Гоголь Николай Васильевич

Вий - русский и английский параллельные тексты

Nikolai Gogol

Николай Васильевич Гоголь

The Viy

Вий

As soon as the clear seminary bell began sounding in Kieff in the morning, the pupils would come flocking from all parts of the town.

Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки.

The students of grammar, rhetoric, philosophy, and theology hastened with their books under their arms over the streets.

Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой, брели в класс.

The "grammarians" were still mere boys. On the way they pushed against each other and quarrelled with shrill voices. Nearly all of them wore torn or dirty clothes, and their pockets were always crammed with all kinds of things - push-bones, pipes made out of pens, remains of confectionery, and sometimes even young sparrows. The latter would sometimes begin to chirp in the midst of deep silence in the school, and bring down on their possessors severe canings and thrashings.

Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью; как-то: бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки, а иногда и вишневые розги.

The "rhetoricians" walked in a more orderly way. Their clothes were generally untorn, but on the other hand their faces were often strangely decorated; one had a black eye, and the lips of another resembled a single blister, etc. These spoke to each other in tenor voices.

Риторы шли солиднее: платья у них были часто совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором.

The "philosophers" talked in a tone an octave lower; in their pockets they only had fragments of tobacco, never whole cakes of it; for what they could get hold of, they used at once.

Философы целою октавою брали ниже: в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было.

They smelt so strongly of tobacco and brandy, that a workman passing by them would often remain standing and sniffing with his nose in the air, like a hound.

Запасов они не делали никаких и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горелка иногда так далеко, что проходивший мимо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воздух.

About this time of day the market-place was generally full of bustle, and the market women, selling rolls, cakes, and honey-tarts, plucked the sleeves of those who wore coats of fine cloth or cotton.

Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и торговки с бубликами, булками, арбузными семечками и маковниками дергали наподхват за полы тех, у которых полы были из тонкого сукна или какой-нибудь бумажной материи.

"Young sir! Young sir! Here! Here!" they cried from all sides.

- Паничи! паничи! сюды! сюды! - говорили они со всех сторон.

"Bolls and cakes and tasty tarts, very delicious! I have baked them myself!"

- Ось бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! ей-богу, хороши! на меду! сама пекла!

Another drew something long and crooked out of her basket and cried,

Другая, подняв что-то длинное, скрученное из теста, кричала:

"Here is a sausage, young sir! Buy a sausage!"

- Ось сусулька! паничи, купите сусульку!

"Don't buy anything from her!" cried a rival. "See how greasy she is, and what a dirty nose and hands she has!"

- Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная - и нос нехороший, и руки нечистые...

But the market women carefully avoided appealing to the philosophers and theologians, for these only took handfuls of eatables merely to taste them.

Но философов и богословов они боялись задевать, потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью

Arrived at the seminary, the whole crowd of students dispersed into the low, large class-rooms with small windows, broad doors, and blackened benches.

По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам, находившимся в низеньких, довольно, однако же, просторных комнатах с небольшими окнами, с широкими дверьми и запачканными скамьями.

Suddenly they were filled with a many-toned murmur. The teachers heard the pupils' lessons repeated, some in shrill and others in deep voices which sounded like a distant booming. While the lessons were being said, the teachers kept a sharp eye open to see whether pieces of cake or other dainties were protruding from their pupils' pockets; if so, they were promptly confiscated.

Класс наполнялся вдруг разноголосными жужжаниями: авдиторы выслушивали своих учеников; звонкий дискант грамматика попадал как раз в звон стекла, вставленного в маленькие окна, и стекло отвечало почти тем же звуком; в углу гудел ритор, которого рот и толстые губы должны бы принадлежать, по крайней мере, философии. Он гудел басом, и только слышно было издали: бу, бу, бу, бу... Авдиторы, слушая урок, смотрели одним глазом под скамью, где из кармана подчиненного бурсака выглядывала булка, или вареник, или семена из тыкв.

When this learned crowd arrived somewhat earlier than usual, or when it was known that the teachers would come somewhat late, a battle would ensue, as though planned by general agreement. In this battle all had to take part, even the monitors who were appointed to look after the order and morality of the whole school.

Когда вся эта ученая толпа успевала приходить несколько ранее или когда знали, что профессора будут позже обыкновенного, тогда, со всеобщего согласия, замышляли бой, и в этом бою должны были участвовать все, даже и цензора, обязанные смотреть за порядком и нравственностию всего учащегося сословия.

Two theologians generally arranged the conditions of the battle: whether each class should split into two sides, or whether all the pupils should divide themselves into two halves.

Два богослова обыкновенно решали, как происходить битве: каждый ли класс должен стоять за себя особенно или все должны разделиться на две половины: на бурсу и семинарию.

In each case the grammarians began the battle. and after the rhetoricians had joined in, the former retired and stood on the benches, in order to watch the fortunes of the fray.

Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву.

Then came the philosophers with long black moustaches, and finally the thick-necked theologians.

Потом вступала философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в ужасных шароварах и с претолстыми шеями.

The battle generally ended in a victory for the latter, and the philosophers retired to the different class-rooms rubbing their aching limbs, and throwing themselves on the benches to take breath.

Обыкновенно оканчивалось тем, что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима в класс и помещалась отдыхать на скамьях.

When the teacher, who in his own time had taken part in such contests, entered the class-room he saw by the heated faces of his pupils that the battle had been very severe, and while he caned the hands of the rhetoricians, in another room another teacher did the same for the philosophers.

Профессор, входивший в класс и участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгоревшимся лицам своих слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то время, когда он сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богословами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению профессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что состояло в коротеньких кожаных канчуках.

On Sundays and Festival Days the seminarists took puppet - theatres to the citizens' houses.

В торжественные-дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по домам с вертепами.

Sometimes they acted a comedy, and in that case it was always a theologian who took the part of the hero or heroine - Potiphar or Herodias, etc.

Иногда разыгрывали комедию, и в таком случае всегда отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской колокольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу египетского царедворца.

As a reward for their exertions, they received a piece of linen, a sack of maize, half a roast goose, or something similar.

В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или половину вареного гуся и тому подобное.

All the students, lay and clerical, were very poorly provided with means for procuring themselves necessary subsistence, but at the same time very fond of eating; so that, however much food was given to them, they were never satisfied, and the gifts bestowed by rich landowners were never adequate for their needs.

Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые питали какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчитать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек, было бы совершенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования зажиточных владельцев не могли быть достаточны.

Therefore the Commissariat Committee, consisting of philosophers and theologians, sometimes dispatched the grammarians and rhetoricians under the leadership of a philosopher - themselves sometimes joining in the expedition - with sacks on their shoulders, into the town, in order to levy a contribution on the fleshpots of the citizens, and then there was a feast in the seminary.

Тогда сенат, состоявший из философов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством одного философа, - а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в сенаторском желудке. Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия сюртуков, простиравшихся по сие время: слово техническое, означавшее - далее пяток.

The most important event in the seminary year was the arrival of the holidays; these began in July, and then generally all the students went home.

Самое торжественное для семинарии событие было вакансии - время с июня месяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домам.

At that time all the roads were thronged with grammarians, rhetoricians, philosophers, and theologians.

Тогда всю большую дорогу усеивали грамматики, философы и богословы.

He who had no home of his own t would take up his quarters with some fellow-student's family; the philosophers and theologians looked out for tutors' posts, taught the children of rich farmers, and received for doing so a pair of new boots and sometimes also a new coat,

Кто не имел своего приюта, тот отправлялся к кому-нибудь из товарищей. Философы и богословы отправлялись на кондиции, то есть брались учить или приготовлять детей людей зажиточных, и получали за то в год новые сапоги, а иногда и на сюртук.

A whole troop of them would go off in close ranks like a regiment; they cooked their porridge in common, and encamped under the open sky.

Вся ватага эта тянулась вместе целым табором; варила себе кашу и ночевала в поле.

Each had a bag with him containing a shirt and a pair of socks.

Каждый тащил за собою мешок, в котором находилась одна рубашка и пара онуч.

The theologians were especially economical; in order not to wear out their boots too quickly, they took them off and carried them on a stick over their shoulders, especially when the road was very muddy.

Богословы особенно были бережливы и аккуратны: для того чтобы не износить сапогов, они скидали их, вешали на палки и несли на плечах, особенно когда была грязь.

Then they tucked up their breeches over their knees and waded bravely through the pools and puddles.

Тогда они, засучив шаровары по колени, бесстрашно разбрызгивали своими ногами лужи.

Whenever they spied a village near the highway, they at once left it, approached the house which seemed the most considerable, and began with loud voices to sing a psalm.

Как только завидывали в стороне хутор, тотчас сворочали с большой дороги и, приблизившись к хате, выстроенной поопрятнее других, становились перед окнами в ряд и во весь рот начинали петь кант.

The master of the house, an old Cossack engaged in agriculture, would listen for a long time with his head propped in his hands, then with tears on his cheeks say to his wife,

Хозяин хаты, какой-нибудь старый козак-поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом рыдал прегорько и говорил, обращаясь к своей жене:

"What the students are singing sounds very devout; bring out some lard and anything else of the kind we have in the house."

"Жинко! то, что поют школяры, должно быть очень разумное; вынеси им сала и что-нибудь такого, что у нас есть!" И целая миска вареников валилась в мешок. Порядочный кус сала, несколько паляниц, а иногда и связанная курица помещались вместе.

After thus replenishing their stores, the students would continue their way.

Подкрепившись таким запасом грамматики, риторы, философы и богословы опять продолжали путь.

The farther they went, the smaller grew their numbers, as they dispersed to their various houses, and left those whose homes were still farther on.

Чем далее, однако же, шли они, тем более уменьшалась толпа их. Все почти разбродились по домам, и оставались те, которые имели родительские гнезда далее других.

On one occasion, during such a march, three students left the main road in order to get provisions in some village, since their stock had long been exhausted.

Один раз во время подобного странствования три бурсака своротили с большой дороги в сторону, с тем чтобы в первом попавшемся хуторе запастись провиантом, потому что мешок у них давно уже был пуст.

This party consisted of the theologian Khalava, the philosopher Thomas Brutus, and the rhetorician Tiberius Gorobetz.

Это были: богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець.

The first was a tall youth with broad shoulders and of a peculiar character; everything which came within reach of his fingers he felt obliged to appropriate.

Богослов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвычайно странный нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно украдет.

Moreover, he was of a very melancholy disposition, and when he had got intoxicated he hid himself in the most tangled thickets so that the seminary officials had the greatest trouble in finding him.

В другом случае характер его был чрезвычайно мрачен, и когда напивался он пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило большого труда его сыскать там.

The philosopher Thomas Brutus was a more cheerful character.

Философ Хома Брут был нрава веселого.

He liked to lie for a long time on the same spot and smoke his pipe; and when he was merry with wine, he hired a fiddler and danced the "tropak."

Любил очень лежать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тропака.

Often he got a whole quantity of "beans", i.e. thrashings; but these he endured with complete philosophic calm, saying that a man cannot escape his destiny.

Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим равнодушием, -говоря, что чему быть, того не миновать.

The rhetorician Tiberius Gorobetz had not yet the right to wear a moustache, to drink brandy, or to smoke tobacco.

Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и курить люльки.

He only wore a small crop of hair, as though his character was at present too little developed. To judge by the great bumps on his forehead, with which he often appeared in the class-room, it might be expected that some day he would be a valiant fighter.

Он носил только оселедец, и потому характер его в то время еще мало развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хороший воин.

Khalava and Thomas often pulled his hair as a mark of their special favour, and sent him on their errands.

Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак своего покровительства и употребляли в качестве депутата.

Evening had already come when they left the high-road; the sun had just gone down, and the air was still heavy with the heat of the day.

Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе.

The theologian and the philosopher strolled along, smoking in silence, while the rhetorician struck off the heads of the thistles by the wayside with his stick.

Богослов и философ шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с будяков, росших по краям дороги.

The way wound on through thick woods of oak and walnut; green hills alternated here and there with meadows.

Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Отлогости и небольшие горы, зеленые и круглые, как куполы, иногда перемежевывали равнину.

Twice already they had seen cornfields, from which they concluded that they were near some village; but an hour had already passed, and no human habitation appeared.

Показавшаяся в двух местах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро должна появиться какая-нибудь деревня. Но уже более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья.

The sky was already quite dark, and only a red gleam lingered on the western horizon.

Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.

"The deuce!" said the philosopher Thomas Brutus. "I was almost certain we would soon reach a village."

- Что за черт! - сказал философ Хома Брут, -сдавалось совершенно, как будто сейчас будет хутор.

The theologian still remained silent, looked round him, then put his pipe again between his teeth, and all three continued their way.

Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в рот свою люльку, и все продолжали путь.

"Good heavens!" exclaimed the philosopher, and stood still.

- Ей-богу! - сказал, опять остановившись, философ.

"Now the road itself is disappearing."

- Ни чертова кулака не видно.

"Perhaps we shall find a farm farther on," answered the theologian, without taking his pipe out of his mouth.

- А может быть, далее и попадется какой-нибудь хутор, - сказал богослов, не выпуская люльки.

Meanwhile the night had descended; clouds increased the darkness, and according to all appearance there was no chance of moon or stars appearing.

Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие тучи усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни звезд, ни месяца.

The seminarists found that they had lost the way altogether.

Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно шли не по дороге.

After the philosopher had vainly sought for a footpath, he exclaimed,

Философ, пошаривши ногами во все стороны, сказал наконец отрывисто:

"Where have we got to?"

- А где же дорога?

The theologian thought for a while, and said,

Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил:

"Yes, it is really dark."

- Да, ночь темная.

The rhetorician went on one side, lay on the ground, and groped for a path; but his hands encountered only fox-holes.

Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но руки его попадали только в лисьи норы.

All around lay a huge steppe over which no one seemed to have passed.

Везде была одна степь, по которой, казалось, никто не ездил.

The wanderers made several efforts to get forward, but the landscape grew wilder and more inhospitable.

Путешественники еще сделали усилие пройти несколько вперед, но везде была та же дичь.

The philosopher tried to shout, but his voice was lost in vacancy, no one answered; only, some moments later, they heard a faint groaning sound, like the whimpering of a wolf.

Философ попробовал перекликнуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не встретил никакого ответа. Несколько спустя только послышалось слабое стенание, похожее на волчий вой.

"Curse it all! What shall we do?" said the philosopher.

- Вишь, что тут делать? - сказал философ.

"Why, just stop here, and spend the night in the open air," answered the theologian. So saying, he felt in his pocket, brought out his timber and steel, and lit hispipe.

- А что? оставаться и заночевать в поле! - сказал богослов и полез в карман достать огниво и закурить снова свою люльку.

But the philosopher could not agree with this proposal; he was not accustomed to sleep till he had first eaten five pounds of bread and five of dripping, and so he now felt an intolerable emptiness in his stomach.

Но философ не мог согласиться на это. Он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудовую краюху хлеба и фунта четыре сала и чувствовал на этот раз в желудке своем какое-то несносное одиночество.

