сестры. Мы все уже взрослые, у каждой своя жизнь. Даже поцеловать друг друга уже не можем.

— Джесси, что я могу на это сказать? Искусственное оплодотворение дает надежду людям, у которых ее нет. Мне этого вполне достаточно. К тому же, разве у детей, рожденных естественным путем, нет проблем? Разве у женщин, зачавших естественным путем, нет проблем? Посмотри на Меган. Она была на грани отчаяния. А ведь ничего общего с искусственным оплодотворением ее случай не имел.

Поппи капризно фыркнула. Потом начала кричать, причем ее лицо от настойчивого крика постепенно превратилось из розового в красное, а затем побагровело.

— Посмотри, что ты наделала, — огрызнулась Джессика.

«Она больше не может разыгрывать из себя храбрую и бесстрастную женщину», — подумала Кэт. Для нее это слишком. Моя сестра так долго носила маску мужества, а теперь все ее мрачные мысли внезапно всплыли наружу и захлестнули сердце.

— Как ты думаешь, Джесс, почему я пришла к тебе первой? — спросила Кэт. — Ведь я знаю, что причиняю тебе боль. Но ты мне нужна! Мне нужно, чтобы ты оставалась моей сестрой, стала чудесной тетей для моего малыша. Чтобы ты отнеслась к нему так же, как к Поппи.

— Отнесусь, — пообещала Джессика, успокаивая Поппи. — Стану этакой добренькой тетушкой Джесси.

— Мне надо идти, — со вздохом сказала Кэт, а про себя подумала: «Что я сейчас должна сделать? Извиниться? Но извиняться вроде бы не за что».

— Тебе надо было лучше за мной смотреть, Кэт.

— Что?

— Я тогда была еще совсем ребенком. Всего шестнадцать лет. А тебе было двадцать. Ты уже училась в университете. Была взрослой женщиной. — Джессика понурила голову. — Тебе надо было лучше за мной присматривать.

Кэт застыла на месте.

— Ты все еще о том случае? — спросила она. — Который уже забыт и быльем порос? А что нам оставалось тогда делать, Джесс? Ты что, считаешь, что могла стать матерью в шестнадцать лет? Забросить все остальное: учебу, жизнь?

— То есть ты полагаешь, аборт был оптимальным решением?

— Я этого не говорила.

— А ты спроси Меган. Глядя на вас, на карьеристок, мне хочется смеяться. Вы считаете аборт еще одной формой контрацепции. Врачи вырезают ребенка. Высасывают его с помощью пылесоса. А как это на нас влияет? Я тебе скажу, как. Нас это делает калеками на всю жизнь.

— Это же не твоя вина, Джесс! Ты абсолютно ни в чем не виновата! И другого выхода у тебя тогда просто не было!

— Калечит на всю жизнь.

Поппи между тем продолжала орать, как резаная. Казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар. Джессика качала ее, не переставая. Кэт никогда не видела ребенка такого цвета. Поппи выла так, словно случилось нечто ужасное.

Джессика переключила свое внимание на девочку, поглаживала ее по животику, произносила успокаивающие звуки: «Ш-ш-ш! Ш-ш-ш», напоминающие шум ветра или волн. Ребенок несколько раз всхлипнул и замолк.

— Вот Меган так не может, — с гордостью сказала Джессика. — А эта крошка по ночам кричит и кричит. — Она погладила ее по нежной, шелковой кожице. — Ты доводишь свою мамочку до изнеможения, правда, дорогая?

«Как хорошо, что мы нашли друг друга».

Именно эти слова Рори собирался ей сказать, если искусственное оплодотворение не сработает. А оно наверняка не сработает.

Каковы шансы на успех? Не надо быть доктором или букмекером, чтобы сказать, что это выстрел наугад.

Люди думают, что искусственное оплодотворение затрагивает только женщин. В каком-то смысле так и есть, потому что именно Кэт прошла через гормональную стимуляцию, которая превратила ее тело в фабрику яйцеклеток. Но Рори тоже был рядом: смотрел, как она втыкает иголки в свой прекрасный плоский живот, наблюдал, как меняется ее настроение от оптимизма до черной меланхолии, каждый раз задерживал дыхание, ожидая, что вот-вот случится нечто ужасное.

Но наконец-то мы друг друга нашли.

То есть он, конечно, чувствовал, что попробовать следует. И он попробовал — из любви к ней. Но в глубине души он готовил себя к поражению.

Вот, они попробовали, говорил он себе в течение тех долгих двух недель ожидания, которое могло сравниться разве что с тюремным сроком. И в это время они могли только ждать и смотреть, как те две оплодотворенные яйцеклетки, которые подсадили к ней в матку, растворятся и исчезнут без следа. В конце концов, мы сделали все возможное. Это не конец света и — что самое удивительное — не конец наших отношений.

Но такова статистика выстрелов вслепую: иногда они попадают в цель.

Они стояли посреди опустевшей школы карате.

— Ты счастлив, не правда ли? — шептала ему Кэт. — Ты ведь хотел этого не меньше, чем я?

— Ты шутишь?! — Рори рассмеялся. — Это самое прекрасное, что может быть в мире!

Она поцеловала его, и он отбросил все сомнения. Это самое прекрасное, что может случиться! У них будет мальчик, а может быть, девочка! Новая человеческая жизнь — плод их любви. Рождение ребенка было самой естественной вещью на свете, и тем не менее он воспринимал это как чудо.

Горечь развода с Эли не стерла из его памяти того чувства, которое он испытал, когда родился Джейк. Они оба испытывали гордость и какую-то всепоглощающую радость, и любовь, о существовании которой даже не подозревали.

Он поцеловал Кэт, вложив в этот поцелуй всю свою любовь к ней и к их еще не рожденному ребенку. Отныне они неразделимы.

— Ты это сделала! Ты смогла это сделать!

— Я смогла! — заливалась смехом она. — Но ведь ты же хотел этого не меньше меня? Ты в этом уверен?

— Это лучшее, что могло случиться со мной!

И для него это были не просто слова. Про свою прежнюю неуверенность он вспомнил только тогда, когда Кэт ушла в «Мамма-сан», а он позвонил сыну, чтобы поделиться с ним хорошей новостью.

— Классно, па, — сказал Джейк таким тоном, словно кто-то без спросу встрял в его жизнь и изменил ее кардинальным образом. — Но какое отношение это имеет ко мне? Кем я теперь стану? Этаким двоюродным братом-переростком, или кем-то вроде дяди? Как мне относиться к твоей семье? Как к своей собственной или как к чужой?

Рори не знал ответа на эти вопросы.

Но тут было и еще кое-что. Благодаря этому еще не родившемуся ребенку Рори словно обрел второе дыхание. Когда родился Джейк, Рори не думал о том, сколько проживет. Для него это не имело значения. Ему казалось, что вполне достаточно дожить до того момента, когда Джейк вырастет.

Но теперь Рори уже не был молодым человеком. Он лишний раз осознал это не далее как сегодня на занятиях, перед тем как Кэт пришла к нему на работу с радостной новостью. Почувствовал эту ноющую боль в мышцах и суставах. Конечно, он все еще мог сделать «маваши-гери» — удар ногой в повороте, с помощью которого с головы противника можно сбить шляпу, но потом у него так заныла коленка, что он понял: его время истекает.

К тому моменту, когда ребенок родится, ему будет уже за пятьдесят. Он вспомнил своего отца в этом возрасте. Тот был уже стариком, его жизненный путь подходил к концу. Ему оставалось всего десять лет жизни до обширного инфаркта.

Конечно, в отличие от своего отца, Рори никогда не курил. В отличие от многих представителей своего поколения, он не принимал наркотики. И благодаря работе постоянно оставался в форме — в гораздо лучшей форме, чем люди его возраста.

Но только идиот может поспорить с бегом времени. И когда ребенку Рори исполнится шестнадцать, его уже без всяких скидок можно будет назвать стариком. Если он, конечно, доживет до тех пор. Если не умрет в том же возрасте, что и отец. Если избежит рака, сердечной недостаточности, инсульта. Если не попадет под автобус.

А как насчет того, что истории свойственно повторяться? Что, если он разойдется с Кэт, точно так же, как раньше разошелся с матерью Джейка? Что, если они не смогут уберечь свои отношения, и они закончатся точно так же, как и все отношения Рори с другими женщинами?

Представители его поколения привыкли к тому, что любые отношения вращаются вокруг трех «л»: легкомыслия, лени и лжи. Причем эти три «л» считались нормой.

Такая моральная философия (или, лучше сказать, аморальная философия) имела свои преимущества. Рори никогда бы не узнал Кэт, не влюбись его жена в другого мужчину. После краха первого брака он обрел свободу и нашел любовь своей жизни. И этот новый ребенок никогда бы не имел шансов появиться на свет, не подпиши Рори бракоразводные документы.

Но развод повлек за собой и нечто такое, что до сих пор заставляло его сердце кровоточить, что грызло его все эти годы, не переставая, — тот факт, что его сын из веселого, солнечного мальчика превратился в замкнутого и испуганного человека, который по жизни не доверял никому.

Эли легкомысленно списывала произошедшие в Джейке изменения на переходный возраст. Однако Рори испытывал чувство вины: он вынужден был признаться себе, что эти перемены связаны с разводом.

Эли любила притворяться, что теперь, после развода, все трое стали гораздо счастливее, чем прежде. Возможно, эта ложь помогала ей справиться с происходящим. Потому что разве может хоть один родитель постоянно жить с осознанием того, что его поступки нанесли детям непоправимый вред?

И вот сейчас все это нахлынуло на Рори с новой силой: безмерная горечь и гнев из-за того, что его ребенка так грубо от него оторвали. Он вспомнил тот период, когда Эли с Джейком только начали жить с этим новым мужчиной, который, как предполагалось, должен был собрать по кусочкам разбитое сердце Эли. Рори не позволялось вечером даже звонить Джейку, чтобы пожелать спокойной ночи: Эли называла это вторжением в ее личную жизнь. И Рори оставалось лишь сесть в машину и ехать к их дому, чтобы там, припарковавшись, смотреть на окна спальни своего сына до тех пор, пока свет в них не погаснет.

«Доброй ночи, сыночек, — мысленно говорил он тогда. — Доброй ночи».

Неужели однажды ему снова придется парковаться под окнами чужого дома и смотреть, как гаснет свет в спальне его нового ребенка?

— Это самое лучшее, что может быть на свете, — сказал он Кэт, осторожно положив руку на ее пока еще плоский живот. И свято верил в сказанное.

Но у него не нашлось слов, чтобы передать, как этот ребенок словно определяет границы его жизни, что это маленькое существо есть также напоминание о его собственной смерти, самое естественное напоминание о том, что все на свете имеет конец.

20

— Смешно, — сказала Бригитт. — Ты еще успеваешь сделать ребенка до того, как тебе стукнет сорок! Молодец! Запрыгиваешь в поезд в самую последнюю минуту. Мне кажется, это… смешно.

Кэт неуверенно заулыбалась.

— Знаешь, на самом деле я еще не совсем готова к переменам, ты же знаешь.

— Нет, нет и нет! — энергично замахала головой Бригитт. — Не пойми меня неправильно. Я поздравляю и тебя… и Рори, разумеется. Кто бы мог подумать, что он на это способен? Я просто думаю, что это… ну… несколько смешно. Подожди минуту.

Бригитт исчезла на кухне. Вечер только начинался, и «Мамма-сан» еще пустовал. Только с кухни слышался гул голосов персонала. И в окна барабанил нескончаемый дождь. Кэт в который раз потрогала живот. Как хорошо в такой вечер, как этот, находиться под крышей и в тепле. Вернулась Бригитт с бутылкой шампанского и двумя бокалами в руках.

— Давай выпьем за тебя, Кэт!

Кэт насторожилась.

— Я бы с удовольствием, но, по-моему, мне лучше воздержаться. — И она снова дотронулась до живота.

Бригитт фыркнула.

— Ой, я тебя умоляю! Это же особый случай! Мы выпьем только по одной. Никакого вреда это не принесет.

Бригитт со знанием дела сняла с бутылки фольгу, раскрутила проволочную сетку и начала осторожно вынимать пробку. Та выскочила из бутылки с легким щелчком. Бригитт наполнила два бокала и подала один Кэт.

— Я не хочу. Но все равно спасибо.

Кэт похлопала Бригитт по руке. Этой женщине она была обязана слишком многим, и поэтому ей не хотелось ее обижать. Но в то же время… Она должна была дать своему ребенку как можно больше шансов. Кэт поставила бокал на стол.

— Кажется, ты становишься ханжой, Кэт, или я ошибаюсь?

Бригитт взяла в каждую руку по бокалу и отпила из одного.

— Ничего подобного, — возразила Кэт. — Просто… ну, в общем, мне лучше этого не делать. Мы с тобой выпьем позже, после родов, идет?

Бригитт ловко осушила один из стаканов и подняла другой вверх — пародия на приветственный жест.

— После родов! — провозгласила она. — Разумеется! Только обещай мне, что не превратишься в одну из тех самодовольных детолюбивых мамаш, которые отрекаются от своего фееричного прошлого!

— Я не уверена, что у меня было такое уж фееричное прошлое. Хотя, кажется, понимаю, что ты имеешь в виду. Я слишком долго жила свободной жизнью. Но все на свете надоедает, не правда ли?

Лицо Бригитт оставалось совершенно бесстрастным. Она молча отхлебнула шампанское. Кэт забрала у нее из рук пустой бокал и наполнила его водой. На свете было не так много людей, с которыми она могла пить из одного стакана: пожалуй, только с сестрами и с Бригитт.

— Не могу сказать, что жалею о прошлом, — продолжала Кэт. — Но все равно забавно. В юности, когда я ухаживала за своими сестрами, мне хотелось только одного — быть свободной. Чтобы никто меня больше не связывал и не стеснял. Но когда я действительно стала свободной, то это состояние почему-то не принесло мне особых восторгов. Раньше мне казалось, что, обретя свободу, я стану счастливее. Но, по правде сказать, с некоторых пор я начала чувствовать в своей жизни не счастье, а безнадежную тоску, какое-то отчаяние. А я терпеть не могу отчаяние.

Бригитт улыбнулась.

— А не кажется ли тебе, Кэт: то, чем ты сейчас занимаешься, как раз и является выражением безнадежного отчаяния?

— А чем я сейчас занимаюсь?

— Производишь на свет ребенка в самый последний момент, причем с первым попавшимся мужчиной, который в этот момент оказался под рукой.

— Никакой это не последний момент!

— Ну, хорошо, предпоследний. Все равно, это гораздо более отчаянный поступок, чем все, что ты делала, будучи свободной женщиной. И это, должна тебе сказать, смешно.

Кэт почувствовала, как все внутри похолодело. Ей не хотелось, чтобы их отношения принимали такой оборот. Она хотела, чтобы Бригитт за нее порадовалась.

— Будь любезна, перестань говорить мне подобные вещи. — Голос Кэт дрожал от волнения, и это ей не понравилось. — Уверяю тебя, ничего смешного здесь нет! И забавного тоже!

— А мне смешно, Кэт! Женщины, подобные тебе, вызывают у меня смех. Посуди сама. Сперва все эти разговоры про свободу и независимость, а потом ты внезапно хватаешься за первую попавшуюся возможность стать домохозяйкой!

— Между прочим, я собираюсь продолжать работать! У меня нет другого выхода. Рори любит свою работу, но особых денег она не приносит.

— И как же ты собираешься работать? Ты уже обдумала этот вопрос?

Разумеется, обдумала. Конечно, не до мельчайших деталей. В глазах Рори она читала сомнения. Но себя все же представляла не иначе как работающей мамашей, хотя такая перспектива была еще далека.

— Через двенадцать недель после родов я вернусь на работу, — сказала Кэт. — Если это тебя, конечно, устроит. Мне помогут сестры. И Рори. У Рори после восьми нет занятий. Все как-нибудь образуется.

Бригитт покончила с шампанским. И больше не улыбалась.

— Но тебе придется уходить с работы пораньше, не правда ли? А потом у твоего ребенка начнут резаться зубки, или откроется понос, или он просто будет плакать без мамы? А когда он чуть подрастет, то придется шить ему дурацкие костюмчики на Рождественские представления? И мамочка должна на них присутствовать, не правда ли?

Кэт покачала головой. На глаза у нее навернулись слезы. Она даже представить себе не могла, что между ней и Бригитт возможен такой диалог. За исключением сестер Рори и отца, она никого не любила больше Бригитт. Именно Бригитт научила ее, как стать взрослой женщиной, сильной и независимой. А теперь та лишала Кэт своей любви — впрочем, все, в конце концов, это делают.

— Ты говоришь так, словно моя беременность — это какое-то предательство, — сказала Кэт.

Бригитт засмеялась.

— Ты предаешь не меня, Кэт. Ты предаешь себя. Через два года ты будешь толкать коляску по захудалой пригородной улице и искренне поражаться тому, что сделала со своей жизнью.

Кэт допила воду и очень осторожно опустила бокал на стол.

— А знаешь, Бригитт, в чем проблема на самом деле? — спросила она. — Вовсе не в самодовольных и ограниченных матерях. А в таких прокисших старых калошах, как ты.

— Прокисших старых калошах, как я?

— Именно такие, как ты, боятся, что ребенок сломает их образ жизни. Я советую тебе родить ребенка, Бригитт. Он сделает тебя добрее.

— Послушай, Кэт. Давай не будем ссориться. Я же тебя не увольняю и вообще ничего плохого не хочу сказать. Ты же знаешь, как ты мне нужна.

Кэт подхватила плащ со спинки стула.

— Я знаю, что ты меня не увольняешь, Бригитт. Потому что я ухожу сама.

Уходя, Кэт слышала, как Бригитт позвала ее, но не обернулась. Она вышла из «Мамма-сан», думая о том, до чего же все забавно получается.

Она слышала о женщинах, которые теряли работу во время декретного отпуска. Таких было много. Но она ничего не слышала о тех, кто вылетал с работы просто потому, что заимел булочку в духовке. Она погладила живот, вверх-вниз, вверх-вниз, и подумала о том, что же им теперь делать. Всем троим. Их маленькой семье.

Возле ресторана под дождем стояла Джессика.

— Я совсем не хотела, чтобы все так вышло, — сообщила она.

Кэт сразу не сообразила, что сестра имеет в виду: то ли она не хотела промокнуть до костей, то ли не хотела держать в своем сердце столько обиды и злости, то ли не хотела оставаться бездетной среди внезапно забеременевших сестер.

Кэт не знала в точности, что имеет в виду Джессика, но зато понимала, что та чувствует. Поэтому она взяла сестру под руку, вдохнула исходящий от нее аромат и прижалась к ней крепко-крепко. Она так ее любила! И сейчас, под дождем, возле пустого ресторана женщины на короткое время забыли о маленькой жизни, которая росла в одной из них.

Когда Поппи не плакала, она лежала между своими родителями, и они смотрели на нее так, словно это неразорвавшаяся бомба, которая в любой момент может шарахнуть прямо им в лицо.

Ребенок спал, но взрослые не могли заснуть. Они даже дышать боялись, чтобы, не дай бог, не разбудить девочку.

В ее плаче им виделось нечто загадочное. Кто бы мог подумать, что столь маленькое тельце может издавать такие оглушительные звуки? Причем такие горестные, полные гнева и обиды… Родители были измучены и напуганы, не в силах перекинуться лишним словом. Они решили, что их ребенок — самый крикливый на свете.

Между тем, из блестящих розовых десен малышки начали проклевываться первые молочные зубки, а из носика (такого крошечного, почти незаметного) непрестанно текли сопли, и этого было достаточно, чтобы превратить жизнь двух взрослых в настоящий кошмар.

В конце концов, Меган перед самым рассветом забылась беспокойным сном, но почти тут же, по звонку будильника, ей пришлось вскакивать снова.

И вот она уже устало карабкается по лестнице знакомого ей дома в Санни Вью, вся в мыслях о ребенке, об этом пришельце, который ни с того ни с сего стал центром ее вселенной, и ее жизнь — вернее, их жизнь в одночасье изменилась кардинальным и непредсказуемым образом.

Когда к ним приезжала Джессика, малышка вела себя отлично. Ее личико (при виде которого Меган замирала от любви и счастья) светилось от радости.

Поппи была рада Джессике. Она стала узнавать свою тетушку. И пока Меган отсчитывала побитые и щербатые ступени бетонной многоэтажки Санни Вью, она не переставала удивляться: неужели Поппи уже умеет любить? И неужели любит Джессику больше, чем ее, родную мать? А, с другой стороны, кто может ее в этом обвинить?

С ребенком Джессика вела себя раскованно и естественно. Меган же ни на минуту не могла освободиться от внутренней напряженности и озлобленности. Она стала совсем не такой матерью, какой собиралась быть, и причину этому видела не только в недостатке сна.

Меган постоянно ждала, что вот-вот стрясется что-то ужасное. Иногда, когда ребенок уставал от собственного плача и засыпал, Меган ложилась возле кроватки так близко, чтобы слышать дыхание девочки, и, не в силах побороть страх, постоянно проверяла, жива ли ее малышка. Долгими часами женщина молила об одном: чтобы Поппи, наконец, уснула, но когда та действительно засыпала, Меган обуревал страх: ей начинало казаться, что дочь умерла.

Любовь к дочери словно поработила Меган, и из этого рабства ей не освободиться никогда. Это была первая и единственная любовь, от которой она никогда не сможет уйти, которую никогда не сможет преодолеть, которая будет длиться до конца ее дней. Эта мысль одновременно вдохновляла ее и повергала в депрессию.

Меган постучала в покарябанную грязную дверь.

Ответа не последовало, хотя изнутри доносилась музыка: Джастин Тимберлейк обещал веселить свою девушку всю ночь напролет. Меган снова постучала, гораздо громче. Наконец дверь открылась, и женщина оказалась посреди непередаваемого хаоса.

На мебели то тут, то там валялись кучи грязного белья. В воздухе висел тяжелый запах табака, гашиша и немытых подносов из-под дешевой пищи на вынос. Тощая маленькая собачка рылась в остатках еды.

— Мне нужен настоящий доктор! Дипломированный! Я свои права знаю!

— Я теперь и есть дипломированный доктор, миссис Марли.

Лицо миссис Марли подозрительно скривилось.

— Когда это ты успела?

— На прошлой неделе.

Каким-то образом Меган ухитрилась пройти итоговую аттестацию. Поздними ночами, пока Кирк укачивал их воющую дочь, она писала письменные работы, а по утрам, приходя в клинику, совершенно измученная, она проводила видеосъемку своих врачебных приемов и консультаций, причем очень трудно было сфокусировать камеру, когда, к примеру, приходилось осматривать простату какого-нибудь пенсионера. Рядом с ней совсем близко сидел Лауфорд и делал пометки в своем блокноте для отчета научного руководителя.

Потом был еще экзамен, на котором письменно надо было ответить на многочисленные вопросы, и Лауфорд оказался прав: Меган, королева по сдаче экзаменов, смогла бы пройти его даже во сне. Что она и сделала, потому что глаза ее постоянно слипались, а голова то и дело падала на стол.

