Шараев Миша

Узбекистан 1987-89, в сапогах

… волна горячего воздуха, пошатнувшая нас, стайку испуганных мальчишек, на выходе из самолета. Никогда раньше я не ощущал такой оглушающей жары!

потом долго на поезде, по несколько человек на полке, остатки домашней еды, водка, сопровождающий офицер смотрит на пьяных с глумливой иронией, но не возражает; за окном удивительная желто-коричневая пустыня – о, о, пацаны, смотрите, верблюд!!! – и посреди нее непонятно откуда взявшееся магометанское кладбище с синими куполами…

ворота открываются; мы, похмельно щурясь, неумело строимся; много яркого, слепящего, солнце, беленые заборы, стены казарм, разметка на плацу. Сильно пахнет известкой и еще чем-то незнакомым…

… через много лет, в транзитной зоне аэропорта Ашхабад, я узнал и этот запах, и коридоры и стены, в окне была видна одинокая чинара, очень хотелось туда, но было нельзя…

«Э! Салабоны! Вешайтесь!», – там в стороне, стоят и насмешливо смотрят эти страшные, усатые, в тапочках и расстегнутом до пупа х/б («Слышь, братан, кроссы скидывай, все равно там отберут!»), нам пока мимо;

в столовую, где один из них быстро и больно стрижет нас, вместе с волосами на пол падает что-то непоправимое…

* * *

Сказать, что в следующие месяцы меня сильно интересовало всякое краеведение, это - ну, как бы, хм... Но я чувствовал, что нахожусь в очень необычном месте.

... ранним утром, я (намотанные в спешке и неудобно сбившиеся портянки) стою в строю таких же, только вскочивших с кроватей, ничего не соображаю и даже не пытаюсь вникнуть, почему на нас так громко орут. Несколько секунд неподвижности, пока еще не надо никуда бежать...

... удивительные азиатские голуби (горлицы, как я потом узнал), тонкошеие, изящные, топчутся в метре от начальственного хромового сапога. Их гуление сливается с округлыми вскриками других птиц и стрекочущими волнами насекомых. Это ненадолго: еще час, солнце окрепнет, растеряет утреннюю нежность, и вся эта живность умолкнет, пришибленная жарой.

первые месяцы в увольнения нас не пускали, но по дороге на работу (цемент, лопата, стройбат) можно было, привалившись к борту грузовика, рассматривать урывками: непривычное устройство улиц (вдоль заборов и домов обязательная канава, арык), женщин, одетых в яркие разноцветные штаны, мужчин в халатах и тюбетейках, увитые виноградом шпалеры в садах, вывески: на кумаче: хош гельдиниз!, на продуктовой лавке: озик овкатлар. Узбекистан.

Работать с непривычки и по жаре было поначалу убийственно тяжело, но иногда можно было урвать праздности (невозможной в казарме), ожидая цементовозку, например. Несколько минут поваляться в тени и понаблюдать за местной живностью.

Мне нравились богомолы с прижатыми к груди лапками, зеленые, полупрозрачные, незаметно замершие среди листьев. А еще были мохнатые свирепые черные тарантулы, одного из которых мы поймали в банку, от бессильной злости он вцеплялся и перемалывал в щепки любую деревяшку, засунутую к нему... Встречались и черепахи, и громадные вараны - но чаще всего мы работали в пустыне или в лишенных жизни местах вроде цемзавода.

Иногда работали с гражданскими. Бригадиром был русский, Васильич, маленькая сухощавая гнида, любитель с оттяжкой ударить в ухо. Меня он оставил в покое после того как я схватил кирпич и сказал: «Еще тронешь - уебу!». Не знаю, хватило бы у меня духу и в самом деле ударить - но ведь и он тоже этого не знал.

В бригаде Васильича было трое узбеков-каменщиков, тихих. Говорили они немного, в свободные минуты садились на корточки и молчали. Может, говорить им мешал насвай - смесь известки с каким-то растительным слабым наркотиком (типа индийского пана, бетеля), который кидается под язык. Называлось это «курить насвай», хотя табака в нем не было. К нам они относились сочувственно и иногда угощали нас, вечно голодных, блаженно вкусными лепешками. Кстати, на узбекском русском говорят не «лепешки принесли», а - «лепешка пришла».

