Рудольф Пихоя

Записки археографа

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ

УНИВЕРСИТЕТ ДМИТРИЯ ПОЖАРСКОГО

Печатается по решению Ученого Совета Института Российской Истории РАН и Ученого Совета Университета Дмитрия Пожарского

Предисловие

Не хочу вдаваться в увлекательную игру по определению понятия «археография». Этим делом за последние 150 лет занимались многие и много[1]. Отмечу лишь, что термин был введён в язык отечественной науки уже в первой половине XIX в., Π. М. Строевым в связи с организацией археографической экспедиции по поиску памятников древней письменности. Инициатива Павла Михайловича привела к появлению в 1834 г. одного из старейших научных учреждений, профессионально занимавшихся исследованием и публикацией исторических источников по отечественной истории, – Археографической комиссии при Министерстве народного просвещения. Комиссия пережила три революции, перешла в ведение Академии наук и после нескольких преобразований стала Историко-археографическим институтом. После закрытия последнего, на его основе в 1936 г. был создан Институт истории АН СССР. Спустя 20 лет, в 1956 г. по предложению академика М. И. Тихомирова была воссоздана Археографическая комиссия.

За историей этого учреждения скрывается содержание предмета археографии в России, которое, по справедливому замечанию С. О. Шмидта, включает в себя науку о собирании, описании и издании письменных источников.

Мне пришлось заниматься и первым, и вторым, и третьим. Выявлять, изучать источники по истории покаянного права домонгольской Руси, создавать уральскую археографическую экспедицию и археографическую лабораторию Уральского университета, а с октября 1990 до января 1996 г. возглавлять Главное архивное управление при Совмине РСФСР, Комитет по делам архивов при Правительстве России, Государственную архивную службу России, быть Главным государственным архивистом России.

Поиск, изучение, описание и издание источников невозможно вне контекста исторической науки.

Археограф – всегда историк.

Так сложилась моя биография, что пришлось обращаться в научном плане к различным этапам истории страны.

В аспирантуре это была проблема влияния византийского права на право Древней Руси, которая (проблема) постепенно трансформировалась в изучение древнерусского церковного права[2]. Мой научный руководитель М. Я. Сюзюмов, когда кандидатская диссертация была в основном завершена, рассказал мне, что необходимость этого исследования они давно обсуждали с Μ. Н. Тихомировым[3]. Работа над диссертацией была для меня очень сложной, приходилось много доучиваться. Я очень признателен историческому факультету Московского университета и в особенности А. С. Орлову – тогда заместителю декана – за советы и помощь, позволившие мне слушать лекции на истфаке МГУ и пройти занятия по палеографии в отделе рукописей ТИМ у Л. М. Костюхиной; и, конечно, сотрудникам отделов рукописей БАН – М. В. Кукушкиной, О. П. Лихачевой, Н. Ю. Бубнову, Ленинки – Н. Б. Тихомирова и С. В. Житомирской. Тема увлекала сложностью анализа источников, надеждами на поиск новых памятников домонгольского периода. Я надеялся продолжить исследование этой проблемы, расширив хронологические рамки на XIV-XVII вв., но жизнь распорядилась иначе.

В 1974 г. мне пришлось возглавить археографическую экспедицию Уральского университета[4]. Вскоре вокруг экспедиции и археографической лаборатории сложился устойчивый коллектив студентов, которые готовили курсовые и дипломные работы по итогам полевых исследований. В лаборатории появилось собрание старопечатных книги, начиная от анонимных изданий, книг XVI в., кириллических изданий XVIII-XIX вв., рукописей XV-XX вв. Руководить научной работой студентов – значит самому заниматься наукой, тем, чем должны были заниматься студенты. Это вынудило меня самого заняться феноменом сохранения древнерусских традиций в условиях горнозаводского Урала.

Полевые археографические исследования, ставшие заметной частью отечественной археографии 1960-1980-х гг., свели меня на новом уровне с коллегами из Библиотеки Академии наук – А. А. Амосовым и Н. Ю. Бубновым, из Древлехранилища Пушкинского дома – В. П. Бударагиным и Г. В. Маркеловым. Тесные научные связи сложились с сибирскими археографами – Η. Н. Покровским, Е. К. Ромодановской, Е. И. Дергачёвой-Скоп и их учениками, с заведующим отделом редкой книги Ленинградского университета А. X. Горфункелем. И, конечно, с Археографической комиссией, её председателем – С. О. Шмидтом, учёным секретарем В. А. Черных и сотрудником комиссии В. В. Морозовым.

Анализ рукописного собрания в контексте истории края позволил сделать вывод, что старообрядческая традиция, рассматривавшаяся обычно как крестьянская и архаичная, прекрасно сосуществовала с заводами, с новыми явлениями в культуре, порождёнными XVIII веком – веком Просвещения.