— Мои поздравления, доктор! — захихикала миссис Марли.

— Спасибо.

— Теперь, когда ты стала настоящим доктором, надо надеяться, что больше ошибок ты не наделаешь.

Меган не стала объяснять миссис Марли, что все ее достижения сводились к тому, как, с трудом преодолев год ординатуры, она продемонстрировала то, что называется на языке медиков «минимальной компетенцией». И долгие годы в медицинском колледже, и жуткие дежурства на скорой помощи, и двенадцать месяцев в качестве ординатора общей практики, когда ей приходилось каждый день принимать больных и умирающих, — все свелось к тому, что в конечном итоге ей сказали: она может с гордостью носить звание обладателя «минимальной компетенции».

«Что делать, — думала Меган. — Таковы порядки. И теперь я стала мисс Минимальной Компетенцией».

— Так в чем проблема, миссис Марли?

— У меня нервы! — Она угрожающе сложила руки на своей полновесной груди. — С мозгами у меня все в порядке! Я не полоумная и не психопатка! Но по утрам мне трудно встать с постели. И из дома выйти я почему-то не могу.

— Вы чувствуете агорафобию?

Миссис Марли равнодушно воззрилась на Меган.

— Это что, боязнь пауков?

— Вы испытываете затруднения, выходя из дома?

— Да. Я принимала таблетки. Но они уже кончились.

Меган сверилась со своими записями.

— Судя по предписанию, их должно было хватить еще на две недели.

— Ну и что? А их не хватило!

— Так вы как их принимали — точно по инструкции?

— Знаете что? Они мне помогали, и я удвоила дозу.

— Миссис Марли, — вздохнула Меган. — Доктор Лауфорд выписал вам сильный трехкомпонентный антидепрессант. Он контролирует выработку серотонина в центральной нервной системе. Вам нельзя было…

— Я свои права знаю! — загремела миссис Марли.

В это время в комнату вошла Дейзи и начала апатично гладить жующую остатки пищи собачку. Меган подошла к ней и присела на корточки. На ребенке была одна только грязная засаленная майка.

— Дейзи, милая, почему ты не в школе?

— Мама сказала, что мне не надо больше туда ходить, мисс.

От возмущения миссис Марли взорвалась.

— Как она может ходить в школу, когда я не могу выйти из дома? Ты, глупая корова!

Меган выпрямилась.

— Я очень сожалею, — сказала она. — Мне не хочется это делать. Но боюсь, что мне придется вызвать социальные службы.

Лицо миссис Марли побагровело.

— Социальные службы! Я не желаю, чтобы в моем доме ошивались какие-то добренькие дядьки и тетьки! Пускай катятся куда подальше!

— Ребенок совершенно заброшен. А теперь, когда вы плохо себя чувствуете…

Дейзи начала тихо и безнадежно плакать — просто для самой себя. Меган положила руку ей на плечо и повернулась к матери.

— Никто не хочет отнимать у вас Дейзи. Мы постараемся этого избежать.

— Избежать! Мой брат однажды тебя уже отделал, и снова отделает как следует!

Миссис Марли сделала шаг к Меган, и Меган непроизвольно отпрянула. В глубине ее желудка появилось щемящее, сосущее чувство. Страх. Если сейчас с ней что-то случится, что будет с ее ребенком?

Однажды днем Джессика и Наоко отправились прогуляться с детьми по улицам Лондона. Поппи спала в своей коляске, а Хлоя с ясными глазками и пингвином под мышкой сидела в своей, прогулочной. Последнее время Хлоя с пингвином не расставалась.

Когда женщины зашли в кафе выпить кофе, Хлоя поставила пингвина на пол и нажала кнопку на одном из его крыльев. Пингвин немедленно ожил и начал петь механическим голосом:

Прыгнем, прыгнем, дружно вместе прыгнем!

Прыгнем в океан, дружно все нырнем!

Прыгнем, прыгнем, как один все прыгнем!

Хочешь стать пингвином и нырять, как я?

При этом пингвин, действительно, подпрыгивал на одном месте и хлопал крыльями. От удовольствия Хлоя покачивала головкой и улыбалась.

— Что-то новенькое, — сказала Джессика. — Это покачивание головкой.

— Просто она поняла, что ее голова может вертеться в разные стороны, — пояснила Наоко.

Потом женщины вышли из кафе и стали прощаться. Наоко погладила спящую Поппи по личику, Джессика наклонилась, чтобы поцеловать Хлою и — по особому настоянию ребенка — ее пингвина.

А потом они увидели их.

Майкл прощался с какой-то женщиной возле местного «Хилтона», и их поцелуи в толпе бизнесменов и бизнеследи, одетых в серые корпоративные костюмы, казались вызывающими. Майкл и Джинджер, секретарша автосалона, делали это абсолютно открыто, ни от кого не прячась.

Джессика взглянула на Наоко. Джинджер была на десять лет старше и по красоте даже в подметки ей не годилась. Так почему? С какой стати мужчина рискует потерять жену и ребенка ради такой старой калоши, как Джинджер?

Хлоя воспользовалась паузой и снова взялась за своего пингвина.

Прыгнем, прыгнем, дружно вместе прыгнем!..

Наоко наклонилась к ней, выключила пингвина и сказала всего одно слово:

— Хватит.

Когда ребенок, наконец, уснул, они занялись любовью. Ничего похожего на страстное совокупление на груде пальто во время той достопамятной вечеринки. Теперь их сексуальные упражнения напоминали Меган библиотеку: все надо было делать тихо и бесшумно, словно кругом висели таблички с надписью «Не шуметь».

Но она любила человека, который подарил ей ребенка и пересек полмира, чтобы их найти. И с каждым днем она любила его все сильнее.

Она прекрасно знала о его второй работе — что он развозил сэндвичи, однако об этом даже словом не обмолвилась. В ее глазах это занятие не делало его человеком жалким или недостойным уважения. Наоборот, он трогал ее до слез. Никакой он не неудачник, думала она, а самый настоящий мужчина, который делает для нас все возможное. И с каждым днем Меган проникалась к нему все большим доверием.

— Раньше я думала, что смогу что-то изменить, — шептала она ему. — Я была в этом твердо убеждена. А теперь посмотрите на меня. Такая же, как все. Выписываю антидепрессанты и звоню в социальные службы.

— Ты не можешь помочь этим людям, — шептал он ей в ответ. — Они слишком бедны, слишком больны, слишком много работают и подсели на искусственную еду, наркотики и алкоголь. Они слишком глупы, в конце концов.

— Нет, ты не прав. Здесь есть хорошие люди. — Она вспомнила о миссис Саммер, о боксере и Дейзи. Она подумала о многих других достойных людях, которые должны были как-то существовать в этих жалких кварталах.

— Теперь тебе надо думать о Поппи. Вообще, о нас. Я серьезно тебе говорю, Меган. Нам надо отсюда уехать.

Услышав эти слова, она улыбнулась. Она понимала, что всю свою жизнь Кирк мечтал уехать в новое, лучшее место, где море синее, песчаные пляжи белее, а вода чище. Как же так получилось, что он, в конце концов, оказался в Хокни?

— И что у тебя на уме? — спросила она.

— Я тебе повторяю, что говорю серьезно.

— Мне тоже не до смеха. Честно. Мне нравится мысль махнуть куда-нибудь подальше от всего этого кошмара.

Кирк порывисто ее обнял.

— Я хочу уехать туда, где есть возможность нырять. Где я смогу учить. Это же самые лучшие места на планете! Меня возьмут в любой крупный дайвинг-центр. На Индийском океане. На Карибском море. В конце концов, у меня дома, в Австралии.

Внезапно Меган посерьезнела.

— Ты думаешь, я всю жизнь смогу проваляться на пляже? Ты думаешь, я смогу оставить свою профессию?

— Но ведь доктора нужны везде! Зачем обязательно практиковать в таком месте, где тебя никто не уважает? Где грязно, полно пьяниц и вообще опустившихся типов?

— Тебе просто противно здесь жить.

— Согласен. Но я ведь здесь не из-за самого места. Я здесь ради тебя. И ради нашего ребенка.

— Но здесь я могу принести реальную пользу. И ты неправ, когда говоришь, что здесь все плохо. Но даже если и так, то как ты думаешь, чем должны заниматься доктора? По-твоему, они должны лечить только богатых? Богатых, успешных и красивых? Но в жизни так не бывает. И в колледже меня учили другому.

— А чему тебя учили в колледже? Думается мне, не тому, что ты наблюдаешь здесь.

Меган попыталась вспомнить. В колледже у нее, действительно, было другое представление о будущей профессии. В своем воображении она всегда выступала в роли спокойного, доброго и всемогущего доктора. Доктора, который приносил надежду отчаявшимся. Что-то в таком духе. Она даже в страшном сне не могла представить, что ее пациенты будут устраивать на нее зверские нападения. Она всегда считала, что они будут испытывать к ней благодарность, даже любить, или уж, на худой конец, уважать. Ей даже в голову не могло прийти, что они будут смотреть на нее как на сволочь из среднего сословия, которая лишает их горячо желаемых таблеток и поганит жизнь тем, что звонит в страшные социальные службы. И, кроме того, Меган никогда не думала, что будет так уставать.

— Я надеялась, что смогу что-то изменить, — повторила она. — Мне хотелось сделать их жизнь лучше. Разве это плохо?

— Ничего плохого в этом нет. Но ты не можешь спасти мир, Меган. Посмотри на нас. Я имею в виду — на нас двоих. Мы каждую ночь мучаемся. Наша малютка плачет, не переставая, а нам кажется, что небеса готовы обрушиться нам на голову.

Ребенок слегка заворочался.

— Тише! — зашептала Меган.

— Как ты собираешься спасать мир? — тоже шепотом продолжил Кирк. — Ты даже с этим не можешь разобраться.

21

Из окна отеля «Ритц-Карлтон» перед Джессикой открывался вид на гонконгский порт, в котором двадцать четыре часа в сутки бурлила жизнь.

В этом месте было нечто магическое, но что именно, Джессика не могла понять. Город постоянно открывал себя с новых сторон, в нем новые сны приходили на смену старым, и везде, куда ни глянь, суша отвоевывалась у моря, и на вновь отвоеванных местах немедленно возводились небоскребы, причем там, где земля еще не успевала просохнуть.

В самом порту можно было увидеть корабли всех стран, видов и эпох. Вот суда на воздушной подушке везли игроков в Макао, вот пыхтящие и дымящие буксиры провожали огромные круизные лайнеры, вот древние деревянные джонки с оранжевыми парусами сновали под самым носом у больших кораблей, вот зелено-белые паромы курсировали между отдельными частями города и его островами. Как-то вечером Джессика посмотрела по телевизору старый фильм: мужчина влюбился в девушку, которую впервые встретил на пароме. Джессика подумала, что это самое подходящее место для того, чтобы влюбиться.

Порт являл собой пышное и хаотичное зрелище, фоном которому служила весьма замысловатая картина: сияющий небосклон, корпоративные башни Гонконга и леса жилых кварталов района Каулунь. За ними расстилались зеленые холмы. Джессика знала, что именно находится по другую сторону от этих холмов, и внезапно ей очень захотелось туда попасть, увидеть, что там, пока у нее есть такая возможность. Кто знает, занесет ли ее еще когда-нибудь в эту часть мира?

— Я хочу посмотреть Китай, — заявила она.

Паоло не ответил. Он лежал на кровати, измученный пятидневным гонконгским мотор-шоу, и вяло просматривал гору прихваченных оттуда брошюр. На обложке одной из этих брошюр красовались две китаянки в национальных одеждах, сидящие на капоте какой-то супердорогой машины.

— Паоло! Я хочу посмотреть Китай!

— Китай? Дорогая, ты и так на него смотришь.

— Я имею в виду другое.

— А кому теперь, по-твоему, принадлежит Гонконг? Совсем не британцам, Джесс. Британцы ушли домой. Конец империи.

— Я имею в виду основные территории. По ту сторону от границы. Народную Республику Китай.

Паоло поморщился.

— Мы, конечно, можем это сделать, если хочешь. Но я не думаю, что там так же хорошо, как здесь. Почему бы нам не остаться в Гонконге еще ненадолго?

— А я хочу увидеть, что там. Пока мы здесь. Кто знает, вернемся мы сюда еще когда-нибудь?

Паоло потянулся на кровати и улыбнулся, находя некий наркотический кайф в том, что находится в пятизвездочном отеле за полмира от собственного дома. Кроме того, ему нравилось смотреть на жену, стоявшую вполоборота у окна, откуда на нее лились лучи дневного солнца. Он не мог ей ни в чем отказать.

— Иди сюда, милая, мы поговорим об этом в постели.

— Зачем? — спросила она. — Ты все равно слишком устал.

— Ну, хорошо, хорошо, мы взглянем на Китай. — Он зевнул и отложил брошюры в сторону. — Одного дня тебе хватит, надеюсь?

Паоло закрыл глаза, а Джессика вновь вернулась к зрелищу за окном. Вот под окнами отеля причалил паром. Из него высыпали толпы тоненьких черноволосых мужчин и женщин, которые повалили на площадь и в офисные здания центральной части города. Очевидно, большая часть из них проживает в бесконечных рядах небоскребов, возведенных в районе Каулунь и окаймляющих собой берег Китайского полуострова. Очевидно, именно там живут их семьи и именно туда вечером после работы их вернет паром. Все эти люди — чьи-то мужья и жены. Родители красивых, воспитанных детей, которых она видела во время прогулки по городу. Дети были одеты в старообразные школьные формы, и все с надеждой смотрели на свое будущее — и на будущее этого прекрасного места.

И внезапно, словно по наитию, Джессика поняла, в чем заключается волшебство Гонконга.

— А знаешь, в чем дело? — спросила она громко, хотя прекрасно знала, что муж спит. — Я больше нигде не видела такой полноты жизни.

— Кто-нибудь из вас менял пеленку? Мамы! Папы! Идите сюда, не стесняйтесь!

Кэт посмотрела на Рори.

— Иди, — прошипела она. — Ты говорил, что постоянно менял Джейку пеленки.

— Но это же было сто лет назад.

— Ты говорил, что твоя бывшая жена — лентяйка, которая терпеть не могла вставать по ночам.

— Оставь меня в покое.

— Подними руку!

— Нет!

Учительница курсов для будущих родителей улыбнулась, глядя на учеников. Они, в свою очередь, с интересом наблюдали за ней и за розовой куклой, которая лежала на столе. Кукла была завернута в мокрую пеленку. Главное достоинство этой куклы состояло в том, что она могла плакать и писаться в пеленки. Прямо как настоящий ребенок. Надо было только вовремя доливать в нее воды.

Учительница принадлежала к тому типу самодовольных всезнаек, которые всегда приводили Рори в некий трепет. Огромное тело в обширных одеждах. Длинные, развевающиеся волосы, которые, очевидно, призваны были символизировать внутреннюю свободу и раскованность, однако почему-то всегда имели грязный и неопрятный вид. Длинные этнические серьги в ушах и вечная блаженная улыбка на губах, словно этой женщине были открыты все тайны мира.

— Смена пеленки у младенца, который только что пописал или покакал, — одно из самых фундаментальных умений.

— Я видела, как моя сестра меняла пеленки, — вдруг сказала одна из будущих матерей. Едва вышедшая из подросткового возраста, вся испещренная татуировками и проколотая в самых неожиданных местах, от ушей до коленок. Девушка пришла на занятия в сопровождении угрюмого молодого человека с нездоровой кожей.

«Дети производят на свет детей, — подумал Рори. — Они сами не знают, на что себя обрекают».

— Еще кто-нибудь? — спросила учительница.

Кэт ткнула его локтем в бок.

— А! — вскрикнул Рори.

Учительница немедленно переключила свое внимание на него. Все будущие матери и их несведущие бойфренды тоже повернулись к нему, словно впервые его заметив.

— Ах, да, — смущенно произнес Рори. — Много лет назад. Когда у меня родился сын.

— Вполне реальный опыт, — учительница всем своим видом выражала издевку. — Давайте посмотрим, что вы помните.

Рори подошел к учительнице и встал рядом с ней у стола. Все еще улыбаясь, она вручила ему чистую пеленку, коробку детских салфеток и тюбик с кремом.

— Большинство новорожденных детей страдают токсической эритемой, — сказала она.

Эти слова привели Рори в замешательство.

— Чистая пеленка — это хорошо, — продолжала она. — Но главное, чтобы ребенок содержался в чистоте постоянно. Начинайте.

Кажется, ничего трудного в этом не было. И Рори действительно вставал к сыну по ночам, пока Эли спала, предварительно выпив несколько стаканов (или, может быть, целую бутылку) чего-то белого и фруктового. Но он чувствовал некоторую уверенность в себе и попытался — перед тем, как перепеленать, — распрямить скорченного игрушечного младенца.

Внезапно у того отвалилась голова и осталась в руках у Рори.

— Блин!

Класс зашелся от хохота.

— Никогда не берите младенца за голову, — наставительно сказала учительница, к тому времени уже переставшая улыбаться.

— Я всего лишь хотел его распрямить, — оправдывался Рори, безуспешно пытаясь нахлобучить голову обратно. — Разумеется, в реальной жизни я бы никогда…

Наконец он кое-как справился с головой, зато тут же запутался с мокрой пеленкой, которая никак не хотела разворачиваться. Класс снова наградил его дружным хохотом. Учительница приняла разочарованный вид.

— Вот умора! — гоготал один из будущих отцов. — От этого чувака я просто тащусь! Прямо как в кино «Экзорцист»! Скоро голова начнет ходить по комнате и всех пугать! Прямо умереть и не встать! Умереть и не встать!

«Какая милая беседа в предродовом классе», — подумал Рори.

Он сделал еще одну попытку снять мокрую пеленку. На сей раз это ему удалось, и он увидел залитые водой пластиковый животик и приватные части младенца. Он деликатно помазал их детским кремом из тюбика (незаметно сдерживая дыхание, чтобы успокоиться), потом промокнул салфеткой и гордо улыбнулся. Потом приготовил новую пеленку, разложил ее на столе, поднял куклу, но та тут же выпустила ему в лицо струю воды.

Класс зааплодировал. Многие просто корчились от смеха.

— Между прочим, — сказала учительница, отсмеявшись, — свежая урина абсолютно стерильна и не приносит никакого вреда.

«О, да, — подумал Рори, — теперь я все хорошо вспомнил. Весь этот кошмар».

На этом занятия закончились. Учительница сообщила, что в следующий раз они будут обсуждать цвет содержимого горшочков и — в качестве особого блюда — встретятся с настоящим младенцем, шестимесячным отпрыском одной из матерей, которая в свое время посещала курсы.

В машине, по пути домой, Рори предпочел сфокусировать все свое недовольство на этой «встрече» с младенцем.

— Как это можно «встретиться» с младенцем? — вопрошал он. — Какой смысл они в это вкладывают? Что он будет делать? Стоять посреди нас с коктейлем в руке? Вести непринужденную беседу? Разговаривать о погоде?

— Может быть, он даст тебе некоторые указания относительно того, как его надо пеленать.

— Какая чушь!

Кэт внимательно посмотрела на него.

— Тебе совсем не хочется этим заниматься, правда?

— Разумеется, хочется! — энергично возразил он. — Все дело в этих дурацких курсах! В разговорах о мамашах, папашах, младенцах. Мы уже выросли из этого возраста.

— Нет, тебе не хочется этим заниматься, я теперь это ясно вижу. — Кэт говорила таким тоном, словно, наконец, поняла, кто он есть на самом деле. — Причем ты не виноват. Мне надо было все предвидеть заранее. Я ведь вынудила тебя сделать это. И вот теперь все открылось.

— Послушай, Кэт, успокойся. У тебя гормоны играют.

Она грустно улыбнулась.

— При чем здесь гормоны? Проблема не в них. Проблема в тебе и во всех твоих сомнениях.

Рори попытался взять ее за руку.

— Послушай, мы пройдем этот путь вместе.

— Сомневаюсь. Потому что у меня такое чувство, будто я совсем одна.

— Кэт, прекрати! Ты же знаешь, я терпеть не могу женщин с большими серьгами в ушах.

— У меня такое чувство, будто ты здесь, потому что… как сказать… просто потому что ты сознательный, или потому что у тебя останется чувство вины, если ты нас покинешь, или потому что я тебя поставила в безвыходное положение. Вот какое у меня чувство. Ты меня понимаешь?

— Слушай, давай прекратим этот разговор. Ни к чему хорошему он не приведет.

— Мне кажется, тебе не хватает мужества, чтобы пройти всю дистанцию до конца.

— Неправда.

— Мне кажется, что ты здесь вовсе не ради меня и моего ребенка. Если бы это было не так, то ты бы наплевал на мнение какой-то старой хиппи с курсов. Мне кажется, ты уже пакуешь чемоданы. И рано или поздно нас бросишь.

— Я жду этого ребенка с таким же нетерпением, как и ты!

— А я думаю, что ты похож на мою мать.

И он знал, что ничего худшего Кэт не могла сказать.

Уличное движение было просто сумасшедшим.

Велосипедисты напоминали косяки рыб, несущиеся по запруженным улицам нескончаемыми рядами. Она, конечно, ожидала увидеть нечто подобное в континентальном Китае, но только не это бесчисленное количество машин, не соблюдающих правила дорожного движения, постоянно жмущих на клаксоны, — даже когда все они стояли в заторах на перекрестках. А что будет, если и велосипедисты пересядут на машины?

Когда движение возобновилось, с их такси поравнялся грузовик, задняя часть которого представляла собой высокую проволочную клетку, где находились свиньи.

Причем свиней в ней было огромное множество, просто гротескное, раза в два больше, чем мог на самом деле вместить грузовик. Их туда побросали на головы друг друга, словно у них уже не было никаких прав или чувств, и их хозяин обращался с ними, как с простыми мешками с компостом. И теперь эти бедные животные с красными от ярости глазами боролись за жизненное пространство, наступали друг на друга, отчаянно вытягивали головы, чтобы глотнуть воздуха, орали от ужаса, и от этого крика у Джессики подводило живот.

Ей хотелось как можно скорее вернуться домой.

Картина разворачивалась совершенно не та, которая рисовалась в рекламных буклетах. Ничего похожего на Гонконг. Китай был грязным и жестоким. В Пекине было нечем дышать, в воздухе висела пыль и песок от постоянно наступающей пустыни Гоби. Если Гонконг был полон жизни, то здесь, казалось, каждому приходилось бороться за жизнь. Бороться, сражаться, царапаться, кусаться, наступать другому на горло без раздумий и жалости.

Старый таксист внимательно рассматривал Джессику и Паоло в зеркало заднего вида.

— Амейгуо? — спросил он.

Молодой переводчик, сидящий на пассажирском сиденье, отрицательно покачал головой:

— Ингуо. Они англичане, а не американцы.