Обед (возвращаемся в часть). «Слева колонной по одному, для приема пищи...». Поначалу это «прием пищи» казалось мне особенно идиотским... Потом - ничего, привык.

а вечером... Перед отбоем, нас рассаживали в ленинской комнате на просмотр программы «Время», многие потихоньку кемарили, а я ждал прогноза погоды, после которого, под красивую музыку, показывали Москву - заваленный осенними листьями Гоголевский бульвар, а однажды, удача, совсем мои места - детей, катающихся (как я когда-то) с ледяной горки у Новодевичьего монастыря.

потом еще немного воплей...

и, наконец, можно, прикрыв голову одеялом, спрятаться в тайное, личное, только мое!

целую ночь до 05.45 утра.

* * *

А ведь Средняя Азия нам (должна быть) особенно небезразлична – как Индия британцам, или Магриб французам. У них ведь там остались Калькутта с дворцами, памятник Виктории, готический университет в Бомбее и певучее «pleease!», выскакивающее вдруг в потоке речи на хинди; алжирские города с бульварами, платанами, домами с жалюзи, мансардами… Pattiserie, boulangerie, таблички со старыми названиями улиц…

Странно, что мало кто чувствует это так, ведь в Средней Азии тоже много русского. И даже русского населения, хотя и значительно меньше, чем было.

И, что не менее важно, воспитанной в русской культуре национальной интеллигенции – инерции, которой, может быть, хватит еще на одно поколение. Я таких встречал. Ведь если было чего хорошего в Советском Союзе – так это что-то вроде межнациональной гармонии, тщательно выстроенной, с учетом традиционных связей и воспитанием терпимости к чужому.

В многонациональных республиках начальников назначали исходя из баланса местных племен и народностей. В Дагестане, например, на одной из высших должностей обязательно должен был быть аварец, на другой – даргинец. А где-то в третьих заместителях – русский.

Все это было фактически потеряно во времена правления сначала прекраснодушного (и тем смертельно для окружающих опасного) идеалиста, а потом и вовсе запойного дурака, и сменилось представлением о каких-то безличных и одинаковых «гражданах», которых в природе не существует. Думаю, если по уму, то чеченская проблема, например, запросто решилась бы, если б Дудаеву рассказали, какой он герой, дали большую звезду на погоны и самую красивую фуражку, а потом назначили начальником элитных частей спецназа… Двух войн не было б, а спецназ получился бы хороший. В принципе, так оно в итоге (но после десяти лет мясорубки) и произошло.

в Узбекистане в этом смысле все было устроено грамотно, и узбеки с недоумением отнеслись к неожиданно свалившейся на них независимости, но потом вошли во вкус. Русские, иногда бросая все, побежали в Россию, в Европу, в Израиль, кто куда мог… Где все равно чувствовали себя чужими и тосковали по родным местам.

потому что, узбеки обрусевали, читали русские книги и привыкали к пиджакам, но и русские обузбечивались, хотя и особым, колониальным образом. Несколько раз я слышал (особенно в Ташкенте) выражение «европейская колония», в это понятие включались славяне, немцы, армяне, евреи, татары, даже корейцы – в общем, русско-говорящее, неузбекское население. Достаточно высокий социальный статус русских (инженеров, учителей, рабочих) приводил к большей (в отличие от метрополии) сплоченности и иным нормам поведения. Сильно сошло на нет свойственное северным народам пьянство, но появилась склонность к южному гедонизму… Русским стали нравиться мягкие халаты, сидение в чайханах, непривычно мягкий климат… А чудом сохранившиеся (Ташкент был сильно разрушен землетрясением 1966 года) дореволюционные особняки русской администрации поражали непривычным тропическим размахом, обильными садами и вообще не-русской организацией пространства… Было в этом что-то такое… киплинговское.

Несколько переживших землетрясение русских районов Ташкента (сейчас уничтожаемых нынешним ханом ради азиатского шика) были узнаваемы архитектурно. И вообще, Ташкент был просторным, неплохо организованным, чистым городом, выгодно отличающимся от обычных азиатских мегаполисов-помоек. Редкий случай, когда даже советская архитектура была продуманной и по своему изысканной.

