Татьяна Шипошина

Как вырастить здорового ребенка

Текущий понедельник, или помилуй, Боже, участкового врача

Записки врача, часть первая. 2001 г.

Часть 1

Прием

Снова понедельник, хмурое, серое утро. До работы двадцать минут пешком. Как раз хватает времени – три раза прочесть «Отче наш», три раза – «Богородица, дево, радуйся», один раз – Символ Веры, и иногда – на пару слов из любимого псалма: «Не дай, Боже, моему сердцу склониться в мысль лукавую, как поступают беззаконные, не дай мне вкусить сладости их…» Серафимово правило для мирян.

Спасибо тебе, Отче Серафиме, что разрешил ты читать правило – и лежа, и на ходу – тем, кто в труде, или в услужении. Так вот и я – и в труде, и в услужении.

Вот уже видно мою поликлинику, то самое место, где я нахожусь в своем труде, и в своем услужении. Я – обычный участковый детский врач, обычной подмосковной детской поликлиники.

Конечно, я не всегда была участковым врачом. Переживала и иные времена. Могу сказать, что не думала и не гадала, что в такие годы (в возрасте «выше среднего») мне придется ходить по вызовам.

Вообще, со мной часто случается то, что, казалось, не может случиться никогда. Ибо как только я скажу себе: «Никогда!», так рано или поздно это произойдет. Вот так когда-то, после института, я сказала себе, что «никогда!» не буду участковым. И вот результат.

Слабо успокаивает то, что я не оригинальна. Насчет «никогда не говорить «никогда».

* * *

Сколько же всего должно было произойти со мной, чтобы сейчас могла я спокойно сказать себе, идущей на участковую службу: «Спасибо, Господи, ты дал мне испытать в жизни многое, в том числе и то, чего я не хотела. Ты дал мне испробовать то, чего я не хотела никогда»

Прими из Божьих рук, прими то, чего не хотел! Прими это, как некий бутон – и, может быть, невиданной красоты цветок раскроется в твоих руках…

Но это уж, наверно, слишком – сравнить службу участкового врача с цветком. Это я переборщила! Смотри-ка, милая, там об чертополох не оцарапайся в цветнике своем!

Единственное, в чем я никогда не сомневалась, это в своем желании стать врачом. С четырнадцати лет сомнений уже не имелось.

Началось все так: я попала в хирургическое отделение нашей городской больницы. Болезнь моя оказалась не очень сложной, и достаточно скоро я встала на ноги. Долгими оставались только перевязки.

Природный инстинкт исследователя не давал мне жить спокойно. Как только на ноги встала, так начала исследовать весь хирургический корпус – и гнойную хирургию, и «чистую», и травму. Я выбирала для своих походов позднее время, когда жизнь в отделениях уже замирала. Это чтоб никто не мог прогнать и обругать меня за путешествия в неподобающих местах.

Я исследовала черную лестницу, чердак, подсобки. Я нашла то место, где стояли «черные» каталки. Я видела, как на одной из этих каталок вывозят умершего. Я даже пробралась в операционную, воспользовавшись моментом, когда операционные сестры ушли пить чай.

До сих пор помню, как замирало мое сердце! Насколько волшебной оказалась пустая, озаренная светом луны операционная!

Однако самым любимым местом моих походов была столовая на первом этаже. Я пробиралась туда в основном после отбоя. В столовой стоял старинный буфет с маленьким зеркалом, и там горела всю ночь тусклая электрическая лампочка. Там можно было посидеть с книгой, когда в палате все уже спали. И не только посидеть! Там я впервые начала сочинять стихи, складывая свои непонятные, непослушные мысли в такие же непонятные и непослушные строчки. Странное, однако, занятие!

Я помню отражение своего лица в зеркале старого буфета. Какое это было лицо! Не то чтобы очень красивое, но такое свободное! Каким бывает лицо человека, готового постигнуть тайну? Вот таким оно и было! И много, много раз я искала в разных зеркалах моей жизни это лицо. Иногда случалось так, что я улавливала что-то подобное – но это случалось так кратковременно!

Не могу сказать, что не наблюдалось у меня больше хороших лиц. Хорошее, очень хорошее лицо оказалось в зеркале родильного дома, когда я уходила из него с первым сыном на руках. Хорошее лицо отражалось в том маленьком зеркале в палате совсем другого родильного дома, когда я готовилась к выписке со вторым, чудом родившимся, сыном. Хорошее лицо мелькало в зеркале одного театра, когда мне исполнилось лет тридцать, и спутник мой отражался рядом. И еще бывали хорошие лица, несколько раз. Но такого, как там, в зеркале больничного буфета, не было больше никогда.

Говорят, что когда-нибудь, после смерти, мы обретем новое тело и новую жизнь. Может, это прозвучит не очень убедительно, но я бы хотела вновь обрести себя с тем, четырнадцатилетним лицом, какое я видела в зеркале старого буфета. На том самом первом этаже хирургического отделения городской больницы, в том самом маленьком приморском городке, где давно уже меня нет.

* * *

Итак, я сидела возле буфета на первом этаже рядом с приемным отделением. Вдруг тишину разбили грубые крики, мат, и тяжелые, утробные стоны.

Ситуация быстро прояснилась. Привезли мужика, который откуда-то свалился, будучи пьяным. Были слышны громкие возгласы медсестер:

– Ноги плохо двигаются! Перелом голени! Перелом позвоночника! Весь побит! Весь в грязи!

Мужика на каталке подкатили к «грязной» перевязочной. Он глухо и надсадно стонал, периодически вздыхая матом. Медсестра начала разворачивать перевязочную.

А дежурил врач очень хороший, Иван Георгиевич, очень любимый в нашем маленьком городке. Потом он стал и завотделением, и ведущим хирургом в этой больнице, а тогда он был просто хорошим молодым врачом. Но и тогда имелось в нем что-то особенное, отличавшее его от остальных. Глаза, наверное. Глаза пронзительно-голубые, такие голубые, что взгляд его трудно было выдержать – казалось, он смотрел прямо внутрь тебя. Прямо туда, в диагноз.

И вот мужик, лежа на каталке перед дверью перевязочной, просит его:

– Слышь, доктор, дай закурить!

Иван Георгиевич вытащил из кармана пачку, вставил мужику в рот сигарету, сам зажег спичку. Тут медсестра стала торопить его:

– Иван Георгич, завозите, перевязочная готова!

Он ей отвечает:

– Сейчас!

Мужик курит медленно. То ли пьян, то ли от боли, потому что стонет глухо. Вообще, мне кажется, что он уже протрезвел, потому что стало меньше мата, а больше простого человеческого стона.

– Иван Георгич, ну сколько можно! – теряет терпение медсестра.

– Подожди маленько, сейчас.

Через три минуты диалог повторяется:

– Иван Георгич, но ведь ночь на дворе!

– Сейчас! – Он принимает у мужика из рук окурок, гасит его и сам закатывает каталку в перевязочную.

– С Богом! – говорит Иван Георгиевич. – Поехали.

Теперь стоны мужика глухо доносятся из перевязочной, потом стихают.

Вот и вся история. Никто не видел меня, зато я видела все. Я первый раз в жизни увидела нечто, чему практически нет названия. Потому что даже слово «милосердие» кажется каким-то деревянным. Я, собственно, никогда и не искала Этому названия. Потому что, когда есть Это, то все названия уходят на второй план.

Я ощущаю Это как некое проникновение, как некое схождение одного человека прямо в душу другого, как тот момент, когда все свое отходит на второй план – и усталость, и ночь, и даже профессионализм. А на первый план выходит тот, другой, – пусть пьяный, грязный, но человек, и человек страдающий.

Я еще не знала тогда, что Это бывает не только в больнице. Но тогда, ночью, когда я Это увидела в первый раз, я стала думать о том, что буду врачом.

Я еще тогда не знала… я не знала, как трудно бывает сохранить Это в своем сердце. И каким бедным и пустым бывает сердце, когда Этого в нем нет.

Ну, раз я вспомнила ту ночную историю, то сразу вспомнила и о другом. Работала в отделении, там, врач еще одна – Ирина Ивановна. Когда я к ней на перевязку попадала, так всегда вопила и стонала. Потому что больно она мне делала. Да еще и приговаривала, бывало:

– Ну, ты у нас нетерпеливая такая! Ну, ты же и разбалованная, совсем терпеть не умеешь!

А как к Ивану Георгиевичу попаду, так лежу молча. Вроде бы и больно, и не больно.

Он меня все нахваливает:

– Ну ты молодец! Какая терпеливая!

И вот, на перевязке, со всем пылом своего юного желания я говорю Ирине Ивановне:

– Ирина Ивановна, я, наверно, буду в медицинский институт поступать!

– Ты что, – говорит она, – дурочка, не вздумай! Всю жизнь в крови да в гною копаться!

На следующей перевязке Ивану Георгиевичу говорю то же самое. Он помолчал и отвечает:

– Да, – говорит, – из тех, кто сам страдал, часто хорошие врачи получаются! Только дело это трудное, смотри! Еще десять раз передумаешь!

– Нет, – говорю, – не передумаю!

– Ну а если не передумаешь, мы тебя к нам в отделение примем! Нам нужен хороший детский хирург. Давай, дерзай!

Такое было дано мне благословение.

Стихи же, написанные там, в столовой, остались. Вот они. Они посвящены Ивану Георгиевичу.

* * *

Мой доктор спокоен,

И в теплых руках

Замерзшая жизнь отогрета.

Мой доктор спокоен,

Строка дневника

И ночь, и его сигарета.

Мой доктор спокоен.

Закончился день.

Худая рука на коленях.

Мой доктор спокоен,

Как лунная тень —

Единственной лампы без тени.

Плохо правило свое прочитала, отвлеклась. Уже на ступеньках поликлиники мысленно говорю последнюю и главную свою молитву:

– Вы, все целители именем Господним, пребудьте со мной и с больными моими во весь этот день, даже тогда, когда я забываю о вас! Пусть все слова и действия мои будут больным во благо! И пусть никакая гадость не пройдет к ним через меня!

Потому что, действительно, как только прием начинается, в плотном потоке больных иногда забываешь даже, как тебя зовут. Работаешь иногда, как на автопилоте. Поэтому я и прошу заранее:

– Не оставьте меня, милые братья мои, когда я забываю о вас…

Все, я вхожу в кабинет, раздеваюсь – поехали! С Богом.

1

Текучка, текучка, текучка – может ли быть сильнее испытание человеку! Сначала в кабинет рвутся те, которых я вызвала сама. Прием утренний, надо успеть дать направления на кровь и мочу, пока лаборатория еще работает.

Потом начинают дергать двери и пробиваться «умные» и «хитрые»:

– Доктор, нам только справочку!

– Идите откладывайте карточку и заходите по очереди!

Недовольство проявляется разными способами, в зависимости от темперамента. Иногда просто фыркнут, а иногда и дверью хлопнут.

– Доктор, а справку в бассейн дадите без ребенка?

– Нет, не дам.

– Доктор, да мы здоровы абсолютно!

– Да, но вы же не хотите, чтобы с вами плавал кто-нибудь, больной грибком? И другие тоже не хотят! Поэтому я должна хотя бы живот и руки вашему ребенку посмотреть!

Аргумент действует, но с трудом. Иногда и я не выдерживаю их напора и выписываю справку не глядя. Просто во избежание бурного проявления эмоций.

Кстати, очень часто нахожу чесотку – да-да, ту самую, которую лечат как аллергический дерматит или что-то еще. Воспринимается этот диагноз тяжело, как нечто позорное. Призрак беспризорника времен Гражданской войны все еще витает над нами. Строго говоря, он и не улетал от нас никуда.

Настоящий больной, как правило, не бывает первым. И вообще, все настоящее никогда не рвется вперед, никогда не скандалит и не выпячивается. По этому косвенному признаку возможно отследить все настоящее, и не только в поликлинике.

Входит мама с мальчиком подросткового возраста. Мальчик явно заслуживает внимания. Мальчик полон, бледен, одышлив. Ему лет тринадцать, а весу – килограммов семьдесят пять. Начинаю слушать его, он прикрывает грудь, как девушка. Вообще я предпочитаю начинать слушать со спины, чтобы дать больному привыкнуть ко мне и себе дать к нему адаптироваться, составить некоторое мнение, прежде чем посмотреть больному в глаза. Тут даже это не помогло. Более того, он стоит весь потный, и покрасневший пятнами. Сердце его бешено колотится.

– Все, одевайся!

Мальчик вздыхает с облегчением. Я делаю вид, что не заметила его мучений. Отправляю мальчика с медсестрой взвешиваться и начинаю беседовать с мамой. Мама выглядит нормально.

– Давно он такой?

– Был все время – обыкновенный, а тут – вот такая беда!

– Давно?

– Примерно за полгода.

– Скажите, в семье есть люди с подобной комплекцией?

– Нет!

– Даже среди бабушек и дедушек?

– Нет! И едим мы, доктор, совсем немного. Он ест меньше меня!

– Извините за вопрос, но он – сын своего отца?

Она несколько смущена, но отвечает:

– Да, доктор, конечно.

Мальчика надо обследовать, и чем скорее, тем лучше. Может проявиться все что угодно, вплоть до онкологии. У меня остается еще один, почти риторический вопрос:

– Почему же вы не приходили раньше?

В сущности, ответ не важен. Основная часть ответа лежит на поверхности – и отсутствие времени, и трудность уговорить подростка пойти к врачу и т. д., и т. п.

Настоящая причина лежит глубоко, лежит там, внутри, и огрызается – «не тронь меня!»

Не трону, не достану. Только покажу матери рукой в ее сторону.

– Вот вам телефон эндокринолога. Вот вам все направления: на кровь, и на мочу, и на сахар, и биохимия. Вот ЭКГ. Это все, что можно сделать у нас в поликлинике. Все пройдете, и поедете к эндокринологу. Надо смотреть железы внутренней секреции, надпочечники. Только не останавливайтесь, не бросайте обследование на половине дороги – пожалейте мальчика своего! И обязательно – к невропатологу, обследовать головной мозг. Постарайтесь сделать все как можно быстрее. Может быть, эндокринолог вас сразу в больницу направит – будьте готовы.

Входят мальчик с медсестрой.

– Ну, все, брат, – говорю я ему бодрым голосом. – Я тут маме все рассказала. Не волнуйся, тебе можно помочь. У тебя есть еще возможность перерасти! Время еще есть – до восемнадцати лет!

Я совершенно в этом не уверена. И не вижу энтузиазма в глазах матери, что тяжелее всего.

Дай им сил, Боже, довести дело до конца.

Насчет смущения на приеме у врача есть у меня конкретное воспоминание. Уже когда я была студенткой, я сильно заболела. В приемном отделении больницы обустроены были такие кабинки, задернутые желтыми занавесками. Сижу я в этой кабинке, вся разбитая своей болезнью и болью. Приходит терапевт, мужчина, и начинает меня слушать. И тут я чувствую, что его рука начинает достаточно недвусмысленно ощупывать мою грудь. Затем он просто и беззастенчиво начинает прижиматься ко мне сзади. Трудно передать, что я чувствовала – такое унижение, такую беспомощность. Меня как бы парализовало внутри – я не могла даже закричать. Стала натягивать на себя вещи, как-то отодвинула занавеску. А он вышел из кабинки как ни в чем не бывало. Говорит: «Все в порядке, я не выслушал ничего». Еще бы он что-нибудь выслушал!

Вот такая зарубка в памяти, на всю оставшуюся жизнь.

2

Хорошо, что я человек верующий. А иначе, без «Господи, помоги!», как можно ее вынести. Я увидела ее в дверном проеме, когда дверь открылась в очередной раз. Я и «Господи, помоги!» сказала-то про себя. Наружу прорвался только вдох, а за ним многозначительный выдох. Медсестра отреагировала сразу:

– Кто там?

– Лаврова.

Мед сестра тоже сделала вдох, ну а выдоха я не слышала – отвлеклась.

Она вошла через два человека. Ее лицо можно назвать симпатичным, если бы не застывшее выражение удивленного и слегка обиженного ребенка. Эдакая – не трогайте меня, я хорошая маленькая девочка. Я такая хорошенькая! Я маму и папу слушаю! Вы ведь все для меня сделаете, что я захочу?

Лет ей уже прилично за тридцать, волосы выкрашены в совершенно белый цвет.

Очки чуть-чуть уменьшают глаза, что усиливает впечатление. Голосок тоненький, как у ребенка. Естественно, разведена.

Ребенок – девочка пяти лет, разбалована, даже разболтана. На месте не стоит, не сидит, рот не открывает. Не дышит, когда говоришь «дыши», и сильно дышит, когда говоришь «не дыши». Я это уже знаю – так, наоборот, и говорю.

Можно было бы и правильно сказать, повоспитывать, что ли, но очередь большая, как всегда – нет времени на это. С нею и без воспитания сейчас не меньше чем полчаса просидишь, даже если ей просто справку в сад надо.

– Что случилось?

– Доктор, вы знаете… – И тут начинается длинный и путаный рассказ. Такой сбивчивый, с восклицаниями, который, по существу, сводится к тому, что девочка опять простудилась.

– Доктор, ну вы же нас знаете, вы нам капли в нос не назначайте, а то она мне все равно капать не дает! Ах, мы такие болезненные! Доктор, но вы скажите, почему она так часто болеет?

Пытаться ответить ей бесполезно. Она перебивает:

– Нет, ну так часто! Доктор, наверно, у нее что-то не так! Я уже ей травки купила, знаете, такие, в пачечках!

И тут же сразу подробности, типа:

– Я травки кипятила-кипятила, а они у меня все сбегают и сбегают! Ах, доктор, я, наверно, не правильно заварила? Нет, я все так, как на пачке написано! Я все правильно делала!

Как только дело подходит к моим назначениям, тут сразу начинаются возражения. Такие бурные! На любое мое слово, на любое предложение – сразу возражение, а то и два. Это мы не переносим! Это горькое! Это нам не помогает!

Ну вот, кажется, наконец, мы приходим к чему-то единому, и она даже встает со стула. Я затаила дыхание: неужели уходит? Но она останавливается и спрашивает:

– Доктор, а помните, что мы летом болели? У нас тогда такое расстройство кишечника было! Ведь и прошлым летом тоже! Нам бы обследоваться, почему она летом болеет.

Я снова делаю вдох, мысленно прошу меня помиловать, и:

– Вы же кал сдавали, мочу и кровь сдавали и УЗИ делали! Ведь все в порядке!

– Нет, а может нам в какой-нибудь институт надо съездить?

– Но ведь сейчас все у нее с кишечником в порядке!

– Да, сейчас в порядке, а вдруг летом опять расстройство будет?

– Будет расстройство, будем и обследоваться! (Слава богу, на дворе ноябрь!)

Я перехожу в наступление, если это можно так назвать:

– А то поедете в эти институты, там всяких заразных больных полно!

Это ее притормаживает, и она соглашается:

– Ну ладно, если заболеем – тогда поедем. Но, может быть, мы хоть тут, у нас, на дисбактериоз сдадим?

Мне приходится уступить.

Даже если я ей не дам направления, она пойдет к заведующему и ангельским лицом расскажет ему, что ей очень, очень надо сдать кал на дисбактериоз, а ужасный и неграмотный участковый врач не дает направления. И заведующий, во избежание скандала, даст ей это направление и еще кучу каких угодно направлений.

Дело-то – совсем не в дисбактериозе. Самое интересное в том, что дисбактериоз, конечно же, высеется, так как он сейчас практически у всех высевается в той или иной степени. И не будем сейчас рассуждать о достоверности анализов и вообще о том, что такого диагноза не существует.

Может быть, даже очень компетентное лечение будет ей назначено. Но ведь ни одной таблетки, ни одного порошка она девочке своей не даст. Кучу причин придумает, чтобы не дать. Зато на следующем приеме меня ждет длительный и мучительный диалог на тему: «У нас дисбактериоз! Нам нельзя и того, и другого, и третьего…»

Девочка между тем уже облазила и вытерла собою все углы, сидит на корточках возле стула и занудно тыкает маму в бедро кулачком. Мне очень жалко это маленькое создание. Что угодно надо тебе бедной, только не анализ на дисбактериоз. И ничего я для тебя сделать не могу. И так мне больно это сознавать. И неизвестно, от чего больнее – от диалога с мамой твоей, или от того, что я ничего сделать не могу.

А очередь начинает волноваться, дверь приоткрывается то и дело. Медсестра не выдерживает и приглашает следующего, а она все не может уйти, все пытается спросить еще что-то. И я любезно говорю ей на прощание: «Вот придете, когда простуда кончится, тогда я вам все объясню».

Господи, помилуй! Помилуй ее! Помилуй и меня, на моей экстремальной работе.

3

Однако жизнь продолжается, вдыхать, выдыхать и отдыхать некогда. Аккуратно, как-то виновато, бочком, в кабинет просачивается Саша, худенький мальчик лет одиннадцати. У него модная длинная стрижка. Свитер дорогой, но великоватый ему и грязный.

Саша – наш пациент постоянный. Приходит в месяц раз, а то и два. И все кашляет, кашляет. И все у него течет вяло, все тормозит. Простуда вместо семи дней – десять. А бронхит вместо десяти – двадцать. Приходит он все время один. Однажды я не выдержала и маму вызвала. То есть говорю ему:

– Не буду тебе лечение назначать, пока мама не придет. А то я назначаю, а ты не выздоравливаешь!

– Нет, я лечусь! – отвечает. – Я таблетки пью.

– Ну, хорошо, пусть мама придет, может, мы что-нибудь новое тебе назначим, может, пообследуем тебя.

Мама пришла. Высокая, холеная, очень недовольная, что ее потревожили. Одежда модная, дорогая. Обтягивает ее фигуру чуть-чуть больше, чем стоило бы, учитывая неюный уже возраст. Разговаривает на повышенных тонах, губы сжимает:

– Зачем вы меня вызываете? Все, что вы назначаете, я ему даю! Вернее, он и сам уже взрослый. И прекрасно сам все пьет. Ему уже двенадцать лет скоро! Может, это вы неправильно назначаете?

– Понимаете, я хотела бы ему анализы и рентген сделать. Это все я не могу писать просто так. Это я должна взрослому человеку в руки дать! Вы же видите, что мальчик у вас болеет слишком часто и выздоравливает плохо.

– А… – говорит она, – ну, тогда давайте.

До нее дошло, наконец, что ее не ругают, и сопротивляться не надо.

– Давайте ваше обследование.

И повернулась, чтобы уйти – высокая, холеная, с видом победителя.

Смутным облачком шевельнулось в моей душе какое-то старое, похожее на обиженного Сашу, чувство. Всегда чуть-чуть робеешь перед кем-то высоким, холеным, уверенным в себе до наглости.

– Понимаете, – говорю, – таблетка из материнских рук лучше ребенку помогает! Может, ему просто больше вашего внимания надо?

По-моему, этого предложения она не услышала, по крайней мере, реакции не последовало. Она была занята поправлением прически перед нашим зеркалом.

Шпильки застучали по коридору – ушла, не обернулась.

Ну, ладно, думаю, обследование дала, а дальше бедному рабу Божьему Александру самому выплывать. Только что же он делать будет, когда кашель свой перерастет!

Люди проходят перед глазами, и иногда мне кажется, что я становлюсь участником какого-то действия, где я уже не я, а просто некая функция. Жаль, что я в математике не сильна. Становится свершено не важным, как я выгляжу, где и когда я родилась, где училась, и т. д. И мой кабинет становится маленькой точкой, видимой с огромной высоты.

Однако при этом остается очень важным, что в нем происходит, хотя деталей совершенно не разобрать. И мне нельзя, совершенно нельзя фальшивить. Упаси бог, я не имею права чего-то недосказать или сказать не так, и тем более что-то не так сделать.

Иногда появляется ощущение, что кто-то работает за меня. Но это бывает уже к концу приема и не каждый раз, а только при сильной усталости – после парочки таких больных, как моя Лаврова.

4

Следующая мамаша спокойная и простая, а вот ребенок – по-настоящему болен. Сидели дома с температурой восемь дней. Кашель болезненный. Весь, бедный, изгибается, морщится при кашле, под глазами круги уже не синие, а зеленые. Выслушиваю хрипы справа – скорее всего, пневмония.

– Что же вы так долго с температурой сидели дома – целых восемь дней?

– Да я все травками его лечила, думала – вот завтра все пройдет!

Вижу, что правда лечила. Странная работа у меня. То я говорю: «Чего так долго сидели», то думаю: «Чего притопали на прием, ничего же у вас нет!»

– Ну, ладно, скорее на рентген и быстро со снимком назад, чтоб нам еще один день не потерять!

– Доктор, а нам снимок отдадут?

Вот еще одна проблема – вряд ли им снимок отдадут!

– Просите! Не отдадут, все равно к концу приема возвращайтесь, хоть на словах пусть передадут, что там у вас. А то я вас в стационар направлю, и все!

В стационар они не хотят. Должны вернуться.

В случае с пневмонией лучше перестраховаться, чем ее пропустить. Пневмония по-прежнему страшна и коварна, течет не типично и встречается довольно часто. И болеют ею, как правило, люди без ярко выраженной неврастении. Не те, кто, простите, врача вызывает на каждую соплю. Болеют в основном те, кто мало жалуется. В этом есть какая-то высшая Божья мудрость. Тяжелое испытание дается более сильной душе.

Так что диагноз мой, скорее всего, правильный.

5

– Доктор, вас к телефону!

Боюсь я телефонных звонков! Ничего с этим поделать не могу! От каждого звонка как бы ожидаю подвоха, боюсь, что скажут сейчас: или больной отяжелел, или в стационар попал, или даже хуже того. Не могу ничего поделать, просто терплю свой страх, не даю ему границу переходить. Господи, помилуй!

Звонит заведующий:

– Я к вам больного послал, вы уж там его примите, это самое, без очереди, это внук нашего бухгалтера! Вообще, вы понимаете, это самое, хорошо их там примите!

– Да, поняла, приму! (Слава богу, никто не отяжелел!)

А насчет того, что я всех стараюсь принимать одинаково, я промолчу. Без очереди – это да, почему бы и нет, если это внук сотрудника нашего. И так у нас льгот практически никаких. Я бы ввела для медиков хоть лекарства, что ли, за половину цены. Но это уже история другая. Отвлекаться нельзя.

Симпатичный внук нашего бухгалтера оказался болен настоящей гнойной ангиной. Гнойные фолликулы в миндалинах, отечная шея. Будем лечиться.

Отношения с заведующим у меня хорошие. Слава богу, у него хватает ума или как бы внутреннего чутья не переступать рамок, не нарушать независимости участковых врачей. За это все прощают ему ярко выраженный холерический темперамент: накричит, накричит – и тут же отойдет. За пазухой – даже маленького камешка нет. Легкий, чистый человек.

Был момент в моей жизни, когда я работала под началом тяжелого человека. Нет власти – не от Бога, а вот плохая власть – по грехам нашим или во испытание. А может, все вместе. Много, значит, было грехов у меня. На тот момент. Смешно!

Эта женщина-директор окружала себя определенным кругом подчиненных людей. Но подчиняться требовалось полностью. Она жила в одиночестве, и подчиненные иногда даже физически ей служили: и убирали у нее дома, и ходили за продуктами, и ночевали. Причем не уборщицы, а люди с высшим образованием, которые работали здесь же.

Высокой честью считалось сидеть с ней за одним столом во время ежедневного чаепития. Хорошим тоном считалась лесть, даже в неприкрытом, нескромном виде. Приветствовались подарки и подношения.

Те же приближенные служили при ней доносчиками и наушниками. В несчастной этой организации нельзя было шагу ступить – все мгновенно доносилось директору.

Кроме того, директриса периодически тасовала своих слуг, по очереди приближая к себе то одного, то другого. И те, кого она отдаляла, испытывали страдания и ревновали друг друга к ней, как ревнуют мужа или любовника. Женщины-то в коллективе все в основном одинокие, в основном разведенные. Мужа нет, дети выросли – кого любить, кому быть нужной? Тоской и слабостью веяло от приближенных нашего директора.

Те же, кто подчиняться, пресмыкаться перед ней отказывался, переходили в стан врагов и становились предметом жестоких обсуждений, сплетен и пересудов. Бывало, про них специально запускалась сплетня. Бывало, стравливали одних с другими, и потом наслаждались, обсуждая скандал в своем узком кругу.

Умная, властная, владеющая педагогическими методиками, умеющая понравиться, вовремя сказать нужное слово, жестоко убирающая все преграды со своего пути.

Я не знаю, продолжает ли она еще работать. Я же ушла от нее, и больше меня там нет. Я пыталась бороться с ней, но потерпела поражение. Поражение физическое – в смысле ухода, в смысле невозможности изменить, сломать что либо в самой системе, в самой этой организации.

Помилуй, Господи, всех, кто остался рядом с ней!

Помилуй, Господи, бывшую мою директрису, вразуми ее, помоги ей. Да будет на то воля Твоя.

Вот еще стихи, которые я написала тогда, перед увольнением. Похожи они оказались на жестокий романс.

Жестокий романс на расставание с директором. Это было бы смешно, если б не было как всегда.

* * *

Ты знаешь —

Надо быть самим собой!

И я тебя в покое оставляю.

Сегодня я на волю отпускаю —

С моей судьбы – тебя,

С твоей судьбой.

Как бились мы!

Судьбою о судьбу!

Как бились! Только искры как летели!

Глаза заплаканные, мятые постели —

Горбатые исправятся в гробу…

Я не вернусь.

Я вышла из тюрьмы —

Из общей камеры. Я вырвалась из сети!

И оба мы с тобой за все ответим,

И где ответим —

Оба будем мы.

6

– Заходите!

Миловидная, пухленькая, в уютной шерстяной кофточке, такая вот мамочка-симпатюлечка с такой же симпатюлечкой дочкой лет пяти.

Сейчас у меня будут просить больничный.

– Доктор, у нас вчера была температура – тридцать семь и пять, а сегодня я таблетку дала, и у нас – тридцать семь! И вот насморок у нас!

Да, эта мама приходит за больничным. Правильно, пора уже, целый месяц не приходила.

Но разве я могу не верить, что температура тридцать семь!

– (Прости, Господи!), Больничный нужен?

– Да, доктор, я же работаю!

Это у нас такая игра – мысленно она мне говорит: «Спрашивай-спрашивай, а все равно больничный дашь, не имеешь права не дать!» А я ей мысленно отвечаю: «Конечно, я тебе его дам, но что же ты так унижаешься и на ребенка своего наговариваешь!»

А наяву я говорю:

– Ничего особенного не вижу, так, простуда небольшая. Полечитесь народными средствами!

Потом она будет говорить, что температура вечерами тридцать семь и два, и кашель по ночам, и, скорее всего, выжмет из меня дней десять своего больничного. Мне кажется, если бы она пришла и честно попросила дать ей больничный, я бы ей и на четырнадцать дней его дала.

Ну, да бог с ней, лишь бы дети были здоровы. Конечно служба государственная, зарплата мизерная, фабрика ее на ладан дышит. Сама всегда одета в одну и ту же кофточку. Муж небось пьет. Одна радость – на больничном посидеть. А что врет – ну что делать?

Может, и правда было тридцать семь и пять?

7

Прямо с порога встревоженная мать выпаливает:

– Доктор, у нас живот болит! Сильно!

– Давно?

– Со вчерашнего дня! И рвало вчера!

– Температуру мерили?

– Тридцать семь и четыре.

Внимание! Это рефлекс, это стойка, как у охотничьей собаки! Вечный призрак пропущенного аппендицита витает над каждой, даже самой маленькой болью в животе.

И сколько бы ни говорили, сколько бы ни боялись, у каждого врача, наверно, есть свой пропущенный аппендицит. Есть он и у меня. Мой не окончился фатально. Он не был даже прободным. Он был на стадии: еще бы немного, и лопнул! Но я пропустила его, и мне сказали об этом. Родители ребенка приходили потом вроде бы, и без особых претензий. Но я совсем не хочу повторения.

Смотрю мальчика. Ему уже семь лет, у него смышленое личико, и он четко отвечает на все вопросы.

– Очень, очень похоже. Нашего хирурга сегодня нет, поэтому я вам сама направление пишу и иду вам вызывать «Скорую помощь».

– А вещи, доктор?

– Вещи вы ему потом сами принесете. Вещи – это не главное. Тут у меня можете в кабинете посидеть, подождать машину.

– Да нет, мы в коридоре!

– Ладно, только не убегайте, а то ведь аппендикс и лопнуть может! (Это на тот случай, если все-таки они решат сбегать за вещами – такие случаи бывали).