С 1990 года в моей судьбе произошли большие перемены. Я был назначен руководителем Главного архивного управления при Совмине РСФСР. Не могу не сказать слов благодарности за помощь в работе архивного ведомства в тяжёлые в экономическом отношении 90-е годы сотрудникам Администрации Президента первой половины 90-х гг. С. А. Филатову, В. В. Илюшину, С. Н. Красавченко, Ю. М. Батурину, А. И. Корабельщикову, А. Я. Лифшицу, Д. Б. Рюрикову; вице-премьерам Правительства Н. Г. Малышеву и Ю. Г. Ярову.

Мне пришлось принять непосредственное участие во всех переменах, которые произошли в архивном деле страны, – от разработки законодательства, приёма документов КПСС на государственное хранение до информирования Президента о содержании архивов высших органов власти и организации архива Президента.

Это, в свою очередь, потребовало изучения документальных материалов фонда Политбюро. Научным итогом стало появление книги «Советский Союз: история власти. 1945-1991 гг.»[5].

Настоящая книга построена так, как складывалась моя биография – от студенчества, аспирантуры, преподавания в Уральском университете до работы в Москве, в Росархиве, а позже – в Академии государственной службы и в Институте российской истории.

Статьи объединяет то, что в основе большинства из них – новые источники. Часть этих материалов была уже мною опубликована, некоторые печатаются впервые. При этом я не счёл возможным отредактировать или переделывать старые статьи (за исключением унификации научно-справочного аппарата и ссылок на новые научные публикации).

Хочу выразить сердечную благодарность за помощь в работе и за конструктивные замечания при обсуждении рукописи Е. В. Беляковой, Μ. Г. Вандалковской, А. А. Горскому, С. В. Журавлеву, О. М. Кадочиговой, В. А. Кучкину, П. В. Лукину, Е. Н. Марасиновой, М. Ю. Мухину, В. Б. Перхавко, И. В. Починской, Η. М. Рогожину, Н. А. Соболевой. Особенно признателен Г. И. Герасимовой за большую работу за подготовку рукописи к печати.

Р. Г Пихоя

Часть 1

Воспоминания студента истфака УрГУ

Воспоминания студента истфака УрГУ[6]

В моём университетском дипломе записано: «решением Государственной экзаменационной комиссии от 18 октября 1968 г. Пихое Р. Г. присвоена квалификация историка; преподавателя истории и обществоведения».

Сейчас на календаре – 2016 год.

Почти пятьдесят лет…

«Сидя на санех», используя слова Владимира Мономаха, пытаешься осмыслить прошлое. Истфаку УрГУ я обязан многим. Исторический факультет в большой степени предопределил мою судьбу. Не в последнюю очередь благодаря истфаку удалось всю жизнь заниматься тем, что интересно, интересно самому. Это редкая удача, если не счастье.

Что делать, чтобы жить с умом,

Найти свою планиду,

Найти себя в себе самом

И не терять из виду, —

писал А. Т. Твардовский.

И был прав.

Истфак для меня – это четверть века жизни – с 1964 г., когда я поступил учиться, до 1990 г., когда пришлось уйти с должности первого проректора университета и возглавить Российскую государственную архивную службу.

Но сегодня хотелось бы вспомнить учёбу в университете. Сразу же несколько предуведомлений. Прежде всего, это воспоминания почти полвека спустя – следовательно, неизбежны фактические ошибки. К сожалению, я не использовал архив университета. Надеюсь исправить этот недостаток в будущем.

В-вторых, эти воспоминания очень субъективны. Студент, как правило, видит в университете то, что ему необходимо. Поэтому моё поле зрения было ограничено занятиями по учебному плану; преподавателями, которые читали лекции, принимали экзамены, руководили практиками; ученичеством у М. Я. Сюзюмова. Я ничего не пишу о «новистах» – важном для факультета направлении и о «советчиках», так как практически не интересовался этим в университете. Все мои общественные обязанности ограничивались ролью старосты группы и сводились к получению стипендии для группы и согласованию с деканатом расписания экзаменов. Ни комсомольской, ни профсоюзной деятельностью в УрГУ не занимался, поэтому ни факультетских дел в целом, ни, тем более, университетских – не знал, да и не хотел.

В-третьих, хочешь – не хочешь, но по прошествии полувека видишь то, что мы не понимали, да и не могли понять. Поэтому на воспоминания студента с неизбежностью накладываются размышления более поздних лет, понимание того, что называется «историографическим процессом» в рамках отдельно взятого истфака.

И последнее. Я не пишу о так называемой «студенческой жизни», которая выходила за пределы академических занятий. Кажется, она тогда не слишком меня интересовала.