Besides, in spite of his cheerful temperament, he was a little afraid of the wolves.

Притом, несмотря на веселый нрав свой, философ боялся несколько волков.

"No, Khalava," he said, "that won't do.

- Нет, Халява, не можно, - сказал он.

To lie down like a dog and without any supper!

- Как же, не подкрепив себя ничем, растянуться и лечь так, как собаке?

Let us try once more; perhaps we shall find a house, and the consolation of having a glass of brandy to drink before going to sleep."

Попробуем еще; может быть, набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить из ночь.

At the word "brandy," the theologian spat on one side and said,

При слове "горелка" богослов сплюнул в сторону и примолвил:

"Yes, of course, we cannot remain all night in the open air."

- Оно конечно, в поле оставаться нечего.

The students went on and on, and to their great joy they heard the barking of dogs in the distance.

Бурсаки пошли вперед, и, к величайшей радости их, в отдалении почудился лай.

After listening a while to see from which direction the barking came, they went on their way with new courage, and soon espied a light.

Прислушавшись, с которой стороны, они отправились бодрее и, немного пройдя, увидели огонек.

"A village, by heavens, a village!" exclaimed the philosopher.

- Хутор! ей-богу, хутор! - сказал философ.

His supposition proved correct; they soon saw two or three houses built round a courtyard.

Предположения его не обманули: через несколько времени они свидели, точно, небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе.

Lights glimmered in the windows, and before the fence stood a number of trees.

В окнах светился огонь. Десяток сливных дерев торчало под тыном.

The students looked through the crevices of the gates and saw a courtyard in which stood a large number of roving tradesmen's carts.

Взглянувши в сквозные дощатые ворота, бурсаки увидели двор, установленный чумацкими возами.

In the sky there were now fewer clouds, and here and there a star was visible.

Звезды кое-где глянули в это время на небе.

"See, brother!" one of them said, "we must now cry 'halt!' Cost what it may, we must find entrance and a night's lodging."

- Смотрите же, братцы, не отставать! во что бы то ни было, а добыть ночлега!

The three students knocked together at the gate, and cried

Три ученые мужа яростно ударили в ворота и закричали:

"Open!"

- Отвори!

The door of one of the houses creaked on its hinges, and an old woman wrapped in a sheepskin appeared.

Дверь в одной хате заскрыпела, и минуту спустя бурсаки увидели перед собою старуху в нагольном тулупе.

"Who is there?" she exclaimed, coughing loudly.

- Кто там? - закричала она, глухо кашляя.

"Let us spend the night here, mother; we have lost our way, our stomachs are empty, and we do not want to spend the night out of doors."

- Пусти, бабуся, переночевать. Сбились с дороги. Так в поле скверно, как в голодном брюхе.

"But what sort of people are you?"

- А что вы за народ?

"Quite harmless people; the theologian Khalava, the philosopher Brutus, and the rhetorician Gorobetz."

- Да народ необидчивый: богослов Халява, философ Брут и ритор Горобець.

"It is impossible," answered the old woman. "The whole house is full of people, and every corner occupied.

- Не можно, - проворчала старуха, - у меня народу полон двор, и все углы в хате заняты.

Where can I put you up?

Куды я вас дену?

You are big and heavy enough to break the house down.

Да еще всё какой рослый и здоровый народ! Да у меня и хата развалится, когда помещу таких.

I know these philosophers and theologians; when once one takes them in, they eat one out of house and home.

Я знаю этих философов и богословов. Если таких пьяниц начнешь принимать, то и двора скоро не будет.

Go farther on!

Пошли! пошли!

There is no room here for you!"

Тут вам нет места.

"Have pity on us, mother!

- Умилосердись, бабуся!

How can you be so heartless? Don't let Christians perish.

Как же можно, чтобы христианские души пропали ни за что ни про что?

Put us up where you like, and if we eat up your provisions, or do any other damage, may our hands wither up, and all the punishment of heaven light on us!"

Где хочешь помести нас. И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, -то пусть нам и руки отсохнут, и такое будет, что бог один знает. Вот что!

The old woman seemed a little touched.

Старуха, казалось, немного смягчилась.

"Well," she said after a few moments' consideration, "I will let you in; but I must put you in different rooms, for I should have no quiet if you were all together at night."

- Хорошо, - сказала она, как бы размышляя, - я впущу вас; только положу всех в разных местах: а то у меня не будет спокойно на сердце, когда будете лежать вместе.

"Do just as you like; we won't say any more about it," answered the students.

- На то твоя воля; не будем прекословить, -отвечали бурсаки.

The gates moved heavily on their hinges, and they entered the courtyard.

Ворота заскрыпели, и они вошли во двор.

"Well now, mother," said the philosopher, following the old woman, "if you had a little scrap of something! By heavens! my stomach is as empty as a drum.

- А что, бабуся, - сказал философ, идя за старухой, - если бы так, как говорят... ей-богу, в животе как будто кто колесами стал ездить.

I have not had a bit of bread in my mouth since early this morning!"

С самого утра вот хоть бы щепка была во рту.

"Didn't I say so?" replied the old woman.

- Вишь, чего захотел! - сказала старуха.

"There you go begging at once. But I have no food in the house, nor any fire."

- Нет у меня, нет ничего такого, и печь не топилась сегодня.

"But we will pay for everything," continued the philosopher. "We will pay early tomorrow in cash."

- А мы бы уже за все это, - продолжал философ, -расплатились бы завтра как следует - чистоганом. Да, - продолжал он тихо, - черта с два получишь ты что-нибудь!

"Go on and be content with what you get.

- Ступайте, ступайте! и будьте довольны тем, что дают вам.

You are fine fellows whom the devil has brought here!"

Вот черт принес какие нежных паничей!

Her reply greatly depressed the philosopher Thomas; but suddenly his nose caught the odour of dried fish; he looked at the breeches of the theologian, who walked by his side, and saw a huge fish's tail sticking out of his pocket. The latter had already seized the opportunity to steal a whole fish from one of the carts standing in the courtyard.

Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но вдруг нос его почувствовал запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары богослова, шедшего с ним рядом, и увидел, что из кармана его торчал преогромный рыбий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого карася.

He had not done this from hunger so much as from the force of habit. He had quite forgotten the fish, and was looking about to see whether he could not find something else to appropriate. Then the philosopher put his hand in the theologian's pocket as though it were his own, and laid hold of his prize.

И так как он это производил не из какой-нибудь корысти, но единственно по привычке, и, позабывши совершенно о своем карасе, уже разглядывал, что бы такое стянуть другое, не имея намерения пропустить даже изломанного колеса, -то философ Хома запустил руку в его карман, как в свой собственный, и вытащил карася.

The old woman found a special resting-place for each student; the rhetorician she put in a shed, the theologian in an empty store-room, and the philosopher in a sheep's stall.

Старуха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова заперла в пустую комору, философу отвела тоже пустой овечий хлев.

As soon as the philosopher was alone, he devoured the fish in a twinkling, examined the fence which enclosed the stall, kicked away a pig from a neighbouring stall, which had inquiringly inserted its nose through a crevice, and lay down on his right side to sleep like a corpse.

Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел плетеные стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любопытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть мертвецки.

Then the low door opened, and the old woman came crouching into the stall.

Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев.

"Well, mother, what do you want here?" asked the philosopher.

- А что, бабуся, чего тебе нужно? - сказал философ.

She made no answer, but came with out-stretched arms towards him.

Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками.

The philosopher shrank back; but she still approached, as though she wished to lay hold of him. A terrible fright seized him, for he saw the old hag's eyes sparkle in an extraordinary way.

"Эге-гм! - подумал философ. - Только нет, голубушка! устарела". Он отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять подошла к нему.

"Away with you, old witch, away with you!" he shouted.

- Слушай, бабуся! - сказал философ, - теперь пост; а я такой человек, что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться. Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова. Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском. - Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с богом! - закричал он.

But she still stretched her hands after him.

Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками.

He jumped up in order to rush out, but she placed herself before the door, fixed her glowing eyes upon him, and again approached him.

Он вскочил на ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.

The philosopher tried to push her away with his hands, but to his astonishment he found that he could neither lift his hands nor move his legs, nor utter an audible word.

Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что руки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на губах.

He only heard his heart beating, and saw the old woman approach him, place his hands crosswise on his breast, and bend his head down. Then with the agility of a cat she sprang on his shoulders, struck him on the side with a broom, and he began to run like a race-horse, carrying her on his shoulders.

Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих.

All this happened with such swiftness, that the philosopher could scarcely collect his thoughts. He laid hold of his knees with both hands in order to stop his legs from running; but to his great astonishment they kept moving forward against his will, making rapid springs like a Caucasian horse.

Все это случилось так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна.

Not till the house had been left behind them and a wide plain stretched before them, bordered on one side by a black gloomy wood, did he say to himself,

Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе:

"Ah! it is a witch!"

"Эге, да это ведьма".

The half - moon shone pale and high in the sky.

Обращенный месячный серп светлел на небе.

Its mild light, still more subdued by intervening clouds, fell like a transparent veil on the earth.

Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле.

Woods, meadows, hills, and valleys - all seemed to be sleeping with open eyes; nowhere was a breath of air stirring.

Леса, луга, небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь.

The atmosphere was moist and warm; the shadows of the trees and bushes fell sharply defined on the sloping plain.

В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину.

Such was the night through which the philosopher Thomas Brutus sped with his strange rider.

Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине.

A strange, oppressive, and yet sweet sensation took possession of his heart.

Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу.

He looked down and saw how the grass beneath his feet seemed to be quite deep and far away; over it there flowed a flood of crystal-clear water, and the grassy plain looked like the bottom of a transparent sea. He saw his own image, and that of the old woman whom he carried on his back, clearly reflected in it.

Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою.

Then he beheld how, instead of the moon, a strange sun shone there; he heard the deep tones of bells, and saw them swinging.

Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели.

He saw a water-nixie rise from a bed of tall reeds; she turned to him, and her face was clearly visible, and she sang a song which penetrated his soul; then she approached him and nearly reached the surface of the water, on which she burst into laughter and again disappeared.

Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему - и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось, - и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде...

Did he see it or did he not see it?

Видит ли он это или не видит?

Was he dreaming or was he awake?

Наяву ли это или снится?

But what was that below - wind or music? It sounded and drew nearer, and penetrated his soul like a song that rose and fell.

Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью...

"What is it?" he thought as he gazed into the depths, and still sped rapidly along.

"Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть.

The perspiration flowed from him in streams; he experienced simultaneously a strange feeling of oppression and delight in all his being.

Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение.

Often he felt as though he had no longer a heart, and pressed his hand on his breast with alarm.

Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою.

Weary to death, he began to repeat all the prayers which he knew, and all the formulas of exorcism against evil spirits. Suddenly he experienced a certain relief. He felt that his pace was slackening; the witch weighed less heavily on his shoulders, and the thick herbage of the plain was again beneath his feet, with nothing especial to remark about it.

Изнеможденный, растерянный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.

"Splendid!" thought the philosopher Thomas, and began to repeat his exorcisms in a still louder voice.

"Хорошо же!" - подумал про себя философ Хома и начал почти вслух произносить заклятия.

Then suddenly he wrenched himself away from under the witch, and sprang on her back in his turn.

Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину.

She began to run, with short, trembling steps indeed, but so rapidly that he could hardly breathe.

Старуха мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой.

So swiftly did she run that she hardly seemed to touch the ground.

Земля чуть мелькала под ним.

They were still on the plain, but owing to the rapidity of their flight everything seemed indistinct and confused before his eyes.

Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах.

He seized a stick that was lying on the ground, and began to belabour the hag with all his might.

Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил колотить старуху.

She uttered a wild cry, which at first sounded raging and threatening; then it became gradually weaker and more gentle, till at last it sounded quite low like the pleasant tones of a silver bell, so that it penetrated his innermost soul. Involuntarily the thought passed through his mind: "Is she really an old woman?"

Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и угрожающи, потом становились слабее, приятнее, чаще, и потом уже тихо, едва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу; и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха?

"Ah! I can go no farther," she said in a faint voice, and sank to the earth.

"Ох, не могу больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю.

He knelt beside her, and looked in her eyes. The dawn was red in the sky, and in the distance glimmered the gilt domes of the churches of Kieff .

Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели золотые главы вдали киевских церквей.

Before him lay a beautiful maiden with thick, dishevelled hair and long eyelashes.

Перед ним лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами.

Unconsciously she had stretched out her white, bare arms, and her tear-filled eyes gazed at the sky.

Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез.

Thomas trembled like an aspen-leaf. Sympathy, and a strange feeling of excitement, and a hitherto unknown fear overpowered him. He began to run with all his might.

Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во весь дух.

His heart beat violently, and he could not explain to himself what a strange, new feeling had seized him.

Дорогой билось беспокойно его сердце, и никак не мог он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело.

He did not wish to return to the village, but hastened towards Kieff, thinking all the way as he went of his weird, unaccountable adventure.

Он уже не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю дорогу о таком непонятном происшествии.

There were hardly any students left in the town; they were all scattered about the country, and had either taken tutors' posts or simply lived without occupation; for at the farms in Little Russia one can live comfortably and at ease without paying a farthing.

Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам, или на кондиции, или просто без всяких кондиций, потому что по хуторам малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники величиною в шляпу, не заплатив гроша денег.

The great half - decayed building in which the seminary was established was completely empty; and however much the philosopher searched in all its corners for a piece of lard and bread, he could not find even one of the hard biscuits which the seminarists were in the habit of hiding.

Большая разъехавшаяся хата, в которой помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал ни куска сала или, по крайней мере, старого книша, что, по обыкновению, запрятываемо было бурсаками.

But the philosopher found a means of extricating himself from his difficulties by making friends with a certain young widow in the market-place who sold ribbons, etc. The same evening he found himself being stuffed with cakes and fowl; in fact it is impossible to say how many things were placed before him on a little table in an arbour shaded by cherry-trees.

Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он прошел, посвистывая, раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с какою-то молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь и колеса, -и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курицею... и, словом, перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в маленьком глиняном домике среди вишневого садика.

Later, on the same evening the philosopher was to be seen in an ale-house. He lay on a bench, smoked his pipe in his usual way, and threw the Jewish publican a gold piece.

Того же самого вечера видели философа в корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению своему, люльку, и при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой.

He had a jug of ale standing before him, looked on all who went in and out in a cold-blooded, self-satisfied way, and thought no more of his strange adventure.

Перед ним стояла кружка. Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-довольными глазами и вовсе уже недумал о своем необыкновенном происшествии.** *

About this time a report spread about that the daughter of a rich colonel, whose estate lay about fifty versts distant from Kieff, had returned home one day from a walk in a quite broken-down condition. She had scarcely enough strength to reach her father's house; now she lay dying, and had expressed a wish that for three days after her death the prayers for the dead should be recited by a Kieff seminarist named Thomas Brutus.

Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, возвратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть до отцовского дома, находится при смерти и перед смертным часом изъявила желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут.

This fact was communicated to the philosopher by the rector of the seminary himself, who sent for him to his room and told him that he must start at once, as a rich colonel had sent his servants and a kibitka for him.

Об этом философ узнал от самого ректора, который нарочно призывал его в свою комнату и объявил, чтобы он без всякого отлагательства спешил в дорогу, что именитый сотник прислал за ним нарочно людей и возок.

The philosopher trembled, and was seized by an uncomfortable feeling which he could not define.

Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам не мог растолковать себе.

He had a gloomy foreboding that some evil was about to befall him.

Темное предчувствие говорило ему, что ждет его что-то недоброе.

Without knowing why, he declared that he did not wish to go.

Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет.

"Listen, Thomas," said the rector, who under certain circumstances spoke very politely to his pupils; "I have no idea of asking you whether you wish to go or not.

- Послушай, domine Хома! - сказал ректор (он в некоторых случаях объяснялся очень вежливо с своими подчиненными), - тебя никакой черт и не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь.

I only tell you that if you think of disobeying, I will have you so soundly flogged on the back with young birch-rods, that you need not think of having a bath for a long time."

Я тебе скажу только то, что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать, то прикажу тебя по спине и по прочему так отстегать молодым березняком, что и в баню не нужно будет ходить.

The philosopher scratched the back of his head, and went out silently, intending to make himself scarce at the first opportunity.

Философ, почесывая слегка за умом, вышел, не говоря ни слова, располагая при первом удобном случае возложить надежду на свои ноги.

Lost in thought, he descended the steep flight of steps which led to the court-yard, thickly planted with poplars; there he remained standing for a moment, and heard quite distinctly the rector giving orders in a loud voice to his steward, and to another person, probably one of the messengers sent by the colonel.

В раздумье сходил он с крутой лестницы, приводившей на двор, обсаженный тополями, и на минуту остановился, услышавши довольно явственно голос ректора, дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному из посланных за ним от сотника.

"Thank your master for the peeled barley and the eggs," said the rector; "and tell him that as soon as the books which he mentions in his note are ready, I will send them.

- Благодари пана за крупу и яйца, - говорил ректор, - и скажи, что как только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас пришлю.

I have already given them to a clerk to be copied.

Я отдал их уже переписывать писцу.

And don't forget to remind your master that he has some excellent fish, especially prime sturgeon, in his ponds; he might send me some when he has the opportunity, as here in the market the fish are bad and dear.

Да не забудь, мой голубе, прибавить пану, что на хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба, и особенно осетрина, то при случае прислал бы: здесь на базарах и нехороша и дорога.

And you, Jantukh, give the colonel's man a glass of brandy.

А ты, Явтух, дай молодцам по чарке горелки.

And mind you tie up the philosopher, or he will show you a clean pair of heels."

Да философа привязать, а не то как раз удерет.

"Listen to the scoundrel!" thought the philosopher. "He has smelt a rat, the long-legged stork!"

"Вишь, чертов сын! - подумал про себя философ, -пронюхал, длинноногий вьюн!"

He descended into the court-yard and beheld there a kibitka, which he at first took for a barn on wheels.

Он сошел вниз и увидел кибитку, которую принял было сначала за хлебный овин на колесах.

It was, in fact, as roomy as a kiln, so that bricks might have been made inside it.

В самом деле, она была так же глубока, как печь, в которой обжигают кирпичи.

It was one of those remarkable Cracow vehicles in which Jews travelled from town to town in scores, wherever they thought they would find a market.

Это был обыкновенный краковский экипаж, в каком жиды полсотнею отправляются вместе с товарами во все города, где только слышит их нос ярмарку.

Six stout, strong, though somewhat elderly Cossacks were standing by it.

Его ожидало человек шесть здоровых и крепких козаков, уже несколько пожилых.

Their gold-braided coats of fine cloth showed that their master was rich and of some importance; and certain little scars testified to their valour on the battle-field.

Свитки из тонкого сукна с кистями показывали, что они принадлежали довольно значительному и богатому владельцу. Небольшие рубцы говорили, что они бывали когда-то на войне не без славы.

"What can I do?" thought the philosopher. "There is no escaping one's destiny!" So he stepped up to the Cossacks and said

"Что ж делать? Чему быть, тому не миновать!" -подумал про себя философ и, обратившись к козакам, произнес громко:

"Good day, comrades."

- Здравствуйте, братья-товарищи!

"Welcome, Mr Philosopher!" some of them answered.

- Будь здоров, пан философ! - отвечали некоторые из козаков.

"Well, I am to travel with you!

- Так вот это мне приходится сидеть вместе с вами?

It is a magnificent vehicle," he continued as he got into it.

А брика знатная! - продолжал он, влезая.

"If there were only musicians present, one might dance in it."

- Тут бы только нанять музыкантов, то и танцевать можно.

"Yes, it is a roomy carriage," said one of the Cossacks, taking his seat by the coachman. The latter had tied a cloth round his head, as he had already found an opportunity of pawning his cap in the ale-house.

- Да, соразмерный экипаж! - сказал один из козаков, садясь на облучок сам-друг с кучером, завязавшим голову тряпицею вместо шапки, которую он успел оставить в шинке.

The other five, with the philosopher, got into the capacious kibitka, and sat upon sacks which were filled with all sorts of articles purchased in the city.

Другие пять вместе с философом полезли в углубление и расположились на мешках, наполненных разною закупкою, сделанною в городе.

"I should like to know," said the philosopher, "if this equipage were laden with salt or iron, how many horses would be required to draw it?"

- Любопытно бы знать, - сказал философ, - если бы, примером, эту брику нагрузить каким-нибудь товаром - положим, солью или железными клинами: сколько потребовалось бы тогда коней?

"Yes," said the Cossack who sat by the coachman, after thinking a short time, "it would require a good many horses."

- Да, - сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, - достаточное бы число потребовалось коней.

After giving this satisfactory answer, the Cossack considered himself entitled to remain silent for the whole of the rest of the journey.

После такого удовлетворительного ответа козак почитал себя вправе молчать во всю дорогу.

The philosopher would gladly have found out who the colonel was, and what sort of a character he had. He was also curious to know about his daughter, who had returned home in such a strange way and now lay dying, and whose destiny seemed to be mingled with his own; and wanted to know the sort of life that was lived in the colonel's house.

Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее: кто таков был этот сотник, каков его нрав, что слышно о его дочке, которая таким необыкновенным образом возвратилась домой и находилась при смерти и которой история связалась теперь с его собственною, как у них и что делается в доме?

But the Cossacks were probably philosophers like himself, for in answer to his inquiries they only blew clouds of tobacco and settled themselves more comfortably on their sacks.

Он обращался к ним с вопросами; но козаки, верно, были тоже философы, потому что в ответ на это молчали и курили люльки, лежа на мешках.

Meanwhile, one of them addressed to the coachman on the box a brief command:

Один только из них обратился к сидевшему на козлах вознице с коротеньким приказанием:

"Keep your eyes open, Overko, you old sleepy-head, and when you come to the ale-house on the road to Tchukrailoff, don't forget to pull up and wake me and the other fellows if we are asleep."

"Смотри, Оверко, ты старый разиня; как будешь подъезжать к шинку, что на Чухрайловской дороге, то не позабудь остановиться и разбудить меня и других молодцов, если кому случится заснуть".

Then he began to snore pretty loud.

После этого он заснул довольно громко.

But in any case his admonition was quite superfluous; for scarcely had the enormous equipage begun to approach the aforesaid ale-house, than they all cried with one mouth

Впрочем, эти наставления были совершенно напрасны, потому что едва только приблизилась исполинская брика к шинку на Чухрайловской дороге, как все в один голос закричали:

"Halt! Halt!"

"Стой!"

Besides this, Overko's horse was accustomed to stop outside every inn of its own accord.

Притом лошади Оверка были так уже приучены, что останавливались сами перед каждым шинком.

In spite of the intense July heat, they all got out and entered a low, dirty room where a Jewish innkeeper received them in a friendly way as old acquaintances.

Несмотря на жаркий июльский день, все вышли из брики, отправились в низенькую запачканную комнату, где жид-корчмарь с знаками радости бросился принимать своих старых знакомых.

He brought in the skirt of his long coat some sausages, and laid them on the table, where, though forbidden by the Talmud, they looked very seductive.

Жид принес под полою несколько колбас из свинины и, положивши на стол, тотчас отворотился от этого запрещенного талмудом плода.

All sat down at table, and it was not long before each of the guests had an earthenware jug standing in front of him.

Все уселись вокруг стола. Глиняные кружки показались пред каждым из гостей.

The philosopher Thomas had to take part in the feast, and as the Little Russians when they are intoxicated always begin to kiss each other or to weep, the whole room soon began to echo with demonstrations of affection.

Философ Хома должен был участвовать в общей пирушке. И так как малороссияне, когда подгуляют, непременно начнут целоваться или плакать, то скоро вся изба наполнилась лобызаниями:

"Come here, come here, Spirid, let me embrace thee!"

"А ну, Спирид, почеломкаемся!" -

"Come here, Dorosch, let me press you to my heart!"

"Иди сюда, Дорош, я обниму тебя!"

One Cossack, with a grey moustache, the eldest of them all, leant his head on his hand and began to weep bitterly because he was an orphan and alone in God's wide world.

Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подставивши руку под щеку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни отца, ни матери и что он остался одним-один на свете.

Another tall, loquacious man did his best to comfort him, saying,

Другой был большой резонер и беспрестанно утешал его, говоря:

"Don't weep, for God's sake, don't weep! For over there - God knows best."

"Не плачь, ей-богу не плачь! что ж тут... уж бог знает как и что такое".

The Cossack who had been addressed as Dorosch was full of curiosity, and addressed many questions to the philosopher Thomas.

Один, по имени Дорош, сделался чрезвычайно любопытен и, оборотившись к философу Хоме, беспрестанно спрашивал его:

"I should like to know," he said, "what you learn in your seminary; do you learn the same things as the deacon reads to us in church, or something else?"

- Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и дьяк читает в церкви, или чему другому?

"Don't ask," said the consoler; "let them learn what they like.

- Не спрашивай! - говорил протяжно резонер, -пусть его там будет, как было.

God knows what is to happen; God knows everything."

Бог уж знает, как нужно; бог все знает.

"No, I will know," answered Dorosch, "I will know what is written in their books; perhaps it is something quite different from that in the deacon's book."

- Нет, я хочу знать, - говорил Дорош, - что там написано в тех книжках. Может быть, совсем другое, чем у дьяка.

"Good heavens!" said the other, "why all this talk?

- О, боже мой, боже мой! - говорил этот почтенный наставник. - И на что такое говорить?

It is God's will, and one cannot change God's arrangements."

Так уж воля божия положила. Уже что бог дал, того не можно переменить.

"But I will know everything that is written; I will enter the seminary too, by heaven I will!

- Я хочу знать все, что ни написано. Я пойду в бурсу, ей-богу, пойду!

Do you think perhaps I could not learn?

Что ты думаешь, я не выучусь?

I will learn everything, everything."

Всему выучусь, всему!

"Oh, heavens!" exclaimed the consoler, and let his head sink on the table, for he could no longer hold it upright.

- О, боже ж мой, боже мой!.. - говорил утешитель и спустил свою голову на стол, потому что совершенно был не в силах держать ее долее на плечах.

The other Cossacks talked about the nobility, and why there was a moon in the sky.

Прочие козаки толковали о панах и о том, отчего на небе светит месяц.

When the philosopher Thomas saw the state they were in, he determined to profit by it, and to make his escape.

Философ Хома, увидя такое расположение голов, решился воспользоваться и улизнуть.

In the first place he turned to the grey-headed Cossack, who was lamenting the loss of his parents.

Он сначала обратился к седовласому козаку, грустившему об отце и матери:

"But, little uncle," he said to him, "why do you weep so? I too am an orphan!

- Что ж ты, дядько, расплакался, - сказал он, - я сам сирота!

Let me go, children; why do you want me?"

Отпустите меня, ребята.. на волю! На что я вам!

"Let him go!" said some of them, "he is an orphan, let him go where he likes."

-Пустим его на волю! - отозвались некоторые. -Ведь он сирота. Пусть себе идет, куда хочет. - О, боже ж мой, боже мой! - произнес утешитель, подняв свою голову. - Отпустите его! Пусть идет себе!

They were about to take him outside themselves, when the one who had displayed a special thirst for knowledge, stopped them, saying,

И козаки уже хотели сами вывесть его в чистое поле, но тот, который показал свое любопытство, остановил их, сказавши:

"No, I want to talk with him about the seminary; I am going to the seminary myself."

- Не трогайте: я хочу с ним поговорить о бурсе. Я сам пойду в бурсу...

Moreover, it was not yet certain whether the philosopher could have executed his project of flight, for when he tried to rise from his chair, he felt as though his feet were made of wood, and he began to see such a number of doors leading out of the room that it would have been difficult for him to have found the right one.

Впрочем, вряд ли бы этот побег мог совершиться, потому что когда философ вздумал подняться из-за стола, то ноги его сделались как будто деревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое множество, что вряд ли бы он отыскал настоящую.

It was not till evening that the company remembered that they must continue their journey.

Только ввечеру вся эта компания вспомнила, что нужно отправляться далее в дорогу.

They crowded into the kibitka, whipped up the horses, and struck up a song, the words and sense of which were hard to understand.

Взмостившись в брику, они потянулись, погоняя лошадей и напевая песню, которой слова и смысл вряд ли бы кто разобрал.

During a great part of the night, they wandered about, having lost the road which they ought to have been able to find blindfolded. At last they drove down a steep descent into a valley, and the philosopher noticed, by the sides of the road, hedges, behind which he caught glimpses of small trees and house-roofs.

Проколесивши большую половину ночи, беспрестанно сбиваясь с дороги, выученной наизусть, они наконец спустились с крутой горы в долину, и философ заметил по сторонам тянувшийся частокол, или плетень, с низенькими деревьями и выказывавшимися из-за них крышами.

All these belonged to the colonel's estate.

Это было большое селение, принадлежавшее сотнику.

It was already long past midnight. The sky was dark, though little stars glimmered here and there; no light was to be seen in any of the houses.

Уже было далеко за полночь; небеса были темны, и маленькие звездочки мелькали кое-где. Ни в одной хате не видно было огня.

They drove into a large court-yard, while the dogs barked.

Они взъехали, в сопровождении собачьего лая, на двор.

On all sides were barns and cottages with thatched roofs.

С обеих сторон были заметны крытые соломою сараи и домики.

Just opposite the gateway was a house, which was larger than the others, and seemed to be the colonel's dwelling.

Один из них, находившийся как раз посередине против ворот, был более других и служил, как казалось, пребыванием сотника.

The kibitka stopped before a small barn, and the travellers hastened into it and laid themselves down to sleep.

Брика остановилась перед небольшим подобием сарая, и путешественники наши отправились спать.