Все мы люди живые, и все можем ошибаться. Есть у меня в глубине души история одна, одна сокровенная история о врачебных ошибках, которая в подобных ситуациях всегда прошивает мне сердце как молния. Чтобы ее рассказать, и всего приема не хватит – только молния! Благослови, Господи!

Жила-была одна студентка мединститута, пятого курса. Летом вышла замуж за сокурсника, забеременела первым ребенком. И появились у нее боли в спине.

И нарастают. Обратились к гинекологу – все в порядке. Пошли к профессору гинекологии, благо, кафедра тут же, рядом.

Профессор говорит: «У нее нет доминанты беременности! Она у вас беременность отвергает, поэтому у нее такие боли». Положили студентку в отделение, стали лечить – доминанту вырабатывать, а боли все сильнее и сильнее. И выписали из гинекологии – говорят, что патология не их. Ищите другую причину.

Тем временем стала температура подниматься. Положили ее в терапию, потом перевели в хирургию. По ходу нашли воспаление плевры, но без пневмонии, даже пункцию сделали, но гноя не нашли. Оставили в терапии лежать.

Удивительной, страшной силы появились у нее боли! Укол морфина помогал от силы на час, и боли снова возобновлялись, превращая тихую девушку в ревущего раненого зверя. Наркотики кололи ей постоянно. Стала она худой, так как есть совершенно не могла. Стала она желтой и отечной. Даже сделали ей пункцию грудины, что подтвердить наконец диагноз лейкоза. Но нет, лейкоза не нашли! Матери ее сказали, что смерть ее – вопрос не то дней, не то часов.

Но тут послал ей Бог внимательного дежурного врача. (Так как она такая тяжелая была, почти безнадежная, то и лечащий врач, и все консультанты слушать ее уже перестали.)

Выслушал дежурный врач, а у нее легкое не дышит. Утром пригласили хирурга, пунктировали опять и получили почти литр гноя. И, представьте себе, стали снова лечить, и стало ей легче. Только осталось непонятным, откуда все это взялось.

Легче-то легче. Вот только боли! А вот болям уже и не верит никто! Мы тебя вылечили, говорят, уже у тебя ничего нет, а ты все наркотики просишь.

– Наркоманка! Три месяца колем тебя!

Решили перевести ее в специальную больницу, где делают операции по освобождению легких от спаек. Что-то же должно боли вызывать! Перевели туда, а потом оттуда. Слышала она, как по телефону ругались:

– Вы что, – говорят, – куда вы там смотрите – на такую операцию беременную направлять?

Тут все вспомнили, что она беременна, и срок уже – двадцать восемь недель. Просто за худобой видно не было. И забыли, в хирургии-то…

Короче, родоразрешали ее мучительно и долго, а закончилось все кесаревым сечением и смертью ребенка сразу после родов. Вот такие дела. После операции – грудь перемотали, и вроде боли чуть-чуть притихли. Это я про физические боли, а не про слезы по ребенку, и по всему остальному.

Дело к выписке, стала она опять ходить, и опять боли, и снова сильные! На последней консультации собрались два профессора, хирург и терапевт, и решили выписать ее через пару дней. Болям же не верил уже никто.

Правда, раздеть ее не сочли нужным. А вечером пришла медсестра, очередные горчичники ставить, и говорит: «А что, у тебя позвонки сзади всегда так выпирали?» Тут уже и студентка пятого курса смогла бы диагноз поставить. Ну, она и поставила. Сама себе. Утром попросила сделать себе снимок позвоночника.

Довольно редкий случай! Это было не туберкулезное расплавление тел четырех грудных позвонков (остеомиелит позвоночника).

Сразу уложили ее на щит, запретили вставать. Сразу стало понятно, почему же были такие боли. Консультанта вызвали, чтоб перевести в спецбольницу, где лечат спинальных больных. Очень консультант удивлялся, говорил: «В рубашке родилась!» Это в том смысле, что гной прорывался в сторону легкого, а не в сторону спинного мозга.

Трудно было поверить ей в страшный диагноз, осмыслить перспективу: пролежать не меньше года прикованной к постели. С очень, очень сомнительным прогнозом. Предстояла тяжелая операция, исход которой оставался неясен.

Как от наркотиков отвыкала, как делали операцию, как на ноги вставала и как дальше жила – это уже другая история.

Один только доктор из всех, кто лечил ее, пришел проводить ее в ту спецбольницу:

– Прости, говорит, что не верили тебе. Не верили, что так больно тебе было…

Спасибо ему. А теперь догадайтесь с трех раз, кто была эта студентка.

Когда перевели меня в спинальное отделение, еще до операции, я написала стихи, которым удивляюсь до сих пор. Вот они:

* * *

Зачем мне несчастья чужие,

Надломленность судеб чужих?

Ведь черные птицы кружили

Извечно – и будут кружить.

Зачем? Столь немалая доля

В дележке вдруг выпала мне,

И в пьяном веселье застолья,

И в темной моей тишине.

Спасите меня! Погибаю

Под грузом несчастий немых,

И все же всегда принимаю

Всех хворых, горбатых, хромых.

Их в сердце своем принимаю,

Разрыв кулаком задержав.

Я правлю, лечу, исцеляю

И плачу…

Откуда взялись? Неизвестно ведь даже было, буду ли я ходить, а я собиралась лечить кого-то.

Спасибо, Господи! Ты знал, Ты все знал…

8

Вваливаются вдвоем – и мама, и папа, взъерошенные, взволнованные, прямо в пальто.

На руках у папы – драгоценный сверток в голубом одеяле. Ребенку не больше месяца.

– Доктор, у нас беда, у нас температура тридцать семь и пять!

– Сколько ребенку?

– Две недели!

– Вы ведь не с моего участка?

– Нет, доктор, ну, пожалуйста, нас посмотрите, у нас ведь температура, а наш врач будет через два часа!

Две недели – срок солидный. Отказывать нельзя.

– Пойдите разденьтесь, с ребенка одеяло снимите и спокойно заходите.

Приходят. И так, и эдак ребенка кручу и ничего плохого в нем не нахожу. Замечательный мальчик, в весе прибавка хорошая, вес – около четырех килограммов. Папа и мама симпатичные, молодые, видно, что дитя – от любви. Кормится грудью. Наконец меня осеняет:

– А вы где температуру мерили?

– В прямой кишке!

Ну, слава богу!

– Что же вы, милые мои, сразу не сказали! В прямой кишке температура всегда на градус выше!

Ставлю сама ребенку градусник под мышку и усаживаю их мерить температуру. Так и есть – тридцать шесть и пять!

Они еще не верят, долго переспрашивают, потом сами ставят градусник под другую ручку.

Результат тот же.

За время своей работы я давно привыкла к тому, что люди не верят. Я привыкла к тому, что перепроверяют, что бегают от одного врача к другому, а потом сверяют назначения. Анекдот на вызове – вхожу, а меня спрашивают: «Доктор, а вы платный врач или бесплатный?» То есть они вызвали сразу платного врача и бесплатного. Потом они сверят назначения, и у них будет информация к размышлению. Это случилось со мной в начале работы на этом участке, когда еще не все больные знали меня в лицо.

Если позволить себе малейшее чувство обиды на такие случаи, работа становится невыносимой пыткой. Что может быть хуже, чем постоянные страдания от недоверия! От любого недоверия! Тем более тяжело в этом плане участковому – сколько может быть над ним консультантов всех рангов и мастей!

Спасибо, Господи! С течением лет Ты научил меня спокойно переносить чужое недоверие, вернее, научил мое сердце быть готовым к нему. И в то же время научил меня в достаточной степени доверять себе, своему опыту, своей бдительности, что ли. Я спокойна – если хочешь, иди к любому консультанту, все проверяй, что хочешь. Твое право. Я же отвечаю за то, что говорю я.

И частенько больные мои любимые, пройдя множество консультантов, возвращаются в поликлинику с самым банальным вопросом: «Доктор, а что же нам все-таки делать?»

Не то что ко мне, такой хорошей, возвращаются, а в поликлинику, к своему задерганному участковому.

А иногда люди идут на прием к врачу с четким желанием услышать именно то, что они хотят. Осознанно, или нет. Вот и эти молодые и симпатичные решили, что ребенок у них болен. Они уже настроились свернуть горы! Они, несомненно, уже подключили всех знакомых и договорились о платных консультациях где-нибудь в Институте педиатрии!

И тут вдруг такое! Простая, элементарная ошибка от незнания! И не надо сворачивать горы!

Пусть посидят маленько, надо дать им время прийти в себя. Сейчас я задам им пару вопросов, потом расскажу маме, какая она молодец, что кормит грудью, и малыш хорошо прибавляет в весе.

– Ну, все, до свидания, приходите, когда вам будет месяц, на прививку!

– Доктор, а можно мы к вам придем? (Это значит, что они поверили и успокоились.)

– Да нет, лучше уж к своему участковому! Врач у вас на участке хороший, и вам это будет удобней!

Если придут ко мне, я их не выгоню. По идее, я могла бы им сказать: «Хотите ко мне – приходите платно!» Но язык не поворачивается. Ладно, об оплате – как-нибудь потом. Пока же надо принимать – очередь, по-моему, стала еще длиннее.

9

Принимаю трех простуженных, и конечно, они входят. Так всегда – только стоит подумать, как мысль твоя материализуется. Да и где ей еще материализоваться, как не в кабинете врача.

Они похожи друг на друга – мать и дочь. Обе высокие, беленькие, бледные. Даже не бледные, а сероватые. Выкладывают из сумочки ворох бумаг. Девочка страдает стойким субфебрилитетом, то есть постоянно повышенной температурой – невысокой, где-то до тридцати семи и трех-четырех. Страдает в течение трех месяцев.

Видно, что обе они устали смертельно. Может, они устали не от субфебрилитета, а от того обследования, которое им пришлось пройти. На моем столе – и кардиограммы, и энцефалограммы, и рентгенограммы, и компьютерные томограммы, и куча анализов, и куча заключений всяческих консультантов.

Результат обследования – практически нулевой, то есть в том плане, что отрицательный результат – это тоже результат. Такой уровень обследования, как у них, обязательно выявил бы болезнь, если бы она была.

Но мама продолжает настаивать:

– Доктор, скажите, куда нам еще обратиться?

– Вы прошли практически полное обследование!

– Доктор, но ведь никто нам ничего не говорит! А температура как была, так и есть!

– Послушайте, – говорю я ей. – Девочка чувствует себя неплохо. Гемоглобин – высокий, тяжелых изменений ни в одном органе не найдено. Хотите самый простой совет, совет от человека-практика? Поступите так: во-первых, дайте ей хороших таблеток от глистов (называю таблетки).

– Доктор, но ведь у нас ничего не высеялось!

– Ну и что? Глисты не всегда и не все высеваются. Вот дадите таблетки, а через две недели – еще раз дадите. Так положено! А во-вторых, в течение этих двух недель обещайте мне, что вы не будете мерить никакой температуры. Даже не будете смотреть в сторону градусника!

– Доктор, но как же?

– Это будет очень важно для установления диагноза! Поверьте мне на слово! Пусть это будут у вас контрольные две недели!

Мне бы очень хотелось, чтобы она послушала меня! Я не могу сказать ей, чтоб она перестала мерить эту температуру совсем. Это обидит ее и толкнет на новый круг хождения по специалистам. Не исключено, что само по себе это длительное хождение приведет к какой-нибудь, на этот раз настоящей и тяжелой болезни.

Я не говорю ей о том, что срок в три месяца приблизительно соответствует сроку начала учебы. Здесь я сейчас ей помогу:

– Учитывая ее субфебрилитет, давайте продумаем, как нам быть с учебой. Физкультуру любишь? (Конечно, нет.) Пока будет освобождение. Теперь ты мне скажи, какой предмет тебе больше всего не нравится? Английский? (Конечно, учительница придирается!) От английского я тебя освободить не могу, но имею право дать тебе дополнительный выходной. В какой день, вы с мамой сами определите. Да, пока на две недели, а потом мы с мамой твоей решим, как нам быть.

Кажется, мамаша принимает мой вариант. Вижу, что напряжение ее немного спадает.

Она, наверно, и сама что-то такое чувствовала, но остановиться самой ей просто не по силам. Многое мешает ей остановиться.

В кабинете просто физически ощутим материнский страх потерять ребенка, страх не разглядеть, пропустить страшную болезнь.

Этот страх мешает матери как-то иначе взглянуть на проблему. Мать как бы скрыта, отгорожена своим страхом, так и бьется в нем, бьется изо всех сил.

Легче свернуть горы обследований, чем увидеть причину в каком-нибудь маленьком школьном конфликте.

Ведь маленький школьный конфликт тянет за собой что-то другое, давнее и застарелое, о чем матери вспоминать-то совсем не хочется. Или уже не можется. Легче таблетками полечиться, чем проблемы решать.

Она уже дошла почти до предела. Она уже понимает, что болезнь дочери ускользает от ее контроля, что она может даже разрезать себя на куски, но не может ничего изменить.

Мешает то, самое главное – неумение остановиться в какой-то момент и сказать:

– Все, Господи, я все сделала, что могла, а дальше – «Да будет воля Твоя!».

Мешает отсутствие веры. То, самое главное, что освобождает человека от навязчивого неврастенического страха. Только вера перестает толкать человека на длительные и мучительные поиски. Поиски чего? И где? А всего и везде! Это касается здоровья в такой же степени, как и всего остального.

И нельзя человеку сказать: «Все, с сегодняшнего дня смените, пожалуйста, мировоззрение!» Прекратите биться головой о стену, когда рядом расположена дверь!

Это тебе не таблетки от глистов…

– Вы верующие?

– Да нет, доктор! Сейчас все верующие, а мы в церковь не ходим. В детстве крещенные, вот и все.

Девочка вышла, а маме я говорю на прощание:

– Вы сходите в школу, лучше так, чтобы дочь ваша об этом не знала. Поговорите с англичанкой, может, там конфликт какой-то или ссора. Может, она там что-то не успевает. Может, вам дополнительные занятия нужны или что-нибудь еще. А температуру – не мерьте! Сделайте себе каникулы на две недели! И сами попробуйте все-таки, помолитесь за нее, хоть дома. А дальше – видно будет.

Да, дай Бог! Дальше – все будет видно…

10

Люди «кавказской национальности» ходят обычно по двое, а то и по трое, особенно те, кто приехал недавно. Или муж приводит жену с ребенком, или та, что лучше говорит по-русски, приводит ту, что похуже говорит. Вот и сейчас: сразу двое. Женщины. Привели простуженного мальчика лет шести. Полиса и прописки – нет. Однако мальчик пристроен в детский сад.

– Доктор, ты толко хорошо сматры, мы тебэ заплатым!

Смотрю, стараюсь ничего не пропустить. Кстати, платят они, как правило, потом не очень охотно. Больше разговоров. А когда поживут здесь, в Подмосковье, подольше, некоторые просто обманывать начинают – говорят: «заплатим», а уходят, не заплатив.

Официальной оплаты у нас нет. Пытались что-то вводить через бухгалтера. Выписывалась квитанция, и с этой квитанции до врача должно доходить около двадцати процентов, а мед. сестре – меньше десяти. И почему-то всегда плохо доходило. То потеряется где-то, то оплатят половину, и то месяца через два.

Грешна, беру деньги от бесполисных. Часто за счет этих денег только и можно прожить, дотянуть до получки. Получка мужа в нашей семье уходит на другие цели. На жилье.

Хорошо еще, что есть получка мужа.

Был такой момент в моей жизни, когда я работала в детском учреждении, в таком полузакрытом интернате. Работала я там старшим врачом, и в мои обязанности входила проверка закладки продуктов, вообще проверка кухни.

Это был довольно трудный момент моей жизни. Очень трудно видеть столько воровства. Воровства – у беззащитных, у детей, у сирот. Причем директор учреждения принципиально закрывала на все это глаза и, вероятно, стояла во главе всей этой системы.

Да-да, та самая директриса, которая тасовала своих приближенных. Вот кладовщица – та была приближена к ней постоянно, хотя и держалась на некотором расстоянии.

До сих пор помню величественную и недоступную фигуру этой кладовщицы и выражение ее лица. Лицо ее говорило открытым текстом: «Проверяй-проверяй, все равно повара сделают так, как я скажу!» И повара все так и делали.

Если мне удавалось поймать какое-то грубое нарушение, повара всегда брали вину на себя, выгораживая кладовщицу. А я оказывалась в положении гонителя, что довольно сложно в закрытом коллективе.

По прошествии времени я познакомилась с поварами и кухонными работницами поближе и даже подружилась с ними в такой мере, что могла просто спросить у них:

– Девочки, я же прекрасно вижу, что здесь берете вы, а что вам не додают сверху! Почему же вы все время берете вину на себя? И выговора, и даже переводы из поваров в кухонные рабочие?

Ответ был прост:

– Мы тебя уважаем, – говорили они, – потому что ты не берешь. Но если мы пойдем против кладовщицы (т. е. против директора), то мы вылетим отсюда в шесть секунд и потеряем даже ту малость, которую имеем. Ты врач, у тебя специальность есть, вот ты и не боишься. А у нас зарплата такая, что можно с голоду умереть. Только то и есть, что вот эта кухня. Город маленький, вылетишь – работы не найдешь. Вот так и сидим.

И забалансировала я между церковью и прокуратурой, оказавшись, как часто бывает в таких случаях, в одиночестве. То есть недовольных директором было много, даже жалобы писали, но на открытую борьбу никто не решался. Закончилась история без прокуратуры.

Я пошла к директору и все в открытую сказала ей, прося одуматься и сменить свою тактику, то есть разобраться с кладовой, и всей порочной воровской системой. Выложила и факты, собравшиеся у меня к тому времени. За что мне очень быстро и определенно предложили уволиться.

Я не следователь и не могу правильно и документально подтвердить меру ответственности директора, кладовщика, кухонных и свою собственную. В смысле – уголовной ответственности.

Да и уголовная ответственность у нас часто бывает двуликой – богач получает шесть лет условно, а то и вовсе от суда как-то отмазывается, а бедняк садится на всю катушку. (Наверно, в моем случае, кухонные бы сели.)

А ведь воровство – смертный грех. Какая мера ответственности перед Богом?

Как будешь, Боже, тех судить, у которых «не своруешь – с голоду умрешь»?

Как, Боже, будешь тех судить, кто дал людям такую зарплату, на которой крупными буквами написано: «Остальное сам своруешь!» Ведь просто пропитаться на эту зарплату невозможно, не говоря ни о чем другом, что составляет жизнь человека.

Кто придумал участковым врачам такую маленькую зарплату, наверно, то же самое имел в виду.

Еще Гиппократ говорил: «Врач должен быть хорошего цвета и хорошо упитан». А кому расскажешь о своем головокружении в середине продуктового магазина? Засмеют!

И про свой обед – из макарон с томатной пастой? Это все было, было.

Сейчас у меня бывают и вызовы платные, и консультации. Не официальные консультации, конечно. А просто зовут в неурочное время или просят зайти лишний раз.

И вот, бесполисные лица.

Вызовы иногда балансируют на тонкой грани между оплатой и благодарностью, но в глубине души и родители ребенка, и я – знаем, что это оплата.

А еще так бывает. Говорят: «Возьмите, доктор, мы же знаем, что у вас зарплата маленькая!» Это уже балансирует где-то между оплатой и милостыней. Тут только «Господи, помилуй!» помогает.

С удовольствием перешла бы на законную и достойную оплату от государства.

С удовольствием работала бы и в платной системе, только законной, не обирающей меня, чтоб не десять рублей от ста, взятых с человека, доходило до меня. Иначе слово «оплата» потеряет смысл, и все опять вернется на круги свои. Только будут обворованы и врачи, и пациенты.

Так как при современной зарплате я получаю приблизительно пятьдесят рублей в день, если на одну ставку работать. Больных же в день – не меньше тридцати, не считая эпидемий. Можно посчитать, сколько получается за одного больного.

Прости, Господи! Остаюсь я так, как была. Практически так, как девочки мои кухонные. Получается, что люди дают мне то, что должно было бы дать государство.

И как бы это – простить должников наших.

Когда взяла я в руки первую живую сотню, жгла она мне руки. И только исповедь помогла мне примириться с собой.

– Бери эти деньги, если дают их тебе за твой труд. Бери их, как из рук Божьих. Только не вымогай, не требуй.

Будь милостив, Господи, за всю меру моей вины.

11

Входит бабушка Славика. Оформляет инвалидность, вернее, перекомиссия. Мальчик – инвалид, причем прогноз – известный.

Папа бросил маму на раннем сроке беременности. Ребенок родился с виду нормальным, но очень скоро у него была выявлена единственная почка, и та пораженная гидронефрозом. Мальчик – очень симпатичный, разумный. Ему уже пять лет. Бабушка души в нем не чает. Всюду ходит с ним, развивает, лечит. Маму мы почти не знаем, знаем только, что много работает и что замуж не вышла.

Бабушка не произносит лишних слов, молча смотрит анализы, молча берет справки.

Перед уходом достает две коробки конфет и кладет на стол – для меня и для медсестры.

– Спасибо!

Хочется склонить голову перед молчаливым достоинством человеческого несчастья, хочется сказать что-то особенное, что помогло бы ей. Но слова останавливаются в горле.

Помилуй, Господи, Славика, и бабушку, и маму его.

Продли, Господи, годы жизни его, ведь иной надежды у него нет. Может, хоть призрачная перспектива пересадки почки?

12

Дальше проходят, как по заказу, несколько молодых и симпатичных мамочек с двухлетними детишками. Эти оформляются в детский сад. Само по себе дело хорошее, однако, скорее всего, вернутся все через две недели – все будут болеть, а все мамаши будут сидеть на больничных. Хорошо еще, если через две недели. Рекорд у нас был – четыре дня!

И все равно не слушают, все равно оформляют. Риск заболевания детей никого не останавливает.

Бывают, конечно, случаи, когда вопрос зарабатывания денег молодой мамашей – очень насущный для семьи. Но в основном аргумент определения ребенка в сад такой: «Он (она) так мне уже надоел (а)! Я уже сидеть дома не могу! Я уже дома одурела! Я хочу уже одеться и в люди выйти!»

Вот и оформляют. Поэтому аргумент, что ребенок будет болеть, почти не действует.

Медсестра измеряет вес и рост, приводит в порядок прививочные карты. Выписка длинная, возни много. Собираю интервью: от какой беременности и родов, как рос, чем болел и т. д.

И пока я пишу длинную выписку, я думаю о стариках, которых бросают собственные дети. Мысль эта возникает помимо моей воли, как-то издалека. Иногда – нечасто – даже в картинках, то есть, как бы применительно к данному конкретному лицу. Что мы сеем, познаем во время жатвы.

Я не гоню эту мысль – она уходит сама в суету приема, прячется за другими мыслями, и вот ее уже совсем не видно, а на столе лежит уже готовая выписка в детский сад.

13

Снова оформление инвалидности. На этот раз мама с тяжело идущим, перекрученным ребенком – ДЦП, детский церебральный паралич.

Кто виноват, Господи, он, или родители его? Ребенок умственно сохранен, занимается во втором классе по общей программе. Сколько сил кладет эта хрупкая женщина на своего мальчика, только Бог знает. А вот папа от них ушел, не выдержал сына-инвалида.

Пишу им заключения. И за ЛОР-врача, и за хирурга, чтоб им ходить поменьше. Окулиста и невропатолога пусть лучше проходят, вдруг что-то изменилось.

Еще раз сжимается сердце перед человеческим страданием, перед мужеством человеческой борьбы, перед материнской любовью, и, простите, перед отцовской слабостью.

За что еще уважаю эту женщину – за то, что она никогда никого не винит. Часто родители больных ДЦП винят врачей, уверяют, что ребенок был нормальный, а врачи в роддоме все неправильно делали, и вот… Такие случаи тоже есть, но их мало.

В основном ребенок болен уже внутриутробно, и если есть смысл кого-то винить, то только себя. А вот это – самое трудное.

Самое трудное на свете – принять все, как есть, и постараться найти свою часть вины.

Самое трудное, но только так можно что-то исправить даже в таком случае, как детский церебральный паралич.

Мать эта не очень идет на контакт, она скорее замкнута, общение – только по делу. Я видела ее с мальчиком в церкви у нас, нечасто, правда, но видела.

Помилуй ее, Господи! Соверши, Господи, чудо – распрями его ноги и руки!

– До свидания. Специалистов пройдете, можете за выпиской без ребенка прийти. Заглянете, мы вас без очереди вызовем.

Хоть что-то сделать для нее.

Мой крик, постоянный крик… «Помилуй!»

Чем еще помогу я им?

* * *

Мы носим проклятья ушедших родов,

Мы плачем от лжи и измен

В объятьях своих городов и годов,

Без альтернатив и замен.

О Боже, помилуй! – я буду кричать, —

Ослепших в колодцах дворов,

Развратных детишек, и чахлых внучат,

Милицию и докторов.

14

Вот входит мама с девочкой – долго-долго кашляющей, всеми средствами леченой-перелеченой. Мать худая, высокая, еще совсем молодая. Усталая, вымученная. Девочке – шестой год.

Вся драма разворачивалась на наших (с медсестрой) глазах. Сначала папа загулял, потом ссоры – месяца три, потом – несколько судов, драматический раздел квартиры и имущества. И все это время девочка болела – то больше, то меньше. Чем только мы ее не лечили! И только-только начала поправляться…

К аллергологу они сами поехали, я не посылала.

Тут, так сказать, беру грех на душу – не посылаю, вернее, посылаю редко, когда уже совсем положение безвыходное. Стараюсь справиться с бронхитами обычными средствами. Если ребенок хоть плохо, хоть через месяц, но выздоравливает – то не посылаю.

Потому что аллергологи, по новой классификации, сейчас гораздо чаще и быстрее ставят диагноз «бронхиальная астма». А раз диагноз есть, то и лечение назначается.

С ингалятором все быстро «проходит»…

Иногда я испытываю горечь, если ребенок приходит от аллерголога с назначенным лечением, с полным набором лекарств, для выписывания на бесплатных рецептах. Испытываю такое чувство, как будто не сделала что-то важное.

Горечь эта бывает и в других случаях, но почему-то особенно при оформлении на диспансерный учет свеженькой, новоиспеченной бронхиальной астмы. Конечно, по-разному бывает. И астма разная бывает, бывает и такая, с которой не справиться без гормональных ингаляторов, и даже с ними трудно справиться.

А вот выздоровевших я пока не видела. Кроме «перерастающих», но это – другая история.

Мне все время кажется, что надо еще побороться, что надо родителям дать еще время – чтобы понять что – то важное. Надо продлить время для борьбы с болезнью, а честнее сказать – может быть, еще немного, и мать этой девочки придет к пониманию. И к покаянию.

Еще немного, и она станет на единственно правильный путь в отношении этой болезни, и всего остального тоже. Кажется еще немного, и придет к ребенку та, та самая единственная помощь, которая исцелит его.

Потому что бронхиальная астма – часто – чистая «психосоматика». А я не объяснила, не убедила мать, что в глубине страданий ее дочери чаще всего, лежит болезнь духа, глубокая, нераскаянная болезнь души.

Я же страдаю от своей немоты. Часто – почти всегда – слова мои не имеют ни ответа, ни отклика.

Конечно, им (больным моим) станет легче. Сейчас они начнут систематически дышать через ингалятор, и у них появится иллюзия выздоровления. Им станет легче, и не в чем, и незачем будет каяться.

Духовная природа этого страдания отодвинется еще дальше, может быть, до того момента, когда ингалятор перестанет им помогать.

Произойдет привыкание. Человек быстро привыкает к своему зависимому положению, пусть это даже будет зависимость от ингалятора.

А мамаша вроде бы как даже с упреком:

– Вот, доктор, вы нас не посылали к аллергологу, а у нас, оказывается, уже астма бронхиальная!

Тут срабатывает стереотип названия, наименования. Я делаю последнюю попытку:

– Да, конечно, мы с вами знаем, как она у нас долго и часто болеет. Знаете, ведь не зря говорят, что все болезни от нервов. Мне кажется, перед тем, как начинать лечение, вам надо еще раз все у себя дома, в своих отношениях что-то проанализировать. Может, надо крепко Богу помолиться, чтоб вразумил, в чем дело, что надо менять, от чего избавляться!

Как сказать ей – такой замученной, разведенной, находящейся с мужем в длительной имущественной тяжбе, что причина, скорее всего, в ней самой, на девяносто процентов, а куча противоастматических препаратов – это просто следующая ступень, но в обратную сторону от здоровья, и от правды, наконец!

– Да я пробовала…

– Ну вот и хорошо. Я по опыту знаю – надо сначала того простить, на кого больше всего обижаешься. Вот мужа своего попробуйте простить…

– Нет! Нет!

– Но вы подумайте! Это не значит, что вы должны ему снова на шею броситься. Просто в душе надо простить. Чем больше мы прощаем, тем больше Бог прощает нас. Мы освобождаем от дерьма свое сердце, а Бог освобождает нас от болезней. Иногда и не знаешь, за что и как, но это случается, поверьте.

– Нет! Ни за что! Он…

Никто не придет к Господу, пока призван не будет! Призови ее, Господи, призови и вразуми.

Ох, и трудно объяснить человеку, что его болезнь имеет духовную причину. Что сам человек со своими болячками – это не что иное, как отражение своей собственной больной души.

Иногда даже намек на что-то подобное принимается в штыки.

Вот на поликлиническом приеме приходит человек к врачу и говорит:

– Доктор, как мне избавиться от болезни? Но учтите, я сам при этом – категорически меняться не хочу!

Доктор отвечает:

– Вы уже немного изменились! Вы сидите дома, а не рветесь по своим делам! Вы ограничили свою пищу! Вы испытываете боль и поэтому не можете ругаться на своих родных!

Больной возмущен:

– Но я не хочу этого! Я хочу, чтоб было все по-старому! А если вы, доктор, не дадите мне хорошей таблетки, чтобы все стало на свои места, значит, вы плохой доктор!

Доктор:

– Вы не думаете, что Бог вам подсказывает – изменитесь сами, и болезнь ваша отступит!

– Я не верю в Бога! Все это ерунда, просто вы не умеете лечить. Я ухожу от вас к другому специалисту, который назначит мне правильные лекарства.

– А как же смертные грехи? Смертные, значит, ведущие к смерти. Иногда ведь – к смерти – через болезнь! А как же десять заповедей, которые мы все нарушаем?

– Доктор, вы мне еще про Адама и Еву расскажите!

– Может, и рассказала бы, если бы вы могли услышать!

И пока он сам не поймет: пока Бог не откроет ему глаза, он будет ходить от врача к врачу.

Ибо и проповедник-то – кто? А вот этот врач участковый, на котором и самом от всяческих грехов живого места нет. Не слышат такого проповедника…

* * *

Зов Божий еще надо услышать. Надо иметь достаточно обостренную душу, часто обостренную именно болезнью. Себя вспомнила – ведь тоже услышала не сразу!

И после Первого Зова – тоже все не сразу, не сразу.

Я помню этот миг – я хорошо помню миг Первого Зова.

Когда перевели меня, еще беременную, в больницу для операции по освобождению легких от спаек, определили в палату, расположенную в конце коридора. (Как я теперь понимаю, про спайки только мне говорили, на самом деле предположительный диагноз был другой.)

Женщина, лежащая на соседней койке, вся обвешенная какими-то шлангами и проводами, спросила меня:

– Тебя-то зачем сюда, в эту палату?

– Не знаю!

– Это же смертников палата! Я тут умираю.

– Как же?

– У меня рак легкого. Меня разрезали и зашили.

– Откуда вы знаете?

– Да, врачи врут, а медсестра моя знакомая мне все рассказала. Я с ней по-честному до операции договорилась. Да и дышать уже совсем не могу.

– Я, наверно, тоже умираю. Мне плохо, а никто не знает, почему.

– Ты что, беременная?

– Да.

– Ты выживешь! Я чувствую! Отодвинь занавеску! Вот, смотри и молись!

Я отодвинула оконную занавеску. В желтом от смога петербургском небе, среди голых осенних ветвей плыла, подсвеченная прожекторами, бело-желтая колокольня. Казалось, что она не касалась земли. Чувство щемящей чистоты, какой-то неземной, возвышенной силы исходило от нее. И боль, и вся суета больницы, и даже близко стоящая смерть отошли на второй план, отодвинулись, исчезли.

Я была не крещеной, и не знаю, какой была моя молитва. В ней не было слов, в ней не было просьб.

Не то, чтобы я каялась – я просто предстала.

Я не просила о выздоровлении.

Я не ощущала времени.

Невыразимое спокойствие, подобное утреннему штилю на море, снизошло в мою душу.

Через некоторое время я очнулась, твердо зная, что Бог – есть, и что я – буду жить.

А вот настоящее превращение в верующего человека произошло уже намного позднее.