Как Я поступил на истфак. По ошибке. Если бы не хрущёвские реформы в области образования, достаточно нелепые, – вряд ли когда-нибудь поступил. Поясню. Реформа средней школы, требовавшая, чтобы тогдашние ученики 9-11 классов стажировались на производстве, вынудила меня уйти из школы – с моей близорукостью я не проходил медкомиссию для работы в цехе контрольно-измерительных приборов и автоматики Северского металлургического завода.

Я перешёл в школу рабочей молодёжи, где предстояло учиться всего два, а не три года, и пошёл работать учеником арматурщика на строительство трубосварочных цехов Северского завода, основанного В. Н. Татищевым ещё в 1739 г. в сорока верстах от Екатеринбурга. Работа была по-настоящему мужская, тяжёлая, с железом, которое надо было резать, гнуть; вязать арматурные сетки и колонны, ежедневно переносить сотни килограммов арматурных заготовок. Но работу эту я вспоминаю с благодарностью. Во всяком случае, я точно понял, что смогу прокормить себя сам.

Новая школа было неплохой – отлично преподавали математику, химию, русский язык, литературу. Была прекрасная учительница литературы и русского языка – И. А. Огоновская, любившая и знавшая литературу Серебряного века. Плохо было с иностранным, особенно после старой школы, где мы учились у замечательной учительницы, немки по происхождению, Эльзы Александровны Огородниковой.

К моему счастью (и несчастью университета, полагаю), в 1964 г. на истфаке на вступительных экзаменах не было иностранного. Эта глупость была отменена уже на следующий год. Но абитуриентам 1964 года сдавать иностранный язык было не нужно.

Предстояло сдать три экзамена: устный – по истории, письменный – сочинение, устный – по литературе и русскому.

Государственная политика в образовании отдавала предпочтение при отборе будущих студентов отслужившим солдатам и людям, имевшим производственный стаж два-три года. Для выпускников школ, не имевших достаточного стажа, существовал отдельный конкурс – 25 человек на место. Я попадал в эту группу.

Последние дни перед экзаменами надо было жить в Свердловске. В главном корпусе университета на улице Куйбышева, 48 получил направление на житьё. Жить полагалось в здании гуманитарных факультетов, на улице 8 Марта, 62. Прежде там находилось епархиальное духовное училище, в стенах которого учились А. С. Попов – тот самый изобретатель радио, писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк, Π. П. Бажов, последний обер-прокурор Синода, историк церкви и богослов А. В. Карташов. Но я об этом не знал. Зато узнал, где предстояло жить. Это был спортивный зал на первом этаже, где по полу были рядами разложены матрасы с постельным бельём. Несколько десятков парней читали, курили, слонялись из угла в угол.

Первое, что меня встревожило, что они все знали больше, чем я. Они не боялись экзаменов, так, по крайней мере, мне казалось. Они были старше, среди них было много ребят, отслуживших в армии, а по условиям приёма это обеспечивало им поступление вне конкурса; наконец, там были члены КПСС, и просвещённые абитуриенты точно знали, что кандидатов и членов партии гарантированно примут на идеологический факультет. (Тут, в спортзале, превращённом в общежитие, я впервые узнал, что исторический факультет – идеологический!)

Поэтому мне оставалось только одно: сидеть и читать «Краткую историю СССР», кажется, изданную в 1963 г. – для своего времени очень толковое изложение отечественной истории. В первом томе излагалась досоветская история, во втором – советская. Досоветский том был толще и интереснее. Второй том был тоньше и скучнее. На консультации перед вступительным экзаменом преподаватель – с гривой седых волос; элегантный, несмотря на то, что был на костылях, без ноги; интересно отвечавший на вопросы по истории России XIX в. (это был доцент Владимир Васильевич Адамов, у которого мне посчастливилось учиться, а потом и долго работать на одной кафедре), – убедительно говорил, что абитуриентов будут спрашивать в основном по дореволюционной истории[7].

…И начался первый экзамен. В билете было два вопроса. Первый – революция 1905-1907 гг.; второй – Программа КПСС о развитии межнациональных отношений. С первым вопросом было проще. По второму вопросу я никаких учебников не читал. Курс обществоведения, где эти темы были, в школе рабочей молодёжи нами игнорировался, это понимала и несчастная учительница, вынужденная преподавать эти глупости рабочим мужикам. Но на экзамене надо было отвечать. Меня спасло то, что летом в руки попал журнал Политическое самообразование со статьёй, из которой следовало, что на пути коммунистического строительства нас ждёт расцвет всех наций при неуклонном сокращении их количества. Логика автора так меня удивила, что эта статья застряла в памяти. Дальше мне предстояло обрушить на экзаменаторов эти рассуждения, иллюстрировать их цифровыми данными на тему публикации (пожалуй, нахальства от безысходности у меня было много больше, чем памяти на статистические данные, которые были в партийном журнале).

Я получил «отлично» и без памяти от счастья полетел вниз по лестнице, с четвёртого этажа. Между вторым и третьим этажами сообразил, что так смогу свернуть себе шею, тем самым повысить шансы поступить моим конкурентам, и более или менее степенно вышел из здания университета.