Он пристал к ним на площади Тяньаньмэнь, когда они рассматривали взирающий на всех с эпическим бесстрастием огромный портрет Мао Цзэдуна, и в течение нескольких часов выполнял роль их переводчика, гида и сопровождающего лица одновременно. Он показал им Запретный город, древние аллеи и посещаемые туристами сувенирные зоны. С виду он был милым, симпатичным молодым человеком, который назвал себя Симоном и сказал, что он студент архитектурного института. Они спросили, как его зовут по-китайски, но он ответил, что им будет трудно произнести его китайское имя.

— Что вы делаете? — спросил он Паоло на ломаном английском языке. — Что вы делаете в Англии в качестве работы?

Паоло вздохнул и мрачно уставился в окно. Вначале он охотно отвечал на бесчисленные вопросы Симона, но время шло час за часом, а поток вопросов не иссякал.

— Он продает машины, Симон, — ответила за Паоло Джессика, а мужу шепнула: — Не стоит быть таким грубым.

— Да этот парень, наверное, работает в испанской инквизиции! — хмыкнул Паоло.

— Сколько денег зарабатываете? — невинно продолжал расспрашивать Симон, словно речь шла о погоде.

— Не твоего ума дело! — огрызнулся Паоло.

Симон повернулся к Джессике.

— Вы женаты? Или у вас партнерство? Или свободные отношения?

— Мы давно женаты, — ответила Джессика. Она подняла левую руку и показала ему обручальное кольцо. — Видишь?

Симон взял ее руку и внимательно осмотрел кольцо.

— «Тиффани», — сказал он. — Хорошее. Но «Картье», конечно, лучше. А как долго вы женаты?

— Пять… нет, шесть лет.

Симон задумчиво покачал головой.

— А где ваши дети? — поразмыслив, спросил он.

— Господи Иисусе Христе! — воскликнул Паоло. — Их здесь нет! Мы на отдыхе, парень!

— Нет детей, — сказала Джессика.

— Шесть лет, и нет детей? — удивленно протянул Симон.

— Да, вот так, — ответила Джессика. — Такая мы пара уродцев.

Она взяла мужа за руку и сжала ее, рассеянно посматривая при этом в окно на улицы китайской столицы.

Симон развернулся на своем сиденье и шепнул что-то водителю. Старик кивнул в знак согласия. Пробка между тем начала понемногу рассасываться.

Время утреннего приема закончилось, но Меган все еще приглашала сидящих в коридоре пациентов. В кабинет вошла Оливия Джуэлл.

— У тебя там сидит человек с собакой! — провозгласила она. — И все угощают эту собаку чипсами из пакета!

— Не волнуйся, мам. Надеюсь, тебя не укусили.

Оливия наградила дочь взглядом, от которого та невольно улыбнулась: это был тот самый испуганный, хорошо отрепетированный взгляд, который тридцать лет назад приводил в трепет миллионы телезрителей.

— Мы ведь говорим о собаке, не правда ли, дорогая? — Оливия огляделась кругом. — Неужели ты работаешь здесь каждый день?

— Понимаю, это не совсем то, к чему ты привыкла. Но почему в таком случае ты не пошла к своему доктору Финну?

Финн был частным врачом, у которого его мать лечилась еще в те годы, когда сестры были детьми. Меган помнила приемные апартаменты этого врача на Харли-стрит. Ковры с длинным ворсом, глянцевые журналы, комфортные диваны и люстра, которая особенно сильно поразила воображение Меган. Эта приемная напоминала скорее вестибюль дорогого отеля. И лишь многие годы спустя Меган поняла, что самое роскошное в этой приемной было то, что доктор Финн мог потратить на одного пациента тридцать минут.

— Доктор Финн в прошлом году ушел на пенсию, — сказала Оливия. — А тот, кто пришел на его место, мне не нравится. Все время сводит разговор к тому, что я курю. Кроме того, мне хотелось повидать тебя.

Меган потерла глаза.

— Так в чем проблема?

— Господи, как ты ужасно выглядишь!

— Поппи не спит ночами напролет. Когда Джессика уехала, она стала еще больше капризничать. Кирк взял отпуск, чтобы с ней сидеть, но она явно скучает по Джесс.

— С ними столько хлопот, не правда ли?

— А ты как думаешь?

— Очаровательная манера разговаривать.

— Могла бы как-нибудь прийти и проведать ее.

— Я все собираюсь, но эта твоя квартира! Она вгоняет меня в депрессию.

— Да, и меня тоже. Но давай поговорим об этом потом. Мне уже надо бежать домой сменить Кирка. Что у тебя случилось?

А случилось то, что покалывания в руках у ее матери стали еще сильнее. Кроме того, один глаз стал плохо видеть, изображение перед ним расплывалось. И иногда на нее наваливалась такая усталость, что она едва могла зажечь сигарету.

Лицо Меган окаменело, словно маска, но в глубине души она была потрясена. Когда мать к ней пришла, она решила, что старушку мучает одиночество, но, судя по всему, дела были плохи.

— Тебе надо показаться специалисту. — Меган накорябала на бумажке имя и адрес. — Невропатологу. Он принимает на Уимпол-стрит. Совсем недалеко от того места, где раньше принимал доктор Финн.

— А что со мной? Чем я болею?

— Тебе надо показаться специалисту. Ты расскажешь ему о своих симптомах. Почти наверняка он рекомендует тебе пройти сканирование головного мозга. И, кроме того, тебе следует подготовиться к поясничной пункции.

— Что это за мерзость?!

— Не паникуй. У тебя возьмут из позвоночника немного жидкости, чтобы сделать анализы.

— Меган, чем я больна?

— Анализы покажут.

— Но что это за болезнь?

— Я не имею права говорить о своих догадках.

— Но ведь ты знаешь, что это! Скажи мне, Меган!

— Нет, не знаю.

— Я не уйду, пока ты не скажешь.

Меган глубоко вздохнула:

— Хорошо. Судя по тому, что ты говоришь, это похоже на раннюю стадию рассеянного склероза.

Оливия отшатнулась:

— Это значит, что я кончу свои дни в инвалидном кресле?

— Маловероятно. Большинство людей с таким диагнозом вообще не нуждаются в инвалидном кресле. Но результат непредсказуем. Нет двух человек с диагнозом рассеянный склероз, у которых были бы одинаковые симптомы. Но мы говорим так, словно твой диагноз нам известен, — а он нам еще неизвестен.

— Он лечится?

— Нет.

— Так он неизлечим! О господи, Меган!

Меган взяла свою мать за руку, чувствуя шершавость кожи.

— Он неизлечим, но это не значит, что нет укрепляющей терапии. Сейчас существуют некоторые очень эффективные препараты бета-интерферона. Их можно колоть себе самостоятельно.

— Втыкать шприцы себе в руку? Ты что, серьезно? Не могу же я, в самом деле…

— Кроме того, в медицине существует школа, которая считает, что лучшим средством от рассеянного склероза является конопля. Но ты вряд ли достанешь ее у врачей. Или на Харли-стрит.

Оливия повесила голову.

— Но ведь я могу ошибаться, мам. Прошу тебя, покажись специалисту!

Оливия снова подняла голову.

— Я очень сожалею, мам.

Оливия отняла у дочери руку, и Меган собралась было ее обнять, но тут из коридора послышались крики, звуки разбитого стекла и собачий лай. Меган выбежала в коридор.

Доктор Лауфорд лежал на полу, схватившись с Уорреном Марли. Тот, судя по всему, только что расколотил древний кофейный столик в кабинете медсестры. Везде валялись осколки стекла и куски поломанной мебели. Когда Уоррен увидел Меган, он от злости побагровел.

— Все из-за тебя! — завопил он. — Моя сестра потеряла дочь! Дейзи! Это ты ее лечила! Это все из-за тебя!

Вечером, вернувшись с работы домой, Меган заговорила с Кирком о его мечте уехать из Англии.

Возможно ли это? Куда они поедут? Существует ли на самом деле этот рай, где он может учить людей нырять, а она — заниматься тем, чему ее столько лет учили? И смогут ли они жить такой жизнью? Меган сомневалась, сможет ли мечта, воплотившись в реальность, выдержать испытание на прочность. Или это химера? А что насчет виз? Разрешений на работу? Нянь для ребенка? Все это означало лишь одно — Меган была готова уехать из Лондона.

Она созрела для того, чтобы начать новую жизнь.

Потому что теперь она поняла: Кирк прав.

Когда у человека появляется ребенок, в его жизни меняется все. Человек больше не может беспокоиться обо всем человечестве. Он должен стать эгоистичнее, думать только о своем ребенке и найти безопасное место для того, чтобы этот ребенок рос и развивался. Стоит человеку стать отцом или матерью, как все в его жизни начинает вертеться вокруг этого представителя нового поколения, его собственной плоти и крови.

Человека даже перестают особенно волновать его родители.

Никаких слез.

Это первое, что заметила Джессика.

Хотя не скажешь, что в этом плохо освещенном общежитии с кроватками, стоящими так тесно, что они почти касались друг друга боками, стояла тишина. Потому что каждую кроватку занимал либо ребенок, либо подросток, и все они словно беседовали сами с собой, пели себе песенки, играли сами с собой в какие-то нехитрые игры. Но слез не было.

— А почему они не плачут? — спросила Джессика.

— Наверное, потому что они счастливы, — ответил Симон.

Такого быть не может!

— А что это за место? — спросил Паоло. — Что-то вроде приюта? Это, наверное, приют для сирот?

Сперва Джессика боялась сюда входить. Боялась того, что может здесь увидеть. Грязь, жестокость и полное отсутствие заботы о детях. Как в случае со свиньями, которых загрузили в кузов грузовика и совершенно забыли о том, что они живые. Но здесь все оказалось совсем не так.

Пока они шли по общежитию, она успела заметить, что дети накормлены и содержатся в чистоте. Они смотрели на Джессику и Паоло с нескрываемым любопытством, но без всякого испуга или робости. С ними явно обращались хорошо и с добротой.

Но их было так много, что они, очевидно, понимали: плакать не имеет смысла. Их слезы не имели ничего общего со слезами других детей, таких, например, как Хлоя или Поппи. На эти слезы никто не обращал внимания.

Потому что их было слишком много.

— Четыре миллиона маленьких девочек, — сказал Симон. — В Китае таких брошенных девочек четыре миллиона.

— Это девочки? Вы хотите сказать, что все эти дети — девочки?

— Да, — ответил Симон. — И все из-за политики, выбранной правительством. Людям разрешили иметь только одного ребенка: мальчика или девочку. Большинство предпочитают иметь мальчика. Особенно в деревне. Малообразованные люди низкого происхождения.

Четыре миллиона маленьких девочек стали сиротами из-за политики под названием «одна семья — один ребенок».

Но в других местах — начиная от площади Тяньаньмэнь и заканчивая пекинским «Макдоналдсом» — Джессика и Паоло видели и обратную сторону этой политики: им везде встречались перекормленные, сверхизбалованные дети, испорченные до последней степени. Маленькие китайские императоры. И теперь, вспомнив об этих детях, Джессика поняла, что все они были мальчиками.

С другого конца коридора к ним навстречу вышла няня.

— Вы хотите ребенка? — спросила она.

— О, нет, спасибо! — быстро ответил Паоло. — Мы просто смотрим на них. Джессика, нам нельзя опаздывать на самолет.

— Сейчас трудно взять ребенка, — продолжала няня, не обращая внимания на его слова. — Много западных людей приходит. Им кажется, что это просто. Приехал в Китай — и взял ребенка. Но сейчас трудно это сделать. Слишком много документов. Надо обращаться в специальные агентства. Звонить в Интернациональную детскую программу.

Симон откашлялся.

— У меня есть, — сказал он.

Джессика и Паоло посмотрели на него.

— Вы участвуете в программе усыновления? — спросила Джессика.

— Могу посодействовать.

— За хорошее вознаграждение, надо полагать?

Симон развел руки в стороны:

— Все хотят кушать.

— Джессика, мы попали в лапы к мошенникам, разве ты не видишь? Я бы не возражал, если бы нам всучили поддельную вазу династии Мин или жадеитового дракона для камина. Но только не ребенка, Джесс! Я тебя очень прощу!

Паоло безнадежно махнул рукой на бесконечные ряды детских кроваток. Все они казались старомодными, тяжелыми. Лежащих в них младенцев туго запеленали, наподобие крошечных египетских мумий: ручки крепко прижаты к телу. У детей постарше сзади в штанишках были разрезы, в которых то и дело мелькали голые попки. Это делалось для того, чтобы им легче было ходить в туалет. Но Джессика не могла сдержать улыбки: настолько все эти дети были очаровательными. Серьезными маленькими ангелами с миндалевидными глазами. У некоторых на макушке был оставлен на удивление смешной пучок волос — как у поклонников Элвиса Пресли, носящих на голове иссиня-черные плюмажи.

Словно чтобы отогнать наваждение, Паоло потряс головой. Человек не может просто так, из отпуска, привозить с собой ребенка. Это полное сумасшествие.

— Не забудьте, что вам придется иметь дело с правительствами двух стран, — сказала няня.

— Подождите минутку, — заторопился Паоло. — Никто же не говорит…

— С вашим правительством и с китайским правительством. Нужны разрешения. Визы. Результаты проверок. Все не так просто. Не так, как думают западные люди.

— Ах, вам поможет агентство, — заверил Симон Джессику. Он уже перестал обращаться к Паоло.

Но Джессика не слушала никого.

Она подошла к одной из кроваток, где стояла, покачиваясь, девочка в возрасте месяцев девяти. Она неуверенно держалась за спинку кроватки и постоянно шлепалась на попку, но с мрачным упорством вставала снова. Падала и снова вставала.

И вот все взрослые сгруппировались возле этой кроватки. Паоло подумал, что ребенок похож на мультипликационного инопланетянина: огромные, широко расставленные глаза, крошечный ротик и малюсенький носик, который выглядел так, словно его приклеили к лицу впопыхах. Из носика текли сопли.

— Это маленькая Вей, — сообщила няня.

— А что случилось с большой Вей? — спросил Паоло.

— Большая Вей уехала в Шеньян.

— Шеньян? Где это?

— Это на севере. Город в провинции Дунгбей. Около десяти миллионов жителей.

«Что за страна! — подумал Паоло. — У них полно городов с десятью миллионами жителей, о которых мы даже не слыхали!»

Джессика смотрела на маленькую Вей. Ребенок, в свою очередь, глядел то на нее, то на Паоло. Тот отвел взгляд от этих огромных, широко расставленных глаз и тронул за руку свою жену, как будто желая ее разбудить. Им пора было уходить.

— Я знаю, Джесс, — сказал он. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Этот ребенок… ее судьба трагична…

— Разве она трагичнее моей? Ты меня удивляешь.

— Ты хочешь помочь голодающим миллионам? Сделай благотворительный взнос. Выпиши чек. Я серьезно говорю: спонсируй этого ребенка. Что делать, Джесс, на свете существуют бедные люди. Они будут благодарны тебе за помощь. Позвони в какой-нибудь детский фонд. Сделай прямое именное пожертвование. Чтобы каждый месяц ей поступала небольшая сумма. Тем самым ты совершишь хороший поступок! Но это самое большее, что ты можешь сделать!

— Знаешь, Паоло, почему они не плачут? — спросила Джессика. — Потому что их никто не любит. Тем, кого не любят, не имеет смысла плакать. Потому что к ним все равно никто не подойдет.

Паоло смотрел, как его жена наклонилась над кроваткой и взяла на руки маленькую Вей.

Джессика погладила ребенка по затылку, надеясь, что та положит головку ей на грудь. Именно так делала Поппи, когда тетя брала ее на руки. Но головка маленькой Вей упрямо торчала вверх. Малышка удивленно рассматривала двух большеносых и белокожих взрослых, которые стояли с двух сторон от нее.

— Кажется, именно ты когда-то завел речь об усыновлении, — сказала Джессика.

— Да, но именно ты тогда сказала, что лучше заведешь кошку, — возразил Паоло.

— Ты только на нее посмотри! Глянь на нее, Паоло! Этой крошке нужен кто-то, кто будет ее любить. А теперь посмотри на меня! Мне нужно быть чьей-нибудь мамой. Все просто, Паоло!

Паоло не знал, что и думать. Это было какое-то сумасшествие. Ему оставалось только качать головой.

Но потом он снова посмотрел на маленькую Вей и увидел, что она положила свою крошечную ручку на грудь Джессики. Ее пальчики были, словно спички. И тот комок льда, который сидел в его груди, вдруг начал таять.

Может быть, в каком-то смысле Джессика права.

Может быть, все действительно очень просто.

22

Ребенок, наконец, уснул, и Меган, с удовольствием растянувшись на постели, стала воображать, что слышит прибой двух океанов.

Она прекрасно знала, что это невозможно. Их квартира находилась в Бриджтауне, в западной части острова, где ей приходилось лечить случайно занемогших туристов из роскошных отелей Сан-Джеймса, расположенных у самых ласковых вод Карибского моря.

Но ей нравилось думать, что сюда доносится шум морского прибоя с другой части острова — ее любимого места, где не было никаких роскошных отелей и куда забредали разве что редкие, самые храбрые туристы. Там огромные волны Атлантического океана бились о крутые скалы Батшебы и восточного берега Барбадосских островов.

Остров между двух морей. Ничего подобного ей раньше и не снилось. И Меган гадала, знают ли туристы с западного берега Барбадосских островов о дикой и притягательной красоте восточного побережья. Все, что говорилось в рекламных буклетах об этих местах, оказалось правдой: и белый песок, и дикие пальмы, и солнце круглый год. Но у этих мест была и своя оборотная сторона, так сказать, изнанка, совершенно неосвоенная, непредсказуемая и опасная, о которой ни слова не говорилось в рекламных буклетах. Изредка упоминания о ней можно было встретить в криминальных хрониках «Адвоката» или «Нэйшн», где рассказывалось о наркодельцах и убийствах, причем иногда по ночам с той стороны острова действительно слышалась стрельба. Сердце этих мест было диким.

Меган тосковала по сестрам; их отсутствие она ощущала ежедневно. Ей очень не хватало их телефонных звонков, традиционных обедов в Смитфилде, да и просто осознания, что они находятся где-то рядом, всего в нескольких остановках метро от нее. Ей очень не хватало тех часов, которые Джессика беззаветно посвящала Поппи. Ей не хватало ободряющего присутствия Кэт.

Сколько Меган себя помнила, она всегда была самодостаточной личностью: единственной, кто безболезненно перенес развод родителей, прекрасно закончившей школу и ставшей принцессой медицинского колледжа. Она ощущала себя то избалованным ребенком, то младшей сестрой, то, наконец, дипломированным врачом, рассудительным и компетентным. И только приехав за границу, она поняла, что ее представление о себе всегда обусловливалось безоговорочной поддержкой семьи. Но Меган знала, что делала. Она приехала сюда, чтобы начать новую жизнь, укрепить семью. Конечно, она предпочла бы, чтобы за ее ребенком ухаживали любящие родственники. Но раз уж любовь здесь не стояла на повестке дня, значит, в ход должны пойти доллары. Меган записала Поппи в Плантаторский детский клуб в Хоултауне и уже начала интервьюировать потенциальных нянь. Впервые в жизни ей не приходилось беспокоиться о деньгах.

Для нее здесь нашлось много работы. Весьма много. Правда, эта работа сильно отличалась от той, к которой привыкла Меган на своем старом месте в Лондоне. Возвращаясь мыслями к прошлому, она убеждалась в том, что лондонские пациенты были в своей массе жертвами нищеты. Ее новых пациентов на Барбадосе можно было назвать жертвами богатства.

Вчера, например, она посетила три разных отеля в Сан-Джеймсе. В одном из них ей пришлось лечить ребенка, ужаленного медузой; в другом — женщину, которая сломала себе нос, когда каталась на водных лыжах, а те перевернулись и уехали без нее; в третьем — пятидесятилетнего мужчину, который растянул коленные связки, когда решил заняться виндсерфингом и впервые в жизни встал на доску. Молодая жена этого мужчины (должно быть, вторая или третья) стояла тут же с маленьким ребенком на руках и наблюдала за тем, как Меган осматривает ее мужа и выписывает ему рецепты на обезболивающие препараты.

«Случай типичный, — думала Меган. — Весь год напролет они сидят перед мониторами компьютеров, а потом приезжают сюда и воображают себя крутыми». Да, здесь она без работы не останется.

В другие дни Меган лечила жертв солнечных ожогов, любителей погулять пешком до волдырей на пятках, любопытных туристов, которые дотронулись до ядовитого дерева манчиниль, растущего по всему побережью Сан-Джеймса, и, разумеется, ей попадалось огромное количество случаев, которые в Хокни носили название «необъяснимые пивные отравления».

Но стоило ей заподозрить у больных что-то серьезное, вроде инсульта или сердечного приступа, как таких больных тут же отправляли на скорой помощи прямо в госпиталь королевы Элизабеты в Бриджтауне. К разочарованию Меган, на Барбадосе не было тропических болезней: здесь их победили давным-давно. Таким образом, ее медицинская практика оказалась до смешного бесцветной по сравнению с той, которую женщина знала в прошлом.

В Хокни ей приходилось лечить героиновых наркоманов в период ломки, жертв поножовщины, хронических алкоголиков, лиц, страдающих ожирением и тех многочисленных жителей квартала Санни Вью, которые беспрерывно курили табак (и не только табак) и укуривались до смерти. По сравнению с тем, чем Меган занималась раньше, здесь было довольно скучно, и чаще всего приходилось оказывать помощь тем, на кого упал с пальмы кокосовый орех. У нее создавалось впечатление, что здесь никто не может по-настоящему заболеть, — и, соответственно, никто не собирается умирать, — и здешний праздник жизни будет длиться вечно.

Она почувствовала, как рядом заворочался Кирк, и замерла на кровати, притворившись, что спит, — на тот случай, если он проснется и захочет заняться любовью. С момента первой ночи на вечеринке и до сих пор им так и не удалось испытать всего блеска ощущений, которые сопутствовали сексу тогда.

Но Кирк не проснулся и к ней не потянулся, и поэтому Меган продолжала лежать в темноте, слушая завывания ветра и воображая, что слышит шум прибоя на другой стороне этого райского места.

Кэт зашла в лифт дома, где жила ее мать.

Прошло уже двадцать пять лет, а Кэт в каком-то смысле все еще чувствовала себя той веселой, неуклюжей одиннадцатилетней девочкой — сплошные ноги, руки и глаза, — которая смотрела на то, как ее мать делает перед зеркалом макияж и, улыбаясь самой себе, готовится разбить вдребезги их семейный корабль.

«Итак, ты моя большая девочка, Кэт. Джесси, конечно, тоже большая, но она слишком застенчива, а Меган все еще ребенок. Но ты — ты уже большая, и я знаю, что ты будешь храброй. Не правда ли, Кэт?»

Кэт неопределенно кивнула головой, а потом появилось такси с мужчиной на заднем сиденье и навсегда умчало из дома ее мать.

В последующие годы, когда Кэт с сестрами пережили все невзгоды и трудности, которые выпадают на долю детей из распавшихся семей, она на самом деле старалась — причем, старалась изо всех сил! — быть храброй. И когда лифт открылся на этаже, где жила мать, Кэт попыталась вновь ощутить в себе эту храбрость.