У Бога – всему время свое.

Вот то стихотворение, которое написано там, в той «палате смертников». Вернее, несколько строк нацарапала я тогда не кусочке оберточной бумаги, назвав их предсмертными. Но они оказались не предсмертными, а преджизненными.

* * *

Коло-около – в желтом небе

Плывет белая колокольня,

Колокольня – в тумане небыль

В желтом небе плывет тихонько.

Коло-около – тишиною

И туманом оденет ветки

Тополей безнадежно голых,

Тополей безнадежно редких.

Колокольня оправлена в раму

Фиолетово-белого цвета,

И за этою рамой больше

Ничего уже нету, нету.

Коло-около – колокольня

Проплывает в ночи качаясь,

И болит моя боль – не больно,

И покаюсь в грехах, не каясь.

Колокольня плывет за мною

В высоте, тишине и блеске,

И как два крыла херувима —

Казенные занавески.

* * *

Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив! И мы еще живы, мы и выздоравливаем, и мы лечим. И дай нам, Боже, понять, чего же надо-то нам, детям Твоим…

Рецепты на противоастматические препараты выписаны.

– Все, теперь на подпись к заведующему, и можете лекарства в аптеке бесплатно получать. До свидания, счастливо вам. Все наладится. Жизнь не кончается, даже если развод! И даже если астма бронхиальная.

– До свидания, доктор!

Может, услышала хоть что-то?

15

Медленно подходит прием к концу. Сил уже почти не осталось. Не то что есть хочется, а просто слабость где-то в шее, в коленках. Мозги просят отдыха, тело просит передышки.

Они живут близко, но приходят всегда за пять минут до конца. Мама с двумя детьми, которые постоянно простужены, выздоравливают плохо и всегда требуют много внимания.

В душе поднимается протест. Ведь мать делает так совершенно сознательно! Она знает, что я все равно приму ее!

Кругловатые глаза смотрят с уверенностью, даже с некоторой запальчивостью.

Она знает, что любые попытки врача отказать в приеме тому, кто пришел поздно, оканчиваются жалобами заведующему (и ведь пойдет пожалуется!).

После жалоб виноватым всегда остается врач. Мало того что виноватым, а еще потеряет кучу нервов и сил! А потом все равно принимает жалобщика, но уже после скандала.

Поэтому обычно врач ворчит, но принимает.

Ну и пусть ворчит! Зато ей – меньше в очереди стоять!

Бывает, что люди просто опаздывают, или расписания не знают – но эти! Опять!

– Когда же вы научитесь вовремя приходить?

– Еще без трех минут, доктор!

– Неужто я вас успею принять за три минуты?

– Доктор, простите нас, но мы опять кашляем, да так сильно, и вчера было у Вовы почти тридцать восемь, а у Саши – тридцать семь и две!

– Кашель давно?

Все, поехали. Заканчиваю с ними в половине первого, вместо двенадцати.

Кстати, на «спасибо» эта мамаша очень скупа. Уходя, говорит: «До свидания», а то и просто молча уходит. Минуты три сижу, не могу двинуться с места. Медленная и не очень ясная мысль приходит ко мне.

Я думаю: выздоровели бы ее дети быстрее, если бы она пришла к началу приема, а уходя, сказала бы «спасибо»? А если бы она мне еще коробку конфет принесла? Нет, это уже была бы не она, и дети – не ее!

Не то что нужна мне ее коробка конфет. Ей, пожалуй, она нужнее, потому что благодарность – это такое чудо на земле, которое сродни любви.

Редкость настоящей благодарности практически библейская – один к десяти, как в притче о десяти прокаженных. Из десяти больных, по-настоящему врача благодарит один. Причем форма благодарности – самая разная, но чувство в душе всегда возникает одинаковое.

Настоящая благодарность – возвышает и того, кто благодарит, и того, кого благодарят.

И наверное, снимает с человека его прегрешения, как и любовь.

После того как перевели меня в спинальную больницу, стали готовить к сложной, рискованной операции на позвоночнике. Оперировала меня хрупкая и очень пожилая женщина-врач Анастасия Владимировна. Всю жизнь она проработала в этом отделении, потеряв мужа и сына в автомобильной катастрофе – за много лет до того момента, как я в это отделение попала.

Конечно, я переживала, плакала перед операцией. Я ведь была студенткой пятого курса мединститута и прекрасно понимала, что могу остаться парализованной, прикованной к постели до конца своих дней.

Анастасия Владимировна пришла вечерком, села ко мне на кровать, и говорит:

– Поверь мне, есть вещи, над которыми мы не властны. Я делаю операции всегда одинаково, но результат бывает разный. В лучшем случае – ты будешь полноценным человеком, сможешь даже родить. Институт уж точно закончишь.

– А в худшем?

– А про худший мы не будем говорить. Давай будем единомышленниками и будем говорить только о лучшем.

Я не знаю, была ли она верующей. В то время я не думала об этом. Но она была моим ангелом. У нас – вернее, у нее – получился лучший вариант.

Настоящее, щемящее чувство благодарности к ней всплыло в сердце не после выписки, а после рождения первого сына. Я приехала в больницу с огромным букетом цветов.

В вестибюле больницы встретил меня ее портрет в черной рамке. Она умерла накануне, прямо в отделении, не дойдя нескольких шагов до ординаторской.

Смерть ее была внезапной, а жизнь ее была служением. Помилуй, Господи, рабу Божию Анастасию. Примите от меня, мой дрогой доктор запоздалую мою благодарность, все мои цветы и конфеты, весь мой коньяк, все торты.

Простите меня все, кому я была неблагодарной на всем протяжении жизни моей.

16

И тут прибегает запыхавшаяся, расстроенная мамаша со снимком в руках. Ей отдали снимок, не знаю, как уж она упросила рентгенолога. Пневмония подтвердилась.

– В стационар поедете?

– Доктор, пожалуйста, у меня еще двое дома!

– Тогда давайте я вам все лечение распишу, а вы мне пообещайте, что будете ходить через день-два, чтобы вы были у меня под контролем! И еще, вы должны понять, что это не просто простуда, а болезнь, от которой может быть очень плохо!

– Спасибо, доктор, мы придем через день!

Ну, теперь все! Сейчас посижу чуть-чуть, и на вызова. Где там мой бутерброд?

17

И пока я жую свой бутерброд, я думаю о том, что за годы врачебной работы сложились у меня правила, которых я стараюсь не нарушать. А сложились они, начиная с той ночи возле буфета в хирургическом отделении.

Первое правило называется: «Дай закурить!» Это значит – скажи хоть слово, хоть что-то лично ему, тому, кто пришел к тебе. Если надо – откажись от себя.

Второе правило называется: «Ты терпеливый!» Это значит, даже если это не совсем правда, – подбодри его, скажи ему что-нибудь хорошее. Может, скоро это превратится в настоящую правду.

Третье правило: «Не задергивай занавеску!» Это значит – не ощущай своего преимущества:

1) одетого – перед голым,

2) дающего – перед просящим.

Это значит – не используй его, пока он голый, в своих целях. Это правило всегда мешало мне заводить «нужные» знакомства – ну и ничего, и без них прожила. Да, уже почти прожила…

Четвертое правило: «Давай, я тебя послушаю!» Это значит – даже если все явно и понятно, всегда есть вероятность того, что ты чего-то не видишь. Поэтому послушай даже тогда, когда совершенно не хочется.

Пятое правило называется: «Прости, что я тебе не верил!» Это значит – верь ему! Соблюдай свою, врачебную, презумпцию невиновности! Если его крики не укладываются в сложенную тобой клиническую картину значит, смени картину! Или хотя бы допусти возможность ее изменения.

Шестое правило: «Качество не зависит от денег». Это значит – принимаю я деньги, как от Бога, с благодарностью. А работаю всегда одинаково – и с платными, и с бесплатными.

Седьмое правило: «Не жди благодарности!» Все равно не нарушишь библейского правила – один к десяти. Благодарность придет из Божьих рук, когда будет надо.

Восьмое правило, и последнее: «Все в руках Божьих». Это значит:

1) буквально все в руках Божьих – и я, и больной, и результат лечения, и даже количество вызовов (чтоб не роптать!).

2) если есть у тебя силы, постарайся, попробуй объяснить и больному, что все – в руках Божьих, в неизменных и вечных, и имеющих высшую справедливость – Божьих законах.

Вот если бы еще смогла я всегда выполнять свои правила!

Вот опять совесть останавливает меня в где-то в самой середине приема, и всплывают в памяти: то каталка в коридоре, то боль очередной плевральной пункции, то просто голубые глаза Ивана Георгиевича (Царство Небесное ему!), который смотрит на меня и спрашивает:

– Ну, как работается тебе?

Вот и все, кажется. Сколько мне там сегодня вызовов привалило?

Часть 2

Вызовы

1

Страна Регистратура встречает меня своей всегдашней суетой.

Позвольте мне пропеть хвалебную песнь регистраторам и в их лице – всем работникам всех справочных служб. Я люблю находиться здесь, в самом сердце, а точнее сказать, в солнечном сплетении всей поликлинической жизни. От того, как работает регистратор, как ответили больному, как нашли карточку, зависит, с каким настроением больной придет ко мне в кабинет.

Насколько мне придется меньше сил потратить на убеждение и на лечение больного, часто зависит от регистратора. И наоборот: если больного «завели» уже на подступах – увы!

Здесь как бы оперативный штаб. Здесь мелкие и крупные наши тайны, здесь выплескивают свои эмоции не только больные, но и врачи: у нас нет ординаторской.

Здесь, по этой тонкой стеклянной перегородке, проходит граница, которая делит окружающую среду на две четкие половины – они и мы. Они – это пациенты, мы – это сестры и врачи.

Насколько же бываем «мы» не защищены на своей половине от произвола (т. е. своеволия) «их», знает подчас только регистратура.

– Нет, я не могу больше! – Это моя коллега, доведенная до порога терпения. – Они вызвали меня на температуру тридцать восемь! Прихожу, а у них уже три дня назад все прошло!

Говорит: «Извините, доктор, я на прием опоздала, вы мне справку не дадите?» Ребенку уже восемь лет! А я топала на восьмой этаж пешком, без лифта!

– Да, да, – кивает регистратор, киваю я.

А что сделаешь? Таких случаев сколько угодно!

Иногда вызывают только потому, что у них лифт в доме сломался – лень по лестнице на прием идти. И врут, врут. Врут про температуру, про сроки болезни, про то, как лечились и как не лечились.

Как-то меня вызвала восемнадцатилетняя девица (мы обслуживаем «детей» до восемнадцати лет), пытаясь убедить меня, что простужена. Однако «выхлоп» из ее рта говорил совсем о другой причине недомогания.

Как это врачу доказать, подтвердить?

Нет такого механизма, который защищает участкового врача от поведения больных, граничащего с прямым издевательством, по крайней мере от унижения. Часто встречают – не стесняясь, в нижнем белье, в неприбранной квартире. Не берут из рук пальто, не ставят стула, куда присесть. Вызывают ради больничного, не слушая назначений и тем более не выполняя их.

Иногда вызывают брезгливо, как нечто противное, но необходимое, не пуская дальше кухни своей богатой и ухоженной квартиры. Подозрительно косятся на твои, видавшие виды, туфли, на не очень модное и недорогое пальто. Иногда, наоборот, ребенок находится в такой грязи, что не знаешь, как подступиться.

Нет четких критериев, когда надо принимать вызов, а когда можно спокойно, на законных основаниях, отказать. Особенно тяжело во время эпидемий, когда число вызовов зашкаливает за двадцать, и врачи работают на грани своей физической выносливости.

Вот тогда вызов «на тридцать девять», когда на самом деле оказывается, что «тридцать семь и два, вчера было», воспринимается, как тяжелое оскорбление человеческого достоинства врача.

Нет механизма, который не позволил бы больному врать ради каких-то своих целей.

Как, по какому механизму, может больной ответить за вранье? Хоть какая-то оплата должна быть врачу, если вызов на дом не является необходимым. Может быть, деньги остановят врущих?

Это одна из причин, наряду с нищенской зарплатой, почему молодые врачи не идут в участковые. Посмотрите, кто в поликлинике – старая гвардия в основном.

Реклама: хотите, чтобы вас унижали каждый день за нищенскую зарплату? Хотите, чтобы при этом на вас лежала ответственность за чужую жизнь? Хотите, чтобы вас постоянно ругали – за плохо оформленные документы, за короткие записи, и т. д. и т. п. Хотите при этом сдавать кучу нужных и не нужных отчетов? Отучитесь шесть лет и приходите к нам в поликлинику участковым врачом!

Эдакая мрачная получилась у меня другая сторона моей медали! Ведь на первой стороне по-прежнему сияет она – бескорыстная, чистая и профессиональная помощь людям! Она закрывает собой всю черноту другой стороны. Иначе работать было бы невозможно! И я держу свое врачебное достоинство, держу, несмотря ни на что, пытаясь в любой ситуации остаться – сначала врачом, «лечителем», а затем уже – все обиды, все унижения, и все другие издержки профессии.

Помогите участковому! Помогите своему участковому педиатру, государственные мужи! Или вы даже не знаете, что мы еще есть? Мы не вымерли, мы остались в детской поликлинике, мы еще ходим на первый патронаж к новорожденному, мы еще лечим ангину и ветряную оспу!

Вспомните себя, маленького, обмазанного зеленкой! Вспомните, с каким почтением ваша мама встречала участкового врача, как прибирала квартиру перед его приходом.

Сохраните тех, кто остался в поликлинике, как редкий вид, занесенный в Красную книгу!

Глас вопиющего в пустыне.

Я молюсь, всегда молюсь про себя, и так вот выдерживаю другую сторону медали. Может быть, то, что я стала участковым сейчас, уже в такие зрелые годы, и не случайно.

Ты, Боже, привел меня сюда в тот момент, когда я могу уже выдержать эту работу. И я смотрю на своих коллег с нежностью, как на собратьев по ремеслу и по духу.

– Сколько там сегодня у меня вызовов? Девять? Помоги, Господи!

2

Участок мой не далекий, рядом с поликлиникой. Машиной пользуюсь редко, в основном хожу пешком. Хожеными-перехожеными, меряными-перемеряными дорожками.

Наблюдаю по дороге, как сменяют друг друга времена года. Появляются первые почки, затем деревья вдоль реки покрываются яркой зеленой листвой, так что даже начинает кружиться голова от зеленого цвета.

Потом наступает любимая моя пора – золотая, желтая, красная, малиновая осень. Взлетает над кронами деревьев пронзительная небесная синь, открывается великая тишь и благодать природы.

Затем опять зима, мороз, шуба, шарф, шапка – бедный участковый! Хочешь не хочешь, а раз двадцать, а то и больше раз в день – оденешься и разденешься.

Трудный для меня еще один момент – весна, когда сходит снег и проявляется на поверхности многострадальной земли все, что скрывали трехмесячные слои снега. Вылезают пробки от бутылок, всевозможные обертки и кучи собачьих отбросов. Как же не любим мы землю свою!

Но земля снова и снова прикрывает нас, прощает нам – и вот появляется трава, какие-то кустики, скрываются и грязь, и пробки, и обертки. Жизнь продолжается!

На вызовах я свободна, у меня нет спешки, в промежутках между вызовами я могу размышлять.

И вот только усталость подстерегает… На грязных тротуарах, в темноте лифтов, на лестничных площадках, в прихожих чужих квартир. Стоит себе молча, ждет, пока я не выдержу, разозлюсь, закричу.

Сколько сил у меня для сопротивления?

* * *

Причины тащат следствия свои.

Как следствие гипотез и посылок —

Придет весна и обнажит слои

Дерьма собачьего и пробок от бутылок.

Кто хочет обрести, тот учится стучать,

Кто учится – не избежит сомненья.

Помилуй, Боже, участкового врача,

Сего страдальца здравоохраненья.

Покуда лифт скрипит в своем пути,

Как счастлива я, Господи, прости.

Ведь я свободна – и остаться и уйти,

И ноги промочить

и лужу обойти,

И душу потерять

и душу обрести —

Покуда лифт скрипит в своем пути.

На лестничной площадке, в тишине,

Пред скрытою в дверях чужою болью,

Я слышу, как в небесной вышине

Торжественно

Твоя

Вершится Воля.

3

Первый вызов к мальчику лет шести. Встречает бабушка, старенькая, почти глухая.

Мама и папа на работе. Бабушка протягивает записку – мама написала все, что было с мальчиком, и все, что давала ему. Смотрю ребенка, и поскольку не вижу ничего, кроме обычной простуды, внутри себя соглашаюсь с происшедшим и пишу маме ответное послание. Что сделаешь, зарабатывать надо. Мать решила сама, что ей важнее.

Выхожу на площадку, вызываю лифт. Могу сказать, что знаю все площадки на своем участке. Где написано: «Спартак – чемпион», где что еще – непечатное.

Как землю свою не любим, так и площадки лестничные не любим, и лифты. Чего здесь только нет! Очень трудно было в начале работы, пока не привыкла, – кружилась голова, мутило от грязи и запаха в подъездах.

А вот лифты как я люблю! Это друзья мои! Какова была бы моя работа без лифтов? Грязные, вонючие, обшарпанные – но ездят, ездят, великие труженики!

Как вхожу, всегда говорю ему (лифту):

– Привет, друг! Все служишь?

– Да, служу! – отвечает он мне.

– Вот спасибо! Тогда – поехали.

За два года работы застряла в лифте только один раз, и то была вызволена достаточно быстро. Это они мне отвечают любовью на любовь.

4

Второй вызов к ребенку взрослому, но ему явно очень плохо. С порога вижу, что плохо. Глотать не может совсем, слюна течет на платок. От температуры губы сухие, глаза ввалились. «Ребенок» на первом курсе университета, не хотел пропускать занятия. С трудом разжимаю ему рот, призвав и к его совести, и к выдержке, и к терпению.

Диагноз-то в принципе ясен, но надо посмотреть. Конечно, это перитонзиллярный абсцесс. Надо вскрывать, и чем раньше, тем лучше. Пишу направление, вызываю «Скорую».

Объясняю маме, что произошло:

– Понимаете, это нагноилась ткань вокруг миндалины. Если не вскрыть, может быть тяжелое осложнение. Даже очень тяжелое!

Мать и сама понимает, что дело плохо.

В таких случаях отходит на второй план и то, как тебя встретили, и то, какая квартира, и то, какая мама и какой ребенок. Это и есть основное, ради чего мы ходим по домам.

Мать суетливо собирает вещи, видно, как они выпадают у нее из рук

– Недаром мне сегодня во сне зуб выдергивали!

– Да, сердце матери всегда чувствует! Ничего, мальчик взрослый, сильный, справится, даст Бог.

Я успокаиваю их, как могу, и провожаю на «Скорую». Хорошо, что быстро приехали.

Медленно отхожу от подъезда. Сны, сны, сны! Где летает сейчас та бабочка, которой любовался Конфуций?

Отношение мое к снам – православное, я стараюсь не особо обращать внимания на простые, «текущие» сны, понимая, что если будет воля Божья на то, то и пойму свой сон, и запомню его, как было со мной не раз.

Но были у меня три сна, которые оказались значительнее яви. Можно сказать, что даже крещение свое я увидела во сне. В первом сне.

После некоторых катаклизмов в своей жизни, через много лет после того, как я молилась перед колокольней, я увидела во сне своего отца. Семья моя была в этом плане сборная – мать считалась идейным коммунистом и членом партии и не была крещеной. Отец же был крещен в детстве, но тоже верующим не был, хотя и в партию вступать не хотел. И вот вижу я своего отца, в страшном виде восстающего из могилы. И как только он встанет, так что-то тянет его опять вниз, и затем все повторяется вновь.

– Папа, папа, как мне тебе помочь? Что мне делать? – кричу я.

Тут появляется высокая женщина, одетая в белое, берет меня, как котенка, за шиворот и говорит мне:

– Сколько же можно тебе твердить, и тыкать тебя носом, чтоб ты наконец пошла в церковь, и положила двенадцать земных поклонов перед Господом! За себя и за всю свою грешную семью!

Я проснулась. Сон был такой силы, что я вышла на кухню, упала на колени и стала молиться за себя и за свою грешную семью. Но облегчения не наступало – ведь я была некрещеной.

И тогда я пошла креститься, не совсем еще понимая, что делаю. Пошла креститься, чтобы положить эти двенадцать поклонов в церкви. Что и сделала, оставшись после крещения в церкви одна. Понятие же об основах веры и воцерковление пришли значительно позднее.

* * *

Второй сон приснился на самых первых шагах сознательной веры, когда церковь стала входить в мою жизнь. Муж у меня в то время пил, и частенько пил с нашими соседями. Соседка работала официанткой, возвращалась домой поздно, часто таща с места своей работы полные сумки продуктов.

Иногда она и нас угощала булочками и пирожками со своей работы. Я не отказывалась. Вообще, мы не ссорились, но совместные пьянки мужа с ней, и ее мужем переносила плохо.

И вот ругаюсь я, а муж мне говорит:

– Ты ее (соседку) совсем не жалеешь! Как она, бедная, на своей работе корячится за кусок хлеба!

Тут меня и понесло:

– Да, говорю, ты ее жалеешь, а меня, врача, ты не жалеешь! Да я работаю в десять раз больше ее! Ты квасишь с ней, вот и защищаешь! А она… И т. д.

Заснули кое-как. Слышу во сне голос:

– Вставай, пора тебе служить! Облачайся и выходи к алтарю!

Я оторопела:

– Я ведь женщина!

– Ничего!

– Но я ведь службы не знаю! Сейчас я молитвенник возьму и буду по молитвеннику служить…

– Нет, ты служи то, что ты знаешь!

Я вижу себя в церкви, но не в алтаре, а возле поминального стола, где я служу, многократно повторяя одну-единственную фразу: «Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное»

Я повторяла эту фразу всю ночь, во сне, потом, проснувшись, я повторяла ее все утро, испытывая мучительный стыд – оттого, что превознеслась в своей гордыне над другим человеком.

Мужу сказала:

– Извини, что-то понесло меня вчера. Я так про соседку не думаю, честное слово. Наболело просто…

* * *

Третий сон – когда уже более-менее стала разбираться в церковной жизни. Я подружилась с семьей нашего священника и стала как бы семейным врачом у них. Часто, очень часто болели его дети – двое детей, мальчик и девочка. Болела и матушка, и сам священник: кашель, простуда, пневмония, и снова все сначала.

Я устала. Устала их лечить, устала за них бояться.

Иногда мне казалось, что батюшка плох, и я реально переживала за его жизнь. И уколы кололи, и травы пили, и все, что знала, и чего не знала – все делали.

Вечером молилась я:

– Господи! Что мне делать? Как мне их лечить? Я боюсь, не умрет ли батюшка.

А ночью вижу: стою я перед длинным столом, за которым молодой, но совершенно седой человек, очень спокойный. Позою и лицом похожий на «Девочку с персиками», только с длинными и прямыми седыми волосами.

– Ты не должна бояться, – говорит он мне, – пока волосы отца Александра не станут такими белыми, как мои, он епархии не сменит. Спокойно лечи его как лечила. Теперь спрашивай, что еще хотела спросить.

А я хотела спросить о монашестве. Очень хотелось иногда оставить все и уйти в монастырь. А муж, а дети? Временами сердце разрывалось от несоответствия этого стремления и всего того, что приходилось делать ежедневно.

Я не задавала словами своего вопроса, а только услышала ответ:

– Не обязательно монахом быть на земле. Можно и на небесах быть монахом. Не рвись!

Я проснулась совершенно спокойной. Ушел у меня мучительный страх за батюшку и за семью его. Насчет монашества – тоже как бы легче стало, перестало мучить.

Через месяц подарил мне батюшка «Письма Оптинских старцев», и там, в одном из писем, прочла я о том, что есть такие люди, которые становятся монахами на небесах, уже после смерти. Так подтвердился мой сон. Осталось только удостоиться этой небесной чести.

Вот такие три сна. Три сна как вся жизнь.

И стихи, посвященные другу моему, священнику, отцу Александру.

* * *

Пусть я внутри или снаружи

В весенний дождь и летний зной,

Но храм стоит,

Священник служит,

В кровь обращается вино.

Как долго мне сопротивляться,

Стремиться вдаль, судьбу творить.

Но горько – лгать и притворяться,

А сладко – правду говорить.

И жизни каждое мгновенье

Сложив у верстовых столбов,

Я буду ждать благословенья,

И – преломления хлебов.

И как дорога ни закружит,

Но знает сердце все равно —

Что храм стоит,

Священник служит,

В кровь обращается вино.

5

Следующий вызов – в дом постройки то ли позднего Сталина, то ли раннего Хрущева.

Тихо доживающая свой век трехэтажка, со своим грибком на стенах, со своими мышами и кошками, со своей скрипучей деревянной лестницей.

Здесь, в одной комнатке двухкомнатной коммунальной квартиры, живут бабушка с внучкой. Эту комнатку бабушка получила после отселения, по суду от собственной дочери-наркоманки. Сюда же забрала и внучку – так и живут вдвоем, матери и отцу девочки дверей не открывают. А чего открывать – если придут, так только украдут чего-нибудь, и все.

Комнатка бедная, но чисто. Бабушка ненамного меня старше, но выглядит настоящей бабушкой. На лице – застывшее выражение заботы, обиды, и еще чего-то – безнадежности, что ли.

Девочка простужена. Стараюсь выписать лекарства недорогие, но проверенные. Бабушка обычно все назначения выполняет. Сижу у них чуть дольше, чем надо. Поговорили и о ценах на продукты, и о рано наступившей осени. И только в конце разговора она оттаяла чуть-чуть и говорит:

– У дочери обнаружили… что она ВИЧ-инфицирована. СПИД у нее. Сама позвонила, сказала, что надо малышку тоже проверять.

– Проверили?

– Да, слава Богу, у девочки ничего нет.

– Вот уж действительно слава Богу!

С тяжелым сердцем покидаю этот маленький дом. Хорошо, что бабушка жива, хорошо, что за внучкой смотрит. Бывают и хуже варианты.

Что же это с нами случилось, а? Что будет с нами, когда умрут наши бабушки?

* * *

Я верю, верю, что можно избавиться и от наркомании. Трудно, но можно, с Божьей помощью.

Конечно, мой собственный опыт не совсем типичен. Ведь я была наркоманкой – от боли, а не для кайфа. Но я прекрасно помню, как это было! Я помню ощущение! Я помню тягу. Я помню, как ходила кругами вокруг процедурного кабинета, ожидая минуты укола.

Ходила, хотя ходить, от боли, было невмоготу. Я помню свою истерику, когда мне вкололи седуксен – вместо омнопона!

Тогда, как только диагноз мне был поставлен, меня перевели в самое лучшее в Ленинграде спинальное отделение, уложили на щит. Кончились слезы и сопли, начались будни – лечение, подготовка к операции. Пришел мой лечащий доктор, огромного роста мужик по фамилии Гарбуз и говорит:

– Наркотиков больше не получишь!

– Доктор, я не могу, у меня такие боли!

– Все, ты уже у нас, боли у тебя пойдут на спад! Переходим на анальгин с димедролом.

Я, конечно, мучилась первое время. Это сейчас я понимаю, что переживала ломку. Как меня выворачивало! Капельницы, огромные шприцы анальгина с димедролом – сначала по три ампулы того и другого, потом по две, потом по одной. Когда по одной – это уже все прошло, остался только невроз, страх.

Боль действительно прошла, и вот наступил тот день, когда я сказала:

– Давайте я попробую сегодня заснуть просто с таблетками.

Это произошло ровно через месяц после поступления в это отделение.

То есть в достаточно жестких условиях можно пережить и ломку, и тягу. Ни на чем – на анальгине с димедролом.

Самое важное – тот самый момент мотивации, который я называю про себя «любовь к жизни». Мне хотелось Жить! Я слишком дорожила жизнью, своим сознанием, своим как бы расположением внутри жизни, чтоб спустить все это за пару ампул морфина.

У тех, кто погибает сейчас, нет ее. Нет любви к жизни. Среди прочих аспектов и причин – у них нет любви. У них нет любви – хоть к чему-нибудь, хоть к кому-нибудь, даже к своим детям, даже к себе.

Погибающие без любви – погибающие без Бога.

И мы, бабушки и дедушки, смотрим им в след и судорожно обнимаем внуков, пытаясь удержать хотя бы их у разверзающейся бездны.

Помилуй, Господи, и бабушку, и внучку! Помилуй, Господи, и дочь, и зятя.

Выведи их, Господи, неисповедимыми путями твоими, выведи их туда, где сгорают в любви твоей все прегрешения наши, вольные и невольные!

Спаси, Господи, детей и внуков наших!

6

Первый патронаж к новорожденному – это всегда некое действо, которое сродни чуду. Вхожу, спрашиваю: кто? Мальчик? Девочка? Не двенадцать фей и не волхвы – а детский врач и медсестра, Это мы входим в дом вслед за родителями.

– Разворачивайте, разворачивайте полностью! Первый раз надо смотреть все.

Девочка. Действительно чудо. Маленький человек, у которого уже есть все. Открытый сгусток бытия, огромный потенциал в маленьком свертке.

Мама выглядит усталой именинницей.

Я смотрю девочку как врач, по определенной, отработанной временем схеме. Проверяю рефлексы, переворачиваю на животик, что вызывает громкий «Ах!» у мамы, у бабушки, у молодого и ошарашенного папы.

Первая беременность, первые роды. Слава Богу, все хорошо.

Множество вопросов:

– Доктор, а это что за прыщички? Доктор, она чихает! А что нам ей давать, чтоб животик не болел?

– Старайтесь в первые дни ничего не давать, просто сами держите диету. Успокойтесь сами и дайте ей адаптироваться, дайте ей привыкнуть к вам. Вспомните себя в новом месте! И не грузите ее, не грузите себя – все будет хорошо. Дети обычно вырастают.

Мало рождается детей. Пусть растет на здоровье.

Сегодня у меня, как никогда – два патронажа. Сейчас направлюсь на второй.

7

Здесь меня встречают попроще. Попроще и жилье, и мать. Нет ни бабушки, ни папы – мать одна дома.

Разворачиваемся, смотримся. Мальчик хороший, правда, желтуха приличная. Маме уже за тридцать. У меня правило – новорожденных сначала смотрю, потом уже маму расспрашиваю, чтобы первое впечатление было не замутнено ничем.

От восьмой беременности, вторых родов. В середине мед. аборты, шесть раз.

– Доктор, второй раз замужем. Никак родить не могла, лечилась. Муж, слава Богу, любит, все ждал, сына хотел. У него своих детей нет, а у меня старшему уже двадцать лет!

– Да, конечно, молодец, что решилась! Новый человек всегда радость, а если от любви, то радость вдвойне. Крестить будете?

– Обязательно!

– Вы уж простите меня, что вам скажу, только вам надо покаяться в абортах, исповедаться перед тем, как будете крестить малыша. Снять надо с души этот груз.

Эта фраза не находит отклика. Очень трудно понять, в чем каяться, зачем? Мы хоть и крещеные, да все материалисты. Не воспитали нас, не понимаем, где тут вина. Мы не видим убийства, так как не верим, что там уже человек – от самого момента зачатия. А все вокруг танцует и кричит: «Занимайтесь сексом!», «Ты беременна – это временно!».

Упаси Бог сказать в молодежной среде, что аборт – убийство собственного ребенка! Хорошо, если просто обсмеют, а то и побьют! И не только в молодежной.

Сколько должно пойти времени, чтоб воспитать мировоззрение? Как и где надо кричать, как и где молчать? Я не знаю…

* * *

Я все это пережила на своей шкуре. Крестилась я уже после двух родов и четырех абортов. Вернее, после трех родов. Первенец погиб тогда, во время болезни.

Сказали мне, что благодать крещения снимает с человека все грехи, но пекло что-то, ворочалось внутри, и я решила все-таки на исповеди сказать священнику об абортах. Именно решила, а не каялась, ибо, как и эта женщина, в глубине души не испытывала ничего, кроме недоумения. Почему нельзя? Я сама вправе решать – рожать или не рожать! И никого я не убивала!

Назначил мне священник епитимию: каждый день Петрова поста – по двенадцать земных поклонов перед иконой Богородицы. Кланяюсь-кланяюсь, а в душе не шевелиться ничего. Как-то даже пропустила один день. Но дисциплина взяла свое. На другой день думаю – пропустила, значит, сегодня мне надо двадцать четыре поклона положить.

И вот тут стронулось что-то внутри. Вдруг ощутила я панический ужас, ощутила жуткую боль. Увидела раздираемые внутри меня маленькие тела. Это было не моментальное, а имеющее длительность действие. Я как будто переживала это несколько раз. Потом я как бы увидела их – сначала того, который погиб во время первого кесарева сечения. Про себя я называла его по имени. У него было имя, было давно.