Ко второму экзамену количество абитуриентов сильно сократилось. Общежитие в спортзале прекратило бытиё своё, оставшихся перевели в университетское общежитие на улице Чапаева, 16, пожалуй, на одну из самых красивых улиц Свердловска (бывшую Архиерейскую)[8]. Нас поместили в комнаты студентов, находившихся на каникулах. Мне попалась комната, где жили филологи. Там была небольшая библиотечка, в которой находилось, в частности, академическое собрание сочинений Пушкина, издания Гончарова, А. Островского. Да, повезло.

Сочинение было написано на «хорошо». Добротная школьная выучка спасла меня. Литература и русский устный были оценены как «отлично» и «хорошо» при общей оценке «хорошо».

В итоге я набрал 23 из 25 возможных баллов. Это был предельно низкий балл для «школьников». 25 августа я узнал, что зачислен на первый курс исторического факультета Уральского государственного университета.=Нас поздравил ректор университета Б. П. Колесников и объявил, что первокурсникам предстоит 1 сентября отправиться вместе с другими студентами в колхоз.

Разве это не случайность?

Первый год. Учение в университете начиналось с колхоза, с поездки на уборку картошки. Это своего рода инициация, не лишённое жестокости испытание для будущих студентов. Особенно было тяжело городским детям, выпускникам школы. В нашем случае было не совсем так. Среди поступивших большинство были взрослыми парнями, за которыми была служба в армии или на флоте – мичман В. Айрапетов, сержанты Ю. Борноволоков, А. Колобов, Г. Богданов, А. Калиниченко, В. Коряков, Г. Градобоев, производственники В. Вахрушев, В. Глухов, да и так называемые «школьники» имели за плечами опыт работы – В. Михайленко, A. Парамонов, М. Шнайдер, Л. Батенев, я. Тяжелее было девушкам – Л. Силовой, Л. Аверьяновой, Т. Райс, Г Селивановой. Худо ли, хорошо ли, но именно в колхозе, как правило, формировался коллектив курса.

Колхоз благополучно закончился, и вот мы в аудитории на четвёртом этаже университетского здания на улице 8 Марта.

Начались лекции. Нам предстояло учиться не 5 лет, как обычно было предусмотрено учебными планами истфаков, а только 4. Опять-таки хрущёвские реформы!

Первые лекторы. Доцент Нина Николаевна Белова, преподававшая историю древнего Востока, была специалистом по эпиграфике древнего Рима, занималась вопросами источниковедения поздней римской истории для реконструкции социальной структуры римского общества. Но этого мы тогда не знали. История древнего Востока – огромный и сложнейший курс – обрушился на наши неподготовленные головы ужасом бессчётного количества заковыристых имён, дат, процессов. Все это следовало впихнуть в память за три месяца обучения.

Русскую историю раннего феодализма в первом семестре читала Г. А. Кулагина. Она же и вела в нашей группе практические занятия. Её семинары были исключительно полезны. Галина Александровна была выпускницей Свердловского педагогического института, работала в пединституте тогда, когда там преподавал в 1935-1938 гг. выдающийся историк русского феодализма – С. В. Юшков, выпускник Петербургского университета, один из крупнейших источниковедов, знатоков древнерусского права вообще и Русской Правды в особенности. Опыт внимательного чтения и анализа текста Русской Правды, применённый Г. А. Кулагиной, был важен для овладения навыками ремесла историка.

Этнографию интересно читал В. Е. Стоянов, латинский язык —B. Ф. Житников. Собственно, это был не столько латинский (хотя и Цезаря о Галльской войне переводили, и грамматику пытались учить, но всерьёз сделать это за три месяца было, конечно, невозможно), сколько попытка сообщить нам самые общие сведения о сравнительном языкознании.

Обязательным предметом для первых двух лет обучения была история КПСС. Её читал один из самых успешных тогдашних историков – В. Г. Чуфаров. С ним связано важное событие, которое произошло в стране в середине октября 1964 г.

Утром 15 октября мы проснулись в квартире, которую снимали у тёти Поли на улице Фрунзе, под звук радиорупора. Из бумажного зева радио казённым голосом сообщало, что Пленум ЦК КПСС рассмотрел заявление Никиты Сергеевича Хрущёва с просьбой освободить его по состоянию здоровья от должности первого секретаря ЦК КПСС и удовлетворил эту просьбу Сосед по комнате, Лёня Батенев, трижды поступавший на истфак и поступивший-таки, выучивший для этого чуть не наизусть Хрущёва, вдруг начал материться, перемежая мат цитатами из Хрущёва. Было ясно – Хрущёва сняли.