насколько это было наносным, показало время…

… однажды нас, нескольких «военных строителей», выпросил на день по хозяйству мелкий строительный начальник, узбек. Работы были проделаны, хозяин вздохнул, и изменившимся голосом предложил: Давай, ребята, дом кушать заходи! Лагман, манты, все есть!

дом был большим, добротным снаружи, и находился в типичной узбекской махале (что-то вроде пригорода, частного сектора по нашему). Пол внутри оказался глиняным, но покрытым коврами. Ковры были и на беленых известкой стенах. У стен друг напротив друга стояли ДВА телевизора, аккуратно прикрытых кружевными салфетками. Дастархан, подушки, никаких стульев.

Мелькнула и снова исчезла, принеся угощение, жена.

Хозяин ненадолго вышел, и вернулся преображенный: халат-чапан , тюбетейка, мягкие туфли. Начальственная строгость исчезла, чужая европейская скорлупка с легкостью была отброшена вместе с опостылевшими галстуком и пиджаком…

за дастарханом сидел добродушный восточный хозяин.

* * *

Где-то через полгода нас впервые отпустили в увольнение.

Старшина роты выстроил нас, одетых в кургузые кителя и фуражки, и провел инструктаж:

«Тааак, товарищи военные строители! Ваша задача какая? Вышел в город, туда-сюда пошел, бабу снял, по-быстрому выебал – и обратно, без опозданий! Пьяных – на кичу!»

(прапорщик этот запомнился тем, как в первый же армейский день он (раздраженный, видимо, моей неуместной созерцательностью), знакомил меня с армейскими порядками:

– Эй, боец! Очки сними!

– А? Что, извините? Зачем?

– Не зачем, а так точно, товарищ прапорщик!

и – хлобысь в глаз!)

… я выхожу из ворот, быстрым шагом дохожу до поворота…

смотрю налево: никого!

направо: тоже никого!

впервые за полгода – один!

Ну, и чудесненько.

… можно просто ехать в автобусе, смотреть в окно. Можно, не торопясь, пешком. Можно – мороженого.

Здесь ходят люди по каким-то своим совершенно нормальным делам, и думают о нормальном. Девушки ходят, в легких платьицах, ну боже ж ты мой. А я, наряженный в какую-то клоунскую одежду – словно невидимый.

Навои был городом промышленным, а значит сильно (не менее чем наполовину) русским. И современным. Но современным по-азиатски: дома тут строили иначе. Светлыми и какими-то легкими на вид, и даже лифты тут выходили прямо во двор, а вместо коридоров были подвешенные сбоку галереи, огражденные дырчатыми каменными решетками. Во дворах столики под тенистыми навесами, увитыми плющом. На окнах непривычные деревянные ставни, спасающие от жары. Широкие зеленые бульвары, заполненные ослепительно нарядными (казалось мне) людьми. Универмаги и универсамы.

Узбеки жили по махалям вокруг новостроечного центра. Чтобы попасть в настоящий Узбекистан, надо было идти на базар.

… ох, каких хоттабычей я видел на базаре! каких хоттабычей!

в засаленных чапанах и кожаных ичигах, сидящих на грудах арбузов или дынь, с пачками рублей в руках, в каких-то невообразимых! чалмах, с белоснежными бородами, темными морщинистыми лицами…

но влеком я был на базар далеко не только этнографическим интересом.

просто был голоден, а чтобы поесть – надо быть там, где узбеки.

«Э, солдат! Кеттык! Кильманда! Киль, киль! Сюда иди! Чай-май будишь? Плов-млов? Яхши?»

«Рахмат достум…»

Узбекская чайхана в исконном, базарном виде (а не гламурная чушь в Москве) – это ряд железных кроватей с сетками и матрасами, выставленных в ряд в тени навеса, увитого виноградом. Между кроватями стоят столики, на них ставятся чайники зеленого чая с примотанными проволокой крышками, пиалы… Плов, как правило, варят неподалеку, в громадном, ведер на десять, казане, на живом огне.

… на кроватях сидят мужчины в халатах, медленно так сидят.

интересовали их только Главные Вопросы: откуда приехал, сколько до дембеля, брат-сестра есть, родители здоровы?

напоследок еще деньги всовывали иногда.