Но она боялась, что мать все еще способна причинить ей боль, и поэтому сильно сомневалась в том, сможет ли с достоинством выдержать предстоящее свидание.

Кэт позвонила в дверь, и перед ней появилось лицо Оливии.

— Принесла? — спросила та.

— Принесла.

Кэт вошла в квартиру, которая показалась ей гораздо меньше, чем тогда, когда она попыталась переехать сюда вместе с сестрами много лет назад. Но везде царили тот же порядок и чистота, что и раньше. Никакие грязные детские ручонки ни разу не касались аккуратно расставленных по полкам вещей. Везде стояли фотографии самой Оливии, молодой, красивой и улыбающейся, в компании гораздо более знаменитых людей. Когда-то эти фотографии казались Кэт шикарными, а теперь она видела в них лишь нечто трогательное и жалкое.

Романтические комедианты, банальные мачо из телевизионных постановок — их было так много, этих нещадно избиваемых копов, своенравных частных детективов или специальных агентов а-ля Джеймс Бонд, — и блеклые старлетки, чьи имена давно забыты. Неужели это самое большее, на что была способна ее мать? Неужели ради этого она бросила своих детей? Ради какого-то атлетичного красавчика на заднем сиденье автомобиля и ради мимолетной, кратковременной славы? И даже теперь Кэт была потрясена тем, что нигде в квартире Оливии не было фотографий ее дочерей. Но она тут же рассердилась на себя и подумала: «Да какое мне дело?»

Из соседней комнаты слышался шум, словно кто-то выполнял там домашнюю работу. В дверях показалось лицо темнокожей домработницы и тут же исчезло.

— У тебя будет ребенок, — сказала Оливия, зажигая сигарету.

— Да, — ответила Кэт, — но все равно, можешь курить.

— А я знаю его отца?

— Отец за кадром.

— О, дорогая! Он тебя бросил, не правда ли?

«Я сижу у нее две минуты, — подумала Кэт, — а мы уже готовы вцепиться друг другу в горло. Мне надо успокоиться, быть выше этого».

— Я не позволила ему слишком долго маячить перед носом, чтобы он мог меня бросить, — сказала она. Ее мать приподняла бровь. Интересно, что означает этот хорошо отрепетированный жест? И означает ли он вообще что-нибудь? — Помнишь, что ты мне когда-то говорила? — продолжала Кэт. — Родители гробят первую половину твоей жизни, а дети вторую.

— Неужели я такое говорила? — заквохтала Оливия, очень довольная собой. — Между прочим, это сущая правда.

— Да, ну а где теперь твои бывшие любовники? Мне кажется, именно они испоганили твою жизнь! Разумеется, с твоего согласия. И только в той мере, в какой ты сама позволила им это сделать.

Ее мать рассмеялась.

— Ты ведь не из числа охотниц за спермой, о которых я так много читала?

— Охотниц за спермой?

— Ты же не из числа тех женщин, которые терпят при себе мужчину до тех пор, пока тот не сделает им ребенка?

— Нет, почему же, я именно такая. Охотница за спермой. А вот, кстати, то, что я тебе принесла.

Кэт открыла сумку, достала оттуда пачку из-под сигарет и отдала матери. Оливия захлопнула дверь той комнаты, где работала уборщица, и только потом открыла пачку и исследовала ее содержимое: нечто, завернутое в серебряную фольгу. Постоянно оглядываясь на закрытую дверь, она развернула фольгу и увидела там внушительную дозу гашиша. Оливия сумрачно улыбнулась.

— Наверное, тебе было трудно это сделать, — сказала она дочери.

— Ничуть, — ответила Кэт. — Я годами имела дело с кухонным персоналом. Многие из них — личности весьма непростые. Так что труда мне это не составило.

— Я не имею в виду достать наркотик. Я имею в виду прийти сюда.

— Нет проблем. Здесь, кстати, есть телефонный номер. Если ты захочешь достать еще дозу.

Кэт вручила матери фирменный спичечный коробок «Мамма-сан», на внутренней стороне которого был нацарапан номер мобильного телефона.

— Ты позвонишь по этому номеру и спросишь Грязного Дэйва, — сказала Кэт.

— Грязного Дэйва? — От ужаса Оливия округлила глаза.

— Именно, — подтвердила Кэт. — Он обслуживает мой кухонный персонал.

— Под словом «обслуживает» ты имеешь в виду, продает им наркотики?

— Нет, я имею в виду, что он приходит раз в неделю и наглаживает им одежду.

— Неужели ты считаешь, что я позвоню некоему Грязному Дэйву и попрошу его продать мне наркотики?

Кэт вздохнула.

— Мне все равно, что ты будешь делать. Весь этот сыр-бор развели из-за тебя, а не из-за меня.

— Ты жестокая твердолобая корова! — огрызнулась Оливия, внезапно ощутив вспышку гнева.

— Ну что ж, у меня была хорошая учительница, — ответила Кэт.

Но тут же прикусила язык. Она вспомнила, что раньше мать не давала волю своему языку, но когда сдавали нервы, Оливия начинала швыряться ботинками. А Кэт не хотела, чтобы сегодня ее мать снова начала швыряться ботинками. Перед ней сидела больная женщина, и Кэт хотелось поскорее вернуться домой, лечь в постель и почувствовать, как в животе пихается ее ребенок, словно пытаясь расширить свой крошечный мирок.

— Надеюсь, ты знаешь, что с этим надо делать? Его надо подогреть…

Оливия подняла руку.

— Я ведь не твоя воспитательница из Брайтона, так что не беспокойся. Господи, неужели именно мое поколение породило вашу культуру?

— Это не моя культура.

Кэт встала, собираясь уходить.

— Я тебе так благодарна! — поспешила сказать Оливия. Голос ее потеплел, пальцы нервно теребили спичечный коробок. — Ты сюда пришла. Ты это сделала. Понимаю, прошло много времени. Твоих сестер я видела довольно часто, но тебя никогда.

Кэт посмотрела ей прямо в глаза.

— Не нужно излишней сентиментальности. Я сделала это только потому, что меня попросила Меган.

— Я всегда считала вас очень красивыми.

— Что?

— Всех троих. Тебя и твоих сестер.

Кэт засмеялась.

— Меган хорошенькая. Джесси, действительно, можно назвать красавицей. Но только не меня.

— Не надо себя недооценивать, дорогая. У тебя потрясающие ноги. У меня есть приятель — психиатр — так вот, он считает, что это непростое дело. Женщине трудно пережить, когда ее дочери вырастают и становятся писаными красавицами. А для нее самой все будто клонится к закату. Вот, красивые дети, которые выросли в красивых женщин. Мои три дочери.

— Твои три дочери?

Кэт не стала продолжать, и тишина будто сказала за нее: «У тебя нет права так нас называть!»

Оливия бросила взгляд на телефон Грязного Дэйва, у нее дрожали руки. «Она превратилась в старушку», — подумала Кэт. Когда это ее мать успела превратиться в старушку?

— Но сейчас с ними обеими трудно связаться, — сказала Оливия. — Меган на Барбадосе. Джессика в своем проклятом Китае. Сколько еще она собирается там торчать?

— Разве они не посылают тебе открытки?

— Ты ведь знаешь, зачем мне это, правда? Ты ведь понимаешь, почему на склоне лет я собралась стать наркоманкой?

— Меган сказала. — Пауза. — Мне очень жаль.

— Неужели?

— Разумеется, жаль. Я бы такого никому не пожелала.

— Не поворачивайся ко мне спиной, Кэт! Этот специалист, которого мне рекомендовала Меган, просто ужасен! Боли становятся все сильнее! И тремор. Хочешь, расскажу тебе одну забавную вещь? Рассеянный склероз не укорачивает жизнь! То есть мускулы слабеют, человек дрожит, как осиновый лист, и слепнет, как крот! Но эта болезнь его не убивает! Он должен с ней жить!

«Мир жесток, — подумала Кэт. — А ты лучше спроси об этом своих детей, которых когда-то бросила». Но сегодня ей трудно было ненавидеть мать. Труднее, чем когда-либо раньше.

— Надеюсь, что эта штука принесет тебе хоть какое-то облегчение, — сказала Кэт, кивнув на пачку из-под сигарет. — По крайней мере, я тебе этого желаю.

Внезапно Оливия схватила ее за руку. Кэт почувствовала, как длинные пальцы Оливии буквально впились в ее кожу чуть пониже локтя. Так обычно поступают взрослые, когда пытаются непокорного ребенка удержать от чего-то, о чем он пожалеет. От этой внезапной физической близости Кэт вздрогнула, как от электрического удара. Она с трудом перевела дыхание.

— Я боюсь! Боюсь того, что со мной будет! — запричитала Оливия совершенно потерянным голосом. — Я боюсь того, во что я могу превратиться! Мне нужно, чтобы кто-нибудь за мной ухаживал! Мне нужна ты, Кэт! Потому что никого больше рядом нет!

Кэт посмотрела на мать. Если бы та попросила ее о помощи лет двадцать тому назад, — тогда, может, у нее бы и были какие-то шансы на успех. «Но ты, кажется, опомнилась слишком поздно, — подумала Кэт. — Кажется, ты потеряла счет времени».

И со всей мягкостью, на какую Кэт была способна, она попыталась высвободить руку. Но пальцы Оливии сжались еще сильнее, и в сердце Кэт закралась паника. Ей показалось, что в нее вцепилось прошлое, и все старые раны внезапно обнажились и заболели с новой силой. Ей стало ясно, что она никогда не освободится от груза этих несчастливых, загубленных лет.

Их взгляды встретились. Голос Оливии был мягким и вкрадчивым, но пальцы ее не разжимались.

«Такая сила не свойственна пожилому человеку», — подумала Кэт. В пальцах матери чувствовалась железная хватка и несгибаемая воля. Так хватается за другого тот, кто всю жизнь привык действовать по своему усмотрению, любыми средствами добиваться исполнения своих желаний. Кэт вдыхала запах духов Оливии, видела, что глаза матери горят недобрым огнем. Ее пальцы оставили на ее руке пять глубоких вмятин, рука начала свербеть. Кэт подумала: «Кажется, она совсем не собирается меня отпускать?»

— Останься со мной, Кэт! — зашептала Оливия. — Хочешь, я встану перед тобой на колени?

Но Кэт решительно — гораздо решительнее, чем в первый раз, — разжала пальцы матери и освободила свою руку. Две женщины отошли друг от друга на шаг, словно только что закончили па некоего торжественного старинного танца.

— Ты не за ту меня принимаешь, — сказала Кэт.

Подъехав к автосалону, Паоло увидел, что тот закрыт и свет в нем погашен. Тогда он велел таксисту подождать.

Все еще в некоем дурмане после длительного перелета, Паоло позвонил в дверь и приложил лицо к стеклянной витрине. В эту минуту Китай казался ему далеким сном. Машины за стеклом стояли в том же наборе, как и тогда, когда он их видел в последний раз, больше месяца тому назад. Неужели за пять недель не продали ни одной? Это ему не понравилось.

Теперь он ясно видел: он отсутствовал слишком долго. Но на то, чтобы стать приемными родителями, требуется много времени. И до сих пор у них еще не все оформлено.

Паоло вернулся в такси и назвал водителю адрес Майкла. На улицах было полно машин, они стояли в пробке, и в сердце Паоло постепенно закрадывался леденящий ужас.

Он выбросил из головы и Лондон, и работу, и это оказалось в корне неправильным. Но других способов, чтобы преодолеть марафон, необходимый для того, чтобы маленькая Вей стала их дочерью, не было. В агентствах по усыновлению у них брали бесчисленные интервью, затем точно такие же интервью брали в департаментах, занимающихся сиротами, и в английском посольстве. Вся их жизнь моментально оказалась под микроскопом: финансовое состояние, черты характера, опыт общения с детьми, расположенность к усыновлению. Все бумаги должны были быть переведены на два языка: английский и китайский, — все экспертные оценки, заключения специалистов, справки о налогах, рекомендательные письма, бюрократические формы. И все это отняло гораздо больше времени, чем предполагалось вначале.

Единственное, что не давало им потерять рассудок, — это те интервалы между оформлением бумаг и ожиданием, когда им позволялось брать маленькую Вей на прогулку в ее новой колясочке по Летнему дворцу, пекинскому зоопарку или по площади Тяньаньмэнь. (Площадь Тяньаньмэнь была такой огромной, что им казалось, будто они шагают по поверхности Луны!) Паоло и Джессика старались проводить с маленькой Вей как можно больше времени и возили ее до тех пор, пока та не засыпала. При этом они пытались не обращать внимания на любопытные взгляды и смешки местных жителей и туристов за своей спиной, потому что они знали, что делают. Внезапно их семья пополнилась на одного человека, и больше всего их теперь волновало то, насколько они любят свою маленькую дочку.

И вот теперь они ждали окончательного решения китайских властей, после чего смогут оформить временный английский паспорт для маленькой Вей. Эти последние дни ожидания казались им еще невыносимее, чем первые. В таком состоянии все мысли о брате и об их бизнесе просто вылетели у Паоло из головы. Но когда такси остановилось возле дома Майкла, сердце его начало бешено колотиться, а в голове зашевелились всевозможные подозрения и сожаления о потерянном времени.

Майкл открыл ему дверь, одетый в спортивные штаны и грязную майку. Он был небрит и с заспанными глазами. Когда братья обнялись, Паоло почувствовал в дыхании брата что-то металлическое. Они прошли в дом. Телевизор был включен на полную мощность, по нему показывали какое-то комическое шоу. Воздух был спертым и застоявшимся.

— Вина хочешь? — спросил Майкл, хватаясь за бутылку на кофейном столике.

— Тебе не кажется, что для вина еще рановато?

Майкл пожал плечами и наполнил свой стакан. В итальянском языке нет слова «алкоголик», — так постоянно повторял их отец.

Паоло огляделся. Вот ящик для игрушек Хлои, вот разбросанные по полу игрушки. Но там, где раньше стоял ее странный ударный инструмент, теперь валялись банки из-под пива и нестиранная одежда. Паоло поднял с пола пингвина Хлои и нажал кнопку на его синтетическом крыле. Но пингвин не работал.

— Где Наоко и ребенок?

Майкл плюхнулся на диван.

— В Осаке, — ответил он, не отводя взгляд от дурацкого развлекательного шоу.

Паоло схватил пульт и выключил телевизор.

— Они вернулись в Японию?

Майкл посмотрел на брата и задумчиво кивнул головой. Паоло сел с ним рядом и обнял так крепко, как только мог, — как тогда, когда они были еще подростками и поддерживали друг друга в трудную минуту.

— Я же говорил тебе, Майкл, — сказал Паоло. — Я предупреждал тебя, что такое может случиться.

— Но ведь у меня было не так много женщин! — заговорил Майкл срывающимся голосом. — У меня было всего на одну женщину больше, чем принято иметь в нашем обществе. Всего на одну! Я превысил норму всего на один пункт!

Внезапно почувствовав отвращение, Паоло выпустил брата из рук, схватил со стола стакан с вином и залпом выпил.

— Может, она еще вернется.

Майкл начал шарить на кофейном столике, приподнял пару заношенных спортивных брюк и достал, наконец, то, что искал. Документы. Он передал их Паоло. Там было письмо от адвоката, и холодные, официальные слова поплыли перед глазами Паоло. Неприемлемое поведение. Умеренное финансовое обеспечение. Заявление о разводе. Раздел семейного имущества.

— Мне жаль, Майкл!

«Но со мной такого никогда не случится, — подумал Паоло. — Такое случается только с людьми вроде моего братца».

— Нельзя зарекаться, — сказал Майкл, словно прочитав его мысли. — Наша жизнь совершенно не похожа на ту, которую вел отец. Тот каждую ночь проводил дома. Был счастлив с одной-единственной женщиной. Я знаю, ты считаешь меня плохим человеком.

— Я тебя люблю, ты, придурок!

— Но все равно, ты считаешь, что я плохой человек. А я не плохой, Паоло! Такое может случиться с каждым! Например, с тобой!

— Майкл… Мне надо было вернуться гораздо раньше… Я в шоке от того, что ты наделал, пока меня не было! Если бы ты мог продержаться чуть подольше!..

— Считай, что сегодня у меня выходной. — Он взял со стола дистанционный пульт управления и направил его на телевизор. Оттуда раздалась громкая музыка и дурацкий смех. — Просто сейчас бизнес совсем вялый.

— Отлично! Слушай, Майкл! Мои кредитки почти на нуле! Мы долго жили в Пекине, а там жизнь не намного дешевле, чем в Лондоне. Не дешевле, чем в Гонконге. Но в ближайшие несколько недель я вернусь вместе с Джессикой и ребенком. Ты уверен, что сможешь еще немного продержаться?

Майкл снова наполнил свой стакан.

— Без проблем, — ответил он. — Все самое худшее уже позади.

23

С челки маленькой Вей свешивался кукурузный чипс.

Его видел только Паоло. Джессика который день стояла в очереди в английском посольстве. Каждый день на этой неделе она отправлялась туда, держа в руках билетик с номером своей очереди, и каждый день, после нескольких часов ожидания, ей говорили, что для нее новостей нет. То есть, паспорт для маленькой Вей еще не готов.

Они жили в самом скромном номере пекинского «Шератона», и только Паоло посчастливилось увидеть кусочек кукурузного чипса, который свешивался с нестриженных волос маленькой девочки, и что-то в невинном совершенстве этого личика до невыразимой степени тронуло его сердце и разбудило такие чувства, которым он даже не мог дать имя.

В жизни его дочери нынешний день будет всего лишь моментом, каплей в море, которая скоро забудется навсегда — но только не в его жизни. Паоло будет помнить этот день до самой смерти, и особенно этот чипс на челочке маленькой Вей.

И Паоло вдруг понял, что теперь он стал совсем другим человеком, и все, что касалось его дочери, отныне и всегда будет обострять его восприятие жизни, напоминая о ее мимолетной красоте. Паоло стал отцом, и его сердце теперь перестало быть его собственностью.

Вей стала их законной дочерью. В подтверждение этого они получили документ на двух языках. Но в Пекине их задерживали (и мешали вернуться к их настоящей жизни) бесконечные очереди, твердокаменные бюрократы и долгие часы ожидания в английском посольстве. Поэтому их маленькая семья все еще находилась в подвешенном состоянии. Они устали отмеривать километры по площади Тяньаньмэнь, и Паоло большую часть времени проводил в номере отеля, вслушиваясь в мерное жужжание кондиционера.

Маленькая Вей начала елозить на своем высоком стульчике и внезапно разразилась криками протеста. Шепча что-что успокоительное, Паоло ловко вытер детское личико, поправил слюнявчик и поднял со стульчика на руки.

— Тебе пора бай-бай, моя дорогая.

С ребенком на руках он подошел к окну: в тридцати этажах под ним на забитых транспортом дорожных развязках гудели и трубили на разные лады машины, в воздухе висела пыль, сквозь которую свет фонарей казался расплывчатым и тусклым. Паоло задернул занавески. В темноте, глядя на него, поблескивали огромные глаза малышки Вей.

Паоло бережно положил ее на маленький столик и проверил пеленку. К счастью, ребенок не успел обделаться. Тогда Паоло переложил девочку в кроватку, включил музыкальный центр, помещавшийся под огромным плоским телеэкраном, и поставил единственный имевшийся у них диск с детской музыкой.

Они купили его в торговых рядах на улице Вечного Мира. Это было собрание детских песенок, которые, казалось, не изменились со времен детства Паоло. «Бобби Длинное Копье», «Инси-Винси паук», «Гав-гав, говорят собачки», «Раз, два, три, милашка, застегни мне пряжку». Казалось, их придумали столетия назад. Даже для Паоло упоминания о добрых курочках, нежных свинках, дамах и кавалерах и о галантных лягушках звучали доисторически. Он понятия не имел, как их воспримет маленькая Вей. Но стоило той услышать первые звуки «Бобби Длинное Копье», как она тут же успокаивалась и начинала слушать.

У Бобби родился ребенок.

Он поднял его из пеленок

На ручки, на ручки!

Под дубом могучим.

Мой папа из всех самый лучший!

Паоло лег на кровать и закрыл глаза. Интересно, когда были написаны эти странные стихи? Может быть, в ту же эпоху, когда Вальтер Скотт писал свои средневековые романы? У Паоло сложилось впечатление, что детские песенки существовали на свете всегда и будут до скончания веков передаваться из поколения в поколение. Еще он подумал: «Интересно, а вдруг дети Вей тоже будут слушать те же самые песенки, которые успокаивают ее сейчас в номере пекинской гостиницы «Шератон»?» С этой мыслью Паоло начал погружаться в сон. Следующее, что он помнил, — это свое внезапное пробуждение оттого, что в номер ураганом ворвалась Джессика, крича, и смеясь, и размахивая красным английским паспортом, в который была вклеена сделанная по всем бюрократическим правилам фотография ребенка, похожего на маленького Будду, с толстыми щечками, серьезным, непроницаемым лицом и глазами, взирающими на мир абсолютно прямо и спокойно.

Вся эта суета разбудила ребенка, и Джессика подхватила Вей на руки и покрывала поцелуями лицо, в то время как Паоло протирал глаза и пытался вспомнить, что он хотел показать жене. Потом внезапно вспомнил, но, оглянувшись на Вей, увидел, что кукурузный чипс уже исчез с челки девочки, исчез навеки, и показывать было нечего. И Паоло решил, что будет глупо пытаться объяснить жене те чувства, которые он испытал в ее отсутствие.

Поэтому он просто смотрел, как жена кружится по номеру с ребенком на руках, смеется и показывает малышке паспорт, и раз за разом читает в нем ее имя: Вей Джуэлл Бареси. Большинство приемных родителей дают китайским детям западные имена, но Джессика сочла, что это не обязательно. У малышки и так прекрасное имя.

«Сколько же национальностей и культур собралось вместе, чтобы устроить жизнь этой маленькой девочки», — думал Паоло, и от этой мысли его распирало от гордости.

«Моя дочка, мое будущее».

Место для толстых здесь было не предусмотрено.

В журнале работали исключительно супермодные молодые люди — или же люди постарше, но уже лет двадцать как привыкшие следовать самым последним веяниям моды. Все молодые были, как один, очень бледны, словно все краски сошли с их лиц после посещения тысячи ночных клубов, а те, кто постарше, были, наоборот, весьма странного, почти оранжевого цвета, что, по-видимому, подразумевало искусственный загар. А волосы, наоборот, были осветлены.

Но все — и молодые, и старые, — взирали на все характерным для супермодных людей оценивающим взглядом, и наблюдали за Кэт с крайним любопытством, когда она проходила мимо их столов, на восьмом месяце беременности, весящая на двадцать килограммов больше своего нормального веса и ужасно стесняющаяся собственной походки — этакого постоянного подрагивания и покачивания из стороны в сторону, которое, по ее мнению, придавало ей сходство с гигантским разжиревшим крабом. Усаживаясь в кресло напротив главного редактора, она вся съежилась, нервно задышала и засмущалась еще больше.