Первой в этот день была лекция по истории партии. Официальное сообщение об отставке Хрущёва, невнятное и скользкое, ничего толком не объясняло. Не успел В. Г. Чуфаров появиться в аудитории, как посыпались вопросы – почему не осуждён культ личности Хрущёва, почему Пленум не осудил его политику. И Чуфаров ответил. Его ответ – загадка для меня по сию пору.

Он ответил двухчасовой – без перерыва! – лекцией об ошибках Хрущёва. Он говорил о провале сельскохозяйственной политики, приводил статистические данные о состоянии экономики, рассказывал об авантюризме в сфере международных отношений, ставившем страну на грань мировой войны, о грубости и бестактности в отношении с социалистическими странами. Замечу – ничего подобного в официальных публикациях не было. Не было этого и в докладе М. А. Суслова на Пленуме, который был опубликован позже. Но это было в так называемом «докладе Д. С. Полянского» – члена Политбюро, принадлежавшего к группе заговорщиков, подготовившей свержение Хрущёва[9]. Аргументы этого доклада вынудили Хрущёва уйти в отставку на заседании Президиума ЦК, предшествовавшем Пленуму.

Неужели заговорщики заранее распространили этот текст и по крупнейшим обкомам? Или он был у некоторых участников Пленума от Свердловской партийной организации? Только тогда член лекторской группы обкома В. Г. Чуфаров мог знать то, что он сообщал ошарашенным первокурсникам. К сожалению, сейчас Владимира Григорьевича об этом уже не спросишь…

Чуфаров был прекрасным лектором и хорошим человеком. Я благодарен ему за то, что на втором курсе он привлёк меня и В. Михайленко к чтению лекций для населения. Этот опыт в огромной степени помог мне стать преподавателем. Если тебе приходится зайти в рабочую бытовку в перерыв и говорить пятнадцати уставшим людям так, чтобы они тебя попросту не выгнали, – то читать студентам после этого уже не страшно.

Чуфаров хорошо относился и ко мне, и к нескольким лучшим студентам, предложив после второго курса специализироваться по истории КПСС, пообещав в будущем аспирантуру Он действовал, конечно, из лучших побуждений.

Меня тогда это чуть не раздавило. Откровенность и простота, с которой он говорил о будущем, связывая возможность работы в науке с принадлежностью к партии, потрясла и едва не принудила уйти из университета. Наивность? Возможно. Но то, что история партии – не наука – было понятно.

Кстати, окончив университет с «красным» дипломом, я был фатально неспособен получить «отлично» по истории партии. Ни в университете, ни в аспирантуре. Предмет поражал меня своей нелогичностью, противоречием между источниками и их официальной интерпретацией, принципиальным замалчиванием важнейших деятелей – от Троцкого и Рыкова до Сталина и Маленкова.

Но вернусь в первый семестр первого курса.

Пожалуй, самым сложным испытанием для меня стал немецкий. Я был не одинок в плохом знании иностранного. Но для таких создали специальную группу, и начали учить сначала. А я по недосмотру, с четвёркой за восьмой класс, попал в группу для продолжавших обучение. Причём там были студенты с хорошим немецким. Для меня иностранный превратился в постоянную проблему. Надо было переводить знаменитые «тысячи», читать, учить слова. От отчаяния я выписал газету Berliner Zeitung, тогда это было легко и дёшево. Перед тем, как выкинуть очередной номер, я был вынужден просматривать заголовки, потом – подписи под фотографиями, а спустя некоторое время – и статейки. Так со временем я пристрастился читать на немецком. Газеты менялись. На третьем курсе удалось подписаться на теоретический журнал австрийских коммунистов – по тем временам это было интересно и не походило на официальные наши оценки. Жаль, что немецкий так и остался языком для чтения, который вовсе не перешёл в язык для общения. Но кто тогда думал, что придётся общаться с иноземцами…

Первая сессия закончилась для меня благополучно.

Вторая открывалась новыми лекторами – доцентами Е. Г. Суровым, читавшим «Грецию и Рим», П. А. Вагиной, преподававшей историю России XVII-XVIII вв. Археолог, исследователь греческих колоний в Причерноморье, Суров читал красочно. Лекции же Полины Александровны Вагиной были суше и строже. Но они были тем, что называется, правильными университетскими лекциями. Их неотъемлемой частью был историографический раздел, чётко формулировалась проблематика периода. Когда весной пришла пора сдавать годовой экзамен по истории СССР, то мой однокурсник Володя Айрапетов с удивлением говорил – по лекциям Вагиной можно прямо к экзаменам готовиться!

На первом курсе надо было писать курсовую работу. Писал по кафедре истории древнего мира и средних веков. Моим первым руководителем была очаровательная юная Маргарита Адольфовна Поляковская. Курсовая была посвящена становлению институтов феодального землевладения на материалах Франции IX в., работа была вполне школьная.