– Я не виновата! – прокричала я ему.

– Я знаю! – ответил он.

Потом второй – это тоже был мальчик. Откуда-то изнутри появилось его имя.

– Меня заставили!

Действительно, рожать второго мне не разрешили – было еще мало времени после первого кесарева.

– Я знаю!

Потом девочка, и снова мальчик. Я снова знала их имена, но на этот раз даже маленького оправдания у меня не нашлось.

Последняя – маленькая девочка.

– Прости! Я не знаю, что сказать тебе…

– Я знаю!

Они ушли, и я осталась одна. Я была распластана на полу. Я была опустошена, выпотрошена. Я не помню, как вернулась к обыденной жизни. Я вернулась к жизни человеком, совершившим смертный грех.

Прости меня, Господи! Простите меня вы, мои нерожденные дети! Простите, простите, простите! Прости, Господи, нас – и меня, и эту женщину, в чьей квартире сегодня новорожденный, и многих, многих нас. Прости…

8

Опять грязный подъезд, и мой скрипучий, верный друг – лифт.

– Привет! Поехали на восьмой!

Уже подъезжая, понимаю, что сейчас ждет меня. Настраиваюсь на самое трудное. Как ни странно, там квартира верующих людей. Может, ошиблась? Нет! Звоню.

Мать в длинной юбке, в платке. На лице выражение заискивающее и одновременно упрямо целеустремленное.

– Слава Богу, доктор, это вы! Мы так переволновались, мы тут так переживаем! У нас Сашенька в пятницу температурил, мы вызывали дежурного, но мы ему не очень доверяем, и мы решили сегодня вызвать еще и вас. Вы уж посмотрите, пожалуйста, повнимательнее, ради Бога! Мы вас так ждали, так ждали! Я тут уже травки заварила, молоко теплое давала… И воду свяченую давала, и маслицем мазала…

Она будет еще долго говорить. Голос слабый, с придыханием, как бы извиняющийся. Я знаю, что и мне она не доверяет, потому что не доверяет никому, даже себе, и не буду называть, кому она не доверяет еще.

Может, она еще какого-нибудь доктора уже вызывала, кроме дежурного и меня.

Вся комната заставлена иконами, даже лампадка висит. На столе – молитвенник и медицинская энциклопедия.

Вся ее фигура выражает некое благочестие – она не притворяется специально, это у нее в крови. Это не игра, а плавный переход – от православного сознания собственной греховности к комплексу собственной неполноценности. Это тоскливая и вывернутая наизнанку гордыня. Это – тщеславная тоска, глубоко внутри ущемленная, неосознанная, мучительная для себя и для других.

Здесь понятие греховности, это вот показное благочестие – просто удобное прикрытие собственной несостоятельности. Но не дай Бог напрямую сказать ей об этом – это дело умного священника. Или, может, только Божье?

И не дай Бог сказать, что вообще можно меня было не вызывать – действительно, простуда на исходе.

Эта мамаша уже писала жалобу – на моего коллегу, который однажды попал к ним во время дежурства, в воскресенье, примерно год назад. Когда я только пришла на этот участок, меня о ней сразу предупредили. Учти, мол, есть такая «богомолка», она из тебя всю душу вытрясет. Будет вызывать по десять раз на одну простуду, а потом ходить жаловаться.

Моя рука с трудом поднимается, чтобы перекреститься на ее иконы – Бог ни в чем не виноват.

Такая «богомолка» может многих от веры отвратить.

Температура у Сашеньки уже упала. Сашенька бледный, нервный мальчик лет одиннадцати. Что-то не нравится ему, он чувствует фальшь в поведении матери, и он пытается грубить:

– Ма, ну перестань, я уже почти выздоровел! Зачем ты врача вызывала? Что ты лезешь со своими травками? Не буду я ничего полоскать!

Тяжело у них в доме. Я пытаюсь успокоить мальчика:

– Надо еще немного горло пополоскать, хотя уже и не болит. Курс лечения надо выдержать хотя бы пять дней. Успокойся, мама тебе желает добра.

«Никогда не говори «никогда». Я не возражаю матери. Медицина имеет дело с людьми, и чем ненадежнее человек, тем больше вероятность непредвиденного осложнения. Сейчас, как только я скажу, что у мальчика ничего нет, сразу возрастет вероятность осложнений. Опыт удерживает меня, и я молчу, киваю. Лучше я перетерплю всю необоснованность этого вызова.

Опять, опять я говорю себе то, что говорю всегда: «Ты видишь нас, Господи, видишь нас с высоты своей! А мы слепы. Мы не знаем, за каким плевритом скрывается остеомиелит позвоночника, за какой ангиной стоит ревматизм, за какой назначенной таблеткой нас ждет аллергический шок. Мы не знаем, за каким неврозом – истинное страдание, за какой иконой – какая вера, за каким нервным мальчиком – будущий монах, а за каким – опустившийся бомж. Тонкая нить веры связывает меня с Тобой, не позволяет разувериться в Твоей высшей справедливости.

Я, слепая дочь Твоя, снова, тыкаюсь в углы, снова ощупываю руками дорогу перед собой и снова не знаю – зачем, для чего ты проводишь меня среди этих людей, зачем опять сердце мое рвется от жалости и боли, от неумения помочь, от невозможности что-либо изменить. Зачем опять слова вязнут у меня в глотке, и ничего, кроме «выздоравливайте!» не могут произнести! Помилуй меня! Помилуй ее! Помилуй нас!»

– Выздоравливай, Саша! А вы, мамочка, успокойтесь да больше к Богу обращайтесь – Богу доверяйте, он вам все подскажет, даже как простуду лечить.

Все, больше не могу!

* * *

Был запах перегара и рванья,

Ребенок плакал в хаосе постельном,

А на груди, средь потного белья,

На ниточке – был явлен крест нательный.

Дай, Господи, тебя мне не забыть!

Дай, Богородица, уйти – не материться,

Дай, Господи, мне впредь смотреть на лица —

Не на белье, не в грязь, и, может быть,

Я вырвусь из мучительных обьятий.

Дай, Господи, мне мзды не возлюбить,

Дай, Богородица, мне совесть не утратить,

«Для послушанья, ради пользы братий»[1]

Дай все раздать, что ты мне дал потратить.

Дай, Господи, тебя мне не забыть!

9

До следующего вызова длинный переход, успею прийти в себя, успокоиться. Осталось немного, и нельзя допускать мысли об усталости, нельзя пожалеть себя – иначе будет труднее вдвойне.

Дом девятиэтажный, этаж пятый, квартира двухкомнатная – с мебелью семидесятых годов.

Пыльные книжные полки с давно нечитанными книгами, изданными в те же года. Пушкин, Маяковский, серия «Классики и современники». Как мы гонялись за ней когда-то!

Странно, но мы не понимаем, какие мы одинаковые. Есть квартиры, обставленные в семидесятых, есть – в восьмидесятых. Типовая мебель, типовые ковры, типовые книги.

И те, кто сейчас ремонтирует свое жилище, устраивая «евро ремонт» вряд ли думает о том, что тоже использует некие типовые схемы, которые тоже устареют, уступив место новым.

Признаю это, как факт, и позволяю себе погладить типовые книги семидесятых, как старых добрых друзей. Спасибо.

Вызов – подарок судьбы. Ветряная оспа. Только несколько слов для мамы, несколько слов для симпатичного больного – по поводу зеленых конопушек.

Болей, дитя! Сколько ветрянок у тебя еще впереди – и первая дружба, и первое предательство; и первая любовь, и первое разочарование.

Болей, дитя, болей и выздоравливай!

10

Следующий вызов – к настоящим психбольным. У девочки – эпилепсия, а у мамы – не знаю точно, что, но знаю, что в психдиспансере на учете.

Про них – знаю, что на учете, а про других – может быть, не знаю, а может, они просто до диспансера пока не дошли.

Участковый врач ежедневно работает на грани. На грани основной проблемы психиатрии. Где норма, где патология? Такая вот прикладная проблема. Простуда и аппендицит – не спрашивает, стоит ли больной на учете.

Часто температура, боль – такое обостряют, такое высвечивают в человеке, что не знаешь, как подступиться к нему. Этих же, своих я знаю.

В квартире есть еще один человек – бабушка. Бабушка у них – художник. Все стены в маленькой однокомнатной квартире увешаны пейзажами. Насколько я понимаю, пейзажи хорошие. И бабушка не выглядит психбольной. Только усталость – старость, которая не видит покоя.

Может, если бы кто помог продать им эти картины, стало бы им легче материально, а то, кроме пейзажей, в доме – вопиющая нищета. Какая-то кушетка под голубым покрывалом, пара стульев. Белье старое, грязное.

У девочки – приступы эпилепсии не частые, она учится в обычной школе. Учится слабенько, но пропускать не хочет, всегда просит скорее выписать. Признаков деградации личности практически нет.

У мамы – есть. Мама неопрятна, в сбившемся набок платке. Многословна. Все, что я говорю, записывает в блокнот.

– Все забываю, доктор, все забываю…

Весь блокнот испещрен непонятными записями. Она пишет на каждом вызове, пишет, пишет…

Я назначаю лечение. Как ни странно, обычно они все покупают и всегда лечат. Я только назначаю – подешевле. Так и ухожу.

Я не знаю статистики. Знаю только, что много у нас больных психических, так много, что ни одна статистика учесть их не может. Больно, грустно.

В своих странствиях по поликлиникам и больницам, в основном по хирургическим отделениям, я много видела разных людей: и больных, и здоровых, и пограничных. Видела и как врач, и как соседка по палате.

Сколько раз сидела рядом с людьми в послеоперационном психозе. Это как раз тот вариант, когда болезнь, наркоз и сама операция вдруг выворачивают человека наизнанку, выплескивая наружу все самое потаенное, все самое грязное, что скрыто в человеческой душе.

Только став верующей, прикоснувшись к безднам человеческой греховности, стала я понимать, что выворачивает наружу послеоперационный психоз. И что, бывает, лежит в нас, «нормальных», ожидая своего часа.

Психоз – не тема для стихов. Извините меня, темы возвышенные.

* * *

А ты в палате, на виду,

Кровавые повязки – рвала,

Кричала, корчилась в бреду,

Весь мир – кляла, весь мир – ругала.

Все эти жуткие броски,

Все эти страшные признанья —

Такие жалкие куски

Растерзанного подсознанья.

Тебя в порядок приведут.

Невозмутимо

психобратья

Насильно руки разожмут,

Раскрыв, как будто для объятья,

Или – как будто для распятья.

(И снова – все на одного!)

…Еще немного ты побьешься,

Уснешь,

Привязанной проснешься,

Уже не помня ничего.

Не помня. Даже не скорбя.

Но ангелы – склонили крылья,

И тихо, бережно прикрыли

Беспокоянную тебя.

11

Квартира прекрасно отделана, дорогая мебель, зеркала, огромный телевизор. Полы затянуты дорогим паласом.

Мамаша молодая, растрепанная, в квартире, извините, бардак. Как будто специально разбросаны кругом всевозможные вещи. Тут же на столе – засохшая, грязная посуда.

Ребенок двух лет, вся кожа в сухих бляшках, сопли – размазаны по щекам. Кашель сухой, навязчивый. Это мой постоянный пациент. Смотрю горло. Язык красного цвета – от чупа-чупса. Этот малыш – аллергик.

В вазе – опять апельсины! Много раз уже разговаривала и убеждала мать, целые лекции читала.

1) Яйцо, рыба, шоколад, цитрусовые, малина, клубника. Все овощи и фрукты красного и желтого цвета. Затем – молоко и молочные продукты. Пух, перо, ковры, кошки, рыбки, собаки, морские свинки.

2) Консультация аллерголога, кожные пробы. Экссудативный диатез, атопический дерматит, обструктивный бронхит, бронхиальная астма.

Если не убрать первого, будет второе, по порядку возрастания или вместе. И почти не бывает исключений.

У нас в вазе – апельсины, в комнате – аквариум и ковры, а мы пьем кларитин, а потом уже и ингалятор нам нужен в лошадиной дозе.

Плачет по нас не только причина духовная, плачет по нас и примыкающая к ней причина материальная. Вот она, смотрит на меня – неумение, нежелание ограничить себя в своих желаниях, а иногда и просто прихотях.

Ведь вместе с ребенком и маме, и папе придется ограничить себя – а не желают! Все, что угодно, купят: дорогие таблетки – но не диета! Не ковры! Не ограничение!

За два года моей работы из множества детей аллергиков, только одного вытянули родители без лекарств, соблюдая вышеизложенные правила. У него был страшный, сплошной, мокнущий дерматит и постоянный, незатихающий кашель. Вызывали меня каждую неделю по два раза. Потом перестали, и вызвали как-то месяца через четыре. Ребенок стал практически чистым. В пустой комнате, с паркетными полами, с полным отсутствием мягких игрушек, на специальных матрацах и подушках. На полной противоаллергенной диете.

– Мы тоже на диете, доктор! – сказал молодой, симпатичный папаша. – Мы ему эту аллергию передали с генами и теперь решили вместе выздоравливать. Мы уже начали диету расширять, уже едим немного творога, вроде, пока ничего, не высыпает.

Маленький аскет прекрасно себя чувствовал. Что будет с тобой дальше, маленький аскет? Я надеюсь, что мужество твоих родителей будет вознаграждено. Твоя иммунная система придет к норме.

И ты впитаешь, вместе с твоей овсяной кашей на воде, всю силу и мощь добровольного отказа, всю красоту аскетизма и всю чистоту любви твоих родителей. Ты впитаешь всю мудрость Божьей воли, дающей человеку испытания – по силе его.

И с этим познаешь свою, человеческую силу.

А пока я вновь читаю свою лекцию, вновь назначаю кларитин, спазмолитики, вновь пугаю бронхиальной астмой. А что пугать – вот она, рядом.

Посоветовать бы мамаше этой – для начала просто в квартире убрать.

12

В комнате темно, сумрачно, застойный запах табака. Мать – лет сорока – сорока пяти, голос сиплый, кашляет сама достаточно красноречиво – чуть-чуть больше, чем на обычный бронхит курильщика.

Девочка лет двенадцати, бледная, серая, под глазами круги. Тоже бронхит, после нелеченной простуды. Температура – тридцать восемь. Скорее всего, пневмонии нет, надо попробовать просто хорошо полечить.

– Как у вас табаком пахнет! Надо проветрить, что ли.

– Да, доктор, я курю, и много курю. Бросить не могу, пыталась уже не раз, но не могу. С мужем пока разводилась, пока скандалы шли, пока ругались – привыкла так, что вообще изо рта сигарету выпустить не могу. И дочка переживает, стала все время болеть.

Не брошу я в нее камень. Пусть бросит тот, кто не грешен.

На свете историй, типа «как я бросал курить», существует не меньше, чем историй типа: «как у меня болел зуб». Вот еще одна, моя.

Я курила больше двадцати лет. Сначала – бросать даже не пыталась. Потом – стал добивать кашель, и стала я пробовать бросить. Один раз даже продержалась месяц. Всего было четыре попытки.

Четвертая попытка произошла, когда я уже была верующей, когда уже понимала, что курение – не просто привычка, а некий символ моего порабощения. Тот случай, когда ты раб, но не Божий. Вроде бы понимаю, вроде бы молюсь, но… Я продержалась две недели, причем в жутких муках, напоминающих ломку. Болели кости, особенно выбаливали челюсти, зубы. И через две недели моя дрожащая рука снова потянулась к сигарете.

Прошло еще около года. Однажды, в конце исповеди, уже после того, как священник прочел надо мной разрешительную молитву, я вернулась к нему и как бы выпалила:

– Батюшка, я никак бросить курить не могу!

Стыдно мне было это произносить. Иногда легче десять раз сказать: «жадность», чем сказать: «я у Петрова вчера рубль украл». Вот что-то наподобие и со мной было – на исповеди никак раньше сказать этого не могла.

Священник ответил мне неожиданно мягко:

– Ничего, милая, бросишь! – ответил он мне.

Я жила по-прежнему еще около месяца, и курила, и не чувствовала никаких перемен.

Накануне происшедшего, в пятницу, я читала лекцию детям десятого класса – как раз о вреде курения, о наркомании, о СПИДе. Рисую на доске схему и ловлю себя на отчетливой мысли: «Да, я курю, но какое счастье, что уж наркотики – никогда больше меня не коснутся!»

А в воскресенье – собираюсь в церковь. Нагнулась, чтобы застегнуть пряжку на туфле – и чуть не упала от пронзительной боли в животе. Опять – «Скорая», опять приемное отделение, сутки мучительных болей – и снова операция. На этот раз киста яичника, перекрученная на ножке, причем большая, почти с голову новорожденного ребенка, как потом рассказали мне. И никто раньше ничего подобного у меня не находил.

Очнулась в послеоперационной палате. Лежу одна, и омнопон уже вкололи. «Никогда не говори «никогда».

Больно мне, сознание мое прерывается. Боль и обида. И взмолилась я, закричала прямо в небеса. Ничего нового – закричала все то же, что все кричат:

– За что? За что, Господи, за что Ты опять меня так безжалостно, опять туда же, откуда сам вывел?

Может, это было наркотическое забытье, а может, и нет.

Нет! Это не было забытьем.

Я увидела свою безобразную кисту. Далее увидела, как люди – и далекие, и близкие люди из моей жизни, с узнаваемыми, но искаженными лицами – прыгают вокруг моей кисты, как бы растят ее, а другие – просто откровенно ее крутят, вызывая боль.

– Что это, Господи?

Я не слышу слов. Я понимаю, что киста – это мое вечное тщеславие (некая оболочка, окутывающая пустоту), а люди – это искаженное тщеславием мое отношение к ним.

– Господи, как такая гадость вошла в меня?

– По куреву! По дыму! Ты всю жизнь пускала и себе, и всем – дым в глаза! Твое тщеславие – приняло форму этой кисты…

– Что мне делать? Как мне избавиться от нее?

– Читай «Отче наш».

Легко сказать! Я стала читать, поминутно проваливаясь в беспамятство, преодолевая сопротивление улетающих и разбегающихся мыслей.

Прочтя, я забылась почти до полудня следующего дня.

После этой ночи мне кололи наркотики еще три дня, но никаких глюков, чувств и ощущений они больше не вызывали. Наоборот, я была очень спокойна. В каком-то светлом удивлении мне стало понятно, что в силах Божьих лишить даже наркотики их галлюциногенной сути.

Был еще стыд. Огромное сожаление об отравленной тщеславием собственной жизни. Даже первая любовь имела этот горький привкус, это желание выделиться, превознестись перед другими, пустить пыль (дым) в глаза.

Все у меня быстро зажило, и я была дома уже через восемь дней

Без тяги, без мук. После выписки я просто не курила, как будто не курила никогда.

Святые отцы говорят, что мы отвечаем за грехи – равным по силе покаянием, либо страданием.

Не хватило мне покаяния, чтобы бросить, и во благо была мне эта операция, во благо – новая, неожиданная боль.

Так, Господи, Ты оперировал меня, Ты сделал эту операцию – по удалению верхнего слоя тщеславия, из-за которого я продержала в руках сигарету целых двадцать лет своей жизни.

Я назначила девочке лечение и сказала этой прокуренной женщине:

– Пытайтесь бросить. Пусть безрезультатно, но пытайтесь. И молитесь, Бога просите помочь. Только не отчаивайтесь, если сразу не получится. Может, получится так, как вы и не думали никогда. Только верьте. Верьте Ему больше, чем себе.

13

Ну, вот и все. Я прислоняюсь к холодной стенке лифта, и мой друг несет меня вниз. Теперь уже усталость не прячется в угол, а наступает на меня, проникает внутрь, туда, в каждую клеточку тела. Хочется сесть прямо на грязный пол лифта, но я сдерживаюсь. Приехали.

Иду по улице медленно, наслаждаясь окончанием дела. На базар, за продуктами, и домой, туда, где я – жена, где я – мама двух взрослых сыновей.

Но это – уже совсем другая повесть.

Я думаю о том, что завтра – вторник, я думаю о том, что моя работа не имеет конца, пока существуем все мы, пока существует человечество.

Духовная природа наших страданий, как высшая правда – в ведении Бога. Была она святым открыта, явлена им в своей красе и справедливости. И помогали они людям со своей, почти небесной высоты.

Хорошо, если будет духовная правда хоть немного тебе открыта, вернее – только чуть-чуть будет тебе приоткрыта, и ты поможешь людям от знания своего.

Но уже и то хорошо, когда человек знает, что есть у наших страданий духовная причина и что она – в ведении Бога. И вложит Господь слова в уста человеку, когда будет сердце его готово, и сумеет он помочь людям так, как даст ему Бог.

Уже и то хорошо, что человек просто знает, что есть над ним Бог.

Уже и то хорошо, что просто один человек помогает другому. Помогает другому переносить страдание, даже не задумываясь – духовная ли, физическая ли природа этого страдания.

Вот и хорошо, что есть врачи – и профессора в клиниках, и в обычных стационарах, и мы, участковые. И только Бог знает – где и когда, что и кому.

Слава Богу. Аминь.

Завтра будет вторник, прием снова с утра.

* * *

Что нам, Господи, готовишь

Этой ночью, днем грядущим?

Что нам, Господи, готовишь

И куда нам правишь путь?

Что нам, Господи, готовишь?

Будет завтра – хлеб насущный,

Будет сказанное слово,

Будет ли, на что взглянуть?

Что мне, Господи, готовишь,

Чем мне испытаешь душу?

Завтра – я узнаю завтра,

А сегодня я слепа.

А сегодня, этой ночью,

Прямо в мягкие подушки

Всеблагой Господней Воли

Я укладываюсь спать.

Из-за темного рассвета

Потихоньку – выйдет Завтра

И опустится на Землю,

Обопрется на меня.

Что мне, Господи, готовишь?

Жду Тебя, Тебя приемлю.

Буди: «Господи помилуй!»

Наступающего дня.

Недетские испытания современных детей

Записки врача, часть вторая 2011 г.

«Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть».

Теодор Рузвельт

«Я просила крепости – и Бог послал мне испытания, чтобы закалить меня.

Я просила мудрости – и Бог послал мне проблемы, над которыми нужно ломать голову.

Я просила мужества – и Бог послал мне опасности.

Я просила любви – и Бог послал несчастных, которые нуждаются в моей помощи.

Я просила благ – и Бог дал мне возможности.

Я не получила ничего из того, что хотела, – но я получила все, что мне было НУЖНО!

Бог услышал мои молитвы».

Молитва матери Терезы

Вступление от автора

Примерно десять лет назад я писала свою первую книгу «На приеме у детского врача». И вот сейчас решила взяться за новую.

Скажу честно: браться за эту книгу мне гораздо труднее, чем за первую. Я стала старше, на многое в жизни смотрю иначе. А врать и лукавить – по-прежнему нельзя.

Возможно, есть верующие люди, которые с честью выходят из своих испытаний: с Божьей помощью преодолевают искушения, не впадают в соблазны, не мучаются сомнениями.

Не могу сказать такого о себе. По десять раз наступаю на одни и те же грабли, как «пес, возвращаюсь…»[2] (знаете, куда). И часто ловлю себя на том, что не помешала бы мне узда, «как коню и меску»[3].

Поэтому и сложно было мне приступить к этим запискам.

Для человеческой жизни – десять лет немалый срок.

Тем более в наше стремительное время. А остался ли ты верен хотя бы сам себе? Вот вопрос…

Книга получилась не такой, как первая. Чуть суше. Чуть больше статистики. Может, в ней больше врачебной опытности, «бытности». Предоставляю ее на суд читателя – такого же простого человека, как я.

Часть 1

Диспансерный журнал

Поздно вечером, когда прием уже давно закончился, я сижу в своем любимом кабинете и занимаюсь бумажной работой.

Мне надо переписать набело свой старый, истрепавшийся журнал. Паспорт участка, так это называется. Всех инвалидов, всех диспансерных больных, всех многодетных, малоимущих…

Моя поликлиника теперь находится в Москве. Правда, на ее окраине.

По-хорошему, все данные о моем участке мне должен бы был выдать компьютер. Ведь не в каменном веке мы живем. Но полностью программы в компьютере нет, вот и приходится по старинке – переписывать.

Мой стаж работы участковым врачом – больше десяти лет. Из них на этом участке, паспорт которого я сейчас буду переписывать, – шесть лет.

Диспансерный журнал поделен на графы. В них записаны данные детей, страдающих различными заболеваниями, с третьей и выше группами здоровья. Чтобы было понятнее: дети с первой группой здоровья – совершенно здоровы. Таких детей – единицы. Их на участке даже меньше, чем инвалидов. Скорее всего, эти дети не совершенно здоровые, а совершенно недообследованные по разным причинам.

Дети со второй группой имеют функциональные нарушения, и диспансерному учету не подлежат. Таких пока большинство.

С третьей группы начинаются органические нарушения. Все заканчивается пятой. Уже с четвертой группой здоровья ребенок может быть инвалидом. Пятая – тяжелая инвалидность, чаще первичная, изначальная, врожденная.

У меня особый участок. На моем участке купленные квартиры можно пересчитать по пальцам. Квартиры в основном полученные. По отселению, по расселению, инвалидами, многодетными, очередниками.

На моем участке – тридцать восемь детей-инвалидов. В 2006–2007 годах количество их доходило до сорока восьми.

В сущности, инвалидов и тогда было больше, и сейчас. Многие, получив квартиры, уже не продлевают детям инвалидность. Многие – еще не успели ее оформить.

Итак, первая статистика: примерно пятьдесят инвалидов на девятьсот детей, т. е. 5,5 %.

Много это или мало?

По данным министра здравоохранения и социального развития Татьяны Голиковой, на август 2009 года численность детей-инвалидов в России составляет 545 тысяч человек. То есть около 2 % всех детей России.

Из них в Москве живет примерно 30 тысяч детей-инвалидов[4].

Скорее всего, по стране процент этот выше, чем два. Ведь не учитывает статистика тех, у кого опустились руки и отнялись ноги бегать по инстанциям. Не учитывает и тех, кто еще бегает, но никак не может оформить заветной розовой справки. И тех, кто собрал необходимые документы, дошел до комиссии, а инвалидности не получил. Такие тоже бывают. Комиссии нынче строги.

Например, на моем участке не получили инвалидности двое детей с одной почкой (вторая удалена), девочка с оперированной почкой, а также малыш, потерявший пальчик после того, как сунул его в розетку.

Многие мамы просто не в силах проходить комиссию из года в год. Ведь частенько ребенок-инвалид растет в неполной семье, на попечении матери. На моем участке есть такие дети: один с ДЦП, другой – с умственной отсталостью.

Официальная инвалидность у них не оформлена.

По данным Московской Хельсинкской группы, количество детей с ограниченными возможностями в России на 2006 год определялось как 5 % всех детей, то есть оценивалось в 1,5 миллиона[5].

В России нет единой системы учета детей-инвалидов. Поэтому каждый ориентируется на те цифры, которые ему удобны.

Данные по моему участку ближе к последней статистике.

12,2 % детей-инвалидов проживают в учреждениях-интернатах. Остальные – разбросаны по многочисленным врачебным участкам всей страны.

Из всех таких детей в 20 % случаев это психические расстройства, столько же случаев врожденных аномалий. Статистика болезней нервной системы и ДЦП колеблется и составляет от 16 до 35 % всей детской инвалидности.

Здесь данные моего участка со статистикой страны почти совпадают.

Я пишу, и за каждой фамилией возникают лица… Лица детей, лица их матерей. Реже – лица отцов. Когда к ребенку приходит участковый врач, отцы на работе. Или отцов вообще нет.

Редко, очень редко бывает наоборот.

На моем участке лишь один такой случай. Он как раз и относится к психиатрии, к первой странице моего нового журнала.

Первая страница

Психиатрия

Здесь записаны дети с двумя типами диагнозов. Первые – с задержкой умственного развития. Вторые – аутисты, страдающие эпилепсией и детской шизофренией.

Я иду по участку около своих домов.

– Здравствуйте, Татьяна Владимировна! – кричит мне кто-то с противоположной стороны улицы.

– Здравствуйте!

Это мама с дочкой пятнадцати лет. Девочка Лена обучается в спецшколе для детей с задержкой умственного развития. Но и программу этой школы девочка усваивает еле-еле, поэтому чаще находится дома, чем в школе.

Добродушное создание. Увидев меня, она действительно радуется. Как я понимаю, радуется тому, что увидела на улице знакомого человека, что может этому человеку что-то прокричать, что этот человек ей отвечает.

Ее мама тоже улыбается. Мама – разумная женщина с высшим образованием. Когда старшей дочери исполнилось двенадцать, решилась на рождение второго ребенка. Сейчас ему уже три. Это нормальная во всех отношениях девочка. Правда, балованная и немного истеричная.

Легко догадаться почему.

Оформляя документы, выписки из истории болезни в разные инстанции, врач обязан задавать родителям вопросы, так или иначе касающиеся их детей, высвечивающие «материальные» причинно-следственные связи, приведшие ребенка к заболеванию.

Набор вопросов стандартный: наследственность, от какой беременности родился ребенок, как протекала беременность, случались ли нарушения или заболевания в течение беременности, как ребенок рос, как развивался, чем болел.

В анамнезе (истории развития) Лены нет никаких видимых отклонений. Даже токсикоза в первой половине беременности у матери – и того не было.

Стандартный набор вопросов я обязана задать, но иногда, если есть время и когда ощущается контакт с матерью пациента, набор вопросов расширяется сам собой.

Здесь, конечно, важно не переборщить. Не лезть людям в душу, когда нет в этом необходимости. (Правда, иногда мама или бабушка и без вопросов наговорят вам столько, что потом некоторое время не знаешь, как это переварить.)

Мама Лены не отличается ни навязчивостью, ни излишней откровенностью. Только года через три нашего знакомства я узнала, что муж (папа Лены) много раз изменял ей. Папа Лены – «ходок». Всю совместную жизнь изыскивал моменты «сходить налево» и их использовал.

Рождение второй дочери было попыткой приструнить и удержать папу. Хватило на некоторое время, а дальше все понеслось по старым рельсам.

А ведь 80 % детей с отставанием в умственном развитии воспитываются исключительно в неполных семьях, одними мамами! Правда, почти всегда мамы «живут» с мужчинами, но это – не отцы детей!

* * *

Пишу выписку для другой мамы умственно отсталого ребенка, Паши. Эта мама попроще. Кажется, она даже нисколько не расстроена тем, что мальчик обучается в спецшколе. Да и умственное развитие мамы – кто его измерял? А если и измерял – не написано же это у мамы на лбу. А между нормой и патологией дистанция, по-прежнему, «огромного размера».

Ну, не каждому же быть ученым!

Не каждому же быть инженером!

Не каждому же сидеть где-нибудь в конторе!

Не каждому, в конце концов, и книжки читать!

Так что со стороны матери наследственность не отягощена. Записываю.

– А со стороны отца – какая наследственность?

Это «положенный» вопрос.

– А кто ж его знает? – посмеивается мама Паши. – Как Пашка родился, так он и сбежал.

– Пил?

– Да не очень. По бабам ходил.

Понятно.

Нет, слишком мала статистика, чтоб делать выводы. Однако повторяемость бьет в глаза.

Что же это у меня получается? Если «гуляют» родители, это ведет не только к венерическим заболеваниям их самих?

«Кто сейчас не гуляет? – спросит читатель. – И что, у всех рождаются дебилы?»

Нет, конечно, не у всех.

Однако появляется все больше статей и исследований по поводу общего умственного уровня нарождающегося поколения. И учиться наши дети не хотят, и не читают, и хотят быть «моделями», а не учителями…

Болезни общества? Да. Болезни общества влияют на нас и на наших детей. Но ведь болезни общества складываются из болезней каждого из нас.

Греховное духовное состояние каждого из нас отражается в страданиях нашего физического тела.

А духовное состояние всех членов общества? В совокупности?

Верующие помнят, что святые отцы считали лежащим в основе наших страданий. Я приведу здесь только одну небольшую цитату, чтоб было понятнее людям неверующим, если им в руки попадет эта книга.

В одном из своих писем святитель Феофан Затворник так объясняет причины болезней: «Они посылаются Богом:

• иное в наказание, как епитимья (за грехи наши);

• иное во вразумление, чтобы опомнился человек;

• иное, чтобы избавить от беды, в которую попал бы человек, если был бы здоров;

• иное, чтобы человек показал терпение и тем большую заслужил награду (на небесах);

• иное, чтобы очистить человека от страстей

• и для многих других причин»[6].