Все книги и журналы для беременных наперебой заверяли своих читательниц в том, что изменения, происходящие с телом в период вынашивания ребенка, — некий экзистенциальный, расширяющий человеческие возможности вселенский опыт. Взять хотя бы некоторые заголовки: «Поздравляем! Ты беременна!», или «Сорок незабываемых недель!», или «В твоем теле варится славный пудинг!» Кроме того, там постоянно напоминали о «новых сексуальных изгибах тела». Но Кэт не ощущала себя роскошной женщиной, а уж о сексуальных изгибах тела, на ее взгляд, вообще не могло быть и речи. Наоборот, впервые в жизни она чувствовала себя неповоротливой и неуклюжей. Расплывшейся, непривлекательной и старомодной. Самой себе она казалась ожиревшей тушей, случайно попавшей в группу здоровья, все члены которой с крайней озабоченностью следят за своим весом.

По ночам располневшие груди мешали ей спать. Казалось, что она делит постель с двумя жирными незнакомцами, которые никак не могут успокоиться. И за все это превращение в Мать Слониху ей давалась одна-единственная компенсация: легкие толчки в животе, которые, как ей казалось, усиливались тогда, когда она ложилась отдохнуть.

— Итак, посмотрим ваши статьи, — сказал главный редактор. Не человек, а его тень, одетая в стиле ретро, слишком серьезная, чтобы улыбаться.

— Я могу делать и другую работу, — Кэт инстинктивно похлопала по своему животу. — Мне не обязательно поручать ресторанные интервью. К тому же, я знаю, что у вас уже есть критик по ресторанам.

— Трэвис? Да. И как он вам?

— О, он классно работает, ваш Трэвис. Мне нравится. Только немного… ядовито. Такое впечатление, что он ко всему испытывает отвращение.

— Да, он хороший. — Главный редактор пригладил свою козлиную бородку. — Я бы рад предложить вам кое-что на пробу, но в такой момент это затруднительно…

— В какой момент?

На его лице наконец-то появилась улыбка. Как у страдающей анорексией акулы.

— Как я могу поручать что-то человеку, который со дня на день собирается родить ребенка? Послушайте, у меня у самого есть дети. Два мальчика, трех лет и одного года.

«Кто бы мог в это поверить? — подумала Кэт. — Иногда мне кажется, что я — единственный человек на земле, кто решился завести ребенка».

— То есть скоро вы будете слишком заняты и у вас не останется время на то, чтобы набросать тысячу-другую слов в умном и непринужденном стиле. Разве вам не ясно?

— Да, но мне очень нужна работа! А рестораны я обходить не могу, потому что, как вы сами понимаете, уже слишком поздно…

Кэт сама себя одернула. Он, конечно, совсем не плохой человек, а после того как она узнала, что у него есть дети, то даже прониклась к нему искренней симпатией. Но на его растерянном лице она прочла: «Это ваши проблемы, леди».

Кэт выходила из редакции с таким чувством, словно весь мир бизнеса внезапно повернулся к ней спиной. Кроме того, она себя чувствовала слишком старой, и хотя многие в редакции были гораздо старше ее — все эти сорока-пятидесятилетние ловеласы, ветераны Ибицы, матерые завсегдатаи ночных клубов, стойкие и преданные посетители модных тусовок всех рангов и мастей, истинные поклонники необремененности — они каким-то непостижимым образом все казались младше Кэт, со своими оголенными талиями, свободным образом жизни и искусственно осветленными волосами.

Она снова похлопала себя по животу, погладила его вниз-вверх-вниз, словно говоря будущему ребенку: «Не беспокойся, малыш, все будет хорошо».

Поппи сидела на высоком стульчике и ела пальцами йогурт. Здесь же, на столе, стояла тарелка с виноградом — совсем рядом и одновременно вне досягаемости девочки, — в качестве поощрения за съеденный завтрак, или, на худой конец, за успешное размазывание его по лицу. Няня, огромная женщина родом с Ямайки по имени Милашка, радостно кудахтала над Поппи всякий раз, когда та захватывала своей ладошкой некоторое количество йогурта и отправляла его в направлении своего лица.

Сперва Милашка показалась Меган идеальной няней, лучше которой и желать было невозможно. Уход за Поппи она воспринимала не просто как свою работу — создавалось впечатление, что она испытывала к ребенку искреннюю привязанность. Меган была тронута до глубины души, когда увидела на столе у Милашки фотографию Поппи в рамке. Милашка была всем хороша, кроме одного-единственного, крошечного «но»…

Меган искренне желала, чтобы Милашка все-таки помнила о том, кто из них на самом деле является мамой Поппи. Вот Милашка засунула в рот ребенку виноградину.

— Милашка!

— Да, мадам?

— Разве ты не помнишь, о чем мы договаривались?

Молчание. Поппи рассматривала свою мать, не переставая жевать виноградину.

— Виноград надо очищать от кожицы!

— Да, но в кожице масса полезных веществ!

— Ребенок слишком мал.

— Как мал? Ей уже годик!

— Но ведь она родилась преждевременно! — напомнила Меган, начиная вскипать. — Сколько раз мы с тобой обсуждали этот вопрос? Когда речь идет о недоношенных детях, их возраст надо считать не от момента фактического рождения, а от того момента, когда они должны были родиться в условиях нормальной беременности!

В комнату вошел Кирк с огромным рюкзаком за плечами, набитым снаряжением для подводного плавания. Он поцеловал дочь в макушку.

— Мы едем на Песчаные скалы для ночного ныряния, — сказал он. — Не жди меня до завтра. Пока, Милашка!

— Пока, мистер Кирк.

Меган подошла к столу и взяла картонку с фруктовым соком.

— А это что такое? — спросила она.

— Как что? Яблочный сок. — Вид у Милашки был угрюмый и обиженный. Она нежно вытерла личико Поппи и, подняв ее со стульчика, взяла на руки.

— Милашка, — строго сказала Меган. — В этом соке содержится сахар. Сахар! Поппи надо давать сок без сахара! Мы же договорились…

Теперь они обе смотрели на нее одинаково осуждающим взглядом. Ее дочь и няня. Ребенок вцепился в няню и, казалось, прекрасно понимал суть спора.

Их взгляд ясно говорил: да, конечно, ты можешь сколько угодно жаловаться на сок с сахаром, неочищенный виноград и на массу других вещей в том же духе. Но тебя же целый день нет дома!

Так кто же мать?

— Опустите трусики, — сказала Меган, натягивая на руки пару резиновых перчаток.

Женщина осторожно спустила трусики, наполовину обнажив попу. Одна ягодица напоминала дикобраза альбиноса: розовая, распухшая и вся покрытая множеством мелких черных шипов.

— Такое впечатление, что вы сели на морского ежа, — сказала Меган. — Можете одеваться. Я выпишу вам рецепт на обезболивающий препарат.

Меган села за стол и случайно бросила взгляд в окно, на яркие паруса серферов. К отелю приближался катер аквалангистов, его красный с белой диагональной полосой флаг развевался на ветру. Она подумала: «Может быть, и Кирк на нем?»

— Так что же? — напомнила о себе женщина.

Ей было лет за тридцать, загорелая и подкрашенная, с искусно высветленными прядями волос на голове. Наверняка в Лондоне она была важной штучкой, входила в состав директоров какого-нибудь серьезного предприятия или выполняла другую, не менее ответственную работу. Привыкла получать от жизни все желаемое. На Барбадосе Меган встречала таких множество.

— Обезболивающие препараты — это единственное, что может вам сейчас пригодиться, — сказала Меган. — Если это иголки морского ежа, то лучше всего дать им зажить самостоятельно. Если попытаться их вытащить, то будет хуже. Еще больнее.

Женщина выпрямилась. Не было никакого сомнения в том, что она относилась к себе как к очень важной персоне. Куча иголок в заднице явно не вязалась с ее самооценкой.

— Прошу вас, не обижайтесь, но вы настоящий доктор? — спросила она. — Или вы… не знаю, как лучше сказать… случайно заняли эту должность, а на самом деле просто медсестра?

Меган улыбнулась.

— Я настоящий доктор. Но если вас не устраивает мой диагноз, то вы можете в любую минуту взять такси и поехать в Бриджтаун, в госпиталь королевы Елизаветы.

Женщина казалась испуганной.

— В местный госпиталь? — переспросила она.

— Этот госпиталь самого высокого класса. Пусть они вас посмотрят. Выскажут еще одно компетентное мнение.

Из окна Меган видела, что катер остановился недалеко от берега. Люди в мокрых купальниках прыгали в мелкую воду, а затем снова карабкались на борта. Среди них был Кирк. Очень хорошо. Можно вместе пообедать. Меган как можно любезнее улыбнулась женщине:

— Ничего страшного. Надеюсь, оставшуюся часть отпуска это вам не испортит. Болячки скоро заживут.

Дайвинг-центр находился на дальней стороне пляжа. Меган пересекла роскошный вестибюль отеля, попутно отвечая на приветствия персонала, потом вышла на пляж, сняла туфли и пошла по песку босиком. Легкий ветерок дул в лицо, она полной грудью вдыхала свежий морской воздух. Здешняя жизнь нравилась Меган гораздо больше прежней.

Но когда она приблизилась к дайвинг-центру, то увидела Кирка, который сидел на песке вместе с девушкой в мокром купальнике.

По ее виду можно было сказать, что она, скорее всего, приехала из Скандинавии, — одна из тех спортивных, независимых молодых девушек, какой Меган себя уже не помнила. Кирк наклонился к ней и убрал с лица девушки прядь мокрых светлых волос. От этого жеста Меган едва не задохнулась. Не дожидаясь, пока они ее заметят, она круто развернулась и быстро зашагала по пляжу в обратном направлении.

Потом она села в машину, в свою маленькую «Витару», и поехала на восточный берег острова, где припарковалась на холме и просидела несколько часов, глядя на то, как волны Атлантического океана разбиваются о грозные скалы.

У нее не было сил возвращаться домой.

Кроме того, время сменить няню еще не подошло.

Полет из Пекина в Лондон занял десять часов.

Девушка за регистрационным столом Британских авиалиний, кажется, была очарована маленькой Вей, потому что без разговоров определила всех троих в отсек бизнес-класса.

Джессика уже во всех красках представила спокойный полет с шампанским, но оказалось, что путешествовать с Вей — все равно что путешествовать с дикой обезьянкой.

Во время взлета, когда ее пришлось пристегнуть к Джессике, она пронзительно визжала. Потом, когда ей не разрешили свободно гулять по отсеку, она взвыла от гнева и возмущения. Прошло всего три месяца с момента их первой встречи — а девочка уже вполне сносно научилась ходить и пыталась делать это при каждой удобной возможности.

Паоло взял ее на руки, укачивал, как мог, говорил ей, что все в порядке, но десять долгих часов полета Вей неустанно плакала и хныкала, и не давала никому ни минуты покоя.

— Господи! — пробормотал сидевший недалеко от них толстый бизнесмен, во время полета беспрестанно утешавший себя кларетом.

Паоло, держа маленькую Вей на руках, повернулся к нему и сказал срывающимся от гнева голосом:

— Детям в самолете позволено плакать. Детям везде позволено плакать! Если вас это раздражает, то я очень сожалею. Но имейте в виду, что дети плачут везде! И если моя дочь вас чем-то раздражает, то скажите об этом мне! Не стоит бормотать что-то сквозь зубы. Лучше выскажите все мне в лицо! Вам понятно?

Испуганный бизнесмен спрятался за журналом. Паоло победоносно от него отвернулся и, все еще дрожа от волнения, продолжил укачивать Вей.

Джессика ни разу в жизни не видела его таким агрессивным. Ее муж всегда был очень мягким и воспитанным человеком — именно за это (конечно, не только за это) она его и полюбила.

Но стоило какому-то бизнесмену в самолете пожаловаться на плач их ребенка, как в Паоло проснулась такая ярость, какой в нем раньше нельзя было и заподозрить.

А самое забавное, что ей такое поведение казалось самой естественной вещью в мире.

24

Это была страна ураганов.

Они зарождались где-то к востоку от Барбадосских островов и, хотя могли налететь когда угодно в период с июня по ноябрь, все же, как правило, предпочитали обходить острова с северной стороны. Но только не на этот раз.

Меган припарковала «Витару» на холме над Хоулстауном. Она уже заехала за Поппи в Плантаторский детский клуб, и ребенок теперь вполне безмятежно играл с розовым динозавром, сидя в детском кресле на заднем сиденье машины. Меган с тревогой поглядывала на небеса и видела, что они постепенно чернеют. Тучи клубились и явно приближались к тому кусочку суши, на котором находились они. Ветер выл и гнул к земле стволы пальм, в ветровое стекло автомобиля забарабанили крупные капли дождя.

— Поппи, я не знаю, что делать, — пробормотала Меган себе под нос. — Даже не знаю, сможем ли мы при такой погоде вернуться домой.

Улицы городка быстро пустели. Местные жители поспешно забирали детей, навешивали на окна штормовые жалюзи и прятались в укрытия. Какая-то старая женщина с маленьким ребенком в одной руке и с маленьким козленком в другой постучала в стекло автомашины Меган.

— Вы хотите остаться с нами, мадам? Переждать ураган? Кажется, на этот раз он идет прямо на нас.

— Спасибо, но я попытаюсь добраться до дома.

Меган завела машину и медленно поехала вниз с холма к Сан-Джеймсу, постоянно опасаясь, что может забуксовать или ее занесет на мокрых пальмовых листьях или стеблях сахарного тростника, лежащих поперек дороги. Свист ветра между тем перешел в пронзительный вой, и тут впервые Меган по-настоящему испугалась, поняв, что для возвращения в Бриджтаун у них фактически не остается времени.

Она взглянула в зеркало заднего вида и поглядела на Поппи, которая продолжала беззаботно играть со своим динозавром. Будь Меган одна, то наверняка бы сейчас рискнула и поехала домой, но с ребенком в машине об этом не могло быть и речи. Меган решила, что они спрячутся от урагана в каком-нибудь близлежащем отеле и там переждут, пока он либо обрушится на них, либо пройдет стороной и ударит на Мартинику или Доминиканскую республику.

Они уже подъезжали к отелю, когда она заметила в море катер аквалангистов. Его красный с белой диагональной полосой флаг бешено бился на ветру. Очевидно, они уезжали нырять куда-то далеко и не заметили приближения урагана, и теперь катер, с трудом сражаясь с волнами, пытался повернуть к берегу. А вдруг это его катер? Сердце Меган сжалось от ужаса.

Она припарковала машину и быстро отстегнула Поппи от сиденья. Вестибюль отеля был почти пустым, только за регистрационным столом сидела знакомая Меган девушка.

— Пять минут присмотрите за ней, прошу вас! — попросила Меган, вручая ей Поппи. Ребенок сперва было заскулил и захныкал, но тут же успокоился, когда девушка с утроенной энергией начала восхищаться ее розовым динозавром.

Меган бросилась к выходу, едва не поскользнувшись на мокром каменном полу вестибюля. В крошечном кафе на берегу бассейна деревянные жалюзи все еще были подняты. Мимо нее по берегу прокатился сорванный пляжный зонтик, а затем вдруг оторвался от земли и полетел. С ужасом она посмотрела на море и увидела, что катер аквалангистов исчез. Тогда — уже гораздо медленнее — она пошла вдоль берега к дайвинг-центру, и от ветра у нее слезились глаза, а мокрый песок больно натирал пятки.

С виду дайвинг-центр казался покинутым. Все катера для катания на водных лыжах, байдарки и доски виндсерфинга с яркими парусами были убраны с берега подальше от шторма. Но сам центр не был заперт, и внутри него чувствовалось какое-то движение. Именно там она нашла его с той самой скандинавской туристкой. Они сидели в неосвещенном углу дайвинг-центра среди пустых кислородных баллонов, мокрых водолазных костюмов и перепутанных трубок регуляторов. К тому времени они уже, очевидно, закончили, вновь облачились в шорты и майки и даже не испытывали потребности касаться друг друга. Но Меган уже не могла себя обманывать. Она прекрасно понимала, что это значит. Это значит, что она снова осталась одна, причем с ребенком на руках.

«И, кажется, — подумала Меган, — нет на свете большего одиночества, чем одиночество с ребенком».

Заглянув в огромную витрину автосалона братьев Бареси, можно было увидеть, как два молодых человека в куртках с капюшонами взламывают дверцу «Альфы Ромео».

Паоло замер перед витриной, как вкопанный, и решил подождать, пока появится его брат с бейсбольной битой в руках, или, на худой конец, с мобильным телефоном, чтобы позвонить по номеру 999. Но Майкла не было и в помине, и молодые люди в капюшонах спокойно продолжали свое дело, никем не прерываемые.

Паоло забарабанил в стекло. Но к тому времени они уже справились с дверцей, включилась сигнализация, и из-за ее воя невозможно было услышать ни их криков, ни ругательств. Когда Паоло ворвался в салон, они уже были в машине, и один из них подбирал к зажиганию ключ из имевшейся у него связки.

— Эй! — заорал что было мочи Паоло. — Я вызову полицию!

Из-под капюшонов на него взглянули хищные глазки злобных обитателей Мордора, и внезапно они выскочили из машины и пошли прямо на него. У одного из них в руках был воровской лом, которым он недвусмысленно размахивал над головой. Паоло сперва было тоже пошел на них, но потом вовремя отпрянул назад и с облегчением позволил им уйти, но, отдышавшись, огляделся и обнаружил, что стоит посреди своего дочиста разграбленного салона.

В нем остались только две машины: одна та самая взломанная «Альфа Ромео», а другая — старая «Мазератти». Исчезли две «Феррари» и «Ламборджини Галлардо». Кроме того, исчезла добрая половина оборудования, причем наиболее дорогого. Теперь Паоло оставалось выяснить, каким путем исчезло это оборудование — было украдено или продано, — и можно делать выводы, в каком братья теперь состоянии: все еще богаты или разорены.

Майкла он нашел в офисе. Тот лежал на полу с бутылкой виски в руках. Паоло встал на колени и долго тряс его за плечи.

— Где оборудование, Майкл?

— А? Что? Паоло?

— Скажи мне, что ты его продал! Ты ведь его продал, так? Здесь было все, ради чего мы работали!

Майкл с трудом сел и громко икнул.

— Произошло что-то вроде кражи со взломом.

Паоло взял из его рук бутылку и грохнул ее о стену.

— Ты глупый, безмозглый подонок, Майкл!

— Расслабься. Мы ведь застрахованы, не так ли?

— Ты думаешь, нам за это заплатят? Ты пропил свои мозги и прохлопал момент, когда здесь побывали целые орды диких мальчиков из Холоувей. Страховщики подумают, что мы специально это затеяли. Нам бы самим избежать тюрьмы!

— Хорошо, — промямлил Майкл.

— Хорошо… что?

— Тебя не было три месяца. Три месяца ты проболтался в Китае. Я тут три месяца колупался один, ты только один раз осчастливил меня своим мимолетным визитом. В следующий раз не будешь исчезать так надолго.

— Ты ведь говорил, что со всем справишься! Ты обещал, что присмотришь за салоном, пока меня нет! — Паоло встал и зашагал по комнате, ероша волосы. — Господи, Майкл, что же теперь с нами будет? У меня же семья!

В глазах Майкла появилось злобное, завистливое выражение.

— Счастливый ты, — сказал он.

Когда они начинали бизнес, у них не было ничего. Братья работали таксистами, а потом решили испытать удачу и взять заем в банке. И вот теперь они снова оказались на нуле. Паоло хотел устроить своей дочери прекрасную жизнь. Таким был его план. Он хотел обеспечить ее всем самым лучшим. И вот теперь, когда они еще не успели распаковать чемоданы, он вынужден был признать, что прекрасной жизни девочке на новой родине не светит.

Из демонстрационного зала салона донесся какой-то шум, и Паоло вышел посмотреть, что происходит. Там стоял коренастый мужчина с толстой шеей и коротко подстриженными волосами и сумрачно разглядывал взломанную дверцу «Альфы Ромео».

— Мы закрыты, — сказал Паоло как можно спокойнее.

— Ты Майкл Бареси?

Паоло внезапно узнал этого человека: перед ним стоял муж Джинджер. Он подумал о своем брате, пьяном и валяющемся на полу, о его разоренной и разбежавшейся по свету семье, и не смог найти в себе сил, чтобы обрушить на Майкла еще одно унижение. Он глубоко вздохнул и громко сказал, пытаясь перекричать сигнализацию:

— Да, это я. Майк Бареси.

Потом Паоло увидел поднятый кулак и был бы рад избежать встречи с ним, но времени у него не хватило, и в следующую минуту этот кулак со всей силой обрушился на его физиономию, и он почувствовал в нем что-то твердое и металлическое (может быть, обручальное кольцо? Вот было бы забавно!), и его нижняя губа была рассечена в кровь. Кроме того, этот удар едва не свалил Паоло с ног, и он завертелся на месте в поисках равновесия, а когда снова повернулся к мужчине, то увидел, что тот собирается ему что-то сказать. Произнести спич.

— Она вернулась ко мне и к детям, — сказал мужчина. — Я не знаю, чем ты заморочил ей голову. Но она тут ни при чем, это точно.

Когда мужчина ушел, Паоло запер салон и попытался отключить сигнализацию на «Альфа Ромео», потом вернулся в офис и нашел Майкла плачущим. Паоло обнял брата и несколько раз легко поцеловал его в макушку.

— Я потерял ее, Паоло, — плакал Майкл. — Я потерял любовь всей своей жизни.

Сперва Паоло решил, что его брат печалится о Наоко, своей верной и красивой жене, которая от него ушла. Потом подумал, что речь идет о Джинджер, уставшей домохозяйке, которая вышибла из него мозги, а затем благополучно вернулась к мужу. Но потом понял, что речь совсем о другом, вернее, о другой. Речь о любви всей его жизни, фотографии которой хранились и у Паоло в ящике стола.

Ею могла быть только Хлоя.

Кэт остановилась у витрины благотворительного магазина и начала изучать выставленные там детские коляски.

Вот старомодный агрегат, какие можно было видеть на черно-белых фотографиях межвоенного периода. Обычно его толкали по площади Беркели строгие няни, одетые в униформу.

На какие-либо трансформации он был не способен, но его добротность не вызывала сомнений. Конечно, это не оригинальный продукт, а его современная копия в стиле ретро, однако Кэт подумала, что вещь, в сущности, неплохая.

Она вошла в магазин, решив познакомиться с коляской поближе. Удивительно прочная и надежная. Именно такими вещами она хотела окружить будущего ребенка, именно таких вещей ей самой не хватало в течение всей жизни. Однако, с другой стороны, коляска слишком громоздкая. Возить в ней ребенка — все равно что возить его в танке. Перед мысленным взором Кэт возникла картина, как она сражается с этой коляской в дверях супермаркета: ребенок вопит, все глазеют.

— Кэт!

Рори. На его лице играла робкая, удивленная улыбка. Сперва Кэт подумала, что он шел за ней по пятам, но потом увидела, что он держит в руках две большие спортивные сумки, полные белых каратистских костюмов.

— Вот, сдаю это в магазин. Ученики имеют обыкновение вырастать из своей одежды, а некоторые ребята не могут начать заниматься боевыми искусствами только потому, что у них нет формы. Хочешь купить эту коляску?