The philosopher however attempted to look at the exterior of the house, but, rub his eyes as he might, he could distinguish nothing; the house seemed to turn into a bear, and the chimney into the rector of the seminary.

Философ хотел, однако же, несколько обсмотреть снаружи панские хоромы; но как он ни пялил свои глаза, ничто не могло означиться в ясном виде: вместо дома представлялся ему медведь; из трубы делался ректор.

Then he gave it up and lay down to sleep.

Философ махнул рукою и пошел спать.

When he woke up the next morning, the whole house was in commotion; the young lady had died during the night.

Когда проснулся философ, то весь дом был в движении: в ночь умерла панночка.

The servants ran hither and thither in a distracted state; the old women wept and lamented; and a number of curious people gazed through the enclosure into the court-yard, as though there were something special to be seen.

Слуги бегали впопыхах взад и вперед. Старухи некоторые плакали. Толпа любопытных глядела сквозь забор на панский двор, как будто бы могла что-нибудь увидеть.

The philosopher began now to inspect the locality and the buildings, which he had not been able to do during the night.

Философ начал на досуге осматривать те места, которые он не мог разглядеть ночью.

The colonel's house was one of those low, small buildings, such as used formerly to be constructed in Russia.

Панский дом был низенькое небольшое строение, какие обыкновенно строились в старину в Малороссии.

It was thatched with straw; a small, high-peaked gable, with a window shaped like an eye, was painted all over with blue and yellow flowers and red crescent-moons; it rested on little oaken pillars, which were round above the middle, hexagonal below, and whose capitals were adorned with quaint carvings.

Он был покрыт соломою. Маленький, острый и высокий фронтон с окошком, похожим на поднятый кверху глаз, был весь измалеван голубыми и желтыми цветами и красными полумесяцами. Он был утвержден на дубовых столбиках, до половины круглых и снизу шестигранных, с вычурною обточкою вверху.

Under this gable was a small staircase with seats at the foot of it on either side.

Под этим фронтоном находилось небольшое крылечко со скамейками по обеим сторонам.

The walls of the house were supported by similar pillars.

С боков дома были навесы на таких же столбиках, инде витых.

Before the house stood a large pear-tree of pyramidal shape, whose leaves incessantly trembled.

Высокая груша с пирамидальною верхушкою и трепещущими листьями зеленела перед домом.

A double row of buildings formed a broad street leading up to the colonel's house.

Несколько амбаров в два ряда стояли среди двора, образуя род широкой улицы, ведшей к дому.

Behind the barns near the entrance-gate stood two three-cornered wine-houses, also thatched with straw; each of the stone walls had a door in it, and was covered with all kinds of paintings.

За амбарами, к самым воротам, стояли треугольниками два погреба, один напротив другого, крытые также соломою. Треугольная стена каждого из них была снабжена низенькою дверью и размалевана разными изображениями.

On one was represented a Cossack sitting on a barrel and swinging a large pitcher over his head; it bore the inscription

На одной из них нарисован был сидящий на бочке козак, державший над головою кружку с надписью:

"I will drink all that!"

"Все выпью".

Elsewhere were painted large and small bottles, a beautiful girl, a running horse, a pipe, and a drum bearing the words

На другой фляжка, сулеи и по сторонам, для красоты, лошадь, стоявшая вверх ногами, трубка, бубны и надпись:

"Wine is the Cossack's joy."

"Вино - козацкая потеха".

In the loft of one of the barns one saw through a huge round window a drum and some trumpets.

Из чердака одного из сараев выглядывал сквозь огромное слуховое окно барабан и медные трубы.

At the gate there stood two cannons.

У ворот стояли две пушки.

All this showed that the colonel loved a cheerful life, and the whole place often rang with sounds of merriment.

Все показывало, что хозяин дома любил повеселиться и двор часто оглашали пиршественные клики.

Before the gate were two windmills, and behind the house gardens sloped away; through the tree-tops the dark chimneys of the peasants' houses were visible.

За воротами находились две ветряные мельницы. Позади дома шли сады; и сквозь верхушки дерев видны были одни только темные шляпки труб скрывавшихся в зеленой гуще хат.

The whole village lay on a broad, even plateau, in the middle of a mountain-slope which culminated in a steep summit on the north side.

Все селение помещалось на широком и ровном уступе горы. С северной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора.

When seen from below, it looked still steeper. Here and there on the top the irregular stems of the thick steppe-brooms showed in dark relief against the blue sky.

При взгляде на нее снизу она казалась еще круче, и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе.

The bare clay soil made a melancholy impression, worn as it was into deep furrows by rain-water.

Обнаженный глинистый вид ее навевал какое-то уныние. Она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами.

On the same slope there stood two cottages, and over one of them a huge apple-tree spread its branches; the roots were supported by small props, whose interstices were filled with mould.

На крутом косогоре ее в двух местах торчали две хаты; над одною из них раскидывала ветви широкая яблоня, подпертая у корня небольшими кольями с насыпною землей.

The apples, which were blown off by the wind, rolled down to the court-yard below.

Яблоки, сбиваемые ветром, скатывались в самый панский двор.

A road wound round the mountain to the village.

С вершины вилась по всей горе дорога и, опустившись, шла мимо двора в селенье.

When the philosopher looked at this steep slope, and remembered his journey of the night before, he came to the conclusion that either the colonel's horses were very sagacious, or that the Cossacks must have very strong heads, as they ventured, even when the worse for drink, on such a road with the huge kibitka.

Когда философ измерил страшную круть ее и вспомнил вчерашнее путешествие, то решил, что или у пана были слишком умные лошади, или у козаков слишком крепкие головы, когда и в хмельном чаду умели не полететь вверх ногами вместе с неизмеримой брикою и багажом.

When the philosopher turned and looked in the opposite direction, he saw quite another picture.

Философ стоял на высшем в дворе месте, и когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему представился совершенно другой вид.

The village reached down to the plain; meadows stretched away to an immense distance, their bright green growing gradually dark; far away, about twenty versts off, many other villages were visible.

Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далекое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более нежели на двадцать верст.

To the right of these meadows were chains of hills, and in the remote distance one saw the Dnieper shimmer and sparkle like a mirror of steel.

С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр.

"What a splendid country!" said the philosopher to himself.

- Эх, славное место! - сказал философ.

"It must be fine to live here! One could catch fish in the Dnieper, and in the ponds, and shoot and snare partridges and bustards; there must be quantities here.

- Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и крольшнепами! Впрочем, я думаю, и дроф немало в этих лугах.

Much fruit might be dried here and sold in the town, or, better still, brandy might be distilled from it, for fruit-brandy is the best of all.

Фруктов же можно насушить и продать в город множество или, еще лучше, выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится.

But what prevents me thinking of my escape after all?"

Да не мешает подумать и о том, как бы улизнуть отсюда.

Behind the hedge he saw a little path which was almost entirely concealed by the high grass of the steppe.

Он приметил за плетнем маленькую дорожку, совершенно закрытую разросшимся бурьяном.

The philosopher approached it mechanically, meaning at first to walk a little along it unobserved, and then quite quietly to gain the open country behind the peasants' houses. Suddenly he felt the pressure of a fairly heavy hand on his shoulder.

Он поставил машинально на нее ногу, думая наперед только прогуляться, а потом тихомолком, промеж хат, да и махнуть в поле, как внезапно почувствовал на своем плече довольно крепкую руку.

Behind him stood the same old Cossack who yesterday had so bitterly lamented the death of his father and mother, and his own loneliness.

Позади его стоял тот самый старый козак, который вчера так горько соболезновал о смерти отца и матери и о своем одиночестве.

"You are giving yourself useless trouble, Mr Philosopher, if you think you can escape from us," he said. " One cannot run away here; and besides, the roads are too bad for walkers.

- Напрасно ты думаешь, пан философ, улепетнуть из хутора! - говорил он. - Тут не такое заведение, чтобы можно было убежать; да и дороги для пешехода плохи.

Come to the colonel; he has been waiting for you for some time in his room."

А ступай лучше к пану: он ожидает тебя давно в светлице.

"Yes, of course!

- Пойдем!

What are you talking about? I will come with the greatest pleasure," said the philosopher, and followed the Cossack.

Что ж... Я с удовольствием, - сказал философ и отправился вслед за козаком.

The colonel was an elderly man; his moustache was grey, and his face wore the signs of deep sadness. He sat in his room by a table, with his head propped on both hands.

Сотник, уже престарелый, с седыми усами и с выражением мрачной грусти, сидел перед столом в светлице, подперши обеими руками голову.

He seemed about five-and-fifty, but his attitude of utter despair, and the pallor on his face, showed that his heart had been suddenly broken, and that all his former cheerfulness had for ever disappeared.

Ему было около пятидесяти лет; но глубокое уныние на лице и какой-то бледно-тощий цвет показывали, что душа его была убита и разрушена вдруг, в одну минуту, и вся прежняя веселость и шумная жизнь исчезла навеки.

When Thomas entered with the Cossack, he answered their deep bows with a slight inclination of the head.

Когда взошел Хома вместе с старым козаком, он отнял одну руку и слегка кивнул головою на низкий их поклон. Хома и козак почтительно остановились у дверей.

"Who are you, whence do you come, and what is your profession, my good man?" asked the colonel in an even voice, neither friendly nor austere.

- Кто ты, и откудова, и какого звания, добрый человек? - сказал сотник ни ласково, ни сурово.

"lama student of philosophy; my name is Thomas Brutus."

- Из бурсаков, философ Хома Брут.

"And who was your father?"

- А кто был твой отец?

"I don't know, sir."

- Не знаю, вельможный пан.

"And your mother?"

- А мать твоя?

"I don't know either; I know that I must have had a mother, but who she was, and where she lived, by heavens, I do not know."

- И матери не знаю. По здравому рассуждению, конечно, была мать; но кто она, и откуда, и когда жила - ей-богу, добродию, не знаю.

The colonel was silent, and seemed for a moment lost in thought.

Сотник помолчал и, казалось, минуту оставался в задумчивости.

"Where did you come to know my daughter?"

- Как же ты познакомился с моею дочкою?

"I do not know her, gracious sir; I declare I do not know her."

- Не знакомился, вельможный пан, ей-богу, не знакомился. Еще никакого дела с панночками не имел, сколько ни живу на свете. Цур им, чтобы не сказать непристойного.

"Why then has she chosen you, and no one else, to offer up prayers for her?"

- Отчего же она не другому кому, а тебе именно назначила читать?

The philosopher shrugged his shoulders.

Философ пожал плечами:

"God only knows.

- Бог его знает, как это растолковать.

It is a well-known fact that grand people often demand things which the most learned man cannot comprehend; and does not the proverb say,

Известное уже дело, что панам подчас захочется такого, чего и самый наиграмотнейший человек не разберет; и пословица говорит:

' Dance, devil, as the Lord commands!'"

"Скачи, враже, як пан каже!"

"Aren't you talking nonsense, Mr Philosopher?"

- Да не врешь ли ты, пан философ?

"May the lightning strike me on the spot if I lie."

- Вот на этом самом месте пусть громом так и хлопнет, если лгу.

"If she had only lived a moment longer," said the colonel sadly, "then I had certainly found out everything.

- Если бы только минуточкой долее прожила ты, -грустно сказал сотник, - то, верно бы, я узнал все.

She said, 'Let no one offer up prayers for me, but send, father, at once to the seminary in Kieff for the student Thomas Brutus; he shall pray three nights running for my sinful soul - he knows.' But what he really knows she never said.

"Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час в Киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает..." А что такое знает, я уже не услышал.

The poor dove could speak no more, and died.

Она, голубонька, только и могла сказать, и умерла.

Good man, you are probably well known for your sanctity and devout life, and she has perhaps heard of you."

Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею и богоугодными делами, и она, может быть, наслышалась о тебе.

"What? Of me?" said the philosopher, and took a step backward in amazement.

- Кто? я? - сказал бурсак, отступивши от изумления.

"I and sanctity!" he exclaimed, and stared at the colonel.

- Я святой жизни? - произнес он, посмотрев прямо в глаза сотнику.

"God help us, gracious sir!

- Бог с вами, пан!

What are you saying? It was only last Holy Thursday that I paid a visit to the tart-shop."

Что вы это говорите! да я, хоть оно непристойно сказать, ходил к булочнице против самого страстного четверга.

"Well, she must at any rate have had some reason for making the arrangement, and you must begin your duties today."

-Ну... верно, уже недаром так назначено. Ты должен с сего же дня начать свое дело.

"I should like to remark to your honour - naturally everyone who knows the Holy Scripture at all can in his measure - but I believe it would be better on this occasion to send for a deacon or subdeacon.

-Я бы сказал на это вашей милости... оно, конечно, всякий человек, вразумленный Святому писанию, может по соразмерности... только сюда приличнее бы требовалось дьякона или, по крайней мене, дьяка.

They are learned people, and they know exactly what is to be done. I have not got a good voice, nor any official standing.

Они народ толковый и знают, как все это уже делается, а я... Да у меня и голос не такой, и сам я - черт знает что. Никакого виду с меня нет.

You may say what you like, but I shall carry out all my dove's wishes.

- Уж как ты себе хочешь, только я все, что завещала мне моя голубка, исполню, ничего не пожалея.

If you read the prayers for her three nights through in the proper way, I will reward you; and if not - I advise the devil himself not to oppose me!"

И когда ты с сего дня три ночи совершишь, как следует, над нею молитвы, то я награжу тебя; а не то - и самому черту не советую рассердить меня.

The colonel spoke the last words in such an emphatic way that the philosopher quite understood them.

Последние слова произнесены были сотником так крепко, что философ понял вполне их значение.

"Follow me!" said the colonel.

- Ступай за мною! - сказал сотник.

They went into the hall.

Они вышли в сени.

The colonel opened a door which was opposite his own.

Сотник отворил дверь в другую светлицу, бывшую насупротив первой.

The philosopher remained for a few minutes in the hall in order to look about him; then he stepped over the threshold with a certain nervousness.

Философ остановился на минуту в сенях высморкаться и с каким-то безотчетным страхом переступил через порог.

The whole floor of the room was covered with red cloth.

Весь пол был устлан красной китайкой.

In a corner under the icons of the saints, on a table covered with a gold-bordered, velvet cloth, lay the body of the girl.

В углу, под образами, на высоком столе лежало тело умершей, на одеяле из синего бархата, убранном золотою бахромою и кистями.

Tall candles, round which were wound branches of the " calina," stood at her head and feet, and burned dimly in the broad daylight.

Высокие восковые свечи, увитые калиною, стояли в ногах и в головах, изливая свой мутный, терявшийся в дневном сиянии свет.

The face of the dead was not to be seen, as the inconsolable father sat before his daughter, with his back turned to the philosopher.

Лицо умершей было заслонено от него неутешным отцом, который сидел перед нею, обращенный спиною к дверям.

The words which the latter overheard filled him with a certain fear:

Философа поразили слова, которые он услышал:

"I do not mourn, my daughter, that in the flower of your age you have prematurely left the earth, to my grief; but I mourn, my dove, that I do not know my deadly enemy who caused your death.