Вторая сессия была откровенно проще первой, удалось сдать её на «отлично». Это обстоятельство избавляло студентов от необходимости собирать справки о доходах родителей (стипендию не отличникам давали, когда в среднем в семье доход был, помнится, меньше 40 рублей на человека), да и повышенная стипендия – не 35 рублей, а целых 42!

Между тем, результатом второго семестра стало то, что П. А. Вагина предложила мне специализироваться у М. Я. Сюзюмова. Михаил Яковлевич на бегу (на бегу – это было его обычное состояние) назвал тему – «Русско-византийские отношения по договорам Руси с Византией 907-911 гг. и 945 г.».

Летом произошли две важных вещи. Во-первых, археологическая практика под Омском. Это было здорово. Удивлял высокий уровень организации экспедиции. В экспедиции было всё – транспорт, палатки, спальники, инвентарь, квалифицированные студенты-старшекурсники, свой фольклор. По опыту своему, опыту археографической экспедиции – знаю, что четыре года (а Владимир Фёдорович Генинг первую свою экспедицию в УрГУ провёл в 1961 г.) – это достаточный срок для создания экспедиции. Но замечу – чёткость, принципы организации полевой работы у Генинга были для меня примером в будущем.

Отдельно – собственно археологические раскопки. Внешне не слишком эффектные, они убедительно (уверяю – для меня более убедительно, чем раскопки античных городов) свидетельствовали об учёной составляющей археологии. Следы прошлого, состояние культурных слоёв оказывались столь же, если не более информативными, чем письменные источники.

К концу экспедиции Генинг поручил мне маленький раскоп, я копал, отслеживая особенности почвы, чертил схемы расположения культурных слоёв. Это было интересно. Но это было не моё.

Второе событие, ставшее для меня очень важным, это работа над курсовой. Летом, набрав книг в университетской библиотеке, я уехал домой, в Северск, и засел за работу. На столе лежали: Повесть временных лет, Хроника Георгия Амартола, Византийская книга эпарха, монографии. Помню удивительное чувство радости, когда удавалось найти новые факты в этой старинной теме. Радовали пустяки – вроде указания-ссылки в договоре 907 г. о прежде бывших договорах между Русью и Византией (то, что на это обратил внимание ещё С. М. Соловьев, я тогда не знал), так и более серьёзные вещи – параллели между нормами Книги эпарха и договорами 907-911 гг., просмотренные в своё время М. В. Левченко, автором специальной монографии по русско-византийским отношениям.

Это был мой первый опыт, первая попытка, когда я почувствовал радость от исследования, которое затягивало, увлекало, создавало неведомую прежде, новую, реальность – жизни в далёком прошлом. Я пишу эти строки и ловлю себя на мысли – а не слишком ли громкие слова для описания эмоций первокурсника? Но это было именно так, и если бы не первая крохотная удача, не знаю, как бы сложилась моя учёная биография. К началу второго курса первый вариант работы был написан.

Осенью 1965 г. М. Я. Сюзюмов зачёл эту курсовую и определил ту тему, которая, в конце концов, легла в основу будущей дипломной работы – «“Закон Судный людем” и влияние византийского права на право Древней Руси».

Второй курс. Второй курс ознаменовался переездом истфака. С отставкой Хрущёва закрыли созданные им совнархозы, и университету досталось хорошее, выстроенное в духе псевдоклассицизма здание на проспекте Ленина, 51, в самом центре города, где прежде находился уральский совнархоз. На втором курсе было несколько интересных лекторов. Прежде всего, это Наум Абрамович Бортник, старый доцент, который в это время завершал подготовку к защите докторской диссертации по истории общественной мысли в Италии в XII в.

Он был настоящим советским профессором – уверяю – здесь нет ни тени иронии! Лекции его на нашем курсе нередко заканчивались аплодисментами, его практические занятия всегда были тщательно выстроены, его способность заставить всех работать на занятиях была методически безупречна. Помню, как один из моих одногруппников, оказавшись неготовым к семинару (он попросту всю ночь проработал в кочегарке), выслушал следующую тираду Бортника: «Я убеждён, что Вы, Володя, хороший студент, я уверен, что у Вас были причины, чтобы не быть готовым сегодня, но я также верю, что к следующему семинару Вы будете полностью готовы». Тут было и уважение к студенту, и требовательность, и Володе Вахрушеву уже ничего не оставалось, как готовиться ко всем семинарам Бортника.

Уважение к студенту. Качество не самое распространённое и в те годы, и сейчас. Однажды на семинаре я начал спорить с Бортником по поводу интерпретации какого-то фрагмента текста. Особым тактом я, по всей вероятности, не отличался, но спор был сугубо специальным. Закончился семинар. Бортник встал и попросил меня зайти на кафедру. Не без страха за свою горячность я пошёл за ним. Бортник сел в кресло, неторопливо закурил свой «Казбек», выдержал паузу, а потом сказал: «А, пожалуй, Вы были правы». Этого я никогда не забуду. Таким качеством – слышать и слушать аргументы оппонента, тем более – формально ничтожного – отличалось немного людей в моей жизни.