— Просто присматриваюсь.

Кэт почувствовала, что краснеет. Надо же, покупать вещи для своего неродившегося малыша в благотворительном магазине. Что это с ней случилось? До чего она докатилась? Ее словно вытолкнули на обочину жизни.

— Знаешь, в том, что касается ребенка, я готов помочь, — сказал Рори. — Что бы между нами ни произошло. Что бы ты обо мне ни думала. Я хочу помочь. Стоит тебе только попросить. — Он подозрительно разглядывал допотопный четырехколесный агрегат. — Может, мы подберем что-нибудь поновее…

— Я не считаю товары секонд-хенд признаком поражения, — огрызнулась Кэт. — Мои младшие сестры выросли в моих старых платьях. И ничего страшного, никакого вреда им это не принесло.

— Разумеется, в этом нет ничего страшного, — как можно мягче подтвердил Рори. — А ты как сама-то? Ничего?

Она потрогала живот и в который раз удивилась тому, что с ней происходит: ей это казалось, с одной стороны, чем-то удивительным и невероятным, а с другой — естественным. Эта новая жизнь, растущая внутри нее самой. Часть нее, которая продолжит жить на земле после того, как сама Кэт ее покинет.

— Ребенок развивается хорошо.

Она увидела на лице Рори заметное облегчение. Он прекрасно знал, что значит быть родителем. Уж он-то имел представление о том, что во время беременности может случиться масса непредвиденных вещей.

— Сканирования показывают, что все идет нормально.

— Только не утаивай от меня свои проблемы, Кэт.

В сущности, Рори хороший человек. Она прекрасно это понимала. Именно поэтому она его и полюбила. Но ведь одной любви недостаточно. И желания поступать правильно тоже недостаточно. Потому что как они будут жить после того, как он их бросит? Ее сердце наполнится еще большей горечью, и на свете появится еще один несчастный ребенок, чьи родители ненавидят друг друга.

— Я же тебе говорила. Я не хочу связываться с человеком, который не может пройти дистанцию до конца. Все говорят о женщинах, которые слишком стары, чтобы иметь детей, а я считаю, что нельзя забывать о мужчинах, которые слишком стары, чтобы иметь детей. Причем не обязательно в биологическом смысле. Но и в эмоциональном. В психологическом. В них иссякла жизненная энергия. Ты знаешь, кого я имею в виду?

Кэт увидела, как на его лице промелькнуло выражение возмущения и обиды. На нем было словно написано: «Ведь это и мой ребенок тоже!» Но потом это выражение исчезло и вместо него появилась некая решимость, словно он не собирался так просто сдаваться.

— Надо полагать, ты вспоминаешь мне старые должки, Кэт. С этим я ничего не могу поделать. Но я не думаю, что кто-то обзаводится детьми, не прилагая никаких усилий. Ты, кажется, хочешь иметь пожизненные гарантии? Таких гарантий никто тебе дать не может.

— Продолжай. Скажи мне, что, если я хочу иметь гарантии, то мне надо купить тостер или утюг.

— Знаешь, что я недавно понял? Семья — это нечто суетное и обременительное. Даже если она хорошая! Все равно, это нечто суетное, обременительное и хаотичное. Так тебе нужны деньги?

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

К ним подошла пожилая продавщица в толстых двухфокусных очках.

— Я тут кое-что принес, — сказал Рори.

Старая дама заглянула в одну из сумок:

— О, кажется, что-то стоящее! Какой-то весьма лакомый кусочек!

— Это одежда для карате, — объяснил Рори. — Вся прошла чистку, но боюсь, что некоторые вещи все же несколько изношены.

— О, дети рады всему! — хихикнула старая продавщица. — Так уж они устроены: рады всему, что им дашь.

При этом лицо продавщицы расплылось в такой сладкой улыбке, что чем-то стало напоминать рождественскую открытку.

— Что с твоей губой? — спросила Джессика и, взяв Вей под мышку, потрогала свободной рукой разбитую губу Паоло.

Тот фыркнул.

— Мне заехал по физиономии муж загулявшей женщины.

Секунду Джессика смотрела на него огорошенно, а затем рассмеялась.

— Ты шутишь! Какой у нас папа шутник, не правда ли?

Маленькая Вей что-то прогугукала на своем детском языке. Она ни на минуту не расставалась со своими тремя сосками: одну держала во рту и по одной в своих маленьких кулачках. Все они были ослепительно-желтыми, и когда она засыпала в своей кроватке (которая стояла совсем близко от того края двуспальной кровати, на котором спала Джессика), то соски сверкали в темноте, как золотые светлячки.

Вей была спокойным и веселым ребенком, и единственным проявлением ее внутренней напряженности был повышенный интерес к соскам. «Со временем это пройдет», — думала Джессика. Они излечат ее от прошлых страхов.

— Я как раз собиралась ее укладывать, — сказала Джессика.

— Вижу, — ответил Паоло. — Вы обе так разодеты. Вей в своей пижаме. А ты похожа на Сьюзи Вонг.

Джессика была одета в традиционное черное китайское платье с красной отделкой по высокому вороту и по плечам. Оно плотно облегало ее фигуру, как хирургическая перчатка. С одного боку на нем был разрез, который доходил до бедра. Она взяла моду надевать это платье, когда укладывала Вей спать.

— Ты думаешь, это глупо? — спросила она.

Паоло улыбнулся.

— Ты выглядишь потрясающе! Но, если честно, то мне кажется, что она еще слишком мала, чтобы этим восхищаться. Ну, знаешь, этим уклоном в ее культуру…

Дело не ограничивалось платьем. В гостиной, где раньше висела репродукция картины Густава Климта «Поцелуй», теперь красовался свиток с китайской каллиграфией. Кухню украшали маски из Пекинской оперы. А в детской по обеим сторонам полки, на которой в ряд сидели говорящие лягушки, танцующие динозавры, Винни Пух и прочие персонажи из разных сказок, стояли фигурки двух красных китайских львов, которые строго присматривали за ребенком, поселившимся в зеленом пригороде Лондона. И сердце Паоло болезненно сжалось, потому что он знал, что все это очень скоро придется убрать. Все эти с любовью расставленные безделушки скоро будут упакованы в ящики и перевезены в другое место, потому что он только что потерял все.

— В этом есть доля безумия, — кивнула Джессика, дотрагиваясь до высокого воротника платья. — Ну и пусть. Ведь мы же о ней ничего не знаем. Откуда она, и кто ее родители. Мы даже не знаем, когда она родилась. Может быть, как раз сегодня ее первый день рождения. А, может, уже был в прошлом месяце. — Маленькая Вей смотрела на Джессику так, словно следила за нитью взрослого разговора. Джессика погладила приемную дочь по лицу. — Мы ведь не знаем, Паоло. И вся штука в том, что никогда не узнаем. Думаю, что и она тоже. Но одну вещь Вей будет знать совершенно четко: она нам не родная дочь. Она китаянка. И я хочу, чтобы она этим гордилась.

Маленькая Вей смотрела на них своими огромными, широко расставленными глазами, и Паоло подумал: «Как кто-то смог от нее отказаться? Как вообще люди могут отказываться от своих детей? И как я мог поступить с ней так плохо?»

— Ты любишь ее не меньше родной матери, — сказал он. — Даже сильнее, чем родная мать. Вот что главное.

— Я хочу, чтобы она гордилась своим происхождением, гордилась страной, откуда идут ее корни. Я не хочу, чтобы она считала Китай чем-то второсортным. Потому что, видишь ли, я сама прекрасно понимаю, что значит чувствовать себя человеком второго сорта.

Паоло провел рукой по бедру жены и ощутил тепло ее тела под тонкой материей платья. Нет, она вряд ли когда-нибудь перестанет быть для него желанной.

— Ты никогда не была человеком второго сорта. В моих глазах точно. Никто даже рядом с тобой не стоял.

— А после того как мы научим ее гордиться родной культурой, нам останется только одно — ее любить. И тогда все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — повторил он и даже сам в это поверил. Они проехали полмира, чтобы ее найти. Ему не хотелось относиться к факту их встречи с Вей, как к простому совпадению. Так должно было случиться. Если бы только он смог выполнить свою часть договора. Если бы только он смог поправить дело с работой. Тогда все у них будет не просто хорошо, а замечательно.

Они поднялись на второй этаж. Дом наконец обрел тепло и уют. На это ушло очень много времени, но наконец-то они нашли здесь свое пристанище. «И вот теперь мы должны его покинуть», — с горечью думал Паоло. Впервые в жизни он чувствовал себя полным неудачником. Он вспомнил, как в детстве впервые проиграл в школе в спортивном состязании, и его обуяло тогда страшное, унизительное чувство стыда, которое Майкл попытался компенсировать тем, что поколотил соперника Паоло на автобусной остановке. Но теперь они стали взрослыми, и вокруг не было никого, кто бы смог вылечить его уязвленное чувство собственного достоинства. Теперь он должен был все делать сам.

В темноте спальни маленькая Вей начала хныкать. Джессика шептала ей что-то ласковое и успокаивающее и одновременно втирала в десны малышки специальный гель: у нее уже начали пробиваться первые зубки. Паоло тихо вышел из комнаты, потому что знал: жена останется с малышкой до тех пор, пока та не уснет.

Когда Джессика наконец вернулась в гостиную, он ждал ее. Он не хотел затягивать с объяснениями и решил сразу сообщить ей дурную новость. Ужасную новость о том, что он не смог защитить свою семью от разорения.

— Джесс, мы должны затянуть потуже пояса, — начал он.

Она согласно кивнула головой.

— Хорошо.

— На работе дела плохи. Майкл… ну, в общем, пока меня не было, все пошло наперекосяк. Мне кажется, наш бизнес накрылся.

— А что насчет дома? — В глазах Джессики промелькнул страх. — Мы сможем сохранить дом?

С появлением ребенка в этом большом доме с прилегающим к нему садом наконец-то появился смысл. Но теперь ипотечные платежи стали казаться астрономическими. Каждый месяц им придется карабкаться на непомерно высокую гору.

Паоло повесил голову.

— С домом придется расстаться, Джесс.

Джессика молча кивнула. Но испуганной она больше не выглядела. Испуганным, скорее, казался Паоло.

— Платежи по ипотечному кредиту… мы вряд ли сможем выплачивать такие деньги каждый месяц. Сомневаюсь, что мне удастся столько заработать.

— Понимаю. Что собираешься делать?

Он пожал плечами. Во рту у него появился кисловатый привкус унижения, как будто ему не хватало мужества на что-то решиться. Но на самом деле он знал, что должен делать. Теперь ему придется пройти весь путь сначала.

— Единственное, в чем я разбираюсь, — это машины. Продавать я их больше не могу, зато могу водить.

Джессика коснулась его руки.

— Понятно. Ты имеешь в виду такси?

— Да, я имею в виду такси.

— Но что в этом такого ужасного? Лондонское такси — самое лучшее такси в мире. Ты говорил мне это в тот день, когда мы с тобой встретились. Помнишь? Ты тоже тогда водил такси.

Паоло улыбнулся:

— Помню.

— Ну, вот и не беспокойся, — с чувством сказала она. Из них двоих в течение долгого времени роль сильного играл он. Именно он подбадривал ее в трудных ситуациях, убеждал не сдаваться и продолжать бороться до конца. И вот теперь настал черед Джессики. — Мы найдем себе жилье поменьше. Снова переедем в город. Поближе к родным.

— Да, но ребенку нужен сад.

Паоло говорил спокойным голосом, но в словах его сквозила полная безнадежность, а глаза казались погасшими. Он очень боялся жить в нищете, делать работу, которую он ненавидел, и приходить с домой таким уставшим, что перед телевизором, не досмотрев вечерних новостей, ему останется только обессиленно засыпать. А на следующий день снова вставать и делать то же самое, и так до скончания века. Короче говоря, он очень боялся превратиться в собственного отца.

— Ребенок может играть в парке, — сказала Джессика.

— Но, Джесси… тебе же нравится этот дом.

— Ничего страшного, мне понравится и другой.

Паоло смотрел на свою жену, и ему казалось, что сердце сейчас разорвется на части. В его голове звучал голос отца, который когда-то говорил им с братом: «Вы никогда не станете богатыми, если будете работать на чужого дядю». В своей жизни Паоло больше всего желал одного: быть в состоянии обеспечить семью. В последние годы он очень гордился тем, что зарабатывал хорошие деньги. Он считал, что это доказывает его мужскую состоятельность. И вот теперь все рухнуло. Теперь ему придется находить другие способы, чтобы доказывать свою состоятельность.

— Я не смог позаботиться о нашем благосостоянии. Я подвел тебя и ребенка. Что я за мужчина после этого? Ты заслуживаешь лучшего.

Джессика улыбнулась и обняла мужа за голову. И в ее объятии он почувствовал нечто, что подействовало лучше всяких слов.

С самого первого мгновения, когда он ее увидел, ему все время хотелось ее защищать, заботиться о ней, отгородить ото всех жизненных неприятностей. Но возможно, теперь они поменялись ролями, и настала ее очередь позаботиться о нем.

— Ты думаешь, я люблю тебя за то, что ты хороший добытчик? — спросила она. — Или за то, что у нас большой дом? Нет, я люблю тебя за то, что ты добр, за то, что ты так любишь меня, и за то, что ты привлекателен. И ты всегда был рядом со мной, Паоло. Ты все эти годы мечтал о ребенке вместе со мной. Ты вместе со мной проходил все эти анализы и вместе со мной разочаровывался. Ты никогда не перестанешь быть для меня самым лучшим и самым любимым человеком на свете, тебе ясно? И я никогда не перестану в тебя верить.

Паоло отвернулся от нее, стыдясь слез, которые потекли у него по щекам. Но она держала его голову в своих руках и не отпускала.

— Как вышло, что я докатился до такого состояния? — произнес он дрожащим голосом.

Но Джессика села к нему на колени, и он почувствовал изгибы ее тела под шелковой тканью китайского платья.

— Может быть, ты снимешь ненадолго это платье? — спросил он, потому что все переживания сегодняшнего вечера словно куда-то улетучились, и на их место пришло нечто другое, гораздо более сильное. Они посмотрели друг на друга. — Если, конечно, ты не очень устала.

— Я совершенно не устала! — сказала она, глядя на него таким знакомым ему лукавым полусонным взглядом.

Как хорошо было снова заняться любовью — точно так же, как много лет назад, когда кровь играла, и весь свет в доме был включен, а одежда разбросана по всему дому. Они были одновременно расслаблены и предельно возбуждены, и в этот момент не беспокоились совершенно ни о чем.

25

Кирк нервно мерил шагами спальню и смотрел, как Меган упаковывает чемоданы.

— Не уезжай! — умолял он. — Я прошу тебя, не бросай меня! Не увози от меня дочь!

Теперь, когда конец был близок, Меган ощущала какое-то странное спокойствие. Она взглянула на целую кипу купальников Поппи. В Лондоне все они девочке не понадобятся. Вполне хватит одного. Она выбрала из кучи розовый с оборочками и бросила в чемодан.

— Ты же знала, что я за человек! — продолжал Кирк, который внезапно решил сменить тактику. — Вспомни, как мы встретились! Никаких ухаживаний! Чего можно ждать от человека, который лезет трахаться при первой же встрече?

Затем настала очередь ее собственной одежды. За последние месяцы ее гардероб приобрел исключительно тропический уклон. Все эти майки и шорты ей тоже вряд ли понадобятся в Лондоне.

— К тому же ты не сможешь содержать себя и ребенка, — продолжал он. — На те гроши, которые тебе заплатит Национальная служба здравоохранения. Даже бедняки из Санни Вью имеют больше тебя за счет пособий и фондов, и они будут смотреть на тебя свысока!

«Как-нибудь проживем, — думала она. — Я достаточно квалифицированный специалист, и у меня есть семья, и мы как-нибудь проживем. Правда, не знаю, как именно».

Но рассказывать о своих сомнениях Кирку Меган не собиралась. Просто в этом не было потребности. В расставании всегда есть нечто болезненное, щемящее и тоскливое, но все равно она приняла правильное решение. И больше не чувствовала необходимости ему что-то объяснять.

— Неужели ты променяешь здешнюю жизнь на полную беспросветность твоего Лондона? — Он уже начал кричать. — Променяешь солнце и пляж на эти жуткие серые улицы, на вечный дождь, на станции метро?

Она сможет оставить позади очень многое. Стоило ей принять решение о том, что она не потащит с собой лишний багаж, и ее тут же посетило чувство блаженного освобождения. От всех этих летних вещей. И от купальников. И от этого человека.

— Мы с тобой не занимались сексом месяцами. — Теперь он сбросил маску бравады. — Мы с тобой, Меган, стали парой на основании того единственного случая, который нас свел на куче пальто. Я очень сожалею. Я, правда, очень сожалею! Но, поверь мне, я просто соскучился по человеческой близости. Ты можешь это понять, или нет? Некоторые люди могут обойтись без этого. А некоторые люди не могут! Она шведка, ей двадцать лет, и она виляла передо мной хвостом. Что, по-твоему, я еще должен был делать?

Меган захлопнула последний чемодан. Многие из купленных здесь вещей ей в будущем не понадобятся. Они с дочерью полетят налегке. Так будет лучше. Она повернулась к нему лицом и все же попыталась кое-что объяснить:

— Я считаю: чтобы жить вместе, надо любить друг друга. Ты неплохой парень, и, несмотря на свою шведку, поддерживал нас обеих. Но во всем этом было что-то неправильное, причем неправильное с самого начала. Потому что если двое желают завести ребенка, то хорошо бы им для начала полюбить друг друга.

После этих слов Меган спустилась вниз, где ее уже ожидала няня с ребенком на руках.

— Как твои дела? — спросил Джек Джуэлл. — Все в порядке?

Что Кэт могла ответить на это? Что единственные штаны, в которые она теперь может втиснуться, скорей напоминают цирковой шатер? Или что у нее такие запоры, что иногда ей кажется, будто у нее в заднице затычка? Или что у нее есть некоторые беспокойства относительно вагинальных выделений? Отцу о таких вещах не говорят.

— Все нормально, — ответила она.

— Без дураков? Что-то у тебя усталый вид.

— Стоит мне лечь, как ребенок начинает выделывать необыкновенные антраша. — Она улыбнулась. — Но со мной действительно все в порядке. И с ребенком. Все у нас идет отлично.

Джек прошел в квартиру и поставил на пол сумки с новой детской одеждой. Они открыли их вместе и вместе смеялись, глядя на крошечные, почти кукольные вещички взрослого покроя, вроде джинсовой курточки, расшитой хипповыми цветами, или белых спортивных штанишек, или штанишек камуфляжной расцветки. Кэт с Джеком чувствовали, как их сердца наполняются радостью. Момент был такой трогательный, что они бы с удовольствием разделили его с кем-то еще.

— Ты нормально себя чувствуешь, дорогая? — Джек передал дочери носовой платок. На его красивом лице появилось выражение озабоченности.

«Мне кажется, или отец единственный человек в мире, кто еще носит с собой носовой платок?» — подумала Кэт. Посмотрите на него, одет в блейзер и галстук! Она почувствовала к нему необыкновенную любовь и благодарность за то, что для ни к чему не обязывающего визита к родной дочери он оделся так формально и строго.

— Ты очень красивый, па. Как всегда.

Джек провел рукой по своему шелковому галстуку.

— Ханна пытается приучить меня к более свободному стилю. Чтобы я одевался, как… — Он указал на лежащую перед ними забавную детскую одежду. — Может, дети преподадут мне пару уроков.

— А мне нравится, как ты одеваешься, — сказала Кэт. — Единственный англичанин, кто ни разу в жизни не надевал на голову бейсбольной кепки.

Джек театрально поморщился.

— Терпеть не могу эту штуку. В ней я выгляжу как дедушка Эминема.

Кэт рассмеялась. Ей всегда нравилось, что Джек Джуэлл одевается, как Генрих VIII, но в нужный момент всегда может ввернуть какое-нибудь современное имечко.

— Как поживает Ханна? Ты все еще с ней встречаешься?

— Все еще встречаюсь, — неожиданно серьезно ответил Джек.

— Мне нравится Ханна. — Кэт постаралась говорить нейтральным тоном. — Она очень милая.

— Да… то есть… мне самому она нравится. Даже очень нравится. Очень специфическая девушка. То есть женщина.

Кэт внимательно посмотрела на отца, и тут ее осенило, зачем он пришел.

— Па, это классно!

Джек радостно заулыбался. Создавалось впечатление, что он пришел специально, чтобы спросить, одобряет ли она его выбор. Интересно, он уже спрашивал Меган и Джессику? Или ограничился посещением Кэт?

— Мне важно знать, как вы отнесетесь к тому, если мы… ну, ты понимаешь… поженимся?

Кэт не знала, что и сказать. В жизни отца со времен развода постоянно были какие-то женщины. Очень много женщин. Но за последние двадцать пять лет Кэт успела привыкнуть к мысли, что ее отец никогда во второй раз не женится.

— Если ты считаешь, па, что это принесет тебе счастье, тогда конечно, — протянула Кэт, тщательно подбирая слова. — Ты не навязал нам никакой мачехи, когда мы росли, и за это мы тебе очень благодарны. Но теперь-то мы давно вышли из-под твоей опеки. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым.

— С Ханной я счастлив.

— Только… Нет, это не мое дело.

— Что ты хотела сказать?

Кэт чуть придвинулась к отцу и почувствовала, как в животе у нее шевелится ребенок.

— Ты не боишься, что все кончится, как в первый раз? Такая перспектива тебя не пугает? Тебя бросила первая жена, а вдруг то же самое сделает и вторая?

Он пожал плечами.

— Когда у человека появляется шанс, он должен им воспользоваться, не так ли? Вероятность развода существует всегда, но если человек все время пытается избежать унижений и страданий, то в таком случае он никогда не сможет полюбить.

Кэт, улыбаясь, перебирала в руках детскую одежду. В такой одежде ее сыночек будет выглядеть как маленький мужчина, подумала она. Он еще не научится ходить, а уже будет выглядеть как мужчина.

— Значит, ты храбрее меня, — сказала она.

Джек Джуэлл был потрясен ее словами.

— Нет никого храбрее тебя, Кэт! — с чувством воскликнул он.

Она засмеялась и замотала головой.

— Нет-нет, это правда! — настаивал он. — Я помню, как однажды вернулся со съемок. Тебе было тогда лет двенадцать. Прошло около года после того, как ушла твоя мать. Джессика и Меган гуляли на улице. Какие-то мальчишки начали их дразнить. Издеваться над Джесси.

— Я помню! — воскликнула Кэт. — У Джесси тогда была балетная пачка. Она вышла в ней на улицу, решив, что всем она должна понравиться. А мальчишки довели ее до слез.

— И тут из дома выскочила ты, прямо в фартуке и перчатках, и прогнала этих мальчишек! Я решил, что храбрее тебя в жизни никого не встречал! И не только это меня убедило в твоей храбрости, но и каждый день, когда вы росли без матери.