- Я не о том жалею, моя наймилейшая мне дочь, что ты во цвете лет своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне, оставила землю.

Had I only known that anyone could even conceive the idea of insulting you, or of speaking a disrespectful word to you, I swear by heaven he would never have seen his children again, if he had been as old as myself; nor his father and mother, if he had been young. And I would have thrown his corpse to the birds of the air, and the wild beasts of the steppe.

Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был, лютый враг мой, причиною твоей смерти. И если бы я знал, кто мог подумать только оскорбить тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе, то, клянусь богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар, как и я; ни своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степным.

But woe is me, my flower, my dove, my light! I will spend the remainder of my life without joy, and wipe the bitter tears which flow out of my old eyes, while my enemy will rejoice and laugh in secret over the helpless old man!"

Но горе мне, моя полевая нагидочка, моя перепеличка, моя ясочка, что проживу я остальной век свой без потехи, утирая полою дробные слезы, текущие из старых очей моих, тогда как враг мой будет веселиться и втайне посмеиваться над хилым старцем...

He paused, overpowered by grief, and streams of tears flowed down his cheeks.

Он остановился, и причиною этого была разрывающая горесть, разрешившаяся целым потопом слез.

The philosopher was deeply affected by the sight of such inconsolable sorrow.

Философ был тронут такою безутешной печалью.

He coughed gently in order to clear his throat.

Он закашлял и издал глухое крехтание, желая очистить им немного свой голос.

The colonel turned and signed to him to take his place at the head of the dead girl, before a little prayer-desk on which some books lay.

Сотник оборотился и указал ему место в головах умершей, перед небольшим налоем, на котором лежали книги.

"I can manage to hold out for three nights," thought the philosopher; "and then the colonel will fill both my pockets with ducats."

"Три ночи как-нибудь отработаю, - подумал философ, - зато пан набьет мне оба кармана чистыми червонцами".

He approached the dead girl, and after coughing once more, began to read, without paying attention to anything else, and firmly resolved not to look at her face.

Он приблизился и, еще раз откашлявшись, принялся читать, не обращая никакого внимания на сторону и не решаясь взглянуть в лицо умершей.

Soon there was deep silence, and he saw that the colonel had left the room.

Глубокая тишина воцарилась. Он заметил, что сотник вышел.

Slowly he turned his head in order to look at the corpse.

Медленно поворотил он голову, чтобы взглянуть на умершую и...

A violent shudder thrilled through him; before him lay a form of such beauty as is seldom seen upon earth.

Трепет пробежал по его жилам: пред ним лежала красавица, какая когда-либо бывала на земле.

It seemed to him that never in a single face had so much intensity of expression and harmony of feature been united.

Казалось, никогда еще черты лица не были образованы в такой резкой и вместе гармонической красоте. Она лежала как живая.

Her brow, soft as snow and pure as silver, seemed to be thinking; the fine, regular eyebrows shadowed proudly the closed eyes, whose lashes gently rested on her cheeks, which seemed to glow with secret longing; her lips still appeared to smile. But at the same time he saw something in these features which appalled him; a terrible depression seized his heart, as when in the midst of dance and song someone begins to chant a dirge.

Чело, прекрасное, нежное, как снег, как серебро, казалось, мыслило; брови - ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные, горделиво приподнялись над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки, пылавшие жаром тайных желаний; уста -рубины, готовые усмехнуться... Но в них же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе.

He felt as though those ruby lips were coloured with his own heart's blood.

Рубины уст ее, казалось, прикипали кровию к самому сердцу.

Moreover, her face seemed dreadfully familiar.

Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее.

The witch!" he cried out in a voice which sounded strange to himself; then he turned away and began to read the prayers with white cheeks.

- Ведьма! - вскрикнул он не своим голосом, отвел глаза в сторону, побледнел весь и стал читать свои молитвы.

It was the witch whom he had killed.

Это была та самая ведьма, которую убил он.

When the sun had sunk below the horizon, the corpse was carried into the church.

Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь.

The philosopher supported one corner of the black-draped coffin upon his shoulder, and felt an ice-cold shiver run through his body.

Философ одним плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече своем что-то холодное, как лед.

The colonel walked in front of him, with his right hand resting on the edge of the coffin.

Сотник сам шел впереди, неся рукою правую сторону тесного дома умершей.

The wooden church, black with age and overgrown with green lichen, stood quite at the end of the village in gloomy solitude; it was adorned with three round cupolas.

Церковь деревянная, почерневшая, убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти на краю села.

One saw at the first glance that it had not been used for divine worship for a long time.

Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого служения.

Lighted candles were standing before almost every icon.

Свечи были зажжены почти перед каждым образом.

The coffin was set down before the altar.

Гроб поставили посередине, против самого алтаря.

The old colonel kissed his dead daughter once more, and then left the church, together with the bearers of the bier, after he had ordered his servants to look after the philosopher and to take him back to the church after supper.

Старый сотник поцеловал еще раз умершую, повергнулся ниц и вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление хорошенько накормить философа и после ужина проводить его в церковь.

The coffin-bearers, when they returned to the house, all laid their hands on the stove. This custom is always observed in Little Russia by those who have seen a corpse.

Пришедши в кухню, все несшие гроб начали прикладывать руки к печке, что обыкновенно делают малороссияне, увидевши мертвеца.

The hunger which the philosopher now began to feel caused him for a while to forget the dead girl altogether.

Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил его на несколько минут позабыть вовсе об умершей.

Gradually all the domestics of the house assembled in the kitchen; it was really a kind of club, where they were accustomed to gather. Even the dogs came to the door, wagging their tails in order to have bones and offal thrown to them.

Скоро вся дворня мало-помалу начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме была что-то похожее на клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе, считая в это число и собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и помоями.

If a servant was sent on an errand, he always found his way into the kitchen to rest there for a while, and to smoke a pipe.

Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности, он всегда прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту на лавке и выкурить люльку.

All the Cossacks of the establishment lay here during the whole day on and under the benches - in fact, wherever a place could be found to lie down in.

Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких свитках, лежали здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке - одним словом, где только можно было сыскать удобное место для лежанья.

Moreover, everyone was always leaving something behind in the kitchen - his cap, or his whip, or something of the sort.

Притом всякий вечно позабывал в кухне или шапку, или кнут для чужих собак, или что-нибудь подобное.

But the numbers of the club were not complete till the evening, when the groom came in after tying up his horses in the stable, the cowherd had shut up his cows in their stalls, and others collected there who were not usually seen in the day-time.

Но самое многочисленное собрание бывало во время ужина, когда приходил и табунщик, успевший загнать своих лошадей в загон, и погонщик, приводивший коров для дойки, и все те, которых в течение дня нельзя было увидеть.

During supper-time even the tongues of the laziest were set in motion.

За ужином болтовня овладевала самыми неговорливыми языками.

They talked of all and everything - of the new pair of breeches which someone had ordered for himself, of what might be in the centre of the earth, and of the wolf which someone had seen.

Тут обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кто пошил себе новые шаровары, и что находится внутри земли, и кто видел волка.

There were a number of wits in the company - a class which is always represented in Little Russia.

Тут было множество бонмотистов, в которых между малороссиянами нет недостатка.

The philosopher took his place with the rest in the great circle which sat round the kitchen door in the open-air.

Философ уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном воздухе перед порогом кухни.

Soon an old woman with a red cap issued from it, bearing with both hands a large vessel full of hot "galuchkis," which she distributed among them.

Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей, держа в обеих руках горячий горшок с галушками, и поставила его посреди готовившихся ужинать.

Each drew out of his pocket a wooden spoon, or a one-pronged wooden fork.

Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку, иные, за неимением, деревянную спичку.

As soon as their jaws began to move a little more slowly, and their wolfish hunger was somewhat appeased, they began to talk.

Как только уста стали двигаться немного медленнее и волчий голод всего этого собрания немного утишился, многие начали разговаривать.

The conversation, as might be expected, turned on the dead girl.

Разговор, натурально, должен был обратиться к умершей.

"Is it true," said a young shepherd, "is it true - though I cannot understand it - that our young mistress had traffic with evil spirits?:

- Правда ли, - сказал один молодой овчар, который насадил на свою кожаную перевязь для люльки столько пуговиц и медных блях, что был похож на лавку мелкой торговки, - правда ли, что панночка, не тем будь помянута, зналась с нечистым?

"Who, the young lady?" answered Dorosch, whose acquaintance the philosopher had already made in the kibitka.

- Кто? панночка? - сказал Дорош, уже знакомый прежде нашему философу.

"Yes, she was a regular witch!

- Да она была целая ведьма!

I can swear that she was a witch!"

Я присягну, что ведьма!

"Hold your tongue, Dorosch!" exclaimed another -the one who, during the journey, had played the part of a consoler.

- Полно, полно, Дорош! - сказал другой, который во время дороги изъявлял большую готовность утешать.

"We have nothing to do with that. May God be merciful to her!

- Это не наше дело; бог с ним.

One ought not to talk of such things."

Нечего об этом толковать.

But Dorosch was not at all inclined to be silent; he had just visited the wine-cellar with the steward on important business, and having stooped two or three times over one or two casks, he had returned in a very cheerful and loquacious mood.

Но Дорош вовсе не был расположен молчать. Он только что перед тем сходил в погреб вместе с ключником по какому-то нужному делу и, наклонившись раза два к двум или трем бочкам, вышел оттуда чрезвычайно веселый и говорил без умолку.

"Why do you ask me to be silent?" he answered.

- Что ты хочешь? Чтобы я молчал? - сказал он.

"She has ridden on my own shoulders, I swear she has."

- Да она на мне самом ездила! Ей-богу, ездила!

"Say, uncle," asked the young shepherd, "are there signs by which to recognise a sorceress?"

- А что, дядько, - сказал молодой овчар с пуговицами, - можно ли узнать по каким-нибудь приметам ведьму?

"No, there are not," answered Dorosch; "even if you knew the Psalter by heart, you could not recognise one."

- Нельзя, - отвечал Дорош. - Никак не узнаешь; хоть все псалтыри перечитай, то не узнаешь.

"Yes, Dorosch, it is possible; don't talk such nonsense," retorted the former consoler.

- Можно, можно, Дорош. Не говори этого, -произнес прежний утешитель.

"It is not for nothing that God has given each some special peculiarity; the learned maintain that every witch has a little tail."

- Уже бог недаром дал всякому особый обычай. Люди, знающие науку, говорят, что у ведьмы есть маленький хвостик.

"Every old woman is a witch," said a grey-headed Cossack quite seriously.

- Когда стара баба, то и ведьма, - сказал хладнокровно седой козак.

"Yes, you are a fine lot," retorted the old woman who entered at that moment with a vessel full of fresh "galuchkis." " You are great fat pigs!"

- О, уж хороши и вы! - подхватила баба, которая подливала в то время свежих галушек в очистившийся горшок, - настоящие толстые кабаны.

A self-satisfied smile played round the lips of the old Cossack whose name was Javtuch, when he found that his remark had touched the old woman on a tender point. The shepherd burst into such a deep and loud explosion of laughter as if two oxen were lowing together.

Старый козак, которого имя было Явтух, а прозвание Ковтун, выразил на губах своих улыбку удовольствия, заметив, что слова его задели за живое старуху; а погонщик скотины пустил такой густой смех, как будто бы два быка, ставши один против другого, замычали разом.

This conversation excited in the philosopher a great curiosity, and a wish to obtain more exact information regarding the colonel's daughter.

Начавшийся разговор возбудил непреодолимое желание и любопытство философа узнать обстоятельнее про умершую сотникову дочь.

In order to lead the talk back to the subject, he turned to his next neighbour and said,

И потому, желая опять навести его на прежнюю материю, обратился к соседу своему с такими словами:

"I should like to know why all the people here think that the young lady was a witch.

- Я хотел спросить, почему все это сословие, что сидит за ужином, считает панночку ведьмою?

Has she done harm to anyone, or killed them by witchcraft?"

Что ж, разве она кому-нибудь причинила зло или извела кого-нибудь?

"Yes, there are reports of that kind," answered a man, whose face was as flat as a shovel.

- Было всякого, - отвечал один из сидевших, с лицом гладким, чрезвычайно похожим на лопату.

"Who does not remember the huntsman Mikita, or the!!

- А кто не припомнит псаря Микиту, или того...

"What has the huntsman Mikita got to do with it?" asked the philosopher.

- А что ж такое псарь Микита? - сказал философ.

"Stop; I will tell you the story of Mikita," interrupted Dorosch.

- Стой! я расскажу про псаря Микиту, - сказал Дорош.

"No, I will tell it," said the groom, "for he was my godfather."

- Я расскажу про Микиту, - отвечал табунщик, -потому что он был мой кум.

"I will tell the story of Mikita," said Spirid.

- Я расскажу про Микиту, - сказал Спирид.

"Yes, yes, Spirid shall tell it," exclaimed the whole company; and Spirid began.

- Пускай, пускай Спирид расскажет! - закричала толпа. Спирид начал:

"You, Mr Philosopher Thomas, did not know Mikita.

- Ты, пан философ Хома, не знал Микиты.

Ah! he was an extraordinary man.

Эх, какой редкий был человек!

He knew every dog as though he were his own father.

Собаку каждую он, бывало, так знает, как родного отца.

The present huntsman, Mikola, who sits three places away from me, is not fit to hold a candle to him, though good enough in his way; but compared to Mikita, he is a mere milksop."

Теперешний псарь Микола, что сидит третьим за мною, и в подметки ему не годится. Хотя он тоже разумеет свое дело, но он против него - дрянь, помои.

"You tell the tale splendidly," exclaimed Dorosch, and nodded as a sign of approval.

- Ты хорошо рассказываешь, хорошо! - сказал Дорош, одобрительно кивнув головою.

Spirid continued.

Спирид продолжал:

"He saw a hare in the field quicker than you can take a pinch of snuff.

- Зайца увидит скорее чем табак утрешь из носу.

He only needed to whistle

Бывало, свистнет:

'Come here, Easboy! Come here, Bosdraja!' and flew away on his horse like the wind, so that you could not say whether he went quicker than the dog or the dog than he.

"А ну, Разбой! а ну, Быстрая!" - а сам на коне во всю прыть, - и уже рассказать нельзя, кто кого скорее обгонит: он ли собаку или собака его.

He could empty a quart pot of brandy in the twinkling of an eye.

Сивухи кварту свиснет вдруг, как бы не бывало.

Ah! he was a splendid huntsman, only for some time he always had his eyes fixed on the young lady.

Славный был псарь! Только с недавнего времени начал он заглядываться беспрестанно на панночку.

Either he had fallen in love with her or she had bewitched him - in short, he went to the dogs. He became a regular old woman; yes, he became the devil knows what - it is not fitting to relate it."

Вклепался ли он точно в нее или уже она так его околдовала, только пропал человек, обабился совсем; сделался черт знает что; пфу! непристойно и сказать.