Вопрос о причине рождения детей-инвалидов, то есть о страдании невинных детей, всегда всплывает во всех разговорах верующих и неверующих людей.

«А что это у вас за Бог, если Он допускает такую несправедливость?» – спрашивают нас.

Да и мы, верующие… Разве не ропщем? Разве не вопрошаем небо: «Почему да зачем?» – стоит только произойти чему-нибудь неприятному и трагическому.

А если в семье вдруг родился инвалид?

Приведу здесь известную цитату из книги С. Нилуса «Святыня под спудом».

«Об этом (о причине страданий детей) спросил преподобный Григорий блаженного Нифонта (епископа Кипрского), говоря: “Вот и еще, отец мой, вижу, что в лютых болезнях страждут младенцы: какой грех сотворили они? Как понять, за что низлагает их Бог?”

Отвечал блаженный:

“Когда умножаются грехи человеческие и уже неисцельна становится злоба людей, тогда Господь восхищает к себе детей их и посылает на них многочисленные и тяжкие болезни, чтобы этим уцеломудрить их родителей. Видя мучения детей своих, греха не сотворивших, не устрашатся ли и не обратятся ли они сами на покаяние? Не воскликнут ли они: «Горе нам, грешным, что за наши беззакония мучаются незлобивые младенцы! Что же будет нам, окаянным, в страшный день второго пришествия Господня?» И если, видевши то, родители не исправятся, но пребудут в прежнем нечестии, то подвергнутся еще большей страшной муке, потому что наказаны были и не уразумели. Детям же, здесь пострадавшим и мученным ради обращения к покаянию родителей, воздадутся Господом венцы и почести в веке бесконечной жизни”.

“Но, отец святой, – сказал на это преподобный Григорий блаженному Нифонту, – ведь в Писании сказано, что каждый по делам своим приемлет, но не сказано – за грехи другого!”

Отвечал блаженный Нифонт:

“Милосердный Господь видит окаменение человеческого сердца и неразумие, ибо многие, живущие в мире, подъемля на себя труды великие ради тщеславия, на Бога ропщут и в печали своей даже смерть призывают, а в грехах своих не каются и о душах своих попечения не имеют. По этой-то причине Господь наказывает как детей, так и самих родителей различными бедами, чтобы болезнью детей очистить родительские беззакония и возбудить самих родителей к принесению покаяния и тем оправдать их на Страшном Суде Своем. Итак, сын мой, знай, что младенцы без греха страдают для того, чтобы им за напрасную их смерть получить жизнь нетленную, а родителям их удостоиться за их страдания целомудрия истинного покаяния”»[7].

Еще бы принять душой это объяснение! Для того чтоб принять его, надо иметь в душе хоть немного веры. А если нет ее?

Тогда больно, очень больно всем.

Вернусь к этому позднее…

Пока мне надо писать. Переписываю.

* * *

Вторая часть страницы: эпилепсия, детский аутизм, детская шизофрения.

– Татьяна Владимировна, мы ее привели. Вызовите нас без очереди, пожалуйста.

Ох, как трудно мне бывает вызвать кого-нибудь без очереди! Но тут очередь сама расступается и пропускает «значительную» больную. «Значительную» потому, что у нее под сто килограммов веса при росте около метра семидесяти.

Тоже одна из особенностей. Дети с умственными нарушениями частенько страдают ожирением.

У этой девочки – шизофрения. Она обучаема, занимается в спецшколе и получает там отличные оценки. Сейчас она собирается в санаторий по бесплатной путевке в сопровождении мамы.

На приеме с ней вместе и мама, и бабушка.

– А что это за санаторий? – спрашивает девочка. – Зачем мне этот санаторий? Там же плохо кормят! Там плохо кормят! Плохо кормят! Зачем мне этот санаторий?

– Там очень хорошо кормят, – уверяет внучку бабушка. – Мы же там были в прошлом году.

– Там плохо кормят. Плохо кормят.

Бабушка что-то еще пытается ей объяснить. Может, получится…

Родители детей с психическими заболеваниями бывают умны и даже неординарны.

Вот эта бабушка занималась когда-то наукой, и мама – с высшим образованием. Обе любят поэзию и могут многое рассказать о театре, который всегда любили и продолжают любить. Они и сейчас посещают спектакли, зная, когда можно купить билет за сто пятьдесят рублей и посидеть во втором ряду партера.

– Татьяна Владимировна, вы не представляете, какой прекрасный спектакль! Почему вы не хотите пойти?

– Да нет у меня ни времени…

Я могла бы еще много «ни» поперечислять в ответ на приглашение.

– Вы не представляете, что вы теряете!

Может быть, и теряю…

В одной из семей, в которой растет девочка с аутизмом, оба родителя закончили МГУ. Все другие дети в этой семье обучались на дому, заканчивали школу на год-два раньше положенного. Один из детей поступил в МГУ в четырнадцать лет.

И вот, на тебе. Аутизм…

Вот еще один мальчик с детской шизофренией. Отец, человек восточной внешности, воспитывает его один. Подробно о том, куда делась мать ребенка, отец не рассказывает.

«Гуляла, бросила нас», – вот и все.

Вызывает врача отец не часто, раза два-три в год. Мальчик обучается в интернате, но, когда заболевает, отец всегда забирает его домой.

У них двухкомнатная квартира без всяких следов женского присутствия. Жилье скорее аскетичное, чем комфортное.

Однажды отец этого ребенка подвозил меня с вызова до поликлиники.

– Саша вроде бы стал активнее и разумнее, – сказала я отцу в машине.

Это не было такой уж правдой. Просто мне хотелось как-то подбодрить этого одинокого человека.

– Но я же его лечу, – ответил отец.

– Каким образом?

– Вы же не знаете… я экстрасенс.

– Давно?

– Ну, способности у меня давно. А практикую года три.

– Дома?

– Нет. Есть место. Нас – несколько человек. Это особая система. Если желаете – я мог бы кое-что рассказать вам.

Эта фраза означает, что мне начали доверять. Если он практикует три года и только сейчас решается сказать об этом.

До этой беседы мне казалось, что отец мальчика – мусульманин, и ни в какие околорелигиозные разговоры я с ним не вступала.

Я ответила:

– Вы, наверное, знаете, что я православная. Отношение к экстрасенсорике у меня отрицательное.

– Но вы же сами видите, что Саша лучше стал!

Нет, не стала я его разуверять…

– Сейчас – лучше, а дальше? Вы не понимаете, какому риску подвергаете его и себя.

Этот одинокий человек молчал. Мне было искренне жаль и его, и Сашу.

– А что может быть еще хуже? – вздохнул он.

«Ох-ох-ох!» – по-женски отреагировала я. А вслух сказала главное:

– Дело касается спасения души.

Мои слова утонули в скрипе тормозов. Мы приехали к поликлинике.

– Если хотите… – начала я.

– Спасибо, – прервал он. – Я понял.

После этого разговора прошло больше года. Отец Саши ежемесячно приходит в поликлинику, чтобы взять бесплатный рецепт на молочную кухню. Вызывая меня на дом и приходя в поликлинику, он больше не касается этой темы.

Нет, не буду я делать выводов. Не буду говорить о гордыне и тоске, о нереализованных амбициях и о перенесении на детей этих самых амбиций, что приводит человека к еще большей тоске, так как его притязания и амбиции снова не реализуются, не реализуются, не реализуются…

Возможно, так происходит из рода в род. Генетически закрепляется. Возможно, это не только амбиции, а нечто большее и более страшное.

Так и вертятся порочные круги, наматываясь один на другой, перекатываясь от прадеда к правнуку…

Как часто наши умозаключения напоминают умозаключения первоклассников – например, о мироздании или о том, почему в семье родился умственно отсталый ребенок… (Это я сейчас о себе.)

Святая воля Божья на все.

Ну а насчет экстрасенсорики столько уже сказано, что, вероятно, не следует повторяться.

Однако люди все покупаются и покупаются на дешевый сыр из мышеловки, отдавая по цене временного призрачного «улучшения» цену собственной бессмертной души.

И рай, и ад мы носим в себе. В основном ад… Только здесь, в нашей теперешней жизни, мы не замечаем этого. Нам кажется, что мы живем «нормально», не хуже, а может, и лучше других. «Стяжаем» мы не духовные блага, а материальные.

Какое замечательное слово: «норма»! Какое растяжимое!

Мы с удовольствием предаемся развлечениям, осуждению, обжорству, пьянству. Это нормально! Гневаемся, жадничаем и прелюбодействуем. Нормально! Властвуем над слабыми и пресмыкаемся перед сильными мира сего. Нормально! Все так делают, и мы тоже!

ПЛАЧ АДАМА О РАЕ

Дает нам Господь много,

Нам кажется мало:

Ничем мы не насытимся,

Ничем не наполнимся;

Очи наши – ямы,

Руци наши – грабли,

Очи завидущи,

А руци загребущи:

Что очи наши завидят,

То руци наши заграбят.

Не можем мы, братие, ничем ся наполнить:

Дает нам Бог много, нам кажется мало[8].

Все, даже неверующие, знают, что Христос пришел в мир ради спасения наших душ. Только для многих это было и остается пустыми, а иногда и надоевшими словами.

Нет, мы уже не имеем права сказать, как ветхозаветные люди, что не знаем Спасителя.

Мы, теперешние, все знаем, но отворачиваемся от Спасителя и спасения.

Есть мусульмане, буддисты, синтоисты, индуисты. Никому не закрыт путь ко Христу.

А мы с вами живем в православной стране. Не мешают нам ни обычаи, ни родовые устои.

Чего же мы ждем, чего боимся?

«Не Бог наказывает человека, но человек сам наказывает себя, потому что не принимает дара Божия. Разрыв общения с Богом и есть наказание, особенно если мы вспомним, что человек сотворен по образу и подобию Божию, и именно это является глубочайшим смыслом его существования.

Ад – это не отсутствие Бога, как нередко говорят, но Его присутствие, видение Его как огня. И, как уже говорилось, вкусить рай или ад мы можем уже теперь. А если сказать точнее, то характер нашей встречи с Богом в Его Второе пришествие будет полностью зависеть от того опыта соприкосновения с Ним, который мы имеем уже сейчас.

Согласно преподобному Григорию Синаиту, огонь, тьма, червь и тартар, действия, составляющие ад, есть “разнородное сладострастие, всепоглощающая тьма невежества, неутолимая жажда чувственного наслаждения, трепет и зловонный смрад греха”»[9].

Что внутри, то и снаружи.

Этот закон действует, пока мы живы, не всегда явно. В мире ином не закроешься в «палатах каменных». Не спрячешься за косметикой и дорогими нарядами. Каким будет состояние души, такой – и посмертная участь.

Мы все покинем этот мир. Бедные и богатые, атеисты и мусульмане. Добрые и злые. Наше существование земною жизнью не закончится.

Даже самые закоренелые атеисты и сейчас по секрету скажут вам: «Ну, может там, после смерти, что-то и есть…»

Значит, «там» что-то есть. Мы все это знаем. Просто, сказавши А, мы боимся сказать Б…

«Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют» (1 Кор. 6, 9).

Мы носим в себе ад и готовимся носить его вечно.

Господи, помилуй нас, неразумных, пока мы здесь…

* * *

Страничка психиатрии продолжается. Трудно мне писать…

Вот мальчик с тяжелой эпилепсией, тяжело поддающейся лечению. Пятнадцатилетняя личность, уже затронутая специфическими изменениями интеллекта и поведения.

Маму я вижу нечасто. Эта мама все работает, работает… Если приходит – всегда раздражена, всегда балансирует на грани громких слов и ругани. К миру (в лице доктора и медсестры) относится враждебно. Недавно скандалила из-за того, что в аптеке ей не дали лекарства по бесплатному рецепту. Она права! Но как скандалила! Всех на ноги подняла. Жалобой в префектуру стращала…

Подросток чаще приходит сам. Тоже требует все, что ему положено. Он с удовольствием ведет беседы, пытаясь обмануть меня в каких-то мелочах. Выуживает у меня справки. Симулирует кашель. Ну а я поддаюсь…

Он доволен…

Зато на улице он так приветливо со мной здоровается! Улыбается за сто метров…

* * *

Вот православная мама. У ее ребенка тоже эпилепсия. Это взрослая девочка, у которой, к сожалению, тоже формируются болезненные черты личности.

Мелочность, занудливость, вздорная требовательность.

Лицо у девочки в юношеских угрях, что представляет для матери и дочери отдельную печаль. Больная постоянно получает несколько специфических препаратов, и приступов у нее нет около года. Но при этом, хочешь не хочешь, страдает печень и портится кожа лица.

Девочка грубит матери, постоянно норовит вырваться из-под опеки. Мать с раннего возраста водит дочь в храм, причащает. Но с возрастом ребенок идет в храм все более неохотно, из-под палки, и вот мать сидит передо мной и утирает слезы.

– Чего-то не хватает… опускаются руки… Сколько молитв, сколько паломничеств… сорокоустов… и ничего. Иногда колеблется вера… Ничего! Все хуже и хуже год от года! Что мне делать? Я иногда…

– Не надо, – останавливаю я ее. – Не произносите вслух.

Она умолкает.

– Бог дает человеку испытания по силам, – говорю я. – Значит, вы сильная и способны вынести…

– Но сколько можно!!! Это несправедливо!

Если человек задает вопрос: «Сколько можно?» – значит, он не обрел смирения.

Сорокоуст, заказанный с вопросом «Сколько можно?», скорее всего, не возымеет действия. Правда, на все Божия воля.

Сколько раз слышит каждый из верующих, что различны человеческая и Божеская справедливость, что воля Божия блага, как бы людям это ни казалось несправедливым?

Да, мы верующие, но какой же мы «духовный детский сад», как сказал один священник.

Пред Ним дела всякой плоти, и невозможно укрыться от очей Его. Он прозирает из века в век, и ничего нет дивного пред Ним. Нельзя сказать: «что это? для чего это?», ибо все создано для своего употребления (Сир. 39, 25–27).

Примерно лет десять назад я прочитала книгу: «Илиотропион, или Сообразование с Божественной волей», творение митрополита Тобольского и всей Сибири Иоанна Максимовича.

Периодически возвращаюсь к ней. Когда ослабеваю, когда нуждаюсь в мудром слове духовного учителя. Приведу несколько цитат из этой книги.

«Подобных людей и теперь находится множество, которые всегда печалятся о своей скорбной и бедной жизни, потому что сердце их привязано к временным земным благам и они ропщут и негодуют, что блага эти не посылаются им от Бога в изобилии. Они действительно желают быть причисленными к творящим волю Божью и считаться таковыми, но весьма нерадиво ищут этого, ибо не подчиняют Божьей воле свою волю, хотя и тщеславятся этим».

Не наш ли это портрет?

«Прошу тебя, читатель, понять здесь и запомнить следующее изречение святого Иеронима: “Все в мире управляется провидением Божьим, и часто бывает, что-то, что считается нами за наказание, бывает лучшим врачеванием”»[10].

Православный человек не может не понимать, что рождение, или появление в семье ребенка-инвалида происходит по Божией воле, по Божиему промыслу. Иногда для того, чтобы привести родителей к смирению и просто к молитве, к Богу.

Говорят, что дети невольно принимают на себя подвиг мученичества, чтобы Господь не до конца прогневался на этот мир.

Но прийти к смирению! Вот в чем закавыка!

Не впасть в тоску и безнадежность, а прийти к смирению. Это значит признать, что несчастье твоего ребенка дано тебе и ему как самое лучшее лекарство для твоей и его души. Принять это с благодарностью.

Как же сложно это для нас, как тяжело… Господь ждет от нас осмысления происходящего, покаяния, постоянного духовного труда.

Родители детей-инвалидов и просто больных детей часто бывают тоскливыми, мелочными, занудными. «Вымучивают» своих близких, социальных работников и своих врачей (кто еще ближе?).

Они бывают излишне требовательными к окружающим, как бы изначально подразумевая, что им многое должно проститься: как же, у них ведь такое горе! Часто родители инвалидов психически сами стоят где-то на грани…

При этом, к сожалению, верующие мало отличаются от неверующих. Иногда верующий чуть ли не с ножом у горла требует от тебя милосердия и снисхождения. Может, статистика у меня мала, но то, что приходится наблюдать, именно таково.

Господь дает испытания по силам. Значит, мы должны признать родителей инвалидов людьми сильными. А родителей детей с нарушениями психики, с умственной отсталостью – еще более сильными.

Представьте себе: родить и не увидеть сознательной улыбки, ни поговорить с собственным ребенком… Общение если и есть, то неполноценное. Часто оно принимает уродливо-крикливые или уродливо-сюсюкающие формы. Чуть проявляющиеся отблески сознания ребенка преподносятся как нечто особенное, для обычных детей недоступное. (Где только мы не выискиваем причин для тщеславия!)

К возрасту полового созревания у больного часто нарастает агрессия, а у его родителей (в основном у его усталой матери) нарастает апатия, безнадежность и почти ощутимо физически опускаются руки.

Иногда по достижении возраста полового созревания психически больного ребенка отдают в интернат (два случая на моем участке).

Какую же силу духа надо иметь, чтоб не отказаться от такого ребенка! И какую человеческую гордыню преодолеть, чтоб привести свою душу к истинному смирению! Сколько раз приступать к исповеди, чтобы признать благим Божий промысл и святой, благой – Божию волю?

Склоняю голову перед родителями этих детей. Помоги им, Господи!

* * *

Теперь о себе как о враче. О врачах.

Да, занудны эти родители. Да, вымучивают. Жалуются, требуют.

Как всегда, мы очень хорошо замечаем соринку в чужом глазу. Мы, врачи, так же несмиренны, как и эти родители. Протестуем, раздражаемся. Требуем от них того же, чего они требуют от нас…

Но мы сильны и здоровы, и психика у нас ближе к «норме», иначе и врачами мы не были бы.

Часто врач «выезжает» в общении с «трудным» родителем не на милосердии и смирении, а просто на профессионализме. (А ведь и «трудный» больной, и его «нелегкая» мама достается своему врачу не иначе как по промыслу Божиему!)

Врач сдерживает себя, выглядит корректным и спокойным, а бедная его душа возмущена до предела.

Вот и получается, что среди врачей высок риск смерти от инфаркта и гипертоническая болезнь наступает с раннего возраста.

У нас на всех одна беда. Мы – несмиренны. Мы – «духовный детский сад». И от этого тяжело и больным, и нам. Каждому, конечно, по-своему.

Десять лет как я на участке. Гипертоническая болезнь у меня есть. Показатель! Правда, болезнь не ярко выраженная. Слава Богу…

Вторая страница

ДЦП (детский церебральный паралич)

Многое из того, что я писала об умственно отсталых и психиатрических больных и их родителях, в полной мере относится и к больным с ДЦП.

Отличия три.

Первое: дети с ДЦП бывают умственно сохранены. Мучительны телесные недуги, но хотя бы пообщаться можно. Пусть изо рта течет слюна и не полностью действуют руки, зато ребенок отвечает на ваши вопросы!

Конечно, не все. Тяжелые случаи ДЦП, увы, не оставляют надежды.

Впрочем, иногда умственное развитие таких детей оказывается даже опережающим.

* * *

Вот Оля, бывший глубоко недоношенный ребенок. Мать воспитывает ее одна. Ей помогает бабушка, очень достойная, интеллигентная женщина. Девочка обучается в специнтернате, но все каникулы проводит дома, и на время текущих простуд ее забирают домой.

Я прихожу к ней на вызов. Оля вся обложена книгами.

– Видит плохо, а читает запоем, – жалуется бабушка. – От книжек не оторвать.

Да, видит она плохо. Последствия ретинопатии недоношенных. Она также плохо слышит.

– А вы знаете, сколько метров у Эйфелевой башни? – Это Оля произносит вместо «Здравствуйте».

Я не знаю! Оля просвещает меня.

Потом она задает мне еще массу вопросов: «Почему болезнь называется ОРЗ? Чем вирусы отличаются от бактерий? Чем отличаются волки от крокодилов? Рыбы от крабов? Что такое теория относительности?»

Оля как бы проверяет меня. У нее хорошая память, и обо всем этом она уже читала в своих книгах. Но иногда она не ждет ответов, а начинает запальчиво и взахлеб излагать суть проблемы. Не проблемы – проблем!!

Ее фантазия безудержна, за полетом ее мысли трудно уследить.

Сейчас мода изыскивать в детях признаки «индиго». Если бы мама Оли задалась такой целью, она бы, вероятно, могла в ней найти что-то подобное.

Слава Богу, мама Оли не ищет ничего «индигообразного»… У девочки просто симптомы повышенной нервной возбудимости, определенные личностные акценты.

Сейчас Оле двенадцать, и она уже довольно высока ростом. Я с опасением представляю себе, что будет с ней года через три, через пять. Начнется период полового созревания, все проблемы обострятся

Помилуй, Господи.

Из умственной сохранности детей вытекает вторая особенность. Она касается не только ДЦП, но и любой другой инвалидности, так или иначе уродующей тело или заметно снижающей функции организма, но оставляющей в сохранности психику больного.

Мать ребенка не только страдает сама. Она видит, как страдает ее ребенок, постепенно, с возрастом осознавая свои отличия от окружающих.

Особенно сложно им обоим в пубертатном периоде. Сколько раз я наблюдала, как ссорятся дети-инвалиды со своими матерями, грубят им, отказываются принимать лекарства…

Если с обычным ребенком в пубертатном периоде трудно, то с ребенком-инвалидом – вдвойне.

Хочется именно здесь привести стихи инвалида о матерях. Отдать дань их нелегкой материнской судьбе.

* * *

Я поклониться матерям хочу.

Тем, у которых дети-инвалиды.

На свою долю не ропща ничуть,

Они несут крест тяжкий терпеливо.

Такой больной, неласковой судьбы

Не пожелаешь никому на свете.

Они всю жизнь детям служить должны,

Ведь дети их всю жизнь свою как дети.

Сколько пришлось поездить по стране,

Искать ходы к светилам медицины,

Частенько с крупным грузом на спине:

Со взрослым, но беспомощным детиной.

А если вникнуть в бытовой вопрос?

Тут с инвалидом трудно в деле каждом.

А сколько нервов, сколько горьких слез?

Об этом не напишешь, не расскажешь.

Перенести такое, пережить

Лишь настоящей матери по силе.

Как же она должна дитя любить,

Чтоб ей все трудности не в тягость были.

Каким их Бог терпеньем наградил!

Какой самоотверженности дал им!

Здоровья б им еще и больше сил…

Спасибо и поклон вам низкий, мамы!

Жаль, нет пока ни званий, ни наград

Для вас, достойных званья «Героиня»!

Побольше бы таких, как вы! Тогда б

Поменьше интернатов стало ныне.

Станислав Катков[11]

* * *

Но вернемся к родителям.

Третье отличие родителей больных с ДЦП таково: если родители детей с «чистыми» нарушениями психики, как правило, никого в страданиях детей не винят, а иногда и пытаются найти причины их в своем роду, то родители детей с ДЦП, процентах в восьмидесяти (а то и девяноста), винят в страданиях своего ребенка врачей.

Представьте себе: вместе с сознанием глубокой несправедливости произошедшего с ними (т. е. появления в семье тяжело больного ребенка) этим родителям приходится нести в себе еще и сознание того, что всего этого могло и не случиться, если бы не халатные и нерадивые врачи!

Сколько раз я слышала одно и то же!

«Нам это «сделали» в роддоме!»

Начинаешь спрашивать подробнее, и оказывается, что и беременность после трех выкидышей, и кровотечение на третьей неделе, и угроза прерывания раза четыре… Да еще и роды преждевременные…

Я вижу всех новорожденных, появляющихся у меня на участке. У процентов десяти (а то и меньше) нет неврологических отклонений! У остальных – есть.

Да как же милует нас Бог! Как Он нас милует, оставляя так мало ДЦП! Если судить по новорожденным, таких больных должно быть гораздо больше!

Простите мне это восклицание… У детей так высоки компенсаторные возможности. Смотришь – ну никакой! Ручки дрожат, выгибается, закатываются глаза… А проходит месяц, и вроде бы ничего… Начинает улыбаться, гулить, смотреть на мир…

Когда еще наступит время повышенной нервной возбудимости, неадекватного поведения, неврозов, плохих отметок, грубости…

Бывает, что и врачи виновны. Статистики у меня нет. Я пыталась найти статистические данные, но слишком уж они различны.

В связи с этим я хочу привести еще одну выдержку из «Илиотропиона»:

«Всякий, оскорбляющий нас (каким бы то ни было образом), совмещает в себе как бы два лица, действующие одно сознательно, другое бессознательно. Во-первых, он желает по злому расположению (сознательно)… действовать против нас враждебно… При успехе… через попущение Божье, делается он бессознательно 2-м лицом, действующим в качестве орудия в руках Божьих, наказывающего нас или исправляющего наше поведение, и тем самым он бессознательно служит Богу.

…Спросишь: если кто убил невиновного человека, справедливо он поступил или несправедливо? Нет сомнения, что это несправедливо и достойно казни. Почему же Бог, спросишь опять, попустил такую несправедливость? Ты хочешь вести спор с Богом прежде, чем сделался достойным вопрошать Бога… Намерения Божьего или причины Его попущения не могу тебе, любезный мой, прямо объяснить (по необъятности Премудрости Божьей умом человеческим). Но утверждаю только, что и убивший неповинного человека действовал несправедливо, и что этого убийства не было бы, если бы Бог не попустил его по неведомой нам праведной причине… но скрытой до времени от нас.

…Подобным образом рассматривает блаженный Августин дело об убиении Христа, нашего Спасителя. «Иуда, беззаконный предатель Христов (говорит Августин) – и гонители Христовы – все беззаконники, все нечестивцы и все погибшие. Однако Отец Сына Своего не пощадил, но предал Его за спасение всех нас».

…Какая же причина некоторого сомнения о провидении и правосудии Божьем даже у праведных мужей? Причина этому заключается в том, что мы смотрим только на одну сторону Божьего провидения, другая же Его сторона скрыта для очей наших по причине узкого нашего кругозора, не могущего расшириться для полного обозрения судеб Господних. Только во второе пришествие Христово узнаем мы праведный суд Божий, обо всех и обо всем»[12].

Простите меня за длинную цитату. Хорошо, что нам, новоначальным верующим, есть на кого опереться. Спасибо вам, святые отцы…

Все, что изложено выше, следует понять родителям ребенка с ДЦП и во многих других случаях, где родители усматривают врачебные ошибки. И во всех других жизненных ситуациях, в которых мы стараемся найти виноватого.

Часто врачебных ошибок нет. Просто человеку так трудно признать, что ему некого винить. Кроме самого себя…

Человеку трудно признать, что вместо поисков виноватых ему следует обратиться к собственной душе, чтоб привести ее к покаянию и смирению Божией воле.

Нет, я не говорю о том, что врача, допустившего ошибку, или иного преступника, не надо наказывать. Надо! Кесарю – кесарево.

Но бедному родителю инвалида следует пройти сложным и тяжелым путем «отделения мух от котлет».

Пройти для того, чтоб сохранить мир в собственной душе.

В свое время, приводя свою больную душу (внутри своего больного тела) в хотя бы какое-то подобие смирения Божьему промыслу, я написала такие стихи:

ТАЙНА

Разгадывать не вижу смысла.

Я лишь взираю на нее,

Отбросив прочь блужданье мысли,

Не поддаваясь на вранье.

Возможно ль – осветить лучиной?

Возможно ль – отыскать края?

Сокрыты вечная причина

И содержанье бытия.

Сокрыты тьмою вариантов,

Учений, диспутов пустых,

И пылью толстых фолиантов,

И пылью – выжженных пустынь.

Прости, неведомая Тайна,

И Ты, взирающий с небес.

Я не страдаю от незнанья.

Я радуюсь Тебе. Ты здесь.

Хорошо вещать о том, что ребенок-инвалид – подарок от Бога. Но чтобы искренне сказать так, чтобы так почувствовать, каждому из родителей надо будет пройти по тернистому пути…

Тяжко, тяжко душе, когда царит в ней сопротивление, несмирение, обвинение (суд!). Ох, как тяжко… знаю по себе.

Сочувствую им… мамам, папам… сочувствую, глядя на лежачего, искореженного, немощного, безумного… Глядя на протестующих, тоскливых, обвиняющих всех и вся…

Что горше…

Недаром я написала, что «знаю по себе».

Все, что изложено выше, следует понять не только родителям больных с ДЦП. Понять это следовало бы каждому. Потому что жизнь постоянно ставит перед нами задачи, втягивает нас в одну проблему за другой. Начиная болезнью, бедностью или «несчастной» любовью и заканчивая предательством, терактами и войнами…

Жить, смиряясь перед Божьим промыслом, вот, пожалуй, основная задача христианина, основной его духовный труд. Но как же это бывает сложно…

Помилуй, Господи, нас, грешных, и приведи ко смирению.

В этой книге не все стихи будут моими. Думаю, это правильно.

В своих первых записках, рассказывая о себе, я и стихи в повествование вставляла соответствующие.

Но сейчас я старше. Пусть со страниц моей книги зазвучат людские голоса. Пусть эти стихи несовершенны. Я открываю для них свою книгу, как пытаюсь открыть свое сердце.

ОТРАЖЕНИЕ БОЛИ

Болезнь жестока и страшна,

Не выбирает нас она…

Смотрят они нам в глаза,

Боль в них… лицо искаженное.

Прочь убежать вдруг спешим…

Словно они прокаженные.

Кто они – дети, чей взгляд

Нас заставляет бежать?

Кто они? И почему

Мы не хотим их принять?

Может быть, просто боимся

Взгляд их поймать на мгновение

И в этих взрослых, недетских глазах

Поймать вдруг свое отражение?

Любовь Максимова, мать ребенка-инвалида[13]

КОГДА ВЗГЛЯД ПОДНИМАЮ

У знакомых – больная дочь.

Инвалид, понимаешь, с детства.

И никто ей не может помочь.

Нету в мире такого средства.

Понимаю, что я ни при чем,

Понимаю, умом понимаю…

Но немеет под левым плечом,

Когда взгляд на нее поднимаю…

Николай Зиновьев[14]

* * *

Дети-инвалиды не играют в футбол,

Дети-инвалиды, где ваша любовь?

Дети-инвалиды, как тяжело им,

Дети-инвалиды, нам не понять их…

Трудная жизнь, сложное детство,

Юность, отрочество! Под гитару песни,

Прогулки с девушкой, разговоры с друзьями —

Жаль, но они никогда об этом не узнают,

Почему-то мы их не любим,

А они добры и хорошо обходятся с нами,

Насмешки терпят, каждый день сидят дома,

Говорят чаще с теми, кто с ними схож,

Возникают вопросы: «Куда им деваться?

Как жить дальше? С кем им общаться?

Надо ли им радоваться, когда на улице жара?»

Дождь, ветер? Они уходят в себя…

Для нас развлеченья —

это клубы, девушки, деньги, пиво,

Ночная езда на красивых машинах,

секс, экстази, дорогая одежда,

А для них счастье – на выздоровление надежда!

Для них счастье – когда бабочка на руку села,

Простые надежды, детские мечты,

Никогда не поймем их, наверное, мы.

Как жаль, они всю жизнь привыкли ждать,

Нам остается

свои глупые соболезнования выражать,

Потому что нам их – никогда не понять…

Стихи с сайта «Лучший рэп и хип-хоп» (в редакции автора)

Я недаром привела стихи молодого рэпера последними. Конечно, у меня, как и у многих, сжимается сердце при перечислении: «клубы, девушки, деньги, пиво, ночная езда на красивых машинах, секс, экстази, дорогая одежда…».

Страшное перечисление. Мы не можем не согласиться, что для многих молодых людей все перечисленное действительно является образом жизни.

Я привела эти стихи не потому, что они так уж хороши. А потому, что за всей неприемлемостью текста сквозит живая душа певца. Жива душа, потому что она болит…

В этой песне есть понимание разницы в жизни автора, и жизни того, о ком он поет. Неизвестно, чему автор отдает предпочтение! Может быть, ему тоже хотелось бы испытать счастье того, что «бабочка на руку села», но он не может. Пока не может, в силу ряда причин.

Потому что он молод, силен, здоров, носится на своих (и чужих) машинах и занимается спортом, сексом, карьерой…

Как часто и у нас, взрослых, разумных, занятых людей, тоже нет возможности испытать счастье «бабочки на руке». Мы же так заняты!

Жизнь инвалида мы раз и навсегда причислили к неполноценной, называя полноценной только свою суетливую жизнь.