* * *

Через полгода самое тяжелое осталось позади. Вслед за нашим московско-украинским призывом пришло новое поколение запуганных новичков, теперь это были казахи. Да и вообще я неплохо изучил незнакомые разновидности русского языка и обрел уверенность в обращении с людьми, с которыми мне ранее иметь дела не случалось.

… а потом, месяцев через восемь, меня вызвал к себе начальник штаба и (непривычно человеческим голосом) спросил, кивнув на электрическую печатную машинку: «Умеешь?»

«Так точно, товарищ майор, приходилось».

«Ну и хорошо. Парень ты грамотный, вон, незаконченное высшее… А то у нас контингент какой? Кто не с зоны, тот с кишлака…»

Так началось мое неожиданное восхождение к вершинам армейской карьеры в пределах 1506 военно-строительного отряда!

в каждой части есть такие лакомые убежища и предмет зависти, как место писаря, художника, фельдшера, хлебореза, каптерщика… Обладатель счастливого билета отличается от простых смертных развратным внешним видом, поволокой в глазах, неторопливостью движений и привычкой ходить в тапочках в неурочное время.

правда, я чуть с этого местечка не вылетел через месяц, потому что обнаглел и принялся исправлять ошибки. «Надо не «согласно приказа», а «согласно приказу», товарищ майор!». Но вовремя понял, что самое время поступиться принципами.

отношения с дагестанско-ингушским землячеством, немало попортившим мне жизнь в первые месяцы, резко улучшились после того, как я украл пачку пустых увольнительных с печатями (немыслимая ценность!) – они стали вежливы, и даже принялись искать общения.

… потом я начал учиться, сразу за нескольких тянущихся к заочному высшему образованию офицеров – делал задания по английскому и прочему чистописанию

что не могло не повлиять на мою судьбу в самом положительном смысле: вскоре я поехал домой в отпуск.

… еще не веря ничему, прошел от метро знакомой улицей, зашел, позвонил.

«Господи боже мой, ну какая же дурацкая форма!», сказала мама в дверях.

На следующий день она отпросилась с работы – «у меня ж сыночек приехал!!!», а я, быстренько обзвонив институтских приятелей, пропал на два дня…

не зная тогда, что это останется занозой в совести на много лет.

* * *

отпуск, наверное, был плохой идеей.

Потому что я как-то мгновенно привык и, вернувшись, почувствовал, что наркоз больше не действует. Оставшиеся несколько месяцев стали утомительными.

Распространенные дембельские развлечения, вроде мелкого садизма, меня не привлекали. Готовить парадный китель, обшивая его аксельбантами, вставлять пластиковые полоски в плечи и околыш фуражки, чтобы однажды ослепительной звездой прошествовать по улице от вокзала, а потом выйти из подъезда и, расправив плечи, присесть на лавочку у песочницы – нуууу… тоже… как-то не.

осталось – читать книжки (привез с собой, присылала мама), шляться по городу, который оказался, при ближайшем рассмотрении, не таким уж большим; завести там себе несколько знакомств, смешных.

очень хотелось куда-нибудь съездить посмотреть узбекское.

хоть раз за два года свозили бы в какую-нибудь Бухару, черти – хотя бы для отчетности, политико-воспитательная работа с личным составом 1506 ВСО, «согласно приказа», все такое…

* * *

Съездить «куда-нибудь» я решил сразу после обретения отдельности. А то, кто знает, вернусь ли еще в эти места…

… мы стоим у КПП, последний раз строем. Все – путево прикинуты, один я – белой (цветной) вороной в джинсах и свитерке, присланных из дома. Командует построением тот самый прапорщик, давно присмиревший и руками не махающий (а то ж бывало, после дембеля, и подлавливали!), потом командир части произносит нечто с попыткой сентиментальности (ой, да лааадно!), дежурный по КПП оттягивает ползущие со скрипом ворота…

– ну, пацаны, давайте!

что – все, что ли?

… очень было соблазнительно: поезд до Ташкента, самолет в Москву – все! Но я поехал в Самарканд. Бывшую столицу Тамерлана.

Походил по Регистону, позадирал голову на громадные облицованные ярко-голубой мозаикой купола и минареты древних медресе, купил в подарок маме глиняную чуду-юду с крыльями и змеиной головой, по привычке косил взглядом при виде патрулей, петлял по махалям, пил на базаре чашму с узбеками…

Сиабский базар! Под нависшими развалинами громадной мечети Биби-хонум (названной в честь любимой жены Тимура), огромный, жужжащий, ряды лепешек, халвы, горы дынь, арбузов, мешки специй, насвая, старики в длинных халатах, тысяча и одна ночь, сказка, небывальщина!