"Very good," remarked Dorosch.

- Хорошо, - сказал Дорош.

"If the young lady only looked at him, he let the reins slip out of his hands, called Bravko instead of Easboy, stumbled, and made all kinds of mistakes.

- Как только панночка, бывало, взглянет на него, то и повода из рук пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что делает.

One day when he was currycombing a horse, the young lady came to him in the stable.

Один раз панночка пришла на конюшню, где он чистил коня.

'Listen, Mikita,' she said. 'I should like for once to set my foot on you.'

Дай говорит, Микитка, я положу на тебя свою ножку.

And he, the booby, was quite delighted, and answered, 'Don't only set your foot there, but sit on me altogether.'

А он, дурень, и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня.

The young lady lifted her white little foot, and as soon as he saw it, his delight robbed him of his senses.

Панночка подняла свою ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так и ошеломила его.

He bowed his neck, the idiot, took her feet in both hands, and began to trot about like a horse all over the place. Whither they went he could not say; he returned more dead than alive, and from that time he wasted away and became as dry as a chip of wood. At last someone coming into the stable one day found instead of him only a handful of ashes and an empty jug; he had burned completely out.

Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они ездили, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его лежала только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою.

But it must be said he was a huntsman such as the world cannot match."

А такой был псарь, какого на всем свете не можно найти.

When Spirid had ended his tale, they all began to vie with one another in praising the deceased huntsman.

Когда Спирид окончил рассказ свой, со всех сторон пошли толки о достоинствах бывшего псаря.

"And have you heard the story of Cheptchicha?" asked Dorosch, turning to Thomas.

- А про Шепчиху ты не слышал? - сказал Дорош, обращаясь к Хоме.

"No."

- Нет.

"Ha! Ha!

- Эге-ге-ге!

One sees they don't teach you much in your seminary.

Так у вас, в бурсе, видно, не слишком большому разуму учат.

Well, listen.

Ну, слушай!

We have here in our village a Cossack called Cheptoun, a fine fellow.

У нас есть на селе козак Шептун. Хороший козак!

Sometimes indeed he amuses himself by stealing and lying without any reason; but he is a fine fellow for all that.

Он любит иногда украсть и соврать без всякой нужды, но... хороший козак.

His house is not far away from here.

Его хата не так далеко отсюда.

One evening, just about this time, Cheptoun and his wife went to bed after they had finished their day's work. Since it was fine weather, Cheptchicha went to sleep in the court-yard, and Cheptoun in the house -no! I mean Cheptchicha went to sleep in the house on a bench and Cheptoun outside."

В такую самую пору, как мы теперь сели вечерять, Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легли спать, а так как время было хорошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе...

"No, Cheptchicha didn't go to sleep on a bench, but on the ground," interrupted the old woman who stood at the door.

- И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, -подхватила баба, стоя у порога и подперши рукою щеку.

Dorosch looked at her, then at the ground, then again at her, and said after a pause,

Дорош поглядел на нее, потом поглядел вниз, потом опять на нее и, немного помолчав, сказал:

"If I tore your dress off your back before all these people, it wouldn't look pretty."

- Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет.

The rebuke was effectual.

Это предостережение имело свое действие.

The old woman was silent, and did not interrupt again.

Старуха замолчала и уже ни разу не перебила речи.

Dorosch continued.

Дорош продолжал:

"In the cradle which hung in the middle of the room lay a one-year-old child. I do not know whether it was a boy or a girl.

- А в люльке, висевшей среди хаты, лежало годовое дитя - не знаю, мужеского или женского пола.

Cheptchicha had lain down, and heard on the other side of the door a dog scratching and howling loud enough to frighten anyone.

Шепчиха лежала, а потом слышит, что за дверью скребется собака и воет так, хоть из хаты беги.

She was afraid, for women are such simple folk that if one puts out one's tongue at them behind the door in the dark, their hearts sink into their boots.

Она испугалась; ибо бабы такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей язык, то и душа войдет в пятки.

'But,' she thought to herself, 'I must give this cursed dog one on the snout to stop his howling!' So she seized the poker and opened the door.

Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде проклятую собаку, авось-либо перестанет выть, -и, взявши кочергу, вышла отворить дверь.

But hardly had she done so than the dog rushed between her legs straight to the cradle.

Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног ее и прямо к детской люльке.

Then Cheptchicha saw that it was not a dog but the young lady; and if it had only been the young lady as she knew her it wouldn't have mattered, but she looked quite blue, and her eyes sparkled like fiery coals.

Шепчиха видит, что это уже не собака, а панночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, - это бы еще ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, а глаза горели, как уголь.

She seized the child, bit its throat, and began to suck its blood.

Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из него кровь.

Cheptchicha shrieked,

Шепчиха только закричала:

' Ah! my darling child!' and rushed out of the room.

"Ох, лишечко!" - да из хаты.

Then she saw that the house-door was shut and rushed up to the attic and sat there, the stupid woman, trembling all over. Then the young lady came after her and bit her too, poor fool!

Только видит, что в сенях двери заперты. Она на чердак; сидит и дрожит, глупая баба, а потом видит, что панночка к ней идет и на чердак; кинулась на нее и начала глупую бабу кусать.

The next morning Cheptoun carried his wife, all bitten and wounded, down from the attic, and the next day she died.

Уже Шептун поутру вытащил оттуда свою жинку, всю искусанную и посиневшую. А на другой день и умерла глупая баба.

Such strange things happen in the world.

Так вот какие устройства и обольщения бывают!

One may wear fine clothes, but that does not matter; a witch is and remains a witch."

Оно хоть и панского помету, да все когда ведьма, то ведьма.

After telling his story, Dorosch looked around him with a complacent air, and cleaned out his pipe with his little finger in order to fill it again.

После такого рассказа Дорош самодовольно оглянулся и засунул палец в свою трубку, приготовляя ее к набивке табаком.

The story of the witch had made a deep impression on all, and each of them had something to say about her.

Материя о ведьме сделалась неисчерпаемою. Каждый, в свою очередь, спешил что-нибудь рассказать.

One had seen her come to the door of his house in the form of a hayrick; from others she had stolen their caps or their pipes; she had cut off the hair-plaits of many girls in the village, and drunk whole pints of the blood of others.

К тому ведьма в виде скирды сена приехала к самым дверям хаты; у другого украла шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала косу; у других выпила по нескольку ведер крови.

At last the whole company observed that they had gossiped over their time, for it was already night.

Наконец вся компания опомнилась и увидела, что заболталась уже чересчур, потому что уже на дворе была совершенная ночь.

All looked for a sleeping place - some in the kitchen and others in the barn or the court-yard.

Все начали разбродиться по ночлегам, находившимся или на кухне, или в сараях, или среди двора.

"Now, Mr Thomas, it is time that we go to the dead," said the grey-headed Cossack, turning to the philosopher. All four - Spirid, Dorosch, the old Cossack, and the philosopher - betook themselves to the church, keeping off with their whips the wild dogs who roamed about the roads in great numbers and bit the sticks of passers-by in sheer malice.

- А ну, пан Хома! теперь и нам пора идти к покойнице, - сказал седой козак, обратившись к философу, и все четверо, в том числе Спирид и Дорош, отправились в церковь, стегая кнутами собак, которых на улице было великое множество и которые со злости грызли их палки.

Although the philosopher had seized the opportunity of fortifying himself beforehand with a stiff glass of brandy, yet he felt a certain secret fear which increased as he approached the church, which was lit up within.

Философ, несмотря на то что успел подкрепить себя доброю кружкою горелки, чувствовал втайне подступавшую робость по мере того, как они приближались к освещенной церкви.

The strange tales he had heard had made a deep impression on his imagination.

Рассказы и странные истории, слышанные им, помогали еще более действовать его воображению.

They had passed the thick hedges and trees, and the country became more open.

Мрак под тыном и деревьями начинал редеть; место становилось обнаженнее.

At last they reached the small enclosure round the church; behind it there were no more trees, but a huge, empty plain dimly visible in the darkness.

Они вступили наконец за ветхую церковную ограду в небольшой дворик, за которым не было ни деревца и открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком луга.

The three Cossacks ascended the steep steps with Thomas, and entered the church.

Три козака взошли вместе с Хомою по крутой лестнице на крыльцо и вступили в церковь.

Here they left the philosopher, expressing their hope that he would successfully accomplish his duties, and locked him in as their master had ordered.

Здесь они оставили философа, пожелав ему благополучно отправить свою обязанность, и заперли за ним дверь, по приказанию пана.

He was left alone.

Философ остался один.

At first he yawned, then he stretched himself, blew on both hands, and finally looked round him.

Сначала он зевнул, потом потянулся, потом фукнул в обе руки и наконец уже обсмотрелся.

In the middle of the church stood the black bier; before the dark pictures of saints burned the candles, whose light only illuminated the icons, and cast a faint glimmer into the body of the church; all the corners were in complete darkness.

Посредине стоял черный гроб. Свечи теплились пред темными образами. Свет от них освещал только иконостас и слегка середину церкви. Отдаленные углы притвора были закутаны мраком.

The lofty icons seemed to be of considerable age; only a little of the original gilt remained on their broken traceries; the faces of the saints had become quite black and looked uncanny.

Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость; сквозная резьба его, покрытая золотом, еще блестела одними только искрами. Позолота в одном месте опала, в другом вовсе почернела; лики святых, совершенно потемневшие, глядели как-то мрачно.

Once more the philosopher cast a glance around him.

Философ еще раз обсмотрелся.

"Bother it!" said he to himself. "What is there to be afraid about?

- Что ж, - сказал он, - чего тут бояться?

No living creature can get in, and as for the dead and those who come from the 'other side,' I can protect myself with such effectual prayers that they cannot touch me with the tips of their fingers.

Человек прийти сюда не может, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие, что как прочитаю, то они меня и пальцем не тронут.

There is nothing to fear," he repeated, swinging his arms. "Let us begin the prayers!"

Ничего! - повторил он, махнув рукою, - будем читать!

As he approached one of the side-aisles, he noticed two packets of candles which had been placed there.

Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.

"That is fine," he thought. "I must illuminate the whole church, till it is as bright as day.

"Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так, чтобы видно было, как днем.

What a pity that one cannot smoke in it."

Эх, жаль, что во храме божием не можно люльки выкурить!"

He began to light the candles on all the wall-brackets and all the candelabra, as well as those already burning before the holy pictures; soon the whole church was brilliantly lit up.

И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем карнизам, налоям и образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом.

Only the darkness in the roof above seemed still denser by contrast, and the faces of the saints peering out of the frames looked as unearthly as before.

Вверху только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели угрюмей из старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой.

He approached the bier, looked nervously at the face of the dead girl, could not help shuddering slightly, and involuntarily closed his eyes.

Он подошел ко гробу, с робостию посмотрел в лицо умершей и не мог не зажмурить, несколько вздрогнувши, своих глаз.

What terrible and extraordinary beauty!

Такая страшная, сверкающая красота!

He turned away and tried to go to one side, but the strange curiosity and peculiar fascination which men feel in moments of fear, compelled him to look again and again, though with a similar shudder.

Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутивши тот же трепет, взглянул еще раз.

And in truth there was something terrible about the beauty of the dead girl.

В самом деле, резкая красота усопшей казалась страшною.

Perhaps she would not have inspired so much fear had she been less beautiful; but there was nothing ghastly or deathlike in the face, which wore rather an expression of life, and it seemed to the philosopher as though she were watching him from under her closed eyelids.

Может быть, даже она не поразила бы таким паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах ничего не было тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось, как будто бы она глядит на него закрытыми глазами.

He even thought he saw a tear roll from under the eyelash of her right eye, but when it was half-way down her cheek, he saw that it was a drop of blood.

Ему даже показалось, как будто из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда она остановилась на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови.

He quickly went into one of the stalls, opened his book, and began to read the prayers in a very loud voice in order to keep up his courage.

Он поспешно отошел к крылосу, развернул книгу и, чтобы более ободрить себя, начал читать самым громким голосом.

His deep voice sounded strange to himself in the grave-like silence; it aroused no echo in the silent and desolate wooden walls of the church.

Голос его поразил церковные деревянные стены, давно молчаливые и оглохлые. Одиноко, без эха, сыпался он густым басом в совершенно мертвой тишине и казался несколько диким даже самому чтецу.

"What is there to be afraid of?" he thought to himself.

"Чего бояться? - думал он между тем сам про себя.

"She will not rise from her bier, since she fears God's word.

- Ведь она не встанет из своего гроба, потому что побоится божьего слова.

She will remain quietly resting.

Пусть лежит!

Yes, and what sort of a Cossack should I be, if I were afraid?

Да и что я за козак, когда бы устрашился?

The fact is, I have drunk a little too much - that is why I feel so queer.

Ну, выпил лишнее - оттого и показывается страшно.

Let me take a pinch of snuff.

А понюхать табаку: эх, добрый табак!

It is really excellent - first-rate!"

Славный табак! Хороший табак!"

At the same time he cast a furtive glance over the pages of the prayer-book towards the bier, and involuntarily he said to himself,

Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб, и невольное чувство, казалось, шептало ему:

"There! See! She is getting up! Her head is already above the edge of the coffin!"

"Вот, вот встанет! вот поднимется, вот выглянет из гроба!"

But a death-like silence prevailed; the coffin was motionless, and all the candles shone steadily.

Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили целый потоп света.

It was an awe-inspiring sight, this church lit up at midnight, with the corpse in the midst, and no living soul near but one.

Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!

The philosopher began to sing in various keys in order to stifle his fears, but every moment he glanced across at the coffin, and involuntarily the question came to his lips,

Возвыся голос, он начал петь на разные голоса, желая заглушить остатки боязни. Но через каждую минуту обращал глаза свои на гроб, как будто бы задавая невольный вопрос:

"Suppose she rose up after all?"

"Что, если подымется, если встанет она?"

But the coffin did not move.

Но гроб не шелохнулся.

Nowhere was there the slightest sound nor stir. Not even did a cricket chirp in any corner.

Хоть бы какой-нибудь звук, какое-нибудь живое существо, даже сверчок отозвался в углу!

There was nothing audible but the slight sputtering of some distant candle, or the faint fall of a drop of wax.

Чуть только слышался легкий треск какой-нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлопнувший звук восковой капли, падавшей на пол.

"Suppose she rose up after all?"

"Ну, если подымется?.."

He raised his head.

Она приподняла голову...

Then he looked round him wildly and rubbed his eyes.

Он дико взглянул и протер глаза.

Yes, she was no longer lying in the coffin, but sitting upright.

Но она точно уже не лежит, а сидит в своем гробе.

He turned away his eyes, but at once looked again, terrified, at the coffin.

Он отвел глаза свои и опять с ужасом обратил на гроб.

She stood up; then she walked with closed eyes through the church, stretching out her arms as though she wanted to seize someone.

Она встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь.

She now came straight towards him.

Она идет прямо к нему.