«Духовный детский сад»…

Иерей Петр Коломейцев пишет: «Ясно, что не Бог виноват в наших бедах – мы сами сделали мир таким, что в нем трудно рожать здоровых детей. Не соблюдая Божьи указания о сбережении мира, вверенного нам, стоит ли удивляться, что мир становится все менее пригодным для существования… А раз мы перестали слушать голос разума и своей совести, то Господь посылает нам своих пророков из числа «малых сих», своих безгрешных чад… Таким образом, имея попечение об инвалидах, по сути, мы имеем попечение о самих себе. Общества, избавляющиеся от «уродов», становятся обществами «моральных уродов». «Мы вправе говорить об «особом служении» инвалидов, служении равном миссии Христа, об их особом посланничестве в наш мир, апостольстве, которое выпало на их хрупкие плечи»[15].

Много лет общаясь с инвалидами и их родителями, я научилась не то чтобы понимать, а просто чувствовать иногда тот особый мир, в котором живут эти дети. Часто матери детей-инвалидов, безнадежно умственно отсталых, или вообще, в состоянии «овоща», как это сейчас частенько называется, говорят мне:

– Да он же все понимает… он только выразить не может…

Или:

– Он все понимает, но его понимаю только я…

* * *

Вот Леша, шестнадцати лет. Исковерканные, вывороченные конечности. Худоба. Волосы уже выросли там, где они должны вырасти в таком возрасте. Пустые, пустые глаза. Грубый «мозговой» крик.

– Это Лешенька меня зовет! – вскакивает со своего места мама.

Хотя бы один человек, но понимает своего апостола. А небеса радуются о каждой призванной душе…

Мать берет на руки скрюченное тело, успокаивает.

– Что, доктор, горло красное?

– Красное.

Меня опять вызвали на простуду. Я иногда думаю, что меня вызывают к ним просто поговорить. Побыть. Я нахожусь у них, и я говорю. И думаю о том, что каждый из нас несет свой крест.

* * *

Часто об «особом мире» говорят и пишут родители детей с болезнью Дауна. Однако, по статистике, до 90 % детей-даунов оставляют в роддомах. И уже в домах-интернатах до взрослого состояния доживает каждый десятый. Никто особенно не интересуется их «особым миром».

На моем участке даун один.

Его родители интеллигентные люди. Поздние первые роды.

Вот еще одна проблема, которую нельзя не заметить. Изменился в сторону увеличения, и даже значительного, возраст первородящей матери.

Конечно: пока учеба, пока карьера. Потом еще квартиру надо купить. А если квартира есть, то надо сделать в ней евроремонт. Вот и рожает такая мамочка, у которой «все есть», в тридцать лет. Хорошо, если не в сорок.

Что же удивляться росту числа даунов?

Но это аспект, так сказать, физический. О духовной составляющей ситуации мы привыкли не задумываться. Привыкшие жить ради удовлетворения собственных, отнюдь не духовных потребностей, мы не стремимся продолжить свой род – ведь это так ограничит ожидаемый «набор» удовольствий и развлечений. Наша карьера, наша квартира… У нас – секс ради секса, ради удовольствия, а не ради продолжения рода. Проходит пять лет, десять, пятнадцать… А потом – расплата…

Кто мог бы описать тот особый мир, в котором живет глубокий инвалид? Вот стихи неизвестного автора из цикла «Мир особого ребенка».

* * *

Люди, что склонились надо мной,

От меня безумно далеки.

Я могу пошевелить рукой

И коснуться маминой руки.

Мама вышла. Мамочка, где ты?

Рядом нет, а все-таки близка…

Я могу глотать, попить воды,

Знаю вкус конфет и молока.

Я могу смеяться и реветь,

Хмурить брови, морщить нос, кивать.

Люди, что пришли меня жалеть,

Обступают вновь мою кровать.

Пред собою видят только ту,

На которую косились полчаса.

Различаю свет и темноту,

Чую запахи и слышу голоса.

И могу я, в сущности, немало.

Этого достаточно вполне,

Чтобы я, откинув все, летала

В недоступной вам пока стране.

Я там бегаю, скачу и кувыркаюсь,

Горя нет, и боли тоже нет.

И больными там всегда считались

Люди злые, кто не выбрал Свет.

Но какое этим злючкам дело

До рассказов о моих мирах.

В их глазах, что на меня смотрели,

Вовсе не сочувствие,

В них Страх…[16]

В моей повести «Странники и пришельцы»[17] я попыталась от лица одной из героинь, матери ребенка-инвалида, описать этот мир. Хотя бы частично приблизиться к нему…

«Мне понадобилось много времени, чтобы отделить себя от Него…

Сначала я был от Него неотделим. Я находился в Нем, я в Нем плавал, я в Нем существовал.

Мы были едины. Он давал тепло, в Нем была пища. Он был одновременно и существованием, и смыслом, и блаженством.

Потом последовал некий взрыв. Теснота, боль, страх.

Казалось, что мне вечно пребывать в этой тьме и в этом страхе. Я кричал!

Но никто не отвечал на мой крик.

Через некоторое время я понял, что Он – никуда не исчез. Он просто отдалился, принял иные формы и иные очертания.

По сути, Он оставался прежним, но теперь к Нему надо было стремиться. Его приходилось достигать.

А возможности продвижения так ограничены…

Приходилось кричать.

Приходилось подолгу ждать того момента, когда Он Сам снисходил и касался Меня, прижимал меня к Себе, как будто хотел вновь вернуть меня туда, где я ощущал себя так хорошо.

Однако прежней полноты блаженства мне не удавалось больше достичь.

Оставалось только вспоминать о Нем и плакать по Нему.

К сожалению, с каждым днем память удерживала Его все меньше и меньше. И уже то, в чем я существовал в сегодняшний и любой другой конкретный день, пыталось заменить мне Его.

Оно принимало обманчивые и похожие очертания, и я поддавался.

Была и пища, но иная. Иные образы и цвета мелькали в моих глазах. Но я не мог находиться внутри. Только вне.

Я продолжал испытывать боль. Не такую острую, как в первый раз, но я постоянно испытывал боль. Судорогой сводило все то, что составляло меня и продолжает составлять.

И только иногда, когда я засыпал… там, в забытьи, я снова видел Его, я снова и снова искал Его, я стремился к Нему и тосковал о Нем.

Если бы кто-нибудь спросил меня, хочу ли я прервать свое существование, я бы ответил отрицательно.

Потому что, несмотря на постоянную боль, мне есть что помнить. Мне есть куда стремиться и есть чего достигать.

В этом смысл, не совсем понятный мне. Возможно – Высший смысл. Его смысл, а не мой.

Прервать существование – это значит прервать Его смысл.

Как беден тот, кто не испытал блаженства…»

Конечно, это всего лишь отрывок из художественного произведения. Каждый поймет его по-своему. Кто-то посчитает ерундой.

Не буду спорить.

* * *

Теперь мне хотелось бы взглянуть на нашу жизнь из инвалидного кресла, глазами умственно сохраненных инвалидов.

Не стану писать здесь ни о пандусах, ни об автобусах, ни о лифтах. Ни о трудоустройстве. Это тема совсем другой книги. Но как подло и бессовестно поступают те, кто использует инвалидов в корыстных целях! Слава Богу, на моем участке таковых нет.

Нельзя объять необъятное. Я – простой детский врач. Человек, который ходит из дома в дом, от больного к больному, от одних родителей к другим.

«Что вижу, о том пою…»

Так получилось, что я сама начинала когда-то «петь» стихами. Пусть несовершенными. А со временем Господь позволил мне услышать стихи других людей…

Что может ярче выразить душевное состояние человека, чем его стихи? Не могу не привести их в этой книге.

Некоторые из них написаны людьми с «ограниченными возможностями», как сейчас говорят. Но мне не нравится эта формулировка.

Эти люди сами не стали бы так себя называть. Инвалиды – да, потому что таков их юридический статус в государстве.

А возможности для творчества у души или есть, или их нет… Эти стихи – отображения душ.

«Каждый пишет, как он дышит».

Каждый по-своему выковывает свою душу.

МЕЧТА РЕБЕНКА-ИНВАЛИДА

Когда хочешь любить – любишь.

Когда хочешь дарить – даришь.

Когда хочешь ходить – ходишь.

Но бывают минуты такие,

Когда хочешь ходить и не ходишь.

И тогда огонек угасает

Светлой веры, которая с нами:

Когда веришь в любовь иную,

Когда хочешь ходить, и не ходишь…

Но, возможно, когда-нибудь вспыхнет

Огонек этой доброй надежды.

И когда-нибудь мы будем славить

Ту надежду, которая с нами.

Это Бог подарил нам надежду

Для того, чтоб мы верили в чудо:

Когда хочешь любить – любишь.

Когда хочешь ходить – ходишь,

Проживая иную судьбу.

Юлия Манжелей[18]

СИЛЬНЫЕ СЛОВА

Хоть каждый шаг дается нелегко нам,

Хоть каждый час – паденье и подъем,

Под этим старым синим небосклоном

Мы любим жизнь и жить не устаем.

Порой бывает – жизнь сдается черной,

И не в туманном сне, а наяву,

На дно невзгоды тянут, но упорно

Мы все же остаемся на плоту.

Мы ненавидим, если нас жалеют,

И в трудной повседневности своей

Становимся сильней и здоровее

При помощи единства и друзей.

Так не пугай нас, трудная дорога.

Лютуй, зима. Грозой, гроза, греми.

Друзья, мы вместе можем сделать много,

Чтобы остаться на земле людьми.

Сломать никак несчастья нас не смогут,

Не стынет на морозе наша кровь,

Приходят вовремя всегда к нам на подмогу

Надежда, вера, мудрость и любовь!

Сергей Ольгин[19]

ПОМИЛУЙ!

Судьба моя – сплошная драка.

И часто на пределе сил

Я выбирался вновь из мрака,

Как будто кто-то выводил,

А веры было – кот наплакал,

И я особо не просил…

И, балансируя на грани,

Как и положено душе,

Которой скучно без страданий,

Любое гибельно клише,

Я становился все упрямей,

Как дух наживы в торгаше.

А унывать – себе дороже.

Покуда вертится земля,

Под толстой, огрубевшей кожей

Живет совсем другое «я».

Но, Боже, тысячу раз Боже,

Помилуй!!! Выпусти меня!!!

burevestnik[20]

* * *

Ты едешь на лыжах с высокой горы —

Я еду в больницу на «Скорой»…

Болезни – такие же Божьи дары:

Смиряют наш нрав непокорный.

Застолья – тебе. Мне же – каша и хлеб,

И тихая в полночь молитва…

Несчастий на свете, как правило, нет, —

Есть только с лукавыми битва.

Арасланова Ольга[21]

Как это ни грустно признать, но одной из самых душевно чистых (не имею права говорить о духовности) составляющих нашего общества являются инвалиды и их родители… При всех их особенностях, при всем несмирении, при всех душевных метаниях, страданиях…

Нет, не все. Конечно, не все.

Ведь чем тяжелее страдание, тем сильнее может быть несмирение и сопротивление.

Но чем тяжелее страдание, тем ближе можно быть к Богу.

Никто не станет возражать, что год от года мы все больше болеем, что год от года в нашем обществе все больше инвалидов, в том числе инвалидов с детства.

Значит, хоть так?

Так призываешь нас, Господи…

И все-таки почему невинные дети страдают? Ведь иногда дети-инвалиды рождаются у таких родителей, в жизни которых нет видимых тяжких прегрешений. Рождаются и у верующих. Кающихся.

Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня (Втор. 5, 9).

Если не будешь стараться исполнять все слова закона сего, написанные в книге сей, и не будешь бояться сего славного и страшного имени Господа Бога твоего, то Господь поразит тебя и потомство твое необычайными язвами, язвами великими и постоянными, и болезнями злыми и постоянными; и наведет на тебя все [злые] язвы Египетские, которых ты боялся, и они прилипнут к тебе; и всякую болезнь, и всякую язву, не написанную [и всякую написанную] в книге закона сего, Господь наведет на тебя, доколе не будешь истреблен (Втор. 28, 58–61).

Проявляется Божий промысл о каждой душе, каждый раз по-разному, но иногда люди улавливают закономерность.

Видимо, наступает такой момент, когда последствия греха нескольких поколений закрепляются генетически. Но даже если генетического закрепления не произошло, это не отменяет наказания.

Каким оно будет – ведает промысл Божий.

«Любой грех, особенно тяжкий, производит определенные разрушения, как в духовно-физическом состоянии грешника (а значит, и в его наследственности), так и в окружающей среде. То, что грех прощается Богом, еще не значит, что в каждом таком случае последствия исчезают. Например, если произошло умышленное убийство, то даже если убийца будет прощен – убитого не вернуть. А если убийца не раскаялся и, следовательно, не прощен? Вот и бывает, что ближайшие потомки убийцы тоже страдают от последствий: несчастье, болезнь, смерть. До тех пор, пока не выйдет срок наказания или пока кто-то из рода не осознает проблему и не начнет просить Бога о прощении виновника наказания (или о другом разрешении проблемы)»[22].

Дети несут ответственность не за грехи родителей, а за их последствия во времени. Сын несет наказание вследствие вины отца, но не саму вину (за свою вину каждый отвечает перед Богом сам).

Каждого человека на этой земле Творец ведет своим путем, как врач, прописывает лекарство в соответствии с диагнозом. Именно то лекарство, которое будет этой душе полезно для ее спасения.

Мы искуплены Крестной смертью Христовой и по благодати принимаем спасение души, будучи христианами. Грех не должен над вами господствовать, ибо вы не под законом, но под благодатью (Рим.5, 20).

Мы ли это, отступившиеся или постоянно спотыкающиеся?

О нас ли идет речь?

Трудно представить себе всю массу последствий грехов предыдущих родов на наших плечах. Волосы на голове встают дыбом…. Как же Ты терпелив и многомилостив, Господи!

А мы перекладываем эту тяжесть на хрупкие плечи наших детей, добавляя кое-что и от себя.

Почему же мы не каемся, не кричим ежеминутно и ежечасно: «Господи, помилуй нас!»

Не знаем? Не умеем?

Так надо учиться.

Незнание законов никогда и никого не освобождало от ответственности.

Не хотим? Не считаем нужным?

Боимся поверить, что это правда? Трусливо прячемся…

Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами (Мк. 8, 38).

Вот как отвечал на непростой вопрос о родительских грехах святитель Николай Сербский: «Вы жалуетесь на горькую судьбу своей племянницы. Пишете, что ее страдания необъяснимы для Вас. Ее муж, чиновник, заразился постыдной болезнью и умер в больнице для душевнобольных. Она заразилась от своего мужа и теперь тоже попала в сумасшедший дом. Вы, зная ее как благородную и благочестивую женщину, удивляетесь, как всеведущий Господь мог попустить такой брак и вообще такие жестокие страдания невинному существу?

Если Ваша родственница действительно благочестива и добра, тогда, конечно, она страдает безвинно. Тогда, возможно, следует искать причину в грехе ее родителей, ибо сказал Всевышний, что прощает вину и преступление и грех, но не оставляет без наказания, наказывает вину отцов и в детях детей до третьего и четвертого рода (ср.: Исх. 34, 7). Вы на это ответите так, как обычно говорят: «Но почему же дети страдают за грехи родителей?»

Спрошу и я Вас: а как бы иначе Господь остановил людей от греха, если бы не переносил наказание за грехи родителей на детей? И наш народ по опыту знает, что дети страдают за грехи родителей. Поэтому так часто звучит предостережение тем, кто собирается лжесвидетельствовать или сделать какое-то зло: «Подумай о детях!» Этот библейский опыт закреплен и в обычном человеческом законодательстве в том смысле, что дети лишаются имущества за преступления родителей. Страдает репутация в обществе и не только детей, но и внуков, и правнуков…

Но не следует отчаиваться из-за этого, ибо ни в чем нет слепой фатальности. Милостивый Господь может пресечь наказание на ребенке, если он истинно покается и возопит к Нему, к Отцу Небесному, о прощении. Мать святого Фанурия[23] была злой женщиной, но наказание не постигло сына за грехи матери. Не только не постигло наказание, но стал он святым, ибо постоянно молился за мать. Молитесь и Вы за родителей Вашей родственницы. Когда Господь прощает умерших грешников, тогда их грехи не ложатся на плечи потомков. В этом и заключается смысл церковных молитв за умерших, чтобы Господь простил их грехи и чтобы наказание не пало на их детей»[24].

Еще один момент. Когда говорят, что грехи передаются до четвертого поколения, то это означает, что, кроме генетических заболеваний, мы передаем детям еще те или иные черты характера и свои предрасположенности к греху.

Чаще дети не связаны фатально родительскими грехами, нигде не написано, что дети непременно эти же грехи совершат. Но дети алкоголика чаще всего расположены к алкоголизму. Дети скупого – к жадности. И этот список можно долго продолжать.

Первородный грех прощается нам в Таинстве крещения, а что касается грехов родителей, то они действуют в семье и влияют на потомков до тех пор, пока родители не покаются и не искупят их, иначе искупать придется детям.

Венец стариков – сыновья сыновей, и слава детей – родители их. (Прит. 17, 6)

Господь дарует каждому возможность спасения, в какой бы семье человек не был бы рожден. Это одно из проявлений свободной человеческой воли.

Не могу я не сказать о свободе.

Бытуют мнения о том, что мусульмане или иудеи живут более праведно, исполняя правила своего закона.

Может, по-житейски в этом есть доля правды.

Часто видим мы людей с крестами на шеях, но живущих как пьяницы и развратники, воры и лицемеры. Да, никто у нас не отрубит вору правую руку, как в странах, живущих по шариату. Не забьет изменницу камнями насмерть.

Но никто не спасет свою душу делами закона. Так сказал Иисус 2000 лет назад, и ничего с тех пор не изменилось.

Свободными, а не подзаконными приходим мы ко Христу. Свободно, а не из страха потерять конечности – не воруем. Свободно живем по Христовым заповедям, как бы ни трудны они были к исполнению в наше время. Свободному сердцу дается благодать.

Свободными становимся мы от оков греха, из рабов – детьми Божьими.

Свобода – дар Божий, наше подобие Богу. Вопрос только в том, как мы своей свободой пользуемся.

К сожалению, свою свободу, сыновство и первородство мы продаем, как Исав, за чечевичную похлебку соблазнов грешного мира. Даже за такую гадость, как пьянство. Впрочем, не стоит перечислять, за что. Слишком длинным и печальным будет список.

Но нам же приходится и жить среди последствий своего предательства!

Когда нам становится невмоготу, мы начинаем тосковать о «законе», «твердой руке» и прочих прелестях, о которых старики еще не успели забыть.

Слишком тонка грань между «сильной рукой» и тоталитарным режимом, между всеобщим собранием и концентрационным лагерем.

Больно, братья.

Обидно-то как…

Но не все потеряно, не все безнадежно.

Если грехи и передаются до третьего и четвертого поколения, то праведность до седьмого колена спасает. Блажен муж, боящийся Господа и крепко любящий заповеди Его. Сильно будет на земле семя его; род правых благословится. (Пс. 111, 1–2)

Святость преобладает над греховностью.

Если в роду был праведник – то до седьмого колена хранит он своих потомков.

Святость же хранит потомков не какого-то одного рода, а потомков всего рода человеческого. Скольких из нас сохраняют молитвы святых! Серафиму Саровскому принадлежат слова: «Стяжи дух мирен, и рядом с тобой спасутся тысячи».

Может быть, кому-то станет понятнее, что значит молитва святых «за весь мир».

Может быть, станет ближе предание, что мир стоит до тех пор, пока кто-то молится за него.

Может быть, и мы наконец попытаемся произнести: «Отче наш…» Осознаем свою свободу как дар и даже как миссию.

Помолимся за многие поколения, ушедшие в мир иной, и за свое грешное поколение.

Хотя бы ради детей. Господь милостив.

«Все святые, молите Бога о нас…»

Третья страница

Онкология

Ох, ох-ох… Вот так. Было три фамилии, осталась одна.

Двое умерли.

Умер пятилетний мальчик с лейкозом и восемнадцатилетняя девушка со сложными опухолями в брюшной полости.

Малыш умер в детской онкологии примерно через два года после постановки диагноза.

Я часто приходила к ним домой по вызову. Во время ремиссий мальчик находился дома и частенько подхватывал то ОРЗ, то бронхит. Мальчик был от первого брака, а от второго в семье подрастала дочь.

Особого состояния борьбы в семье как-то не ощущалось. Мать казалась безнадежно спокойной. Вероятно, предчувствовала. Нагляделась в онкологии на исходы…

Плакала больше бабушка.

В семье девушки положение было иным. Там боролись. Там изыскивали методы лечения, покупали лекарства, привлекали всех специалистов, каких могли. Девочка перенесла несколько операций и бесчисленное количество химиотерапий.

Все семь лет я общалась с нею. Удивительно симпатичная, с открытой, добродушной улыбкой – сначала девочка, потом девушка.

В светлом промежутке своей жизни, между первой и второй опухолью, она вела почти обычную девчоночью жизнь. Я даже подписывала ей справку с разрешением заниматься в секции спортивных танцев. (Формально, конечно, не должна была я этого делать. Но мать просила… И тренер знал о диагнозе.)

Девочка успела поступить в колледж, и там, как и в школе, всегда находила общий язык с ребятами.

Я была на ее похоронах. Там были ее одноклассники. Плакали их матери. Собралось много молодежи.

Мать девушки уже не задавала вопросов: «Зачем?» и «От чего?». Она не выла, не билась головой оземь.

Просто родительское горе, а вопросы… За семь-то лет…

Священник отпевал, похоронили возле храма.

* * *

Прежде чем сказать то, о чем нельзя умолчать здесь, на страницах этой книги – о близости жизни и смерти, – скажу несколько слов о матерях онкологических больных.

Удивительно, но эти женщины, как правило, не мелочны, не занудны, и для врача не тяжелы в общении.

Конечно, я не работаю в детском онкологическом отделении. Вот где могли бы рассказать об этих матерях гораздо больше.

Я встречалась и общалась с матерями, когда болезнь ребенка уже была ими осознана.

Каждая из них боролась с несчастьем по-своему.

Вот главное, что ощущается в общении с этими людьми: все лишнее, наносное, суетливое – все отпадает, облетает с них, как ненужная шелуха.

Как будто понимая (или просто чувствуя), что близость смерти не терпит суеты… что суета не нужна, если рядом вечность…

Эти матери приходят в поликлинику и обращаются к врачу строго по делу, иногда безропотно отстаивают длинные очереди, пропуская вперед очередную неврастеничную мамашу, которая «уже два часа тут стояла».

Они всегда говорят «спасибо», когда уходят.

* * *

Пусть читатель простит меня за то, что я процитирую другую свою повесть. Это не потому, что считаю свои произведения такими уж особенными. Возможно, об этом кто-то сказал лучше. Просто эта книга – итог десяти прожитых лет. Многое из того, о чем я сейчас пишу, было осмыслено раньше и попало в приводимую повесть.

Речь в повести идет о репрессированных, о жертвах сталинских лагерей.

Но суть от этого не меняется.

«Про себя Анастасия Петровна назвала этих людей «стоящими у черты».

Человек подведен к смертной черте. И одного раза хватило бы, чтобы смести с человеческой души все лишнее и оставить в ней только самое главное. Божеское.

Если человек этот не сломался, не струсил, не сподличал и остался человеком.

А если человека многократно подводить к смертной черте?

Вероятно, его душа становится хрустальной? Она начинает переливаться радужными, светлыми гранями…

Ведь вся грязь слетела с этой души… Не так ли?

Пусть человек при этом надевает на себя ватник зэка, или пижаму онкологического больного, или монашеское одеяние, наконец. Или еще какую-нибудь одежду, дерюжку или костюм – это не имеет значения.

Если ваше сердце не потеряло способности ловить отблески, если вам посчастливится встретиться с таким человеком один на один – можете считать, что вам крупно повезло.

Святые отцы призывали нас всегда помнить о смерти.

Нет, не все, кто «стоял у черты», стали святыми.

Но отпадала грязь… отпадала от многих…»[25]

* * *

Помнить о смерти… В утренней молитве мы просим Матерь Божию: «…отжени от мене, смиренного и окаянного раба Твоего уныние, забвение, неразумие, нерадение…»[26]

Не это ли забвение имеется в виду?

У смертной черты ощущаешь главное… но возвращаешься к жизни, и снова суета захватывает тебя…

Когда я однажды возвратилась после тяжелой операции домой… Помню, лежу на своем диване, слезы из глаз сами льются, и повторяю себе: «Только не забыть… Господи, только не забыть… не забыть…»

Не забыть, иначе Господь снова подведет тебя туда, где память твоя обновится. И снова будешь кричать в несмирении своем: «Господи, за что? Почему именно меня? Это несправедливо!»

* * *

Да, о третьем ребенке, фамилию которого я переписала в мой новый журнал. Надеюсь, навсегда! (Ну, до передачи во взрослую поликлинику – уж точно!)

Мальчик перенес несколько курсов химиотерапии, и его ремиссия продолжается больше пяти лет. Но за это время от онкологического заболевания умер его отец.

– Он взял болезнь на себя, – однажды сказала мне мать ребенка. – А я должна сына вырастить…

Не знаю я…

Может, так получается у некоторых отцов…

Не знаю…

С этой матерью я не могла говорить о покаянии, об исцелении церковными таинствами, о помощи святых. Эта мать – мусульманка.

Родители первого умершего мальчика не молились. Только бабушка, немного. Родители (мать) умершей девушки молилась много… и я о ней молилась…

Неисповедимы пути Твои, Господи.

* * *

Вся комната воронкою

Смыкается во мне,

Пространство плотно комкая.

Осадочно, на дне

Души моей отчаянной

Слоятся дни, как ил.

Тесьмою нескончаемой

Бог время раскроил

И вшил в полотна вечности,

Дав каждому из нас

Рукою безупречности

Свой век, свой год, свой час.

Артем Кондрашин[27]

Не верьте тому, кто будет говорить, что сердце врача черствеет от времени и перестает реагировать на чужую боль.

Американский поэт и редактор Алеж Катои пишет: «Жуткое чувство, когда понимаешь, что сделал все, что возможно, а на деле – ничего. Видимо, не все сделал… Это грязная и глупая привычка дураков говорить, что медики привыкают к виду умирающих. Привыкнуть невозможно. Никогда…»

ОНКОЛОГИЯ

Я еще вернусь в палаты эти,

В белый, белый, белый неуют,

Где почти совсем не плачут дети

И в микстурах время раздают.

Малыши. Еще не понимают,

Да и кто посмеет им сказать:

Почему так часто плачут мамы

И врачи не смотрят им в глаза?

Почему не радуют игрушки,

Отчего совсем не до игры,

И зачем летают над подушкой

Злые разноцветные шары?..

Почему? За что их путь отмечен

В никуда? Не повернуть назад…

Вечности распахнуты навстречу

Двери одинаковых палат.

Чем на детский взгляд смогу ответить?

Сказкой? Правдой? Или лучше – ложь?

Я еще вернусь в палаты эти,

Если успокою в сердце дрожь…[28]

* * *

Небольшие отрывки из беседы с протоиереем Сергием Филимоновым – врачом-хирургом, кандидатом медицинских наук и настоятелем православного больничного прихода Святого великомученика и целителя Пантелеймона-на-Ручье, председателем Общества Православных врачей Санкт-Петербурга.

«Каждая болезнь имеет свой смысл. Господь посылает болезнь, а вернее, попускает, в том месте, органе или системе, где страсть, поражающая душу человека, проявляется максимально. Болезнь же тогда является лекарством, пресекающим дальнейшее развитие страсти.

…Онкологическое заболевание, тем более злокачественное, с религиозных позиций имеет своим назначением «извещение» человека о том, что ему предстоит путь в Царствие Небесное, время жизни его исчислено, отмерено, и Господь принял решение отозвать душу этого человека к Себе в Вечность… прозвучал удар в колокол, призывающий к покаянию за всю прожитую жизнь».

«Известны факты исцелений после молитв перед иконой Божией Матери, мощами святых угодников и другими святынями. Иногда после молитв человек не исцеляется от опухоли, но она как бы «застывает», «замораживается» в той стадии, на которой человек пришел с просьбой к Богу»[29].

То же касается и родителей больных детей.

«Святые отцы говорят: «Осторожно молитесь о внешних судьбах жизни христианина».

Это относится и к молитве родителей, и, в частности, к тому случаю, когда родители молятся о выздоровлении смертельно болящего ребенка. Случается, что Господь спасает родителей от будущего горя тем, что отнимает у них детей в раннем возрасте. Поэтому родителям нужна в этих случаях смиренная покорность Всеблагому Промыслу Божию, и молитва их о болящем, как бы горяча она ни была, всегда должна заканчиваться словами Господа в Гефсиманском саду:…впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22, 42).

В таких случаях надо помнить рассказ о том, как с отчаянием молилась одна мать о выздоровлении двух своих сыновей, лежавших в смертельной горячке. В тонком сне Господь открыл ей будущее ее сыновей на земле. Она видит их взрослыми за разгульной пирушкой в кабаке. В ссоре они бросаются друг на друга и ножами наносят друг другу смертельные раны…

Поэтому нельзя предаваться отчаянию при смертельной болезни ребенка, но брать пример с царя Давида при болезни его сына, неделю молился царь и ничего не ел, говоря:…кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо? Но когда дитя умерло, то Давид успокоился и стал есть, так объясняя свое поведение окружающим: Теперь оно умерло, зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне. (2 Цар. 12, 22–23)

Надо помнить, что молитва родителей за детей имеет перед Богом особую силу: горячая любовь движет и горячую молитву. А горячая молитва не останется не услышанной Богом. Сила родительской молитвы такова, что иногда Господь не отказывает родителям даже тогда, когда им следовало бы отказать[30].

* * *

– Мама, мама, больно… больно,

Слишком больно для меня…

Улечу я ночью

к Богу,

Только страшно без тебя…

Полетим со мною, мама,

Будем

вместе навсегда!!!

– Нет, мой птенчик, слишком рано,

Слишком рано для

меня…

Слишком тянет груз греховный,

Ты взлетишь, я – упаду.

Ты —

в объятья Отца Бога,

Я ж – в болоте утону…

– Мама, мама, я же

сильный,

Я тебя сам понесу…

На руках своих, на крыльях,

От земных

невзгод спасу…

– Птенчик мой, пора уж спать…

Видишь: ночь зажгла

свечу…

– Мама, страшно ЗАСЫПАТЬ!!!!

НЕ МОГУ Я,

НЕ ХОЧУ!..

Мама… мама… м-ма… ма…

Дальше стон и…

ТИШИНА…

Наталья Куприянова[31]

Велик греховный груз, лежащий на нас, взрослых. Господь пресекает действие наших страстей только одному Ему известным, самым оптимальным для нашей больной души способом.

Растут наши знания, год от года появляются новые лекарства и новые методы лечения самых страшных болезней.

Но мы все болеем, и дети наши болеют.

«Как не должно вовсе избегать врачебного искусства, так нецелесообразно полагать в нем всю свою надежду. Но как пользуемся искусством земледелия, а плодов просим у Господа… так, вводя к себе врача… не отступаемся от упования на Бога»[32].

Помилуй нас, Господи, и приведи к покаянию одному Тебе известными, нужными именно нам способами.

Помилуй ради детей, внуков и правнуков…

Страница четвертая и последующие

Перелистываю страницы своего журнала. Какие знакомые фамилии! Почти родные люди…

Эндокринология

Сахарный диабет с семи лет. Четыре инъекции в день. Симпатичный светленький мальчик. Мать растит его одна.

Эта мама из самых трудных в общении – всегда недовольна и обижена.

– К вашему начальству я не пойду!

– Да вам же только рецепт подписать!

– Меня там уже обхамили, и не раз. (Не факт!) Я видеть их не могу! И вообще! Мне к вам всем обращаться – лучше умереть!

– Зачем же умирать… Я вам не враг. Ладно, оставляйте, когда пойду наверх, подпишу для вас…

Подпишу, подпишу.

Хотя мне тоже не хочется. Иногда совсем не хочется…

Надо бы немного написать об этом. О том, что иногда так не хочется обращаться «наверх».

Не только наверх, а вообще куда-нибудь в чиновничью контору, в присутственное место. За подписью, за справочкой, за резолюцией, за разрешением. С просьбой, с заявлением. На получение чего-либо, даже десять раз по закону тебе причитающегося.

Видеть равнодушные лица… понимать, что тебя отсылают потому, что не хотят в данный момент возиться с тобой. (А придраться к чему-нибудь можно всегда!)

Понимать, что нечистоплотный чиновник просто играет с тобой, как кошка с мышью, наслаждается своей властью и твоим унижением… или просто взятку вымогает…

Нельзя прожить в современном обществе, не обращаясь в различные конторы. Вот она, современная «школа выживания»! Не разведение костра из мокрых дровишек, не ночевка в лесу и не ориентация по звездам, а хождение по конторам с целью узаконить свои права и привилегии, пусть даже пенсионные и инвалидные, не говоря уже о других.