— Это не храбрость, — возразила Кэт. — А вынужденность. Кроме того, мне нравилось присматривать за сестрами. — (Разве она могла быть с ним честной?) — Мне казалось, что от этого я становлюсь сильнее.

Джек наблюдал за тем, как она складывает принесенную им детскую одежду.

— Мне жаль, что вам тогда пришлось несладко, — вздохнул он. — Мне так хотелось, чтобы ваша жизнь была… более устроенной, что ли! Надо было выбирать себе в жены такую женщину, которая бы не бросила детей, а жила с нами до сего дня.

Кэт рассмеялась. Ее отец просто не должен жить с этим бременем вины в душе.

— Да, но если бы ты женился на ком-нибудь другом, — сказала Кэт, — то я бы не появилась на свет. И Меган не появилась бы, и Джессика.

— Да, женись я на другой, и вас бы не было на свете. — Джек тоже засмеялся и поднялся, собираясь уходить. — А это было бы ужасно.

Когда они открыли входную дверь, то увидели в холле новенькую, с иголочки, детскую коляску: трехколесную, шикарную, цвета голубой металлик. Кэт подумала, что такую мог купить только Паоло — с низким ходом, с несколькими скоростями. Она притворилась, что ожидала увидеть нечто подобное перед своей дверью.

Потом поцеловала отца, вкатила коляску домой и поставила возле кровати, где по ночам могла наблюдать, как та сверкает в ожидании ее будущего ребенка.

Паоло уже забыл, что значит жить в квартире.

Откуда-то доносится музыка. В комнате чувствуется запах чужой еды. Над головой слышны чьи-то шаги. Из-под ног раздается чей-то смех. Сквозь стены постоянно просачиваются флюиды чужой жизни. Соседи сверху любили жареную баранину с перцем. Через некоторое время Паоло возненавидел эту баранину всей душой.

Джессика с закатанными до локтей рукавами купала в ванне маленькую Вей. Она пускала мыльные пузыри, чтобы ребенок мог с ними поиграть. Маленькая Вей плавала в ванне с одного конца на другой, над водой виднелся ее пухленький животик. Вот она начала выстраивать на краю ванны свой отряд пластиковых игрушек: уток, лягушек, телепузиков. Паоло улыбался, глядя на них, хотя в душе ему было совсем не до смеха. Он поцеловал обеих на прощание и отправился на работу. Теперь его рабочий день начинался вечером.

Дверь в квартиру была сделана из фанеры. До чего же хлипкая защита от жестокости, царившей в мире! Паоло запер ее на два оборота и начал спускаться по лестнице вниз. Со всех сторон его догоняли следы чужой жизни, звуки и запахи, которые, казалось, он уже оставил далеко позади, в детстве. Внизу на столе лежала кипа корреспонденции, адресованная давно съехавшим из этого дома жильцам. У подъезда валялась старая газовая плита, вся поросшая чем-то вроде зеленых поганок.

Мы должны отсюда выбраться, — говорил себе Паоло, отпирая свое черное такси. Я должен во что бы то ни стало сделать так, чтобы мы отсюда выбрались.

И вовсе не потому, что я такой крутой бизнесмен и непременно должен работать на самого себя. И не потому, что для этого места я слишком хорош и не могу равнять себя с людьми, которые постоянно едят жареную баранину с острым перцем.

«А просто потому, что я отец, — думал Паоло. — И я должен заботиться о своей семье».

Он любил работать по ночам. Любил потому, что в это время на улицах было мало транспорта, и он мог не вдыхать выхлопные газы впереди идущих машин и не стоять в пробке на каждом перекрестке.

Как правило, свой вечер Паоло начинал с Сити — ради хорошей выручки. Он объезжал все улицы и подбирал всех мало-мальски прилично одетых людей, которые спешили на станции пригородных электричек. Потом отправлялся в Вест-энд, где жизнь кипела до середины ночи, а потом, перед рассветом, на пару часов наступал период затишья и продолжался до тех пор, пока в Хитроу не начинали приземляться первые самолеты из Гонконга и с Барбадосских островов.

В это время, когда ночь подходила к концу, а новый день еще не начался, Паоло отправлялся в убежище всех таксистов — место их отдыха, которое скрывалось под одной из центральных автотрасс. Это место было по-своему уникальным, что-то вроде джентльменского клуба. Здесь был гараж, автомойка, двадцатичетырехчасовая столовая, куда не пускали без значка таксиста.

Здесь Паоло чистил салон своей машины от всякой всячины. От рвоты, банок из-под пива, поношенных туфель на высоких каблуках, презервативов (использованных и нет), замасленных упаковок из-под уличного кебаба, зонтиков, мобильных телефонов. А однажды даже нашел в своей машине вагинальный вибратор. Джессике он никогда не рассказывал о том, что можно найти на заднем сиденье такси.

Когда его машина снова приобретала ухоженный вид, Паоло присоединялся к другим таксистам: съедал с ними по сэндвичу с беконом и выпивал чашку чая. Они называли его «сливочным мальчиком» — подразумевая, что он новичок, который набирается опыта у водителей со стажем, «снимает с них сливки». А он с удовольствием слушал их болтовню и сальные анекдоты. Ночная жизнь города со всеми ее удовольствиями, трагедиями, риском, преступлениями и грязью самым тесным образом переплеталась с лондонским такси.

В прошлом Паоло считал такую жизнь самой прекрасной на свете, и даже верил, что ничего другого ему в будущем и желать не стоит. Когда его желудок был полон обжигающе горячего сладкого чая и набит жирными сэндвичами с томатным соусом, машина вычищена, а смех его коллег все еще звучал в ушах, Паоло вновь садился в машину и чувствовал себя так, словно город принадлежит ему.

Лондон был очень красивым городом. Именно тогда он ясно это понял.

Он видел луну, сверкающую над парком, и солнце, всходящее над доками, и предрассветный туман на реке, и массу других вещей, — перед ним они представали во всей красе, пока он катил в одиночестве по пустому городу.

Да и теперь Паоло был счастлив каждый вечер садиться за руль, находиться в постоянном движении, вести жизнь, далекую от всяких там таможенных деклараций и налогов на добавленную стоимость, далекую от бюрократии, которая нависает, как Дамоклов меч, над любым мелким предпринимателем. Паоло работал по ночам, и бывали моменты, когда он забывал обо всем на свете и чувствовал себя абсолютно свободным.

Это сладостное чувство обычно приходило к нему в предрассветные часы, перед тем, как он отправлялся в свою последнюю за смену поездку — в аэропорт Хитроу. Туристы и бизнесмены, шатаясь, высаживались из только что приземлившихся самолетов, с серыми лицами и головной болью от беспошлинной выпивки. Их мысли все еще витали где-то в другом месте, часто на другом конце света, и Паоло с выгодой для себя отвозил кого-нибудь из них в гостиницу или домой.

А потом наконец снимал с машины табличку такси и отправлялся домой, в маленькую квартирку, где сквозь тонкие, как вафли, стены просачивались запахи чужой жизни, в том числе дежурный запах жаренной с перцем баранины, и долго смотрел на спящих жену и ребенка, и ощущал такую любовь, которую невозможно передать словами, и желал лишь одного: никогда с ними не расставаться. Но тут его глаза начинали слипаться, и Паоло, словно пьяный — то ли от усталости, то ли от любви, — падал на кровать и засыпал как убитый.

26

Меган зашла в клинику проведать доктора Лауфорда, и ей показалось, что они не виделись много лет, хотя со времени их последней встречи прошло всего несколько месяцев. Сколько лет ему было? Наверное, за пятьдесят? Он казался стариком, словно его тело было насквозь пропитано болезнями, от которых он лечил других людей.

— Уходите в частный сектор, — сказал он Меган, приняв ее в кабинете. — Уходите отсюда и больше не возвращайтесь.

Сперва женщина подумала, что он шутит, но потом поняла, что ему не до шуток.

От него пахло все тем же: сигаретами, сыром и маринованными пикулями. Когда-то этот запах казался ей отвратительным, а теперь она поняла, что очень по нему соскучилась. Соскучилась по самому доктору Лауфорду, по его благородству и мудрости, которые скрывались под его дешевыми костюмами и под вечным облаком табачного дыма, который его окутывал.

— Уйти в частный сектор? — машинально повторила она. — А с какой стати мне туда уходить?

— Потому что здесь ничего не меняется. — Лауфорд отпил глоток чего-то коричневого из пластикового стаканчика. — Пациентов, как всегда, слишком много. Докторов, как всегда, слишком мало. Времени, как всегда, не хватает. У вас были причины сбежать отсюда? Так вот, по тем же самым причинам уходите в частный сектор.

Меган почувствовала, что краснеет.

— То есть вы хотите сказать, что я отсюда сбежала?

— Я вас за это не критикую. И ни в чем не обвиняю. Вся эта тягомотина вас доконает. Знаете, как называют такую ситуацию врачи? Свет горит, а никого нет дома. У вас есть ребенок, и вам надо думать только о нем.

Раньше Меган и вообразить не могла, что доктор Лауфорд будет выталкивать ее в частный сектор. «Пойти к частнику» — такова была мечта любого пациента их клиники. Пойти к частнику значило примерно то же, что выиграть в лотерею: каждый верил, что когда-нибудь обязательно это сделает, то есть покончит наконец с очередями и нервотрепкой Государственной службы здравоохранения. И доктора, очевидно, тоже все без исключения мечтали уйти в частный сектор, только Меган они об этом не говорили. Произнести вслух такие слова значило сказать что-то святотатственное.

— Там вы тоже будете помогать людям, — продолжал Лауфорд. — И кто знает, может быть, там вы поможете гораздо большему числу людей, чем здесь? Вообще как оценить, какую пользу мы реально здесь приносим? Выписываем антибиотики, как конфетки, вот и все. А вы, кажется, никогда не были сильны в поточной медицине. Пять минут на пациента, и — прошу вас — следующий! — Вспомнив того зеленого и упрямого ординатора общей практики, каким еще недавно была Меган, доктор Лауфорд даже заулыбался. — Вы всегда относились к пациентам по-человечески.

Лауфорд накорябал что-то на рецептурном бланке, как будто Меган пришла сюда исключительно ради того, чтобы получить от него фамилию и номер телефона какого-нибудь частного светила.

— Я считаю, что вам надо попытать удачу в области гинекологии. Стать одной из тех умненьких докторш с Уимпол-стрит или с Харли-стрит, которые после рождения ребенка могут позволить себе трехмесячный отпуск.

Меган взяла листок бумаги у него из рук.

— Просто вы не хотите, чтобы я здесь работала. — Она не смогла скрыть горечи, прозвучавшей в голосе.

— Я хочу, чтобы вы были счастливы, — ответил он и, в свою очередь, не смог скрыть в голосе теплоту и искренность. «Я ему нравлюсь», — подумала Меган. Но тут он посмотрел на часы и быстро прикончил коричневую жидкость из пластикового стаканчика. — Нам пора закругляться.

Меган наскоро пожала ему руку. Любая другая форма физического контакта — объятия, поцелуй — казалась немыслимой. Потом Лауфорд со знанием дела выпроводил ее из кабинета и назвал имя следующего пациента. А ей еще так много хотелось ему сказать! Поблагодарить, уверить в том, что без него она бы никогда не стала настоящим доктором, что она обязана ему всем. Но Лауфорд уже повернулся к ней спиной: помогал войти в кабинет какому-то шаркающему старику.

В приемной, как всегда, толпился народ, и многие при виде Меган заулыбались. Вот, например, женщина с маленьким ребенком пытается на минутку отцепиться от своего отпрыска и ее поприветствовать.

— Здравствуйте, доктор!

— Миссис Саммер!

Женщина с гордостью показала ей живот. Судя по всему, она была на шестом месяце беременности.

— Я слышала, что вы уезжали. Как хорошо, что вы снова вернулись! — Теперь женщина потерла живот. — Надеюсь, вы мне с ним поможете.

— Я бы с радостью! — ответила Меган, а затем объяснила, что она здесь больше не работает, а в клинику зашла, чтобы проведать бывшего руководителя. Миссис Саммер выслушала новость с крайне удрученным видом, однако затем храбро улыбнулась Меган и пожелала всего наилучшего.

Здесь точно такие же люди, как и везде, думала Меган, шагая по коридору. В них можно найти точно такую же доброту и благородство, как и в других, более счастливых и богатых людях. Взять хотя бы миссис Саммер, или Дейзи, или боксера. Или доктора Лауфорда. Ей бы очень хотелось покинуть клинику безо всяких сомнений и сожалений, но призраки прошлого хватали ее за рукава и беззвучно кричали, что она бежит от всего, во что когда-то верила.

«Я не могу спасти всех этих людей, — думала Меган. — Посмотрите на меня. У меня едва хватает сил, чтобы присмотреть за своей дочерью».

И уже на выходе ей бросилось в глаза еще одно лицо, тоже хорошо знакомое. Уоррен Марли поднимался по лестнице, и в его взгляде она прочла все ту же неизбывную ненависть и жажду насилия.

Меган торопливо перебежала дорогу, не обращая внимания на транспорт, и вокруг нее со всех сторон загудели клаксоны. На другой стороне улицы ее ждала Джессика на своем стареньком побитом «Пунто». Меган быстро юркнула в машину и бросила взгляд на заднее сиденье, где мирно посапывали в детских переносных постельках маленькая Вей и Поппи. И когда они уже отъезжали, она увидела, что Уоррен Марли все еще стоит на ступенях клиники, и загруженную транспортом улицу между ними можно сравнить с рекой, которую он не может перейти. Меган поглубже забилась в пассажирское сиденье, нащупала в кармане бумажку с адресом и телефоном и не стала больше оборачиваться.

Ее сестры о чем-то спорили.

Из другой комнаты Кэт слышала, как их голоса становились то громче, то тише, а иногда это напоминало настоящую перебранку. Кэт уложила Поппи в переносную кроватку и застегнула на молнию. Маленькая Вей лежала здесь же, тоже застегнутая на молнию и готовая вот-вот погрузиться в сон. Три ее соски — одна во рту и по одной в каждом кулачке — сверкали в темноте.

Глядя на двух своих племянниц, спящих в ее спальне, Кэт почувствовала, как внутри нее распространяется тепло. У нее было такое чувство, словно их маленькая семья наконец-то воссоединилась. Стала крепче.

После возвращения в Лондон Меган и Поппи поселились в квартире у Кэт. Сестры не обсуждали этот вопрос, потому что такое решение казалось обеим совершенно естественным. Кэт не просто выделила своей сестре место для временного проживания, а предоставила ей свой дом в полное распоряжение.

Вот Кэт поправила подушки с обеих сторон кровати, соорудив из них нечто вроде высокого барьера на тот случай, если одна из племянниц вздумает скатиться на пол, хотя Меган и Джессика наперебой убеждали сестру в том, что ее опасения совершенно беспочвенны.

Кэт бормотала над малышками что-то усыпляющее, рассказывала им, что все хорошо, что им так славно лежать в своих постельках, и сейчас самая пора хорошенько вздремнуть. Но при этом сама она никак не могла отвлечься от гула голосов за стеной: две мамаши о чем-то горячо спорили.

— Ты обещала, что присмотришь за ней! — Это говорила Меган, и Кэт отметила про себя, что сейчас она говорит в точности, как избалованная младшая сестра, разобиженная на весь свет за его несправедливость. — Ты обещала!

— Да, но у нас снова вышел из строя титан, — объясняла Джессика, возмущенная тем, что ей столько раз приходится объяснять вполне очевидные вещи. — В этой квартире вообще ничего не работает! У нас нет горячей воды, не работает отопление, и завтра я жду водопроводчика, если он, конечно, соблаговолит осчастливить нас своим посещением.

«Ничего не меняется», — с тоской думала Кэт. Сколько раз она уже слышала эти пререкания, когда ее сестры подрастали? Сколько раз ей приходилось брать на себя роль посредника, миротворца, просто старшей сестры, наконец? Только раньше Меган с Джессикой спорили о том, кто оторвал ногу у Барби, а теперь находились другие поводы для ссор.

Хотя, с другой стороны, столько всего изменилось! Посмотрите хотя бы на этих малышек. Кэт подобрала с кровати выпавшую из кулачка маленькой Вей соску и снова бережно вложила девочке в руку, потому что она знала, что если, проснувшись, Вей не досчитается хотя бы одной из своих сосок, то устроит целый скандал.

Малыши, между тем, заснули. Поппи все еще не дотягивала по весу до своего возраста, однако была вытянутой и неуклюжей — прямо как Кэт, сплошные руки и ноги, и ничего общего с Меган, которая вся состояла из округлостей. Как и у Кэт, у Поппи была маленькая головка, отчего многие ее сверстники рядом с ней казались верзилами.

Но теперь, после всех страхов, вызванных ее преждевременным появлением на свет и несколькими неделями в отделении интенсивной терапии, сестры уже не волновались за Поппи. Ну и что из того, что она не толстенькая? Весь западный мир озабочен проблемой лишнего веса, так что Поппи попадала в самую струю. Вообще, Кэт даже теперь могла сказать, что Поппи станет высокой и тоненькой — и очень красивой. «Прямо как я, но гораздо красивее», — думала Кэт.

А маленькая Вей адаптировалась к новой жизни гораздо лучше, чем смели надеяться ее родители. В ней все еще прослеживались отпечатки прошлых страхов — например, три соски по ночам или постоянное стремление как можно аккуратнее выстроить своих обезьянок и говорящих лягушек в ряд. Столь преувеличенная любовь к порядку казалась неуместной у такого маленького ребенка, как Вей.

Но тем не менее, Вей была веселой и смышленой. Она обожала свои детские книжки и видеофильмы и могла смотреть их часами. Но поцелуи берегла исключительно для Джессики. И к тому же научилась плакать. «Паоло с Джессикой провели с ней большую работу, — думала Кэт. — Благодаря им Вей узнала, что такое жить дома».

— Что для тебя важнее? — требовательным тоном спросила Меган. Она уже начала переигрывать — последняя зацепка избалованного ребенка. — Водопроводчик или племянница?

— Но это же несправедливо! — Слышно было, что Джессика готова расплакаться. — Я за ней столько дней ухаживала, когда она лежала в инкубаторе! А ты в это время, между прочим, предавалась тоске! И потом я столько раз ее нянчила, пока ты была на работе!

«Какие они разные, эти две малышки!» — думала Кэт. Глаза маленькой Вей похожи на горячий шоколад, а у Поппи глазки светло-голубые, такие же, как у ее отца. И кожа у Поппи столь бела и безупречна, словно никогда не видела солнца, а у Вей кожа по цвету напоминает мед. Даже спят они по-разному. Малышка Вей забрасывает вверх ручки и поворачивает голову в профиль — во сне она похожа на спортсмена-тяжеловеса, готового в любую минуту отстоять свой титул. А Поппи сворачивается этакой бледнолицей запятой и деловито сосет большой палец, как будто все еще тоскует по теплу и уюту материнского тела. «За что ни возьмись — все у них разное», — думала Кэт. И тем не менее, не возникало ни малейших сомнений в том, что оба ребенка являются членами одной семьи.

— Ты всегда плачешь, когда тебе нечего возразить! — продолжала наступление Меган. В ее голосе слышались нотки триумфа.

— А ты всегда думаешь только о себе! — всхлипывая, ответила Джессика. — До чего же типично!

Кэт почувствовала, как ребенок дважды толкнул ее изнутри — и ручками, и ножками, — что означало: «Не забывай про меня!» Поглаживая живот, Кэт оставила спящих детей и пошла в комнату к сестрам.

«Разве я могу про тебя забыть?» — подумала она.

При виде Кэт сестры замолчали.

— В чем проблема? — осведомилась старшая, не зная, как реагировать на эту ссору: то ли сердиться, то ли смеяться. «Даже когда мне будет семьдесят пять лет, — думала она, — мне и тогда придется разнимать этих скандалисток, которые будут таскать друг у друга костыли или спорить о том, чья очередь кататься на инвалидной коляске».

Меган с Джессикой старались не смотреть ей в глаза.

— Ни в чем, — буркнула Меган, всем своим видом выражая высокомерие и неприступность. Она словно говорила: «Прошли те времена, когда вы могли меня третировать, как ребенка!»

Джессика взглянула на Кэт заплаканными глазами.

— У Меган завтра очередное собеседование с работодателем, — сказала она. — На Харли-стрит.

— На Уимпол-стрит! — в ярости уточнила Меган. — Временная ставка в репродуктивном центре.

— Опять собеседование? — Кэт знала, что сестра прошла больше десятка собеседований. Везде ей отвечали, что у них полно докторов, которые старше ее и опытнее.

— Куда ни войду, мне отказывают с ходу, — с горечью сказала Меган. — Но у Джесси завтра водопроводчик, и она не сможет присмотреть за Поппи.

Кэт видела, что Меган на грани отчаяния. Все эти годы сестра с легкостью сдавала экзамены — стоило ей войти в аудиторию, и она тут же становилась в ней звездой, отличницей, самой перспективной студенткой. Но реальный мир оказался далеко не так дружественно настроен к ней, как студенческая аудитория. Он повернулся к Меган спиной как раз тогда, когда женщина больше всего нуждалась в его снисхождении. Ее прежние успехи никого не вдохновляли.

Но у Джесси были свои проблемы. Она старалась скрыть от Паоло, что была измучена до предела жизнью на новом месте. Мало того, что ей впервые в жизни приходилось переживать из-за денег, — так это место словно возненавидело ее. Закатав рукава, Джессика пыталась сладить с засорившимся туалетом, с протекающей стиральной машиной и с причудами доисторической газовой плиты на кухне. Но отсутствие горячей воды и неработающее отопление оказались для нее чрезмерным испытанием.

— За Поппи завтра присмотрю я, — объявила Кэт, даже не раздумывая над тем, какие у нее планы на день.

— Но у тебя же завтра врач! — напомнила ей Джессика.

— А в чем дело? — забеспокоилась Меган. — Текущая проверка?

— Да, — ответила Кэт. — Я могу позвонить и передоговориться на следующий день. Или на любой другой. Так что ничего страшного. Я буду даже рада побыть денек дома, потому что у меня так опухли ноги, словно я перенесла длительное путешествие на самолете.

— Тебе надо регулярно ходить к врачу! — наставительным тоном сказала Меган.

— Я пойду, — заверила ее Кэт. — Когда ты устроишься на работу, а Джесси починит свой титан.

Зазвонил телефон. Кэт медленно прошла через всю комнату, словно ноги отказывались нести одновременно и ее ребенка, и ее саму. К тому времени, когда она подошла наконец к телефону, в автоответчике раздался голос Рори. Смущенный, запинающийся. Без свойственной ему иронии или теплоты, отметила про себя Кэт. Впрочем, чья тут вина?

Она даже не стала брать трубку.

— Я знаю, ты не хочешь, чтобы я звонил… Но ты должна знать, что твой отец очень любезно пригласил меня на свою свадьбу… И я собираюсь пойти… Даже если ты попросишь меня не ходить… Так что, э-э-э… то есть… Надеюсь, что у тебя все в порядке?

Затем автоответчик щелкнул и отключился, а потрясенная Кэт повернулась к сестрам. Джессика улыбалась, а Меган понимающе покачивала головой.