Другой лектор, человек, ставший одним из символов истфака, был Владимир Васильевич Адамов. Фронтовик, потерявший ногу на войне, красивый особой мужественной красотой человека с развитым чувством собственного достоинства, лишённый краснобайства, он читал нам историю России периода капитализма. Его манера чтения лекций была своеобразна. Создавалось впечатление, что он на глазах аудитории подбирает слова, отыскивает смысл прошлых событий. Заученная прежде история конца XIX – начала XX в., полная штампов (развитие капитализма после реформы 1861 г., формирование пролетариата, народничество и возникновение ленинской партии, три русских революции) – разворачивалась иной стороной. Прежде всего, появлялось ощущение «объёмности», неоднозначности прошлого. На каждой лекции возникала ситуация, когда знакомое представало совершенно иным. Помню его рассказ о «Морозовской стачке», когда он показал, как официальная и дворянская пресса по существу оправдывала стачечников, негодуя против капиталистов, этих новых хозяев жизни[10].

Каждая лекция Владимира Васильевича заканчивалась тем, что к нему выстраивалась очередь слушателей, задававших ему вопросы.

Ему было свойственно стремление разглядеть общие проблемы истории страны на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв., взаимодействие противостоявших тенденций – государственного доминирования в России и частной инициативы, старых явлений в организации экономики (в частности, так называемого «окружного строя» горнозаводской промышленности Урала), оказавшихся исключительно живучими и способными приспосабливаться к новым социально-экономическим реальностям. Пожалуй, В. В. Адамову была свойственна хорошая социологичность восприятия истории.

Иной подход к прошлому предлагал историк уральской горнозаводской промышленности А. Г. Козлов, который читал у нас историю Урала. Тоже фронтовик, мальчишкой попавший на войну, награждённый медалью «За отвагу», демобилизованный после ранения и тяжёлой болезни, он был, по моему убеждению, лучшим знатоком фондов Государственного архива Свердловской области – с его превосходными комплексами документов по истории промышленности Урала XVIII-XX вв.[11] Невысокого роста, казавшийся застенчивым, с застывшей полуулыбкой, он сыпал фактами, цифрами, рассказывал о высоте и объёме домен на заводах, о количестве и качестве воздуходувок, обеспечивавших плавку, доказывал, что уральская промышленность в XVIII в. была лидером мировой металлургии.

Дело прошлое – история Урала «по определению» казалась мне не интересной, в спорах об общих вопросах истории края мои симпатии были на стороне, скорее, В. В. Адамова, чем его оппонентов, к числу которых относился и Анатолий Григорьевич Козлов. Однако фактический материал лекций последнего заставлял задумываться. Он был доказателен и убедителен.

(Впрочем, тогда мне казалось совершенно невероятным, что самому придётся заниматься историей Урала. Но это случилось, и советы А. Г. Козлова были очень ценны).

Историю стран Азии и Африки нам читал декан факультета Юрий Александрович Попов. Он был колоритнейшим человеком. Выпускник МГУ, китаист, стажировавшийся в Китае, свидетель начала «культурной революции», в прошлом – спортсмен-боксёр, с перебитым носом, он источал весёлую уверенность, читал хорошо и строго требовал знания своего курса. Экзамены по «Азии и Африке» были, пожалуй, в числе самых сложных за время обучения. Он был хорошим научным руководителем. Студенты, специализировавшиеся у него, были организованы в кружок, учили китайский, занимались наукой. Замечу – учились, что называется, «с нуля», не имея в прошлом специальной подготовки. То, что Ю. А. Попов был хорошим научным руководителем, свидетельствует судьба нашего однокурсника – В. Корякова, одним из первых среди выпускников нашего курса защитившего докторскую диссертацию по истории франко-китайских отношений в конце XIX в. Я убежден, что уход Попова с истфака (уже в конце 70-х гг.) был большой потерей для факультета.

В конце второго курса совет факультета разрешил мне и нескольким моим однокурсникам свободное посещение занятий.

Третий курс. С третьего курса начиналась специализация. Пользуясь правом свободного посещения, я выбрал специализацию по кафедре истории СССР (формально писал курсовую и диплом по отечественной истории), а основные спецкурсы слушал на кафедре древнего мира, где был мой научный руководитель М. Я. Сюзюмов. Мне следовало набрать какое-то число спецкурсов (не помню точно, кажется, 7 или 8).