Необходимость преклонять голову перед сидящими в конторе, одновременно презирая того, к кому ты пришел. Просить надо… лебезить… унижаться…

* * *

Сейчас мне снова придется написать несколько «жестких» слов. Диабет… Грустная поэма психосоматики, как и бронхиальная астма. И некоторые другие болезни.

Иногда диабетик требует любви к себе от окружающих, но не может ее воспринять; поэтому требует ее все больше и больше. Главное внутреннее, скрытое желание диабетика – чтоб другие сделали хорошей и «сладкой» его жизнь. Он чувствует себя достойным любви и даже поклонения, но не получает желаемого…

Часто диабет приходит туда, где не осуществлены сказочные мечты.

Какая же тут связь с конторами и присутственными местами? Прямая. Она заключена в слове «к себе».

Как это? Я – и в какую-то контору? За какой-то подписью?

Нет уж! Пусть побегают за мной и на дом мне принесут!

Как это? Я – да буду ходить и требовать чего-то? Буду ходить, в очередях стоять, чего-то добиваться? Я выше этого! Я лучше останусь без всего! (В крайнем случае: «Я лучше умру!»)

Но иногда идти в контору все-таки необходимо. Тогда себялюбие, противясь унижению, принимает вид агрессии: поругаюсь (обматерю!), жалобу напишу, возьму измором.

Или агрессия заменяется крайней тоской: не надо мне ничего, уморю я сам себя…

Правда, это больше касается «взрослого» диабета, второго типа, которым страдают почти сплошь пожилые люди. И который сейчас, увы, молодеет…

Вот такая старая медаль на две стороны. С одной стороны – недобросовестные чиновники, с другой – крайне себялюбивые мы…

И наши страдающие дети.

Нельзя утверждать со стопроцентной уверенностью, но общение с родителями детей-диабетиков наводит на размышления о том, что все вышесказанное можно отнести и к ним.

* * *

А что же маленький мальчик? Диабет первого типа, с семи лет? (У моей коллеги на соседнем участке есть больной мальчик, у которого диабет был обнаружен в три года!)

Сколько же надо пройти кабинетов и контор несчастной матери ребенка-диабетика! Она поставлена в такое положение, в котором даже не спрячешься за тоской, ведь речь идет о жизни ребенка! Хочешь не хочешь, а надо будет подружиться хотя бы с врачом, выписывающим инсулин. С аптекарем, с врачами-специалистами, с работниками медико-социальной экспертизы, собеса… всех не перечислить…

Во скольких очередях надо будет постоять! Да еще стоять среди себе подобных. Локтями не раздвинешь, не скажешь: «Мы инвалиды!», потому что ответят тебе: «А здесь все инвалиды!» Не скажешь: «Мы диабетики, на инсулине!», потому что ответят тебе: «А здесь все на инсулине!..» (Вот где вырабатывать истинное смирение…)

Другое дело – это поразмыслить о том, кому же выгодно, чтобы инвалиды (и не только инвалиды) толкались в очередях во множестве присутственных мест, теряя человеческий облик…

Да, еще об одном забыли.

О том, что родители ребенка разведены. Что папа обижал маму, и мама прямо-таки возненавидела мужчин… хотя и не отказывается от случайных знакомых…

О чем еще забыли?

Да… Помилуй нас, Господи…

Нефрология

Почки. Сначала – трое детей с хроническим пиелонефритом единственной почки. Не все одинаково тяжелые, но у двоих прогноз уже «стучится в двери».

И возраст – тоже стучится. Девчонки не хотят тепло одеваться, хотят гулять, хотят любить.

* * *

– А можно взвеситься?

Девочка-девушка высокого роста, статная, симпатичная. Немного полновата, так как получала гормоны коротким курсом.

– Да красивая ты, Настя, красивая! И стройная!

Тяжело мне глядеть на нее. Стройная, а лейкоцитов полно в анализах…

Почечные больные – в основном девочки. Из десятка – один мальчик, у которого одна почка удалена вследствие гидронефроза, но состояние полностью компенсировано.

Народная медицина утверждает, что в основе поражения почек лежит страх, в том числе и относящийся к взаимоотношению полов.

Хрестоматийный пример: «медвежья болезнь» – непроизвольное мочеиспускание, недержание мочи вследствие испуга.

Редко кто из родителей станет делиться с участковым врачом своими страхами или своей неудовлетворенностью в личной жизни. Процент разведенных родителей не выше и не ниже, чем при других заболеваниях детей (и здоровых тоже).

При общении с родителями готовлюсь к тому, что у меня будут мелочно и методично требовать положенного. Но немного заискивающе. Как будто боясь, что я откажу.

Я не стану отказывать…

Внешность больного до поры до времени бывает обманчива, как у моей Насти. А ведь она обязательно захочет выйти замуж, родить.

Я могу только помолиться за нее.

Я могу помолиться еще о том, чтоб ей достало веры. Чтоб она смогла, по мере сил и Божьего вразумления, разобраться в хитросплетениях греховных причин, и своих собственных, и родительских… Чтобы могла она принести покаяние… чтоб родила здоровую девочку или здорового мальчика…

И не только она.

Вот, все эти дети, фамилии которых я переписываю. Они тоже.

Помоги им, Господи!

Кардиология

Дальше в журнале у меня записаны двое детей с врожденными пороками сердца, оба многократно оперированные, причем не радикально, то есть находящиеся сейчас в состоянии сердечной недостаточности. Этих ребят я вижу только на вызовах, если они заболевают.

В поликлинику они не приходят, обучаются на дому.

Большая, высокая девочка с изрезанной грудной клеткой и синими губами сидит за компьютером.

Страшно даже приставить фонендоскоп к области сердца. Так шумит…

Оперировать ее пока нельзя. Думаю, мать знает об этом «пока». При дочери она держится, но если приходит в поликлинику, губы ее всегда скорбно сжаты.

Девочка умна. Мать дорастила ее до семнадцати лет.

Такая же ситуация и с мальчиком. Ему четырнадцать.

Было. Пока я писала эту книгу, мальчик умер во время очередной операции.

* * *

Мы сплетены корнями:

И с теми, кто ушел,

И с теми, кто душой

И телом – рядом с нами.

Мы живы, может статься,

Огромною душой —

И с теми, кто ушел,

И с теми, кто остался…

Бронхиальная астма

На следующей странице – астматики. Их пятеро. Все – на гормональных ингаляторах.

Они приходят регулярно, выписывают бесплатно свои препараты.

Многие из них – просто красивые дети. К ним привыкаешь, как к родственникам.

К ним и к их мамам.

Когда я приступила к этой книге, аллерголога в нашей поликлинике не было. Сейчас аллерголог есть, и я меньше вижусь со своими астматиками. Да и астматиков стало меньше – часть из них выросла и перешла во взрослую поликлинику.

Кстати, переход во «взрослость» у многих ознаменовался уменьшением симптомов астмы. Ингаляторы побросали… Некоторые не стали продлять инвалидность.

Совершеннолетним астматикам дают чаще всего третью группу. А третью люди не хотят – что с нее толку? Многие вообще не хотят «светиться» инвалидностью (особенно девочки), так как надо поступать в институт, а в армию идти им не нужно.

Некоторые ушедшие во взрослый мир мальчики, чтобы получить «белый билет», чуть ли не из пальца высасывали свою астму «тяжелой степени», таща ее до восемнадцатилетия, и дальше. А мы закрывали на это глаза.

Бронхиальная астма – одно из тех заболеваний, которое не бывает врожденным, а приобретается с возрастом. Правда, заболевают ею чаще всего дети, имеющие наследственную предрасположенность.

Вот ребенок становится взрослее, сознательнее. У него появляются новые интересы, отличные от интересов семьи и родителей. Появляются друзья, первая любовь.

Меняется гормональный фон, иначе работает иммунитет.

Если семейная психосоматическая составляющая его болезни была велика, болезнь начинает уходить.

Заболевание, несомненно, не только аллергическое, но и психосоматическое. Впрочем, как все и как всегда – все вперемешку…

Ребенок-астматик в семье берет на себя тревоги, страхи, разочарования взрослых. Не сознательно, конечно, берет. Здесь скорее подошло бы слово «отражает». Сейчас диагноз «бронхиальная астма» выставляется трехлетним детям, а угрожаемым по этому диагнозу можно стать с полутора лет. Очень часто этим детям не помогает ничего, кроме гормонального лечения.

Как правило, начинается с долго и упорно текущих бронхитов. Часто в семье при этом ощущается накаленная атмосфера. Ссоры, споры…

Не все родители открывают внутренние конфликты участковому врачу. (Иногда они и сами их плохо осознают.) Пообщавшись с таким больным, врач просто на уровне ощущения уже знает, что все тут просто так не закончится…

Частенько в такой семье на фоне видимого благополучия ощущаются уныние, тревога, усталость от жизни. Изначально с родителями трудно работать, их трудно убеждать. Только постоянные обострения и тяжелое состояние ребенка приводят их в чувство.

Подавленное желание плакать. Страх лишиться любви. Властная и несчастливая в личной жизни мать. Слабый характером отец или его вообще нет.

Ребенок боится потерять последние крохи любви, что остались в семье на его долю… Ребенок чувствует себя виноватым. Вот он затаил дыхание… страх… спазм…

Да, еще добавим сюда измененную реактивность, неправильную выработку иммуноглобулинов…

Но душа все-таки первична.

Вот ребенок становится взрослее, сознательнее, начинает жить уже своей жизнью, а не жизнью родителей, и если психосоматическая составляющая его болезни была велика, болезнь начинает уходить.

И мы говорим: «Перерос». Перерос во время полового созревания, во время взросления. Сколько мудрости в этом «народном» слове, в этом «простонародном» обозначении происходящего!

Теперь бы еще и он понял, что происходит. Я не говорю о покаянии его родителей. Радуются небеса о каждом грешнике кающемся.

Я говорю о собственном покаянии больного, ведь он подходит уже к той черте, за которой сам скоро станет родителем.

Чтобы, когда его сыну или дочери исполнится три года, у того не начались обструктивные бронхиты и они не стали бы «угрожаемыми по бронхиальной астме».

(А молодые папа и мама не сообщили бы новому участковому врачу: «А, у нас это по наследству!»)

* * *

Как хочется иногда помочь больному! Хочется не только выписать ему лечение, но объяснить ему и его родителям, что происходит с духовной точки зрения.

Да, конечно, это задача не врача, а священника.

И не каждые родители являются верующими. Не все верующие православные.

А так, на приеме… хотя бы чуть-чуть… Хотя бы не только о том, сколько раз вдохнуть и где получить бесплатно ингалятор…

«Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…» Может быть, и одного слова хватит кому-нибудь…

Да и без слов – все в руках Божиих.

Но никто никогда не скажет о том, что покаяние непременно должно привести больного к исцелению. Упаси Бог!

Просто мы никогда не должны терять надежды.

«Яко же уповахом на Тя»…

«Антоний Великий, сам в себе размышляя, удивляясь сокровенным и недоведомым тайнам Божиим, воззвал смиренно к Богу: «О Господи, Боже мой! Тебе бывает благоугодно иногда даровать долголетнюю жизнь людям, по-видимому бесполезным и погруженным в бездну беззаконий, а иногда преждевременно лишаешь жизни сей людей, весьма полезных для блага общества. Одни, мало прегрешившие, тяжко казнятся Тобой, другие, напротив, живут себе без всяких скорбей, счастливо, и поэтому получают дерзость совершать преступления: выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце (Пс. 72; 7).» При этом размышлении Антоний слышит голос: «Будь внимателен к самому себе: то, о чем ты размышляешь, есть суд Божий, и ты его не исследуй и не испытывай»[33].

И если даже мы пытаемся рассуждать о причинах и следствиях, по слабому своему разумению, не следует забывать самого главного: благ Божий промысл, и следует принимать его со смирением.

* * *

Смири себя. И Бог тебя простит.

И узришь естество в ином звучанье,

И Звездный мир и дол сорастворит

В непостижимом таинстве молчанья.

Молчание, зовущее горе…

Великим ладом полнится творенье.

И в свете звезд, и в чуткости дерев —

Во всем я узнаю Богоявленье.

Как близок Бог! Умом не разуметь.

Глаголом не коснуться дивной сути.

И только сердце не престанет петь,

Что Благ Господь! И Милостив! И Чуден!

Иеромонах Роман (Матюшин)[34]

Все. Еще несколько страничек, на которых по одной-две фамилии по тому или иному разделу патологии. Сейчас я быстренько их перепишу и закончу на этом первую часть своего журнала.

Лирическое отступление между первой и второй частью

Жалоба

– Вот ты идешь, улыбаешься, а на тебя жалобу пишут.

– Ох! Кто? В чем дело?

– Такие-то. Сидят сейчас у главврача.

– Ох!

Да, на меня сейчас напишут жалобу. Мне надо отойти в сторонку и осмыслить происходящее. «Господи, во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой…»

Просто отойти в сторонку не получается. Я продолжаю думать и дома, и во сне просыпаюсь оттого, что думаю.

* * *

Сначала факты. Это случилось уже несколько месяцев назад.

Я была на вызове у ребенка пяти лет. Это была новая семья на моем участке. Родители купили здесь квартиру. Папа оказался каким-то начальником. Это я узнала уже потом.

До вызова девочка подкашливала неделю, но температура поднялась только накануне. В таких случаях лучше сразу назначать антибиотики, что я и сделала. Но уж так мама ребенка отговаривала меня от этого: «Кишечник мы антибиотиками посадим, и аллергия может быть…»

Я поддалась. Сказала: «Если температура не спадет и завтра улучшения не наступит – начать лечение».

И не проследила, что будет дальше. Повторного вызова мать не сделала. Антибиотики не давала. А через неделю пришла в поликлинику и попала к другому врачу. Тот выслушал хрипы и направил девочку на рентген. Оказалось, что у ребенка пневмония. И теперь родители пишут на меня жалобу и просят перевести их к другому врачу.

Что ж, это их право. Теперь есть такой закон, что можно менять врача.

Надо было, надо было мне проследить, сходить к ним еще раз! Ведь новые люди!

Кто мог предположить, что назначений они выполнять не будут, вызова повторного не сделают, а жалобы будут при этом писать!

Я должна была предположить. Я доктор, а доктор больных должен проверять, и на больных не обижаться.

Но мать казалась такой сознательной!

А теперь вот…

Больно. Неприятно. Как ни крути, а удар. По самолюбию удар, и удар просто. Как при любом ударе надо напрячься, чтобы сдержать его и чтобы его пережить.

Что же произошло?

Слава Богу, что ребенок жив. Как правило, пневмония сейчас вылечивается.

Что же Ты хотел мне показать этим, Господи?

Прости мне мое самомнение и тщеславие…

Будь внимательна! Иди на активный вызов сама, проверяй, как чувствует себя ребенок. Да хоть позвонила бы…

* * *

Это самое трудное в работе участкового врача. Постоянно находишься на лезвии ножа. Посмотрела ребенка, ушла, а ему стало хуже. Доказывай потом, что, когда ты его смотрела, ему было не так плохо, как стало потом. И хрипов не было, и температура была 37,2, и ничто не предвещало беды.

А если врач находится в постоянной усталости, в постоянном напряжении от хронических нагрузок и перегрузок… Инстинкт самосохранения шепчет в ухо: «Не ходи… Нормальный пятилетний ребенок, нормальная мама… все там хорошо, а ты попрешься…»

Я не знаю, кто там, наверху, разрабатывает нормы для врачей. Когда я начинала работать, на участке было семьсот детей, и это было нормой. Сейчас – девятьсот, и это опять норма. Когда начинала, вызовы принимали до полудня, и это было нормой. Сейчас: летом – до двух часов дня, а весной, осенью, и зимой – до четырех. И это тоже норма.

У нас два участка свободны, на них отсутствуют врачи. Хочешь ты или не хочешь, а тебе «раскидают» вызовы отсутствующих коллег. И не дай Бог заболеет кто-нибудь из нас! Его вызовы и приемы тоже «раскидают»…

Почему так происходит? Почему «загоняют» участковых врачей и всю поликлиническую службу? Между прочим, одну из последних действительно бесплатных служб в нашей стране.

«Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» Не хочется думать о том, что наша служба будет упразднена. Но если и будет упразднена – не хочется думать о том, что в результате перемен пострадают дети. Такие, как на моем участке. Родителям которых, в массе своей, трудно будет оплатить услуги врача.

Уже сейчас людям приходится отказываться от операций и других сложных врачебных мероприятий потому, что у них нет денег. Я знаю несколько случаев, когда люди предпочли смерть, чтоб не стать причиной полного разорения семьи.

Неужели коммерческий дух коснется и детской поликлиники?

А пока…

Не хочешь работать – уходи. Вот и уходят, и молодые не приходят. Кому это нужно? Кому это выгодно?

Я не знаю. Надо что-то менять…

* * *

Участковый врач – самое низовое медицинское звено. Как «не счесть алмазов в каменных пещерах», так не счесть требований, разнарядок и приказов, которые сыплются на его, чаще всего уже седую, голову.

Участковый врач стоит на «семи ветрах». Он открыт со всех сторон.

Погода и отсутствие машин; начальство местное; начальство свыше; больные просто (количество); больные настоящие, тяжелые и трудные, вздорные; жалобы (по делу и без)… Шесть…

Чтобы выдержать этот прессинг, надо обладать крепким здоровьем и устойчивой нервной системой.

Седьмое – это Бог. Прости, Господи. Тут уж не прикинешься, не отговоришься, не соврешь…

* * *

Тяжело, да и страшно

Жить в присутствии Бога.

Бог с тобой на пороге,

Бог с тобой за порогом.

Что хотелось бы скрыть,

Все известно ему —

Ни минуты одной

Не побыть одному.

Как легко и прекрасно

Жить в присутствии Бога!

Нет – обиды напрасной,

Нет – случайной подмоги,

Нет – обмана и лжи,

Нет – плохого конца!

Да и можно ли жить,

Не имея Отца?

Не зря на меня пишут жалобу. Прости… оправдываться я не буду. Если примут мои извинения, я их принесу. Если потребуют объяснительную – напишу. Если будет выговор – приму. Если лишат премии – что ж…

Если больной перейдет к другому врачу – пусть…

Я ведь уже собралась уходить из участковых… хоть куда… хоть куда-нибудь уйти-перейти, только не вызовы.… Не это постоянное испытание! Уйду!!

Это уже крик души…

Опять!

Куда ты все рвешься? Куда – от Божьей воли? Где же твое смирение…

P.S. С того дня прошло больше месяца. Жалобу родители не написали, обошлись устной. Но в поликлинику не приходят – ни ко мне, ни к заведующей. Вероятно, заключили договор на обслуживание в каком-то другом медицинском учреждении.

Знаю, что виновата перед ними.

О служении больным

Св. авва Дорофей: «Больным угождай, главное для того, чтобы чрез это приобрести милосердие… притом же, когда и ты заболеешь, то Бог воздвигнет человека, который послужит тебе; ибо Он сказал: в нюже меру мерите, возмерится вам. (Мф. 7, 2)

Иной служит больному, но служит для того, чтобы иметь награду; это также неразумно. И потому, если с ним случится что-либо скорбное, то это легко удаляет его от сего доброго дела, и он не достигает конца его, потому что делает оное неразумно. А разумно служащий служит для того, чтобы приобрести милостивое сердце, чтобы приобрести чувство сострадания, ибо кто имеет такую цель, тот, что бы ни случилось с ним, скорбь ли извне, или сам больной помалодушествует против него, он без смущения переносит все это, взирая на свою цель и зная, что более больной благотворит ему, нежели он больному. Поверьте, что кто разумно служит больным, тот освобождается и от страстей, и от браней. Я знаю брата, который терпел брань от нечистых помыслов и освободился от нее тем, что разумно служил больному, страдавшему водяною болезнью».

* * *

Если просишь у Бога

Себе милосердного сердца —

Значит, Бог тебе даст

Сотню душ, чтоб помочь им в беде.

Чтоб ты смог их принять,

Накормить, проводить до порога

И чтоб смог после этого

Мзды не искать от людей.

Если просишь у Бога

Себе милосердного сердца —

Значит, Бог тебе даст

Сто врагов, чтоб ты смог их простить.

Предоставив Всевышнему

Мщенье, и суд, и подмогу…

Оставляя себе

Милосердного сердца просить.

Часть 2

Паспорт шестого участка

Матери-одиночки и малоимущие

Есть семья, где умер муж, а есть и другие.

Молодая мамаша родила первого в семнадцать лет. Брак не зарегистрирован. Потом она же, в девятнадцать, родила второго, от того же «мужа».

– Почему не регистрируетесь? Ведь уже двое детей? – спрашиваю я, заполняя карточку новорожденного.

– Я буду матерью-одиночкой, – отвечает молодая мамаша.

Да, тогда ей будут полагаться льготы. Вечный вопрос: не грех ли обманывать государство, которое по жизни обманывает всех нас?

Обманывать – грех… Грех государства и грех человека.

Я пытаюсь объяснить этой молодой девчонке, этой «матери-одиночке» двоих детей, что в жизни очень часто получается как в известной книге А. Некрасова, или в известном мультике (кто книгу не читал): «Как вы яхту назовете, так она и поплывет».

Меня не слышат. И не особенно страшатся.

– Что, я себе мужика не найду в случае чего?

Найдет. А чего стесняться? Чего психологию разводить?

Эта хоть родила от одного и того же, а есть несколько довольно приличных женщин, которые сознательно родили от разных мужчин… (Про «неприличных» женщин я здесь и не говорю. Просто «норма» столь растяжима! И все растяжимее и растяжимее день ото дня…).

На житейском уровне роль мужчины в доме часто сводится к простой задаче – шкаф передвинуть. Женщина изначально знает, что мужчина нужен ей только для зачатия. Она не строит иллюзий, не ждет, что мужчина будет кормить ее и ребенка.

А что он делать будет? Пить, шляться, наркоманить, тащить все из дома… Без печати в паспорте выгнать проще.

Не могу сказать, что такое явление повсеместно, но тенденция прослеживается. Вот и возникает у меня вопрос к мужчинам: что же вы, ребята, а? Не обидно?

Жаль только, что никто из тех, кто мог бы хоть как-то на этот вопрос ответить, книжку эту не прочтет и вопроса не увидит.

Вот и пополняется список матерей-одиночек. На мои девятьсот с десяток наберется… Да плюс еще разведенных столько же, если не больше. Какой процент?

Не с нынешнего поколения начался процесс обесценивания мужчины, падение его роли в семье и в обществе. Деградация мужчин продолжается, а жаль… Будет мать-одиночка растить мальчика, закладывая в него свою женскую значимость и мужскую никчемность.

Часто не очень умные разведенные мамы растят своих детей в элементарной ненависти к отцам. Что ж нам удивляться, что их сыновья сначала безобразничают, потом спиваются, а дочери пополняют ряды матерей-одиночек.

Какой будет процент одиночек в следующем поколении?

Трудно одинокой матери пробудить в своем отпрыске жажду знаний, жажду творчества, дать ему какое-никакое образование. Чаще всего дело сводится к тому, чтоб прокормить, затем сад и, худо-бедно, школа, не всегда до одиннадцатого класса…

Снова один порочный круг накручивается на другой…

Среди малоимущих и одиноких много молодых родителей, бабушки и дедушки которых, мягко говоря, не отличались праведной жизнью.

* * *

В квартире нищета. Да, можно сказать именно так: нищета. Грязно… Ободранный диван, нечто, вроде тумбочки. Одежда брошена на полу.

Когда входишь к ним в дом, не знаешь, куда куртку положить. Вместе с квартирой от пьющих мамы и отчима молодой матери достались долги за квартплату в огромном размере, и поэтому одну комнату она сдает представителям кавказской национальности.

Мать ребенка родила в пятнадцать лет. Папа жить с ними не стал. Нынешний папа (неродной, но хороший) такой же молоденький, весь в татуировках и с круглой серьгой в ухе, нянчит сына полутора лет. Не работает. Молодая мама мальчика работает где-то в ларьке, и на ее зарплату эти ребята живут втроем.

С трудом удалось вылечить у мальчика чесотку. А как, скажите, в таких условиях перестирать и пропарить одежду? Но чесотку вылечили. Папа, смущенно улыбаясь, приводит сына на прививки. Очень трогательно.

* * *

Недаром Господь разделил нас на два пола, и именно мужской пол назван сильным. Опять мы противоречим Божьему устроению, тут даже не поодиночке, а все вместе. И, как всегда, не отыскать виноватого.

Если сильному не давать проявлять силу, что с ним будет?

Да заболеет! Сожжет сам себя, изнутри. Рак, инфаркт. Или начнет двигать силу «в бок»: гонять будет на машинах, ударится в какой-нибудь экстрим. Просто сопьется, станет наркоманом, если изначально слаб характером или чрезмерно самолюбив.

Хорошо, если успеет «заделать» сына или дочь какой-нибудь «сильной» женщине, и поминай, как звали…

Скажу в этой связи еще об одном грустном наблюдении.

Я работаю с людьми уже больше тридцати лет. Мне представляется, что увеличилось количество людей не то чтобы совсем глупых, но не очень умных… Все труднее что-то объяснить родителям, растолковать, правильно настроить.

Это – одна часть родителей.

Другая часть, прочитав что-нибудь в Интернете, как бы закосневает в своем неверном представлении, и их уже не сдвинуть, не расшевелить. Да и будут ли они слушать какого-то врача, когда они уже все в Интернете прочли, все знают…

Да что там участковый врач! Вот они уже и на консультацию съездили, а все равно не доверяют, все равно упорствуют.

– Дайте нам направление к самому главному специалисту! К профессору!

Некоторые добиваются приема, едут и возвращаются неудовлетворенными:

– Нас неправильно встретили! Мы три часа сидели! С нами резко разговаривали! Ничего нам не сказали! (Это значит, что не сказали того, что они хотели услышать).

* * *

Необходимо затронуть еще одну тяжелую тему: дети-сироты и дети детей-сирот.

У меня на участке есть несколько выросших сирот, которые получили квартиру от правительства Москвы после выпуска из детдома.

Эти ребята находятся под надзором социальной службы с восемнадцати до двадцати четырех лет, и дальше квартиры переходят им в собственность, если «дети» покажут, что могут самостоятельно жить, работать, содержать себя и т. д.

Вот у этих детей и появляются дети…

Мне трудно писать об этом. Рана еще свежа. Одна такая мамаша жила со мной на одной площадке. Почему жила?

Нет, она не умерла. Она сидит. Ей дали четыре с половиной года за распространение наркотиков.

Сироты – квинтэссенция боли нашего больного общества. Пусть неполная семья, пусть мать-одиночка – но все же мать.

Пусть трудная, больная, корявая – но материнская любовь, бабушка, а может быть, даже дедушка!

Пусть бедный и неубранный, но дом! Крыша! Постель!

А если с рождения – казенный дом, не всегда добрый и не всегда компетентный воспитатель? Не иметь прикрытия, не иметь поддержки. Сколько раз можно сломаться? Сколько раз быть униженным и унижать самому? Сколько раз переходить из рук в руки, сколько раз рвать привязанности и дружбы – так, чтобы разучиться привязываться и дружить? Не быть уверенным – ни в чем и ни в ком.

Не иметь возможности проявить себя. Просто – не попрыгать перед мамой, чтобы она сказала: «Ты – мой хороший! Ты – мой молодец! Мой…»

* * *

Приведу статистику на 2005 год.

По России численность детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, на 01.01.2005 г. составила 2,1 % от общей численности всех детей в возрасте от 0 до 18 лет.

Для сравнения, по данным Всемирного банка, к 2000 году в Великобритании эта цифра составляла 0,5 %; в США – 0,69 %; в Германии – 0,89 %.

По данным мониторинга, в образовательных учреждениях для детей-сирот на 01.07.2005 год воспитывалось 22,65 % от общей численности детей-сирот (134 396 детей); в домах ребенка – 2,9 % (17 051 ребенок); в детских домах семейного типа – 0,13 % (778 детей); в негосударственных учреждениях – 0,13 % (762 ребенка). Под опекой и попечительством находится 57,84 % (343 212 детей); в приемных семьях – 1,75 % (10390 детей), в патронатных семьях – 0,64 % (3805 детей)[35].

За последние десять лет в России количество детей-сирот увеличилось вдвое и превысило 700 тысяч.

Заметьте, что в этой статистике отсутствуют даже приблизительные данные о тех сиротах и «бесхозных» детях, что не живут ни в детдомах, ни в домах ребенка, ни в приемных семьях.

ДЕТЯМ-СИРОТАМ ПОСВЯЩАЕТСЯ

У времени печальные заботы,

И пожинаем мы все то, что есть:

Отверженные матерью сироты —

У Родины отобранная честь.

Пожизненно казенная отметка

На сердце неприкаянных сирот.

До срока повзрослевший малолетка,

Обманутый, истерзанный народ.

В потемках заплутавшие без веры

И без любви бредущие в пыли,

С жестокостью вскрывая реки-вены —

До равнодушия как мы дошли?

Страна, сама отвергнувшая Бога,

В ней Бога мы разрушили в себе.

И вот сейчас, пред бездной, на пороге

Мы с кем опять находимся в борьбе?

Распахнутым глазам не до укора —

Открыты миру детские сердца.

Но для страны нет большего позора —

Младенчество сиротского лица.

Светлана Пузыренко[36]

* * *

Вернемся к моей соседке. Хорошая девушка, добрая. Собаку приютит… Приютит, но смотреть за ней не сможет – собаку же надо выгуливать. Нужна регулярность, нужно проявлять заботу не один раз, а постоянно.

На работу она может устроиться и даже может поработать с недельку… с месяц… А потом – все. Изо дня в день рано вставать, вступать с начальством и с коллегами в постоянные взаимоотношения, подчиняться. Не приучена. Не то что не хочет – не может.

Она приучена к тому, что еду ей принесут и на стол поставят. А она еще поковыряет ложкой в тарелке: есть или нет?

– А, пошли они все! Они мне говорили, что надо только там полы мыть… а надо еще в другом месте… Не хочу я с тряпкой ходить! Я пойду в ларек, торговать! (Это о работе санитаркой в детском саду.)

– А есть что ты будешь?

– У меня есть. Мне социалка паек привезла. Мне Машка сто рублей дала.

Через месяц история повторяется.

– Пошли они все! Что я, дура, на них горбатиться за три копейки в этом ларьке! С утра до вечера! Я швейное ПТУ закончила, вот и пойду швеей!

Пошла швеей, отработала около месяца.

Социалка привезла паек. Собралась компания таких же, как она сама, бедолаг. Наелись, напились, покурили.

– Ну ее на фиг, эту швейку! Проживу как-нибудь…

– Смотри! Скоро тебе паек перестанут давать! Надо же работать где-то, чтоб жить…

– Я устроюсь. Вот отдохну месяцок и устроюсь куда-нибудь!

За три года сменилось три сожителя.

По ходу дела появился ребенок. Девочка. Девочка родилась с нарушениями нервной системы. Неудивительно – мать всю беременность курила, выпивала. Нет, она не была пьяницей. Просто выпивала, как всегда. Может, раз в неделю, может, два… Редко, чтоб «до упора». Может, в месяц раз…

Социальная служба, несомненно, помогает. С голоду умереть не дадут. Но ребенок растет, а вместе с ним и проблемы…

А так хочется «оторваться», «потусоваться» среди своих!

В компании мою соседку укололи «чернухой». Потом она, добрая душа, приютила подругу-наркоманку, ВИЧ-инфицированную, которую и родители, и прежние сожители выгнали из дома. «Чернуху» (вываренный в ацетоне мак) теперь стали варить у нас на площадке.

Пару месяцев мы вдыхали пары ацетона, пока разобрались, что к чему.

С большим трудом удалось устроить ее дочь в детский сад. Но мама перестала ее туда отводить, ведь, чтобы отвести, надо же рано встать… И вообще – встать…

Моя крестная дочь перестала походить на себя.

Бессмысленный, остановившийся взгляд. Худая. Очень быстро разрушились зубы. «Чернуха» – кайф для бедных. Нет ничего более токсичного и быстро убивающего. Недаром наркотики названы кем-то фактором «естественного отбора» нашего времени.

Жестоко сказано.

Вот так плачевно закончилась эта история. Девочка, ее дочь, сейчас в детдоме. Какое-то время она тоже дышала парами ацетона…

Вы спросите, где была я? Такая вот православная да еще врач? Старалась быть рядом, более того – я стала ей крестной матерью и ею остаюсь, но…

Многие перипетии судьбы мы проходили вместе. Мы с мужем старались помочь нашей крестной дочери. Кормили, помогали растить «внучку». Разговаривали, учили. Порой казалось, что все встает на правильные рельсы и как-то движется в сторону улучшения.