— В чем дело? — спросила Кэт.

— Он такой симпатичный мужчина! — сказала Джессика.

— Даже не пытайся сладить со своими проблемами в одиночку! — поддержала ее Меган.

— Кто бы говорил! — рассмеялась Кэт.

— Да, верно! — запальчиво воскликнула Меган. — Я-то знаю, что говорю! Одной через это пройти очень трудно. — Она повернулась к Джессике и посмотрела на нее совсем другим, потеплевшим взглядом. — Я знаю, что не одинока. Особенно когда вы обе здесь, рядом. Но все же у Поппи нет отца… а у меня, как теперь говорят, нет партнера.

— Да разве у тебя был выход? — с жаром поддержала ее Кэт. — Не могла же ты позволить ему через себя переступать, Меган. Это не в твоем стиле.

— Но я ведь уже перестала быть самой собой. Как вам объяснить? Теперь есть Поппи. Я постоянно себе говорю, что должна быть счастлива, потому что тогда мой ребенок тоже будет счастлив. Говорю, но сама уже не уверена, а правда ли это? Может быть, надо было потерпеть — продержаться как можно дольше. Ради своей дочери. Вернее, ради нас обеих. Когда человек живет сам по себе, ему не на кого опереться в трудную минуту.

— Ты все сделала правильно! — убежденно возразила Кэт. — Бросила его. Вернулась обратно.

Но Меган была уже не настолько молода, чтобы идти по жизни не оглядываясь назад и ни в чем не сомневаясь.

— А я вот не уверена, правильно я поступила или нет. Мы хотим, чтобы мужчины тащили на себе весь наш груз. Чтобы они были романтичными, сексуальными, эмоциональными. Но, может, мы слишком многого от них ждем? Может быть, мы самих себя оцениваем слишком высоко? Может, нам следует больше думать о своих детях?

— Неужели ты хочешь, чтобы Поппи росла с таким отцом? — раздраженно спросила Кэт. — «Где папа?» — спрашивает ребенок. «Твой папа трахает шведскую туристку!»

— Но Рори ведь хороший человек, — вставила слово Джессика.

— В мире полно хороших людей, — ответила Кэт.

— Так почему бы тебе с одним из них не сойтись?

Кэт недоверчиво помотала головой, устраиваясь поудобнее на диване:

— Что я слышу? Вы обе даете мне один и тот же совет?

— Просто я думаю, что мы должны относиться друг к другу добрее, — сказала Джессика. — Пока еще есть время.

— Когда ты снова выйдешь на работу, то не сможешь доверить ребенка своей гордыне, — вторила сестре Меган. — Ты его оставишь либо с кем-нибудь из родных, либо с чужим человеком. Поэтому я и говорю: не отказывайся от помощи, если есть такая возможность. Разве это нормально — отказывать человеку только потому, что ты боишься вновь оказаться брошенной?

Кэт сглотнула слюну.

— Что ты имеешь в виду? Что меня уже много раз бросали?

— Нет, — как можно мягче ответила Меган. — Я имею в виду, что нас всех уже однажды бросали. И, вообще, почему я не могу дать тебе совет? Мы все уже далеко не дети. — В ее словах слышалась печаль. — Посмотри на нас. Мы вполне взрослые люди.

Из другой комнаты послышались детские вопли. Кричала маленькая Вей — либо ей приснилось что-то страшное, либо она выронила во сне одну из своих сосок.

— Я пойду ее успокою, — сказала Кэт, пытаясь подняться с дивана. — А потом приготовлю нам что-нибудь поесть. Кажется, в холодильнике есть какие-то полуфабрикаты.

Меган с Джессикой обменялись взглядами. Эти взгляды говорили яснее слов: «Посмотри, что она для нас делает». И вдруг они вспомнили уставшую двенадцатилетнюю девочку, которая взвалила на свои детские плечи всю работу по дому, и засомневались, а смогут ли когда-нибудь вернуть ей этот старый долг.

Поэтому Джессика встала и сама отправилась успокаивать дочь, а Меган велела Кэт не вставать и подложила ей подушки под голову и под распухшие ноги.

— Ноги надо держать выше уровня сердца, — сказала она. — Это способствует оттоку крови.

Когда Джессика вернулась из спальни, Меган выяснила у сестер их пожелания и предпочтения и сбегала за едой в местный китайский ресторанчик. И все трое, как в детстве, устроились перед телевизором и стали есть, то и дело нарушая молчание взрывами хохота, а в доме не было никого, кто бы мог им сказать, что надо есть, сидя за столом.

Дети в спальне давно уже видели десятый сон, а Меган с Джессикой, не сговариваясь, продолжали ухаживать за Кэт, приносили ей чай, развлекали, как могли, и разными способами пытались показать своей старшей сестре, что отныне ей больше не придется все время быть сильной.

27

Все три дочери уже ждали его, нарядно одетые, искрящимися улыбками, с зажатыми в руках конфетти.

Этим конфетти они осыпали Джека Джуэлла, когда он появился из церкви под руку со своей роскошной рыжеволосой невестой.

Паоло даже отметил про себя, что каждая из сестер бросает конфетти на свой собственный манер.

Кэт работала методично: она внимательно прицеливалась, использовала преимущество в росте и била почти без промаха, то есть попадала жениху с невестой то в голову, то в грудь.

Джессика делала слабые неумелые броски снизу вверх и тут же начинала хихикать, потому что конфетти не долетали до цели.

Меган входила в азарт, суетилась и забрасывала конфетти не только новобрачных, но и всех, кто оказывался рядом с ними. Потом она обратилась к детям — к Поппи и Вей; начала подстрекать девочек, чтобы они подбирали упавшие на землю конфетти и снова бросали их в дедушку, и так до тех пор, пока яркие бумажки окончательно не смешались с опавшими листьями и другим уличным мусором, и это занятие им пришлось прекратить.

Насмеявшись и перецеловавшись вволю, три дочери Джека Джуэлла окружили папашу и приготовились услышать от него какие-нибудь напутственные слова на прощание: очередную глубокую мысль или упоминание о том, какой путь они вместе прошли и какой урок могут из этого извлечь. По крайней мере, так думала Кэт, которая долго представляла себе этот момент и готовилась услышать от своего отца нечто значительное, о чем можно будет потом долго-долго вспоминать.

Джек посмотрел на них со слезами на глазах и сказал:

— Ну, вот, наконец-то у нас у всех есть свои семьи.

Потом новобрачные уехали, и когда габаритные огни машины исчезли за поворотом, Кэт вдруг вспомнила, как ребенком, в фартуке и желтых хозяйственных перчатках, убирала и отмывала дом за младшими сестрами. И вдруг осознала, что не свободы ей всю жизнь хотелось, а лишь одного: чтобы все они стали настоящей семьей.

И вот теперь, стоя с сестрами на мостовой и провожая своего отца в новую для него жизнь, она поняла, что они уже давно стали настоящей семьей. Может быть, не самой благополучной и совершенной семьей, и, пожалуй, фотографию такой семьи вряд ли поместишь на упаковку зерновой каши для завтрака в рекламных целях. Но все равно они были настоящей, крепкой семьей, в которой все любили и поддерживали друг друга, даже несмотря на все жизненные перипетии, которые произошли с ними за долгие годы.

Они отправились пешком в сторону Риджент-парка, и тут у Меган зазвонил мобильный телефон. Весь свадебный караван, как по команде, остановился и наблюдал за тем, как меняется выражение лица Меган. Все сразу поняли, что случилось нечто неприятное.

Джессика несла на руках маленькую Вей, Кэт вела за ручку Поппи, а Меган держала в руках свои туфли, потому что давно отвыкла ходить на высоких каблуках, и у нее болели ноги. Паоло и Рори плелись в хвосте и везли за женщинами детские коляски. Лучи вечернего солнца блестели на серебряной обертке свадебного пирога.

— Мать в полицейском участке, — сказала Меган, захлопывая телефон.

Оказалось, что пока их отец венчался в церкви с Ханной, всего в какой-нибудь миле от них Оливию арестовали во время еженедельного визита к ней Грязного Дэйва.

— Теперь она сидит в участке на Боу-стрит, — продолжила Меган. — Кто-то из нас должен туда пойти.

Джессика повернулась к Кэт.

— Ты знала, что такое может случиться! Ты знала, что, связавшись с Грязным Дэйвом, она рискует нажить себе неприятности!

Кэт пожала плечами. Ничто не могло испортить ей настроения. На сроке в сорок недель она испытывала своеобразную меланхолическую радость оттого, что близится конец ее прекрасного праздника.

Ей не терпелось увидеть, наконец, своего долгожданного сына. Никогда в жизни она не чувствовала себя счастливее. Кэт потрогала живот — раз, два, три, не беспокойся, малыш, — и не смогла сдержать радостной улыбки. Как это прекрасно — носить внутри ребеночка! И просто стыд и срам, что такое чудесное приключение подходит к концу.

— Очевидно, полиция села на хвост Грязному Дэйву, и он привел их прямо в квартиру к матери, — сказала Меган. — Когда они забарабанили в дверь, она помогла ему спустить весь товар в туалет.

— Неужели ее теперь посадят? — воскликнула Джессика.

Кэт почувствовала, как все внутри напряглось. Наверняка очередная ложная тревога, подумала она, или правильнее назвать это фиктивным родовым заходом. За последние несколько недель она уже привыкла к схваткам Бракстона-Хикса. Но ведь скоро должны начаться настоящие схватки. На следующей неделе у нее прием в больнице, во время которого шейку матки смочат специальным простангландиновым гелем — в нем содержится гормон, который естественным образом продуцируется во время родов и несет в себе послание младенцу о том, что тело матери готово к рождению. «Скоро приземление, малыш!»

Акушерка со смехом твердила ей, что мужское семя богато простагландином, словно подбивая ее заняться любовью перед родами. Кэт, как правило, отвечала, что мужскому семени в шейке ее матки взяться неоткуда.

— По словам матери, Грязный Дэйв заявил ей, что если он пойдет ко дну, то потянет за собой и ее, — продолжала Меган.

Кэт глубоко вздохнула, почувствовав новую схватку, на этот раз более сильную и продолжительную.

— С тобой все в порядке? — спросила Меган.

— Он еще не совсем испекся, — через силу улыбнулась Кэт.

— Мне не хочется тебя расстраивать, — продолжала Джессика, — но как ты могла отправить родную мать к такому типу, как Грязный Дэйв?

— Все получилось само собой, — ответила Кэт.

Поппи обняла ее за ногу. Меган с улыбкой смотрела на них: в последнее время они стали очень близки: пока Меган была на работе, Кэт присматривала за племянницей. Меган нашла, наконец, место в репродуктивном центре на Уимпол-стрит, где работала на временной ставке вместо докторши, которая собралась рожать третьего ребенка. Деньги там платили потрясающие, но больше всего ей нравилось то, что она могла тратить на каждую пациентку по тридцать минут. Она снова была полна радужных надежд и идеалов, но теперь главный фокус ее идеалистических настроений несколько сместился. Меган поняла, что не может взять на себя ответственность за весь земной шар, однако вполне способна приносить пользу собственной семье.

Кэт предоставила ей с Поппи крышу над головой, а Меган, в свою очередь, работала за обеих. Кэт ухаживала за племянницей так, как ни один чужой человек не сможет.

Вполне возможно, положение дел изменится, и сестрам станет легче, если кто-нибудь из них найдет мужчину своей жизни. Но сейчас Меган была счастлива и даже удивлялась, как это она решилась когда-то уехать от своей семьи.

Конечно, правда и то, что у каждой сестры была своя жизнь. С появлением Вей Джессика перестала уделять Поппи столько времени, сколько раньше. Когда у Кэт родится сын, у нее тоже появятся свои заботы. Меган прекрасно знала, что так, как сейчас, не может длиться вечно, и в будущем все поменяется. Но теперь она поняла самое главное: что она никогда не останется одна, пока живы сестры. И Поппи тоже не останется одна.

— Но ведь… она же наша мать! — не унималась Джессика. — Несмотря ни на что, Кэт, она все еще наша мать!

Кэт ничего не ответила. Она не хотела спорить. Но в глубине души подумала: чтобы стать матерью, сорока недель недостаточно. На это уходит вся жизнь.

Все вместе они дошли до площади Портленда, где стояло сверкающее черное такси Паоло. Было решено, что в полицию поедет Джессика с маленькой Вей. Оставшиеся долго смотрели им вслед, а Поппи махала ручкой, пока такси не исчезло из виду.

— Имей сердце, Кэт, — сказала Меган. — Оливия — больная женщина.

Кэт и сама не хотела быть бессердечной. Потому что это означало бы, что она точно такая же, как ее мать. Чтобы сгладить впечатление от собственной черствости, она подняла на руки Поппи, поцеловала ее в щечку и взглянула на сестру:

— Сердце, говоришь? Слушай, Меган, если с моим сердцем что-то не в порядке, то вся вина за это ложится на эту старую…

И тут Меган увидела Уоррена Марли, который вышел к ним навстречу из-за угла. Сперва она никак не могла взять в толк, как он ее нашел, но совершенно не удивилась: в конце концов, они сейчас находятся очень близко от того места, где она работает. Да и разве так трудно найти человека в пределах одного города? Но потом Меган стало некогда предаваться подобного рода размышлениям, потому что она заметила в его руке нечто вроде ножа. И тут же ей на ум пришла другая мысль: как, в сущности, безлюдны эти широкие, красивые улицы, на которых располагалось множество посольств и офисов, ныне запертых или пустых, потому что все разъехались на выходные.

Кроме них, вокруг не было ни души.

Уоррен Марли пошел прямо на них: на двух женщин с ребенком и мужчину, толкающего перед собой детскую прогулочную коляску. Лицо Марли было перекошено от ненависти. Он что-то выкрикивал, какие-то ругательства, от которых сам становился храбрее и, наконец, пришел в бешенство. Нож в его руке Меган идентифицировала как ковровый резак.

Он грубо оттолкнул в сторону Кэт с Поппи на руках и хотел было рубануть Меган по лицу. Она отпрянула, но при этом оступилась на бордюрном камне и упала на мостовую. Марли снова кинулся на нее.

Но тут Рори отбросил в сторону коляску и произвел хрестоматийный прием под названием удар пяткой в повороте.

Пятка Рори угодила обидчику в щеку, тот упал на четвереньки, но ножа из рук не выпустил. Рори тоже потерял равновесие на ступеньке между тротуаром и мостовой и вместо того, чтобы нанести новый удар, сам завертелся на месте и рухнул рядом с ним на колени. Марли не преминул воспользоваться этим преимуществом и замахнулся резаком. Рори взвыл от боли, потому что лезвие попало ему в ягодицу.

Тут Марли быстро вскочил на ноги, отвернулся от Рори и снова пошел на Меган. Рори зажимал руками задницу, из которой хлестала кровь, промочив насквозь брюки.

Кэт бросилась на спину Марли, но тот успел наклониться вперед и перебросить ее через плечо. Она почувствовала, как он сперва цепко схватил ее за руку, перекинул через себя, а затем швырнул на ближайший газон. Поле боя, таким образом, осталось за Марли: Рори был повержен, Кэт повержена, а ковровый резак у него из рук так никто и не смог выбить.

Тут Меган увидела лицо своей дочери — ребенок в страхе спрятался за газонную ограду, — и кровь в ней вскипела.

Марли снова рубанул ножом прямо перед ее носом — с дикой, сокрушительной силой. Но Меган видела приближение лезвия и успела выбросить вперед левую руку. Она на несколько секунд заблокировала лезвие левым предплечьем и в то же время правым кулаком нанесла обидчику удар в нос. В этот удар она вложила всю свою силу и сноровку.

Нос Марли сломался с приятным хрустом.

«Ага, — подумала Меган, — удары кистью, оказывается, очень хорошо работают».

Она видела, как Марли выронил из рук резак, отшатнулся и прижал обе руки к своему развороченному носу. Из него текла кровь. Марли взвыл от боли и потрясения и рухнул возле газонной ограды, за которой пряталась Поппи. Ребенок опрометью бросился к матери. От стыда и отчаяния Марли зарыдал. Меган взяла ребенка на руки и подошла к нему.

— А теперь убирайся вон, — сказала она. — Если не хочешь еще больших неприятностей, убирайся с дороги.

Она выбросила ковровый резак в сточный люк и пошла туда, где рядом с Рори на коленях стояла Кэт. Они оба стояли в позиции молящихся; Кэт пыталась остановить кровь, которая продолжала, пульсируя, течь из его раны.

— Только не умирай, — бормотала при этом Кэт. — Я тебя очень прошу, только не умирай.

И вот тут-то все и началось. Схватка, которая усиливалась с каждой минутой. Боль уже напоминала самые тяжелые месячные боли, а затем вдруг ни с того, ни с сего исчезла. Кэт почувствовала, что внутри нее словно прорвалась какая-то маленькая дамба. И вдруг поняла, что роды должны были начаться еще днем, во время исполнения свадебного гимна.

— Меган! — едва слышно произнес Рори, кривясь от нестерпимой боли, но с явным торжеством в голосе. — Наконец-то ты вспомнила… ой-ой-ой!.. карате! С чего бы это?

Кэт в отчаянии смотрела на Меган, изо всех сил сжимая свой живот и беспомощно хватая ртом воздух. И, не спуская свою дочь с рук, Меган сосредоточила внимание на сестре.

— Наконец-то пришла моя очередь тебе помогать, Кэт.

И на заднем сиденье машины Рори Меган приняла у своей сестры здорового крепкого мальчика.

Каким-то непонятным образом на больничной койке хватило места всем троим.

Кэт с маленьким Отисом на руках и Рори, который прилег тут же и легонько поддерживал рукой головку своего сына. Волосики на голове ребенка были похожи на пух из птичьего крыла.

Кэт потрогала щечку сына, и он повернул к ней личико в поисках молока, и тепла, и любви, и жизни.

Его ничего не видящие глазки, беззубый ротик, миниатюрные пальчики на ручках и ножках, его ритмичное дыхание и способность беззаботно засыпать — все это стало для его счастливых родителей неисчерпаемым источником удивления и восторга.

Гордость Кэт не имела границ — она даже забыла про послеродовую усталость, радость заглушала боль, а любовь — эта невероятная любовь, которая каким-то удивительным образом вспыхнула у нее внутри, — заступила собой все прежние страхи и сомнения.

К ней приходили посетители. Вот пришел Джек Джуэлл с Ханной, своей новой женой. Вот пришел Джейк, сын Рори. Они приносили цветы, сладости и одежду, которая по сравнению с Отисом казалась огромной. А потом к ней заглянула Меган, и две сестры взяли друг друга за руки и весело рассмеялись, а потом немножко всплакнули и признались друг другу в любви — впервые в жизни, и решили, что Отис когда-нибудь непременно станет грозой женских сердец.

Потом из полицейского отделения на Боу-стрит пришли Паоло, Джессика и маленькая Вей, и Джессика подержала Отиса на своих руках и восхитилась его красотой, а потом немножко его покачала, словно являлась крупным специалистом в этих вопросах (что, в сущности, было истинной правдой).

Джессика рассказала, что полицейские проявили чудеса понимания и отпустили мать с предупреждением, и даже Грязный Дэйв каким-то образом избежал серьезного наказания — ввиду особых обстоятельств, так как наркотики использовались в медицинских целях.

Кэт то и дело бросала взгляды на дверь, но одного посетителя так и не дождалась.

Ее мать так и не пришла в больницу, чтобы взглянуть на своего единственного внука, и на какое-то мгновение Кэт вновь ощутила себя одиннадцатилетней девочкой, в сердце которой зияла незаживающая рана. Но это длилось всего лишь мгновение, а потом Кэт решила, что сама возьмет и отнесет сына к бабушке.

Она скажет Оливии: «Посмотри, твой ребенок дал жизнь другому ребенку». И даже если мать не увидит в этом чуда и не испытает никакой радости, Кэт не будет держать на нее обиды, а только пожалеет ее.

Кэт посмотрела на своего сына, такого красивого и совершенного, и на мужчину рядом с ней — мужчину, который пытался устроиться как-нибудь так, чтобы не сидеть на заднице, и подумала, что эту забавную рану он получил, защищая их двоих от нападения хулигана, и тут же поняла, что обязана ему жизнью.

Тут к ней на кровать присел Паоло с двумя маленькими девочками на руках, Вей и Поппи, и обе стали торжественно разглядывать это странное существо, которое было гораздо меньше их самих. А потом его тронула за плечо Меган.

— Тебя ждет Джессика, — сказала она, забирая Поппи у него из рук. — В коридоре.

Паоло сперва ничего не понял, а потом кивнул, взял Вей за ручку и вывел из палаты. Джессика ждала его напротив двери.

— Ты еще не догадался? — спросила она.

Паоло посмотрел на жену, все еще одетую в праздничное платье и с конфетти, застрявшими в волосах, и у него не возникло ни малейших представлений, о чем он должен был догадаться. Разве на сегодня мало приключений?

— Иди сюда, глупый! — воскликнула Джессика. Она взяла его руку и положила себе на живот, а потом заглянула ему в глаза, и он тоже посмотрел в ее глаза — в глаза, которые знал лучше своих.

И тут у него отвисла челюсть. Оказывается, такое в жизни случается. Челюсть у человека действительно может отвиснуть, а рот — непроизвольно раскрыться.

— Не может быть! — потрясенно сказал он.

— Может! И не только может, но уже определенно есть! Меган тебе все объяснит. С научной точки зрения. Впрочем, в жизни есть вещи, которых не понять даже докторам. Я имею в виду нашу удачу.

Паоло продолжал смотреть на жену, и от навернувшихся слез ее красивое лицо поплыло у него перед глазами. Он не знал, что сказать. Он даже не понимал, что чувствует в этот момент.

И тогда он поднял на руки дочь, и она посмотрела на него своими огромными карими глазами, и в этих глазах светилась старая, как мир, радость — радость ребенка, который знает, что он любим, и чувствует себя в безопасности.

Новый роман автора культовых книг «Man and Boy» и «Man and Wife»

Три сестры. Кэт. Джессика. Меган. Мать бросила их, когда старшей было одиннадцать. И теперь, через много лет, Кэт дорожит свободой, мечтая отдохнуть от воспитания младших девочек и бесконечных забот по хозяйству. Младшая Меган, расставшись с бойфрендом, проводит ночь с незнакомцем и — о ужас! — спустя месяц обнаруживает, что беременна. Как такое могло случиться с ней, специалистом по планированию семьи?! А вот Джессике, мечтающей о ребенке от любимого человека, забеременеть никак не удается… Мужчины. Женщины. И вечная дилемма отношений.

Тони Парсонс — известный британский журналист и автор мирового бестселлера «Man and Boy». Его книги справедливо сравнивают с «Дневником Бриджит Джонс». Такое же доброе отношение к жизни, легкая ирония, немного философии и умение говорить о самых сокровенных проблемах тридцатилетних.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Тони Парсонс
Семья

Часть I Мир — это хрустящее печенье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть II Семья из двух человек

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть III Самая естественная вещь в мире

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27