Full of alarm, he traced with his finger a circle round himself; then in a loud voice he began to recite the prayers and formulas of exorcism which he had learnt from a monk who had often seen witches and evil spirits.

В страхе очертил он около себя круг. С усилием начал читать молитвы и произносить заклинания, которым научил его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.

She had almost reached the edge of the circle which he had traced; but it was evident that she had not the power to enter it. Her face wore a bluish tint like that of one who has been several days dead.

Она стала почти на самой черте; но видно было, что не имела сил переступить ее, и вся посинела, как человек, уже несколько дней умерший.

Thomas had not the courage to look at her, so terrible was her appearance; her teeth chattered and she opened her dead eyes, but as in her rage she saw nothing, she turned in another direction and felt with outstretched arms among the pillars and corners of the church in the hope of seizing him.

Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила зубами в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с бешенством - что выразило ее задрожавшее лицо -обратилась в другую сторону и, распростерши руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хому.

At last she stood still, made a threatening gesture, and then lay down again in the coffin.

Наконец остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.

The philosopher could not recover his self-possession, and kept on gazing anxiously at it.

Философ все еще не мог прийти в себя и со страхом поглядывал на это тесное жилище ведьмы.

Suddenly it rose from its place and began hurtling about the church with a whizzing sound.

Наконец гроб вдруг сорвался с своего места и со свистом начал летать по всей церкви, крестя во всех направлениях воздух.

At one time it was almost directly over his head; but the philosopher observed that it could not pass over the area of his charmed circle, so he kept on repeating his formulas of exorcism.

Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что он не мог зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания.

The coffin now fell with a crash in the middle of the church, and remained lying there motionless.

Гроб грянулся на средине церкви и остался неподвижным.

The corpse rose again; it had now a greenish-blue colour, but at the same moment the distant crowing of a cock was audible, and it lay down again.

Труп опять поднялся из него, синий, позеленевший. Но в то время послышался отдаленный крик петуха. Труп опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою.

The philosopher's heart beat violently, and the perspiration poured in streams from his face; but heartened by the crowing of the cock, he rapidly repeated the prayers.

Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный петушьим криком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде.

As the first light of dawn looked through the windows, there came a deacon and the grey-haired Javtuk, who acted as sacristan, in order to release him.

При первой заре пришли сменить его дьячок и седой Явтух, который на тот раз отправлял должность церковного старосты.

When he had reached the house, he could not sleep for a long time; but at last weariness overpowered him, and he slept till noon.

Пришедши на отдаленный ночлег, философ долго не мог заснуть, но усталость одолела, и он проспал до обеда.

When he awoke, his experiences of the night appeared to him like a dream.

Когда он проснулся, все ночное событие казалось ему происходившим во сне.

He was given a quart of brandy to strengthen him.;

Ему дали для подкрепления сил кварту горелки.

At table he was again talkative and ate a fairly large sucking pig almost without assistance. But none the less he resolved to say nothing of what he had seen, and to all curious questions only returned the answer,

За обедом он скоро развязался, присовокупил кое к чему замечания и съел почти один довольно старого поросенка; но, однако же, о своем событии в церкви он не решался говорить по какому-то безотчетному для него самого чувству и на вопросы любопытных отвечал:

"Yes, some wonderful things happened."

"Да, были всякие чудеса".

The philosopher was one of those men who, when they have had a good meal, are uncommonly amiable.

Философ был одним из числа тех людей, которых если накормят, то у них пробуждается необыкновенная филантропия.

He lay down on a bench, with his pipe in his mouth, looked blandly at all, and expectorated every minute.

Он, лежа с своей трубкой в зубах, глядел на всех необыкновенно сладкими глазами и беспрерывно поплевывал в сторону.

But as the evening approached, he became more and more pensive.

После обеда философ был совершенно в духе. Он успел обходить все селение, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали; одна смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда он вздумал было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у нее была сорочка и плахта. Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее становился философ.

About suppertime nearly the whole company had assembled in order to play "krapli." This is a kind of game of skittles, in which, instead of bowls, long staves are used, and the winner has the right to ride on the back of his opponent.

За час до ужина вся почти дворня собиралась играть в кашу или в крагли - род кеглей, где вместо шаров употребляются длинные палки, и выигравший имел право проезжаться на другом верхом.

It provided the spectators with much amusement; sometimes the groom, a huge man, would clamber on the back of the swineherd, who was slim and short and shrunken; another time the groom would present his own back, while Dorosch sprang on it shouting,

Эта игра становилась очень интересною для зрителей: часто погонщик, широкий, как блин, влезал верхом на свиного пастуха, тщедушного, низенького, всего состоявшего из морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош, вскочивши на нее, всегда говорил:

"What a regular ox!"

"Экой здоровый бык!"

Those of the company who were more staid sat by the threshold of the kitchen.

У порога кухни сидели те, которые были посолиднее.

They looked uncommonly serious, smoked their pipes, and did not even smile when the younger ones went into fits of laughter over some joke of the groom or Spirid.

Они глядели чрезвычайно сурьезно, куря люльки, даже и тогда, когда молодежь от души смеялась какому-нибудь острому слову погонщика или Спирида.

Thomas vainly attempted to take part in the game; a gloomy thought was firmly fixed like a nail in his head.

Хома напрасно старался вмешаться в эту игру: какая-то темная мысль, как гвоздь, сидела в его голове.

In spite of his desperate efforts to appear cheerful after supper, fear had over-mastered his whole being, and it increased with the growing darkness.

За вечерей сколько ни старался он развеселить себя, но страх загорался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся по небу.

"Now it is time for us to go, Mr Student!" said the grey-haired Cossack, and stood up with Dorosch.

- А ну, пора нам, пан бурсак! - сказал ему знакомый седой козак, подымаясь с места вместе с Дорошем.

"Let us betake ourselves to our work."

- Пойдем на работу.

Thomas was conducted to the church in the same way as on the previous evening; again he was left alone, and the door was bolted behind him.

Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили его одного и заперли за ним дверь.

As soon as he found himself alone, he began to feel in the grip of his fears.

Как только он остался один, робость начала внедряться снова в его грудь.

He again saw the dark pictures of the saints in their gilt frames, and the black coffin, which stood menacing and silent in the middle of the church.

Он опять увидел темные образа, блестящие рамы и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и неподвижности среди церкви.

"Never mind!" he said to himself. "I am over the first shock.

- Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво.

The first time I was frightened, but I am not so at all now - no, not at all!"

Оно с первого разу только страшно. Да! оно только с первого разу немного страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.

He quickly went into a stall, drew a circle round him with his finger, uttered some prayers and formulas for exorcism, and then began to read the prayers for the dead in a loud voice and with the fixed resolution not to look up from the book nor take notice of anything.

Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес несколько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги своих глаз и не обращать внимания ни на что.

He did so for an hour, and began to grow a little tired; he cleared his throat and drew his snuff-box out of his pocket, but before he had taken a pinch he looked nervously towards the coffin.

Уже около часу читал он и начинал несколько уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и, прежде нежели поднес табак к носу, робко повел глазами на гроб.

A sudden chill shot through him.

Сердце его захолонуло.

The witch was already standing before him on the edge of the circle, and had fastened her green eyes upon him.

Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые, позеленевшие глаза.

He shuddered, looked down at the book, and began to read his prayers and exorcisms aloud.

Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по всем его жилам.

Yet all the while he was aware how her teeth chattered, and how she stretched out her arms to seize him.

Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы и заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и замахал руками, желая схватить его.

But when he cast a hasty glance towards her, he saw that she was not looking in his direction, and it was clear that she could not see him.

Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не там ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог видеть его.

Then she began to murmur in an undertone, and terrible words escaped her lips - words that sounded like the bubbling of boiling pitch.

Глухо стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы.

The philosopher did not know their meaning, but he knew that they signified something terrible, and were intended to counteract his exorcisms.

Что значили они, того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял, что она творила заклинания.

After she had spoken, a stormy wind arose in the church, and there was a noise like the rushing of many birds.

Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества летящих крыл.

He heard the noise of their wings and claws as they flapped against and scratched at the iron bars of the church windows. There were also violent blows on the church door, as if someone were trying to break it in pieces.

Он слышал, как бились крыльями в стекла церковных окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная сила громила в двери и хотела вломиться.

The philosopher's heart beat violently; he did not dare to look up, but continued to read the prayers without a pause.

Сильно у него билось во все время сердце; зажмурив глаза, всё читал он заклятья и молитвы.

At last there was heard in the distance the shrill sound of a cock's crow.

Наконец вдруг что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха.

The exhausted philosopher stopped and gave a great sigh of relief.

Изнуренный философ остановился и отдохнул духом.

Those who came to release him found him more dead than alive; he had leant his back against the wall, and stood motionless, regarding them without any expression in his eyes.

Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спиною в стену и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его козаков.

They were obliged almost to carry him to the house; he then shook himself, asked for and drank a quart of brandy.

Его почти вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панский двор, он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки.

He passed his hand through his hair and said,

Выпивши ее, он пригладил на голове своей волосы и сказал:

"There are all sorts of horrors in the world, and such dreadful things happen that -" Here he made a gesture as though to ward off something.

- Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются - ну... - При этом философ махнул рукою.

All who heard him bent their heads forward in curiosity.

Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова.

Even a small boy, who ran on everyone's errands, stood by with his mouth wide open. Just then a young woman in a close-fitting dress passed by.

Даже небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномочивать вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.

She was the old cook's assistant, and very coquettish; she always stuck something in her bodice by way of ornament, a ribbon or a flower, or even a piece of paper if she could find nothing else.

В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в плотно обтянутой запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница старой кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь пришпилить к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бумажку, если не было чего-нибудь другого.

"Good day, Thomas," she said, as she saw the philosopher.

- Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа.

"Dear me! what has happened to you?" she exclaimed, striking her hands together.

- Ай-ай-ай! что это с тобою? - вскричала она, всплеснув руками.

"Well, what is it, you silly creature?"

- Как что, глупая баба?

"Good heavens!

- Ах, боже мой!

You have grown quite grey!"

Да ты весь поседел!

"Yes, so he has!" said Spirid, regarding him more closely.

- Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в него пристально.

"You have grown as grey as our old Javtuk."

- Ты точно поседел, как наш старый Явтух.

When the philosopher heard that, he hastened into the kitchen, where he had noticed on the wall a dirty, three-cornered piece of looking-glass. In front of it hung some forget-me-nots, ever-greens, and a small garland - a proof that it was the toilette-glass of the young coquette.

Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заметил прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, перед которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из нагидок, показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки.

With alarm he saw that it actually was as they had said - his hair was quite grizzled.

Он с ужасом увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.

He sank into a reverie; at last he said to himself,

Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.

"I will go to the colonel, tell him all, and declare that I will read no more prayers.

- Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню. что больше не хочу читать.

He must send me back at once to Kieff."

Пусть отправляет меня сей же час в Киев.

With this intention he turned towards the door-steps of the colonel's house.

В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.

The colonel was sitting motionless in his room; his face displayed the same hopeless grief which Thomas had observed on it on his first arrival, only the hollows in his cheeks had deepened.

Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадежная печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в нем и доныне. Щеки его опали только гораздо более прежнего.

It was obvious that he took very little or no food.

Заметно было, что он очень мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе не касался ее.

A strange paleness made him look almost as though made of marble.

Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность.

"Good day," he said as he observed Thomas standing, cap in hand, at the door.

- Здравствуй, небоже, - произнес он, увидев Хому, остановившегося с шапкою в руках у дверей.

"Well, how are you getting on?

- Что, как идет у тебя?

All right?"

Все благополучно?

"Yes, sir, all right!

- Благополучно-то благополучно.

Such hellish things are going on, that one would like to rush away as far as one's feet can carry one."

Такая чертовщина водится, что прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.

"How so?"

- Как так?

"Your daughter, sir.,, . When one considers the matter, she is, of course, of noble descent - no one can dispute that; but don't be angry, and may God grant her eternal rest!"

-Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению, она, конечно, есть панского роду; в том никто не станет прекословить, только не во гнев будь сказано, успокой бог ее душу...

"Very well! What about her?"

- Что же дочка?

"She is in league with the devil.

- Припустила к себе сатану.

She inspires one with such dread that all prayers are useless."

Такие страхи задает, что никакое Писание не учитывается.

"Pray! Pray!

- Читай, читай!

It was not for nothing that she sent for you.

Она недаром призвала тебя.

My dove was troubled about her salvation, and wished to expel all evil influences by means of prayer.'

Она заботилась, голубонька моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.

"I swear, gracious sir, it is beyond my power."

- Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!

"Pray! Pray!" continued the colonel in the same persuasive tone.

- Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник.

"There is only one night more; you are doing a Christian work, and I will reward you richly."

- Тебе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу тебя.

"However great your rewards may be, I will not read the prayers any more, sir," said Thomas in a tone of decision.

-Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан, а я не буду читать! - произнес Хома решительно.

"Listen, philosopher!" said the colonel with a menacing air. "I will not allow any objections.

- Слушай, философ! - сказал сотник, и голос его сделался крепок и грозен, - я не люблю этих выдумок.

In your seminary you may act as you like, but here it won't do.

Ты можешь это делать в вашей бурсе.

If I have you knouted, it will be somewhat different to the rector's canings.

А у меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор.

Do you know what a strong 'kantchuk' is?"

Знаешь ли ты, что такое хорошие кожаные канчуки?

"Of course I do," said the philosopher in a low voice; "a number of them together are insupportable."

- Как не знать! - сказал философ, понизив голос. -Всякому известно, что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая.

"Yes, I think so too.

-Да.

But you don't know yet how hot my fellows can make it," replied the colonel threateningly. He sprang up, and his face assumed a fierce, despotic expression, betraying the savagery of his nature, which had been only temporarily modified by grief.

Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! - сказал сотник грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелительное и свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его характер, усыпленный только на время горестью.

"After the first flogging they pour on brandy and then repeat it.

- У меня прежде выпарят, потом вспрыснут горелкою, а после опять.

Go away and finish your work.

Ступай, ступай! исправляй свое дело!

If you don't obey, you won't be able to stand again, and if you do, you will get a thousand ducats."

Не исправишь - не встанешь; а исправишь -тысяча червонных!

"That is a devil of a fellow," thought the philosopher to himself, and went out.

"Ого-го! да это хват! - подумал философ, выходя.

"One can't trifle with him.

- С этим нечего шутить.

But wait a little, my friend; I will escape you so cleverly, that even your hounds can't find me!"

Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собаками не угонишься за мною".

He determined, under any circumstances, to run away, and only waited till the hour after dinner arrived, when all the servants were accustomed to take a nap on the hay in the barn, and to snore and puff so loudly that it sounded as if machinery had been set up there.

И Хома положил непременно бежать. Он выжидал только послеобеденного часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено под сараями и, открывши рот, испускать такой храп и свист, что панское подворье делалось похожим на фабрику.

At last the time came.

Это время наконец настало.

Even Javtuch stretched himself out in the sun and closed his eyes.