переночевал на скамейке на вокзале, натягивая рукава свитера на руки – холодно! апрель ведь, дни уже почти жаркие, а вот ночи…

сходил поесть плова с лепешкой на базар, посмотрел на мечеть – старинную сказку

и поехал домой.

Не было больше во мне места для Узбекистана.

* * *

как оказалось, я был в Узбекистане в последние его спокойные года (хотя резня в Фергане уже случилась).

… однажды узбекам стало ясно, что русские окончательно сбрендили, они пожали плечами и сказали: ну ок тогда. Бывший партийный секретарь переименовался в президенты, вместо памятников Ленину поставили памятники Тамерлану (который, понятно же, был узбеком), кириллицу заменили на непонятную простому декханину латиницу…

Иногда оттуда приходили неприятные новости: русские бегут, бросив все (иногда не по своей воле), а приличной шуткой стала надпись на почтовом ящике: «Русские! Не уезжайте! Нам нужны рабы!»

… я слышал об этом и недоумевал: что случилось с узбеками?!? Я их не такими помню. А потом подумал: а вот что со всеми нами случилось – то и с узбеками.

(кстати, это они, можно сказать, легко отделались – подумаешь, тирания: в соседнем Таджикистане со стороны афганской границы поперли бородатые, и начался кровавый ад).

… а я погрузился в Европу, и про Азию забыл. Лет на пятнадцать.

… а теперь вот про Европу забываю что-то.

в Узбекистане, впрочем, больше не был. Смотрю в интернете фото и почему-то ничего не узнаю.

но короткими вспышками, иногда:

… жара, желтая стена саманного кирпича, арык.

или вот:

… холодно, очень, невыносимо холодно. Кто-то умный затеял ремонт казармы в феврале, и кровати выставлены на улицу. Ради выживания, мы спим в обнимку по двое под одеялом, дышим в него, но, все равно, голый, не спасаемый чужим теплом бок немеет от пустынного ветра. Пора переворачиваться, я высовываюсь, открываю глаза:

над головой немыслимо яркие прекрасные звезды, бездонное небо, и Млечный Путь, недоступный человеческому пониманию.

* * *

На этом бы и закончить, красивенько так, звезды, млечный путь, все такое – но я, все же, добавлю:

совсем не жалею.

местами, конечно, так себе опыт, но его ценность стала понятна мне потом. Например, он помог избавиться от кое-какой дряни, свойственной таким вот очкастым, как я.

потому что теперь никто не уверит меня в том, что я молодец, а вокруг быдло. И я не такой уж прямо молодец (знаю свои пределы), и «быдло» – это просто люди, хорошие, плохие – разные. Нет уж, честь непонятно с какого перепугу присвоенного себе брахманства я охотно отдаю тем, кому это, по-видимому, интересней. Наслаждайтесь! Вам, возможно, дадут по роже – но это за дело.

Ну и Азия… Возможно, благодаря этой первой прививке мне так там хорошо. А маленькие смуглые люди, говорящие на тарабарском языке, не кажутся чем-то пугающим – а даже наоборот.

в общем, стоит некоторых временных неприятностей.

* * *

ну и, чтоб добавить веселого идиотизма:

ночь, казарма похрапывает, постанывает и попукивает, сапоги, обернутые портянками, стоят в ряд, дневальный тихо коматозит у тумбочки, и вдруг:

ПРОВЕРКА!

настоящий страшный полковник из Управления!!!

дневальный:

– Здравия желаю уауауауа!

…. полковник, сцепив пальцы на пузе, шагает по проходу, и вдруг останавливается.

котенок, незаконно притащенный дембелями потехи ради, в совершенно гражданской позе валяется на одеяле.

– Этта что такое, товарищ ефрейтор?

– Котенок, товарищ полковник!

– Что он тут делает?

– Спит, товарищ полковник!

– Тааак… Разбудить – и выгнать!

Фото (все современные, взяты из Живого Журнала Varandej )

Content

Шараев Миша Узбекистан 1987-89, в сапогах