Но когда к делу примешались наркотики, мы оказались побеждены.

Все слова стали бессильны. Я разделила участь многих матерей, чьи дети связались с наркотиками, а мой муж – участь их отцов.

Вы скажете, что это была не родная дочь, а крестная… Даже если бы это была совершенно чужая девушка, было бы больно.

Больно, очень больно… Когда положение стало критическим, мы обратились в Душепопечительский центр св. прав. Иоанна Кронштадтского. Там сразу откликнулись. Моя крестная дочь сама пошла на исповедь, потом – с трудом, с помощью сотрудников центра, – согласилась лечь в больницу.

Из больницы она ушла. Через три дня была взята милицией при попытке продать за пятьсот рублей шприц с десятью миллилитрами собственноручно сваренной «чернухи». ВИЧ-инфицированная подруга, почувствовав, что над подружкой «сгущаются тучи», испарилась. (Она вскоре умерла. Об этом мне рассказали родители моих больных – бывшие сироты.)

Ребенка взяли в приют еще до того, как началось лечение.

Представители Душепопечительского центра присутствовали на суде вместе со мной. Как сказал мне один из них: «Бог спас ее от смерти, определив в тюрьму. И хорошо, что срок немаленький. При маленьких сроках чаще всего начинают снова… Отвыкнуть и забыть не успевают…»

Вот что делаем сейчас мы с мужем: молимся… пишем письма и посылаем посылки дочке на зону, навещаем внучку в детдоме.

* * *

В связи с этим хотела бы я сказать о двух вещах.

Первое – о сиротстве. Это действительно позор, позор нации, позор страны. И мы все виновны в этом позоре.

Это наши родители бросают детей, это наши дети пьют, убивают друг друга, садятся в тюрьмы и бросают своих детей, наших внуков.

Но вот эти дети-внуки пристроены, пусть даже в самый благополучный московский детдом.

Моя соседка жила в хорошем, богатом, постоянно проверяемом московском детдоме.

С детдомом она была на различных экскурсиях по стране, на слетах, на соревнованиях. Дважды была за границей, по каким-то спецприглашениям и обменам. Она не была голодна и раздета. (Не всякую предложенную вещь потом соглашалась надеть, не всякое простое блюдо с нашего стола соглашалась есть.)

Ее выучили в ПТУ, дали специальность швеи.

Социальная служба предоставила ей квартиру, подарила стиральную машину, большой холодильник, регулярно помогала продуктами, привозила подарки к праздникам.

– А я не пойду за подарком, – говорила моя соседка. – Не обломятся, сами привезут!

– А что же ты скажешь инспектору? Она к тебе приходила, записку в дверях оставила, да и мне звонила…

– Ну… Скажу, что голова болела…

– Человек беспокоился…

– Ха! Она за это деньги получает. Привезет как миленькая!

Конечно, привезет. Привозят всем, кто у них на учете, и их детям. До определенного момента, до поры, до времени.

Социальный работник сопровождает молодую мамашу в поликлинику, например, для оформления документов на ребенка, в детский сад. Ну, не могут они сами!

Не мо-гут!!! Эти взрослые дети – бывшие сироты, совершенно беспомощны перед процессом взрослой жизни.

Не могут работать, не могут оформлять документы, не могут заботиться о себе, не то что о своих детях. Иногда совершенно искренне недоумевая, зачем им нужно делать над собой какие-то усилия, и все ожидая, что тарелка с супом сама прилетит к ним на стол.

А что могут?

Могут собираться группками из себе подобных. Пить, курить. Воровать по мелочи: бутылку водки, шоколадку, пакетик ветчины в супермаркете. Могут менять половых партнеров, но не умеют предохраняться, поэтому рожают детей, с которыми не знают, что делать.

Как правило, они ведомы и легко подчиняются более сильному. Но поскольку «правильным» воспитанием они сыты по горло, идут они за всем порочным, не имея стойкости, не имея ни возможности, ни желания противостоять искушению. Здесь, во «взрослой жизни», они вырываются на свободу!

Я не говорю здесь о другой обделенности этих взрослых детей. Чаще всего они проходят в своей жизни через несколько детдомов. Они проходят через руки разных воспитателей. Они воспитаны не привязываться ни к кому, чтобы легче было оборвать привязанность. Они воспитаны не любить, чтоб не мучиться…

Им трудно проявить любовь даже к собственному ребенку, потому так велик процент повторяемости судеб матерей-сирот (об отцах я даже не говорю) и сирот-детей. Часто при оформлении в детдом разделяют братьев и сестер из одной семьи. Чтоб уже и братских чувств их лишить заодно со всем остальным.

Но дети-сироты хорошо приучены защищать свою маленькую личную территорию, чтобы не пустить туда врага (чтобы выжить!!). Они приучены материться, драться, выкручиваться, обманывать.

Вот кого мы растим в детдомах.

Восемьдесят процентов воспитанников детдомов пополняют тюрьмы. Как это происходит, я видела. Шаг за шагом…

Все, что мы недополучили в раннем возрасте, очень трудно восполнимо. Правда, ни один верующий человек не скажет, что невосполнимо совсем. Что человекам невозможно, то Богу возможно.

Но в обыденной жизни мы сталкиваемся с тем, о чем я написала.

Я ведь и раньше работала в интернате с детьми-сиротами. Помню свои попытки объяснить подростку-сироте, с четырех лет воспитывавшемуся в детдоме, некоторые вещи, элементарные для домашнего ребенка.

Я пыталась объяснить ему, что надо уважать друг друга, беречь, не обманывать хотя бы близких.

Мне казалось, что я вижу, как мои слова отскакивают от него. Я плакала, говорила мужу: «Я не могу… там, где у человека должно быть элементарное понимание, у него – дырка… просто дырка…»

Тогда я была моложе.

В отношении моей крестной дочери у меня не было иллюзий и каких-то особых ожиданий. Мы с мужем были настроены ей просто помогать. Мы рассчитывали на длительные, по крупицам, взаимоотношения.

Наркотики нам помешали. Впрочем, теперь мы общаемся письменно… Бог оставил нам этот способ…

А дальше? Поживем – увидим.

* * *

Может быть, я сгустила краски. Не все повторяют судьбу моей крестной дочери. Некоторые выкарабкиваются. У меня на участке есть одна такая девчонка-женщина, боец…

Только вот беда – муж ей «попался»… Не работает, пьет, а то и поколачивает ее… А она – работает, таскает сына в детский сад.

Дай ей Бог.

* * *

О чем я еще хотела сказать… В паспорте моего участка нет еще одной специальной графы, а надо бы, наверное, ввести. Графу «Дети наркоманов». Есть, правда, отдельно переписанные дети от ВИЧ-инфицированных матерей, всего трое. Но графы «Дети наркоманов» нет.

Те, кто остался на участке, воспитываются измученными вконец бабушками. Детей таких немного, человек пять. Дети, как правило, чисто одеты, в меру ухожены, но либо с задержкой речи и психомоторного развития, либо, наоборот, расторможены до границы нормы и патологии.

Матери либо ушли из дома, либо умерли, либо сидят.

На сколько лет хватит сил у бабушек, неизвестно. Эти дети тоже, скорее всего, уйдут с участка в детдома.

Какое будущее их ожидает, знает только Бог.

…прелюбодейные отрасли не дадут корней в глубину… дети, рождаемые от беззаконных сожитий, суть свидетели разврата родителей при допросе их. (Прем. 4, 3)

* * *

Чтоб не отступать от принципа «что вижу, о том пою», я хотела коснуться еще одной темы.

Как-то, находясь на вызове, я попросила отца ребенка выключить телевизор, чтоб послушать ребенка в тишине.

По телевизору показывали какую-то гламурную хронику. Богатые и разодетые люди вышагивали вдоль побережья. Открывался прекрасный вид на дома-дворцы и яхты.

– А, космонавтов убрать? – сказал этот среднестатистический папа, прежде чем нажать кнопку.

– Почему же «космонавтов»? – удивилась я.

– А как же их еще назвать? Они так же далеки, как космонавты. Мы им кажемся муравьями. Может, мы и совсем оттуда не видны… Только при большом увеличении. При очень большом…

Папа выключил телевизор.

Да. Космонавты. Странное что-то происходит. Такое впечатление, что те, кто «вверху», живут в ином мире, в ином «космосе», чем те, кто «внизу».

Наши СМИ выпускают в свет одну передачу из жизни богатых за другой. Показывают дорогие туалеты дам, драгоценности, яхты. Смакуют подробности «золотых унитазов», намекают, что такие деньги наживаются воровством, торговлей наркотиками и оружием; в крайнем случае – сидением «на трубе», «на металле», «на золоте и алмазах». На свет появляются передачи о «ворах в законе», и тут же приводятся примеры смыкания криминала с властными структурами государства.

Это ни для кого не тайна! О том, что многие современные состояния неправедно нажиты, говорится с придыханием и отнюдь не с осуждением.

Зачем это делается? Чтобы пробудить в людях зависть, желание любой ценой стать таким же, или глухую, безнадежную злобу – сестру вопиющей несправедливости?

Тут же показывают жестокую криминальную хронику, опять смакуя подробности. Показывают фильмы-близнецы с убийцами и нечестными милиционерами.

Зачем? Чтобы пробудить в людях жестокость, равнодушие (замечательное новое слово «пофигизм»). Чтобы показать людям, что для простого человека нет иного пути – только криминальный?

Как редки передачи об ученых, врачах, учителях, даже о военных! Практически нет передач о людях правильной и праведной жизни, о святых.

А ведь телевизоры включены в каждой семье!

Их смотрит каждый ребенок!

Почему это происходит? Кому это выгодно? Как будто над нашей страной проводится какой-то очередной дьявольский эксперимент с целью добить все хорошее и доброе, что еще осталось после многочисленных «переворотов» и «перестроек».

Кого звать? До кого докрикиваться? До каких «космонавтов»?

(Мне немного жаль этого слова. Я жила в те времена, когда дети хотели быть космонавтами, а не киллерами…)

* * *

Что-то страшное происходит с нами. Как раковая опухоль, протягиваются внутри нашего общества щупальца, пытаясь захватить оставшиеся чистыми и здоровыми участки народного тела.

Нет, мы еще не умерли. Но иммунитет наш подорван, и мы больны. Однако, в массе своей, больными себя или не признаем, или считаем, что борьба за выздоровление бесполезна. Не призываем мы «врача душ и телес».

Часто живем по принципу «моя хата с краю».

А что? Мои дети не инвалиды, они не брошены в роддоме, не сироты, не наркоманы.

Подумаешь, «живет» с пятнадцати лет! Сейчас все так делают!

Подумаешь, покурил травки с одноклассниками – так от этого вреда не будет! Я сам травку пробовал в молодости – и ничего, живой!

Подумаешь, я не олигарх! Но квартира у меня есть, машина – есть, в Турцию отдыхать езжу.

Да ведь это еще Москва. Говорят, и за МКАД жизнь есть. Только какая…

Мы не представляем себе масштаба народной беды, потому что видим только вершину айсберга, а чаще стараемся не замечать и ее. Мы же не ходим в наркоманские притоны, не сидим в тюрьмах, не живем в детдоме… Мы не живем в вымирающей деревне, мы не живем в нищете.

Нам нет дела до статистики, даже до статистики «причесанной» и «подогнанной».

* * *

Мой новенький диспансерный журнал, сам того не ведая и ни на что не претендуя, становится обличительным документом, неким срезом, компьютерной томограммой жизни общества.

Я сижу при свете настольной лампы и разглядываю эти снимки.

Ох-ох-ох…

Помогите, Доктор…

Дайте лекарство.… Вразумите нас к покаянию – может, этим поможем мы своим детям и внукам.

Помилуйте нас…

Даже если назвать это нашим национальным позором не охватим мы всей ужасной сути происходящего. Вспомним слова Псалтири: Да будут сыновья его сиротами, а жена его – вдовою. (Пс.108, 9)

Так это же наши женщины – вдовы, иногда при живых мужьях, и наши дети – сироты, иногда при живых родителях!

Так что же сотворили мы и творим? За что над нами осуществляется проклятие?

Что еще там написано, в этом псалме? Да будут дни его кратки, и достоинство его да примет другой… чужие да расхитят нажитое трудами его… (Пс. 108, 8, 11)

Много еще проклятий опустится на голову нечестивого.

И возлюбил он проклятие – и оно постигнет его, и не восхотел благословения – и оно удалится от него. И облекся он проклятием, как одеждою, и оно вошло, как вода, в утробу его, и, как елей, в кости его… (Пс. 108, 17–18)

Когда я читаю о «елее в костях», то всегда думаю о поражениях костного мозга при онкологических болезнях крови. (Простите. Может быть, такое представление слишком узко.)

А вот о том, как достоинство примет другой и как расхищено будет нажитое… Не появление ли олигархов в нашем обществе указывает на это? Не наш ли «дикий» и криминальный капитализм?

Многодетные семьи

Рассказ о многодетных семьях придется начать с того, что свято место пусто не бывает. Если одни коренные жители города спились и одурманили себя наркотиками, а другие так заняты собой, что не имеют детей и едва ли воспроизведут на свет одного отпрыска, то их место сейчас же будет занято. Этот процесс мы и наблюдаем в Москве и во многих других городах.

Наш район вообще иногда называют «Баку», а не Москва.

Кто, как не участковый педиатр, знает, сколько и каких новорожденных появилось на его участке за месяц или за год, даже если эти новорожденные какое-то время нигде не будут числиться.

Ну, вот и прикинь, доктор, сколько народилось отпрысков русских фамилий, а сколько «нерусских». Два к одному? Или уже один к одному?

В этих семьях отцы не пьют, матери сидят дома и рожают детей. Трое детей – минимум. А это уже многодетная семья.

Покупается квартира или просто покупаются документы, полисы. Семья пользуется всеми московскими льготами. Поверьте мне, никто ни одной льготы не упускает. Московская жизнь налажена, все работает. Кто же от такого откажется?

Мы, «коренное» население, пьем и ничего не видим. Если занимаем какое-нибудь мало-мальски значащее место – мы покупаемся и продаемся. Некоторые наши чиновники и не подозревают, к чему приведет их коррупция.

(Может быть, и подозревают. Может быть, и твердо знают, и последовательно выполняют намеченный план. А если кто попробует возразить, того или покупают, или убирают. Но это все происходит далеко от моего участка. Я вижу только результат.)

Вот еще тенденция какая у новорожденных: фамилия-то ребенка, предположим, Иванов, а отчество – Мухамедович или Алиевич. Браки не зарегистрированы, так как москвичи больше всего на свете боятся потерять квартиру. Но отцы живут в семьях, иногда с родителями жены.

Я не националистка. Я выросла в СССР, там, где было равенство и братство народов. Я смотрела «Свинарку и пастух», и это было прекрасно. Мы все готовы уважать культуру соседних народов, это не ложь.

Кроме того, я врач, для меня и моих коллег у больного ребенка не существует национальности. Врачебный долг превыше этого.

Но мы же не слепые… Хотя…

Мы даже не заметили, как тихонько, почти без выстрелов, меняется население наших городов.

Пришельцы не очень озабочены тем, чтоб выучить наш язык. Некоторые матери по нескольку лет ходят к врачу с переводчиком (с отцом или еще с кем-нибудь). Дети, правда, чаще обучаются в русских школах и скоро начинают хорошо разговаривать.

Это пока еще первое-второе поколения.

Подрастут дети из многодетных семей и образуют большинство населения. Это будет уже их родина. А не наша. «Наши» дети и внуки окажутся в меньшинстве.

Промысл Божий о нас не отменяется нашей мирской скорбью. Бесполезно с ненавистью кричать о том, как все у нас плохо. Приведу на этой странице еще одну выдержку из «Илиотропиона», которая говорит о том, что бесполезно искать виноватого в устройстве общества и во внешних врагах.

«Иоанн Златоуст приводит многие примеры, говоря: наказан ли кто конфискацией имущества? Он скорбит, но скорбью его наказание не отменяется. Лишился ли кто сына? – Болеет о нем, но этим сына не воскресит. Нанесены ли кому побои? – Он скорбит, но нанесенное ему бесчестье невозвратно. Постигла ли кого тяжкая болезнь? – Он мучится, но страдание его не только не возвращает ему здоровья, но еще более расстраивает оное.

…Напротив, некто согрешил, он раскаивается, скорбит о своем нравственном падении, исповедывает свой грех пред Богом – и этим истребил грех, уплатил свой долг. Об этом ясно свидетельствует святой апостол Павел, говоря: печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская (т. е. о мирских потерях и огорчениях) производит смерть.

Следовательно, печаль может быть и действительным врачеванием, и смертоносным ядом, а потому следует употреблять ее благоразумно.

…Слова учителя Иоанна Аквилы: “Одно благодарение, произнесенное пред Богом во время скорби, Ему приятнее, чем тысячи благодарений, принесенных во время благополучия; ибо всякий благодарит за оказанные благодеяния, но едва ли кто благодарит за оскорбление”»[37].

Начинать надо с себя, «себе внимать…».

И делать свое дело по мере своих сил и своего призвания. И врачам, и всем остальным членам общества.

Как бы хотелось, чтобы были написаны и приняты справедливые законы государства.

Чтобы честные люди в нашей стране выполняли бы эти справедливые законы.

Чтобы не воровали, не брали бы взяток. Не продавали первородство за чечевичную похлебку.

Не обмеривали, не обвешивали. Отказались от коррупции.

«Себе внимали…»

* * *

Уже не жажду исцеленья,

Хотя надежды не отверг.

Свои молебные прошенья

В молчанье скорбное облек…

И в храме, пред иконой строгой,

Склоняюсь, позабыв слова…

И вновь я не отринут Богом,

И вновь душа моя жива.

И, постигая смысл науки,

Не смею ни о чем просить.

…Учусь благодарить за муки,

А значит – Человеком быть.

Иеромонах Роман (Матюшин)[38]

Божьим промыслом приведены мы к такому положению вещей в нашем обществе, которое имеем. Пусть «космонавты» всех мастей или слепы, или куплены.

Нам указан путь, дано «врачество» от бед.

Хватит ли нам духа, чтоб осознать свою вину и покаяться?

Хватит ли ума понять вразумление?

Хватит ли нам духа принести благодарение?

Хватит ли нам сил делать свое дело так, как должно?

Что ж мы так медлим? Или гром еще не грянул, чтоб мужик перекрестился?

«Миром Господу помолимся…» А остальное – приложится.

* * *

Дед остался на войне,

А страну оставил мне.

И гляжу теперь с виной,

Что творят с моей страной.

Не рублей идет хищенье.

Душ людских. И мне прощенье

Будет, нет ли? Я не знаю.

Весь народ сбивают в стаю

И жируют до упаду.

Что-то делать, делать надо!

Душу я свою терзаю,

На другое – не дерзаю.

Над страной кровавый смог…

Не простят

Ни дед,

Ни Бог.

Николай Зиновьев[39]

* * *

Продолжу рассказ о многодетных семьях.

Семья православного священника, в которой сейчас восемь детей. Две девочки, шесть мальчиков. Дети не все здоровые, родителям приходилось тратить силы и на лечение, и на обучение. Но дух в семье настоящий: взаимопонимание, любовь.

Ведь можно же! Можно!

Вы скажете: священник! Я застала его еще дьяконом. И не священником он родился, а обыкновенным мальчишкой в обыкновенной семье.

Можно!

Есть еще одна семья, в ней шестеро детей. Православные. Хорошая, «правильная» семья. Отец очень мастеровой и мальчишек приучает. Мебель, облицовка квартиры сделаны из дерева, во многом – отцом и сыновьями.

Еще три православных семьи, в двух – по пятеро детей, в одной – шестеро.

Есть многодетные семьи представителей других христианских конфессий: семья баптистов – в ней пятеро детей, и две семьи евангелистов – пятеро и шестеро детей.

В нескольких многодетных семьях, где родители, видимо, не исповедуют никакой религии, по трое-четверо детей. Это не так уж и мало, но у меня же особый участок. Именно инвалиды и многодетные семьи получали здесь квартиры. Так что процент коренных многодетных семей может оказаться выше, чем на других участках.

Недаром многие родители многодетных семей верующие. Что касается семей мусульманских, то все окружающие понимают, что семья живет по мусульманским законом. Вслед многодетной мусульманской маме обыватели чаще всего говорят: «А чего ей сделается! Не работает, рожает! У них же так принято!»

А вот вслед русской многодетной маме могут крикнуть что угодно. И «дура», и «ограниченная», и «делать нечего», и «понарожают», и «понарожают, а воспитать не могут, и суют по интернатам»…

Да, так. Или залить глаза алкоголем, чтоб стало все равно, кто родился, от кого и зачем, или быть человеком, укрепившимся в вере, твердо знающим, кто родился, от кого и зачем.

В середине обычная история – один, максимум два ребенка в семье. Все чаще – поздние первородящие. Первенец ближе к тридцати, а то и к сорока.

Мусульманских многодетных семей больше.

* * *

Я уже писала о том, что в православии человек свободен.

Он должен бы жить по совести, но живет как может, постоянно допуская для себя всякие слабинки и компромиссы.

Вытравлена была вера в сердцах наших людей. Сейчас в храмах иногда больше пожилых женщин, чем молодых людей, способных рожать. Да и не все молодые, считающие себя верующими, веруют настолько, чтоб «спасаться чадородием». Веруют, но частично… Компромиссно…

Не хватает смелости понять, что если посылает Господь ребенка, даст и все то, что нужно для него. Для этой новой, пришедшей в мир души.

Не сужу… не осуждаю, потому что иногда сама верую так же. Через пень-колоду.

Вот еще одно проявление слабости нашей веры. Вернее, верующих. Слабость на слабости, компромисс на компромиссе.

Прости нас, Господи. Вразуми нас, наших детей и внуков. Им тоже скоро рожать.

* * *

О, разговенье – без поста,

Ночная болтовня – без меры,

О вере – разговор без веры,

И ложь привычная в уста.

Мы дети века. Дети лжи.

За нашу ложь – прости нас, Боже…

О, как бы мы хотели жить!

И мы опять живем как можем…

Наши личные пороки плавно перетекают в общественные… Сколько раз многострадальная Россия терпела эти переходы! Общественные пороки формируют личностные. Крутятся порочные круги…

Но ведь есть выход! Есть Путь, Истина и Жизнь!

Я простой человек, верующая женщина, одна из многих. Ничего своего не рискну говорить о покаянии. Опять приведу стихи иеромонаха Романа.

* * *

То, что имеем, то даем.

Мы делимся своим стяжаньем.

Без покаяния живем?

Мертвы слова о покаянье!

Да призывает к высоте,

К вершине шествующий странник!

Да скажет постник о посте,

О покаянье – покаянник.

Чтоб семя, а не шелуха

Пшеницу множило Христову.

Чтоб не добавило греха

Рожденное неправдой слово[40].

* * *

«…как на самое важное условие для входа в Царство Небесное, Господь указывает на покаяние: Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! (Мф. 4, 17)

…каждый желающий вступить в это Царство и жить в нем должен переделать, переломать себя, изменить свои нравы и привычки, чтобы они соответствовали вполне законам Небесного Царства – законам Божиим. А это и есть покаяние.

Покаяться – значит… изменить свою искаженную грехом природу к лучшему: переделать на новый лад, как свой внешний строй жизни, так и свое внутреннее настроение – свои мысли, чувства и желания. Покаяться – это значит обновиться духом, оставить свои прежние грехи и греховные навыки и начать свою жизнь по-новому – так, как этого требуют Божественные законы Царства Небесного.

…Царство Небесное – это не есть какая-либо внешняя награда, которая дается Богом свыше, по Его произволу, тому, кому Он захочет, без всякого участия в этом воли самого человека.

…Если же ты упорствуешь, коснеешь в своих греховных нравах и привычках и упрямо твердишь, как это, даже с некоторым самодовольством, делают в наше время многие: «Каков я родился, таков и умру!» – не видя в себе ничего плохого, подлежащего исправлению, то – кто виноват, что двери Царства Небесного останутся закрытыми для тебя, и ты будешь ввержен во тьму кромешную… Бог никому не желает погибели, а ты сам себя губишь!»[41]

Светлой памяти убиенный иерей Даниил Сысоев призывал всех становится на земле «гражданами Неба». Как бы нам хотя бы начать стремиться к этому, дорогие братья и сестры…

Как бы привести к Небу своих детей и внуков…

* * *

Чем ближе к алтарю,

Тем воздух горячей,

Трудней стоять,

Трудней перекреститься.

Здесь лики всех святых,

А рядом – наши лица

За тонким светом

Пламени свечей.

Здесь мы – единый дух,

Здесь мы – один народ

В таинственном

Апостольском служенье,

И веруем, что благодать сойдет

На наши плечи, и платки,

и прегрешенья…

Каждый из родителей в ответе за своего ребенка. Каждый православный родитель хотел бы видеть свое чадо членом Церкви Христовой.

Давайте же воспитывать наших детей во всю меру своих сил и способностей, давайте учить их и приучать жить честно, жить по заповедям Христовым. Души наших детей доверил нам Господь – мы за них в ответе.

Давайте же молиться за детей.

* * *

Эту молитву мы прочли у одной христианской матери – супруги священника:

«Милосердный Господи, Иисусе Христе, Тебе вручаю детей наших, которых Ты даровал нам, исполнив наши моления.

Прошу Тебя, Господи, спаси их путями, которые Ты Сам знаешь. Сохрани их от пороков, зла, гордости, да не коснется души их ничто, противное Тебе. Но веру, любовь и надежду на спасение даруй им, и да будут они у Тебя избранными сосудами Духа Святого, и да будет свят и непорочен пред Богом их жизненный путь.

Благослови их, Господи, да стремятся они каждую минуту жизни своей исполнять волю Твою святую, дабы Ты, Господи, мог всегда пребывать с ними Духом Своим Святым.

Господи, научи их молиться Тебе, дабы молитва была им опорой и отрадою в скорбях и утешением жизни их, и да молитвою их спаслись и мы, их родители. Ангелы Твои да охранят их всегда.

Да будут дети наши чутки к горю ближних своих и да исполнят они Твою заповедь любви. И если согрешат они, то сподоби их, Господи, принести покаяние Тебе, и Ты по Своей неизреченной милости прости их.

Когда же окончится жизнь их земная, то возьми их в Свои Небесные Обители, куда пусть ведут они с собою других рабов Твоих избранных.

Молитвою Пречистыя Твоея Матери Богородицы и Приснодевы Марии и Святых Твоих (перечисляются все святые покровители семьи), Господи, помилуй и спаси нас, яко препрославлен еси со Безначальным Твоим Отцом и Пресвятым Благим Животворным Твоим Духом ныне и присно и во веки веков. Аминь»[42].

* * *

Мой журнал подходит к концу. Нет ничего случайного в жизни. Не зря и я поставлена сюда, на этот участок. Помоги мне, Господи.

Помоги им всем, тем, кто завтра будет набирать телефонный номер и вызывать на дом врача. Помоги им всем – на моем участке и на всех других участках жизни.

На всех участках жизни…

А «врача душ и телес» можно призвать, даже номера не набирая. Сердцем…

Светлой памяти Оптинского иеромонаха Василия (Рослякова), убиенного на Пасху 1993 года (5/18 апреля) вместе с иноками Трофимом и Феропонтом посвящается

БОЖЕ, СПАСИ МОЮ РОДИНУ…

Боже, спаси мою Родину милую,

Дай ей великое сердце в вожатые,

Вооружи ее мирною силою,

Нивы хлебами покрой ее сжатые.

Реки ее напои из небесного,

Моря лазурного влагою чистою,

В дебри спаленного края безлесного

Ветром сосну занеси золотистую,

Долго родную безвинно кровавили,

Скорбно кресты поднялись по окраинам,

Сгибли ее льненокудрые Авели,

Смерти закон созидается Каином,

Но до конца ее край не расхитили,

Целы сокровища, Богу угодные,

Знать, от беды защитили святители,

Светлые кладези моря народного.

Знать, матерей безутешных моления,

Слезы горючие, стоны сердечные

Ночь донесла в неземные селения.

Верить в щедроты Твои бесконечные.

Глянул с Престола Ты вниз на Вселенную

Землю увидел, горошину малую,

Русь, государство – вдовицу смиренную,

Ризу смирягу от крови всю алую.

Сжалился Ты, над страданьями крестными,

Счастья росток посадил над могилою,

Боже, овей ее снами чудесными,

Боже, утешь мою Родину милую…[43]

Иеромонах Василий(Росляков)

Примечания

1

Из «Поучений Аввы Дорофея»

2

См.: 2 Пет. 2, 22.

3

См.: Пс. 31, 9.

4

См.: Российский статистический ежегодник. Росстат, 2009.

5

См.: http://kprf.ru/dep/84644.html

6

Святитель Феофан Затворник. Наставления в духовной жизни. М., Отчий дом, 2009.

7

Нилус С. Святыня под спудом. Свято-Троице-Сергиева лавра, 1991.

8

http://folkportal.3dn.ru/publ/6-1-0-25 * Стихи без указания фамилии автора и без ссылок принадлежат автору книги.

9

Иерофей (Влахос), митрополит Навпакта и Святого Власия. Рай и ад. Сардоникс, 2009.

10

Илиотропион / Предисл. и прим. свящ. Александра Гумерова. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2008.

11

www.preodolenye.vtsnet.ru/paper/text25.htm

12

Илиотропион.

13

http://lyuba-m.narod.ru/simple.html

14

http://sp.voskres.ru/poetry/poez3.htm

15

http://www.pravmir.ru/article_2953.html

16

http://www.eka-mama.ru/forum/part56/topic244906/page2.html

17

См.: Шипошина Т. Диалоги с молчанием. Оранта, 2010.

18

http://www.obshelit.ru/works/14480/

19

http://thelib.ru/books/konoplina_ll/avtoralli_mir_odin_dlya_vseh-read.html

20

http://www.disability.ru/forum/index.php?id=17310

21

http://my.mail.ru/community/pravoslmir/ 749279191CB1FF6C.html

22

http://orthoved.livejournal.com/5070.html

23

Фанурий, мученик († до VIII века; память 27 августа/9 сентября), новоявленный в Родосе.

24

Святитель Николай Сербский Миссионерские письма. Московское подворье Троице-Сергиевой Лавры. 2003.

25

См.: Шипошина Т. Не так уж далеко. Изд-во «Мордвинцев», 2010.

26

См.: Молитва десятая ко Пресвятой Богородице. В чине молитв утренних.

27

http://www.stihi.ru/2007/05/14-1658

28

http://forum.ingenia.ru/viewtopic.php?id=15598

29

http://www.opvspb.ru/stati-i-interviu/kak-sleduet-postupat-onkologicheskomu-bolnomu.php

30

Николай Пестов. Путь к совершенной радости. Составители Александр Раков, Борис Семенов. СПб, 1996.

31

http://www.stihi.ru/author.html?maya29

32

Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийския. Сергиев Посад, 1901. Т. 5. C. 174.

33

Илиотропион / Предисл. и прим. свящ. Александра Гумерова. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2008.

34

http://proza-pravoslavie.narod.ru/ieromonax_Poman_10.html

35

http://www.pravmir.ru/article_2422.html

36

http://muzeon.ucoz.ru/load/1-1-0-70 Стихотворение приводится в редакции Т. Шипошиной.

37

Илиотропион.

38

http://proza-pravoslavie.narod.ru/ieromonax_Poman_5.html

39

http://sp.voskres.ru/poetry/poez3.htm

40

http://orthodoxy-book.ru/?cat=46

41

Архиепископ Аверкий (Таушев). Современность в свете Слова Божия. Слова и речи. Том 4.

42

Николай Пестов. Путь к совершенной радости.

43

http://proza-pravoslavie.narod.ru/stihi_ier_Rosliak.html#a2

Content

Татьяна Шипошина
Как вырастить здорового ребенка

Текущий понедельник, или помилуй, Боже, участкового врача Записки врача, часть первая. 2001 г.

Часть 1 Прием

Часть 2 Вызовы

Недетские испытания современных детей Записки врача, часть вторая 2011 г.

Вступление от автора

Часть 1 Диспансерный журнал

Первая страница Психиатрия

Вторая страница ДЦП (детский церебральный паралич)

Третья страница Онкология

Страница четвертая и последующие

Эндокринология

Нефрология

Кардиология

Бронхиальная астма

Лирическое отступление между первой и второй частью

Жалоба

О служении больным

Часть 2 Паспорт шестого участка

Матери-одиночки и малоимущие

Многодетные семьи

Примечания