Даже и Явтух зажмурил глаза, растянувшись перед солнцем.

Tremblingly, and on tiptoe, the philosopher stole softly into the garden, whence he thought he could escape more easily into the open country.

Философ со страхом и дрожью отправился потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее и незаметнее было бежать в поле.

This garden was generally so choked up with weeds that it seemed admirably adapted for such an attempt.

Этот сад, по обыкновению, был страшно запущен и, стало быть, чрезвычайно способствовал всякому тайному предприятию.

With the exception of a single path used by the people of the house, the whole of it was covered with cherry-trees, elder-bushes, and tall heath-thistles with fibrous red buds.

Выключая только одной дорожки, протоптанной по хозяйственной надобности, все прочее было скрыто густо разросшимися вишнями, бузиною, лопухом, просунувшим на самый верх свои высокие стебли с цепкими розовыми шишками.

All these trees and bushes had been thickly overgrown with ivy, which formed a kind of roof. Its tendrils reached to the hedge and fell down on the other side in snake-like curves among the small, wild field-flowers.

Хмель покрывал, как будто сетью, вершину всего этого пестрого собрания дерев и кустарников и составлял над ними крышу, напялившуюся на плетень и спадавшую с него вьющимися змеями вместе с дикими полевыми колокольчиками.

Behind the hedge which bordered the garden was a dense mass of wild heather, in which it did not seem probable that anyone would care to venture himself, and the strong, stubborn stems of which seemed likely to baffle any attempt to cut them.

За плетнем, служившим границею сада, шел целый лес бурьяна, в который, казалось, никто не любопытствовал заглядывать, и коса разлетелась бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим одеревеневших толстых стеблей его.

As the philosopher was about to climb over the Hedge, his teeth chattered, and his Heart beat 60 violently that he felt frightened at it.

Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и сердце так сильно билось, что он сам испугался.

The skirts of his long cloak seemed to cling to the ground as though they had been fastened to it by pegs.

Пола его длинной хламиды, казалось, прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем.

When he had actually got over the Hedge He seemed to hear a shrill voice crying behind him

Когда он переступал плетень, ему казалось, с оглушительным свистом трещал в уши какой-то голос:

"Whither? Whither?"

"Куда, куда?"

He jumped into the heather and began to run, stumbling over old roots and treading on unfortunate moles.

Философ юркнул в бурьян и пустился бежать, беспрестанно оступаясь о старые корни и давя ногами своими кротов.

When He had emerged from the heather he saw that He still had a wide field to cross, behind which was a thick, thorny underwood. This, according to his calculation, must stretch as far as the road leading to Kieff, and if he reached it He would He safe.

Он видел, что ему, выбравшись из бурьяна, стоило перебежать поле, за которым чернел густой терновник, где он считал себя безопасным и пройдя который он, по предположению своему, думал встретить дорогу прямо в Киев.

Accordingly He ran over the field and plunged into the thorny copse.

Поле он перебежал вдруг и очутился в густом терновнике.

Every sharp thorn he encountered tore 8 fragment from His coat. Then He reached a small open space; in the centre of it stood a willow, whose branches hung down to the earth, and close by flowed a clear spring bright as silver.

Сквозь терновник он пролез, оставив, вместо пошлины, куски своего сюртука на каждом остром шипе, и очутился на небольшой лощине. Верба разделившимися ветвями преклонялась инде почти до самой земли. Небольшой источник сверкал, чистый, как серебро.

The first thing the philosopher did was to lie down and drink eagerly, for he was intolerably thirsty.

Первое дело философа было прилечь и напиться, потому что он чувствовал жажду нестерпимую.

"Splendid water!" he said, wiping his mouth.

- Добрая вода! - сказал он, утирая губы.

"This is a good place to rest in."

- Тут бы можно отдохнуть.

"No, better run farther; perhaps we are being followed," said a voice immediately behind him.

- Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня! Эти слова раздались у него над ушами.

Thomas started and turned; before him stood Javtuch.

Он оглянулся: перед ним стоял Явтух.

"This devil of a Javtuch!" he thought.

"Чертов Явтух! - подумал в сердцах про себя философ.

"I should like to seize him by the feet and smash his hang-dog face against the trunk of a tree."

- Я бы взял тебя, да за ноги... И мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебе, побил бы дубовым бревном".

"Why did you go round such a long way?" continued Javtuch. "You had much better have chosen the path by which I came; it leads directly by the stable.

- Напрасно дал ты такой крюк, - продолжал Явтух, - гораздо лучше выбрать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни.

Besides, it is a pity about your coat.

Да притом и сюртука жаль.

Such splendid cloth!

А сукно хорошее.

How much did it cost an ell?

Почем платил за аршин?

Well, we have had a long enough walk; it is time to go home."

Однако ж погуляли довольно, пора домой.

The philosopher followed Javtuch in a very depressed state.

Философ, почесываясь, побрел за Явтухом.

"Now the accursed witch will attack me in earnest," he thought.

"Теперь проклятая ведьма задаст мне пфейферу, -подумал он.

"But what have I really to fear?

- Да, впрочем, что я, в самом деле? Чего боюсь?

Am I not a Cossack?

Разве я не козак?

I have read the prayers for two nights already; with God's help I will get through the third night also.

Ведь читал же две ночи, поможет бог и третью.

It is plain that the witch must have a terrible load of guilt upon her, else the evil one would not help her so much."

Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая сила так за нее стоит".

Feeling somewhat encouraged by these reflections, he returned to the court-yard and asked D'Dorosch, who sometimes, by the steward's permission, had access to the wine-cellar, to fetch! him a small bottle of brandy. The two friends sat down before a barn and drank a pretty large one. Suddenly the philosopher jumped up and said,

Такие размышления занимали его, когда он вступал на панский двор. Ободривши себя такими замечаниями, он упросил Дороша, который посредством протекции ключника имел иногда вход в панские погреба, вытащить сулею сивухи, и оба приятеля, севши под сараем, вытянули немного не полведра, так что философ, вдруг поднявшись на ноги, закричал:

"I want musicians! Bring some musicians!" But without waiting for them he began to dance the "tropak" in the court-yard.

"Музыкантов! непременно музыкантов!" - и, не дождавшись музыкантов, пустился среди двора на расчищенном месте отплясывать тропака.

He danced till tea-time, and the servants, who, as is usual in such cases, had formed a small circle round him, grew at last tired of watching him, and went away saying,

Он танцевал до тех пор, пока не наступило время полдника, и дворня, обступившая его, как водится в таких случаях, в кружок, наконец плюнула и пошла прочь, сказавши:

"By heavens, the man can dance!"

"Вот это как долго танцует человек!"

Finally the philosopher lay down in the place where he had been dancing, and fell asleep. It was necessary to pour a bucket of cold water on his head to wake him up for supper.

Наконец философ тут же лег спать, и добрый ушат холодной воды мог только пробудить его к ужину.

At the meal he enlarged on the topic of what a Cossack ought to be, and how he should not be afraid of anything in the world.

За ужином он говорил о том, что такое козак и что он не должен бояться ничего на свете.

"It is time," said Javtuch; "let us go."

- Пора, - сказал Явтух, - пойдем.

"I wish I could put a lighted match to your tongue," thought the philosopher; then he stood up and said,

"Спичка тебе в язык, проклятый кнур!" - подумал философ и, встав на ноги, сказал:

"Let us go."

- Пойдем.

On their way to the church, the philosopher kept looking round him on all sides, and tried to start a conversation with his companions; but both Javtuch and Dorosch remained silent.

Идя дорогою, философ беспрестанно поглядывал по сторонам и слегка заговаривал с своими провожатыми. Но Явтух молчал; сам Дорош был неразговорчив.

It was a weird night.

Ночь была адская.

In the distance wolves howled continually, and even the barking of the dogs had something unearthly about it.

Волки выли вдали целою стаей. И самый лай собачий был как-то страшен.

"That doesn't sound like wolves howling, but something else," remarked Dorosch.

- Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, - сказал Дорош.

Javtuch still kept silence, and the philosopher did not know what answer to make.

Явтух молчал. Философ не нашелся сказать ничего.

They reached the church and walked over the old wooden planks, whose rotten condition showed how little the lord of the manor cared about God and his soul.

Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные своды, показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге и о душе своей.

Javtuch and Dorosch left the philosopher alone, as on the previous evenings.

Явтух и Дорош по-прежнему удалились, и философ остался один.

There was still the same atmosphere of menacing silence in the church, in the centre of which stood the coffin with the terrible witch inside it.

Все было так же. Все было в том же самом грозно-знакомом виде. Он на минуту остановился. Посредине все так же неподвижно стоял гроб ужасной ведьмы.

"I am not afraid, by heavens, I am not afraid!" he said; and after drawing a circle round himself as before, he began to read the prayers and exorcisms.

"Не побоюсь, ей-богу, не побоюсь!" - сказал он и, очертивши по-прежнему около себя круг, начал припоминать все свои заклинания.

An oppressive silence prevailed; the flickering candles filled the church with their clear light.

Тишина была страшная; свечи трепетали и обливали светом всю церковь.

The philosopher turned one page after another, and noticed that he was not reading what was in the book.

Философ перевернул один лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге.

Full of alarm, he crossed himself and began to sing a hymn.

Со страхом перекрестился он и начал петь.

This calmed him somewhat, and he resumed his reading, turning the pages rapidly as he did so.

Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим.

Suddenly in the midst of the sepulchral silence the iron lid of the coffin sprang open with a jarring noise, and the dead witch stood up.

Вдруг... среди тишины... с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец.

She .was this time still more terrible in aspect than at first.

Еще страшнее был он, чем в первый раз.

Her teeth chattered loudly and her lips, through which poured a stream of dreadful curses, moved convulsively.

Зубы его страшно ударялись ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись заклинания.

A whirlwind arose in the church; the icons of the saints fell on the ground, together with the broken window-panes.

Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек.

The door was wrenched from its hinges, and a huge mass of monstrous creatures rushed into the church, which became filled with the noise of beating wings and scratching claws.

Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страшный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь.

All these creatures flew and crept about, seeking for the philosopher, from whose brain the last fumes of intoxication had vanished.

Все летало и носилось, ища повсюду философа. У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля.

He crossed himself ceaselessly and uttered prayer after prayer, hearing all the time the whole unclean swarm rustling about him, and brushing him with the tips of their wings.

Он только крестился да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных хвостов.

He had not the courage to look at them; he only saw one uncouth monster standing by the wall, with long, shaggy hair and two flaming eyes.

Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного вверх брови.

Over him something hung in the air which looked like a gigantic bladder covered with countless crabs' claws and scorpions' stings, and with black clods of earth hanging from it.

Над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела на них клоками.

All these monsters stared about seeking him, but they could not find him, since he was protected by his sacred circle.

Все глядели на него, искали и не могли увидеть его, окруженного таинственным кругом.

"Bring the Viy! Bring the Viy!" cried the witch.

- Приведите Вия! ступайте за Вием! - раздались слова мертвеца.

A sudden silence followed; the howling of wolves was heard in the distance, and soon heavy footsteps resounded through the church. Thomas looked up furtively and saw that an ungainly human figure with crooked legs was being led into the church.

И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека.

He was quite covered with black soil, and his hands and feet resembled knotted roots.

Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки.

He trod heavily and stumbled at every step.

Тяжело ступал он, поминутно оступаясь.

His eyelids were of enormous length.

Длинные веки опущены были до самой земли.

With terror, Thomas saw that his face was of iron.

С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное.

They led him in by the arms and placed him near Thomas's circle.

Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.

"Raise my eyelids! I can't see anything!" said the Viy in a dull, hollow voice, and they all hastened to help in doing so.

-Подымите мне веки: не вижу!- сказал подземным голосом Вий - и все сонмище кинулось подымать ему веки.

"Don't look!" an inner voice warned the philosopher; but he could not restrain from looking.

"Не гляди!" - шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.

"There he is!" exclaimed the Viy, pointing an iron finger at him, and all the monsters rushed on him at once.

- Вот он! - закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа.

Struck dumb with terror, he sank to the ground and died.

Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха.

At that moment there sounded a cock's crow for the second time; the earth-spirits had not heard the first one.

Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы.

In alarm they hurried to the windows and the door to get out as quickly as possible. But it was too late; they all remained hanging as though fastened to the door and the windows.

Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах.

When the priest came he stood amazed at such a desecration of God's house, and did not venture to read prayers there.

Вошедший священник остановился при виде такого посрамления божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте.

The church remained standing as it was, with the monsters hanging on the windows and the door. Gradually it became overgrown with creepers, bushes, and wild heather, and no one can discover it now.

Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги. ** *

When the report of this event reached Kieff, and the theologian Khalava heard what a fate had overtaken the philosopher Thomas, he sank for a whole hour into deep reflection.

Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец о такой участи философа Хомы, то предался целый час раздумью.

He had greatly altered of late; after finishing his studies he had become bell-ringer of one of the chief churches in the city, and he always appeared with a bruised nose, because the belfry staircase was in a ruinous condition.

С ним в продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбнулось: по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой колокольни, и он всегда почти являлся с разбитым носом, потому что деревянная лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана.

"Have you heard what has happened to Thomas?" said Tiberius Gorobetz, who had become a philosopher and now wore a moustache.

- Ты слышал, что случилось с Хомою? - сказал, подошедши к нему, Тиберий Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы.

"Yes; God had appointed it so," answered the bell-ringer.

-Так ему бог дал, - сказал звонарь Халява.

"Let us go to the ale-house; we will drink a glass to his memory."

- Пойдем в шинок да помянем его душу!

The young philosopher, who, with the enthusiasm of a novice, had made such full use of his privileges as a student that his breeches and coat and even his cap reeked of brandy and tobacco, agreed readily to the proposal.

Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность.

"He was a fine fellow, Thomas," said the bell-ringer as the limping innkeeper set the third jug of beer before him.

- Славный был человек Хома! - сказал звонарь, когда хромой шинкарь поставил перед ним третью кружку.

"A splendid fellow!

- Знатный был человек!

And lost his life for nothing!"

А пропал ни за что.

"I know why he perished," said Gorobetz; "because he was afraid.

- А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся.

If he had not feared her, the witch could have done nothing to him.

А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать.

One ought to cross oneself incessantly and spit exactly on her tail, and then not the least harm can happen.

Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет.

I know all about it, for here, in Kieff, all the old women in the market-place are witches."

Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы.

The bell-ringer nodded assent.

На это звонарь кивнул головою в знак согласия.

But being aware that he could not say any more, he got up cautiously and went out, swaying to the right and left in order to find a hiding-place in the thick steppe grass outside the town.

Но, заметивши, что язык его не мог произнести ни одного слова, он осторожно встал из-за стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отдаленное место в бурьяне.

At the same time, in accordance with his old habits, he did not forget to steal an old boot-sole which lay on the ale-house bench.

Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке.

Content

Гоголь Николай Васильевич Вий - русский и английский параллельные тексты