На третьем курсе учился прежде всего у Михаила Яковлевича Сюзюмова. Ему тогда было 72 года. Я не видел ни одной его удачной фотографии, потому что статика и он были несовместны. Он всё время был в движении – когда летел по лестницам, перешагивая через пару ступенек, когда читал лекцию, сидя на уголке стола, раскачивая ногой и дирижируя самому себе поклонами головы, когда бежал по коридору истфака и отвечал на вопросы. Пожалуй, Сюзюмов похож на гудоновского Вольтера. Он и был таким, живым, острым, ехидным и очень умным.

Он был человеком «не от мира сего». Закончил в 1916 г. Дерптский императорский университет[12], где преподавали Е. В. Тарле, В. Э. Регель, Μ. Е. Красножен, П. А. Яковенко. После окончания университета был оставлен там для подготовки к профессорскому званию. В том же году опубликовал статью, ставшей лучшим до сих пор исследованием об отношениях Византии и Древней Руси во время балканских походов Святослава. Дальше его понесло время Первой мировой войны и революции – сначала в Петроград, где, отступая от немцев, застал революцию, затем – мобилизация в Красную армию, он дошёл с ней до Монголии, демобилизовался и поехал в Северную коммуну, как звали тогда Петроград[13]. По дороге заболел тифом и, принятый за покойника, был выброшен из вагона в Златоусте, где ему суждено было стать директором школы. Директором был хорошим, преподавал от истории до математики, построил в школе обсерваторию, пристрастил школьников собирать почтовые марки. Среди его учеников – один из создателей советской атомной программы и партийный деятель М. А. Первухин и много других людей. Потом – арест, счастливый выход из Тобольского лагеря в 1936 г., преподавание итальянского и латинского в Свердловской консерватории, в пединституте, защита кандидатской в 1943 г. и докторской (1954), с 1955 г., после объединения истфаков, он перешёл из пединститута в университет[14]. Его ученики – генералы и адмиралы, инженеры, учителя и пенсионеры – до самой его смерти ежегодно собирались у своего учителя.

Теперь добавлю – о каждом периоде своей биографии Сюзюмов рассказывал с удовольствием, с кучей подробностей, он сам был воплощением истории. Рассказывал, как был секретарём Луначарского во время поездок наркома по Уралу, о дискуссиях Луначарского с обновленческим митрополитом Введенским. Михаил Яковлевич, как лагерный сиделец, объяснял нам, в чём, по его мнению, причины репрессий 1937-38 гг.[15]

Как мне кажется, он всегда воспринимал самого себя как участника корпорации Дерптского императорского университета. Сюзюмов жил в двух временах. Образцом, нормой университетской жизни для него был Дерпт – с его профессорским судом, студенческими корпорациями (немецкой, русской, эстонской, польской), диспутами, лингвистической открытостью, профессиональной взыскательностью. В нём было что-то мальчишеское в сохранении в себе этого «Дерптского комплекса». Но жил он в иное время, не в Дерите, а в Свердловске, не в Российской империи, а в Советском Союзе.

Мне кажется, он иногда специально эпатировал, дразнил посланцев власти, отстаивая за собой право говорить и делать то, во что верил сам. На каком-то очередном юбилее Великой Октябрьской революции его пригласили на трибуну как единственного к тому времени участника Гражданской войны. Он вышел и стал говорить, что никакого выстрела «Авроры» не было, потому что 25 октября 1917 г. сидел в рукописном отделе и изучал греческие рукописи в библиотеке Салтыкова-Щедрина, недалеко от Зимнего дворца, и артиллерийского выстрела не слышал. Его частая и не только мной слышанная присказка – «русская история заканчивается восстанием декабристов. Дальше начинается журналистика».

Такую ересь, подрывавшую основы советской мифологии и политической символики, не простили бы никому. Профессору Сюзюмову это сходило с рук. Он раздражал и злил одних, которые могли шипеть и говорить гадости вслед, вызывал восторг и почитание у других и у всех – бесспорное признание его учёности.

Он был еретиком: в 1950 году выступал против «революции рабов», разваливал, основываясь на источниках, примитивные концепции «классовой борьбы» в Византийской империи, попытки представить движение зилотов или спортивно-политические группы – «партии ипподрома» (δήμοι) – как свидетельства классового противостояния. Его девизом было утверждение, что «если бы в историографии не появлялись ученые, которые не боялись выступать против «прочно установившихся взглядов», историография и ныне находилась бы на позициях блаженного Августина»[16].

На третьем курсе Михаил Яковлевич читал для студентов два больших курса – годовой курс «Историография средних веков» и двухлетний курс «Римское право». Слушало его несколько человек – Таня Райс, Валера Ц,ыганов, Володя Вахрушев и я. Может быть, я кого-то забыл, так что заранее прошу извинения.

Курс по историографии средних веков стал для меня самым важным за весь период обучения на истфаке. Сюзюмов подробно исследовал и объяснял развитие историографического процесса с начала нашей эры: от Августина Блаженного до середины XX в. – «школы Анналов». Каждая тема рассматривалась Сюзюмовым в нескольких ракурсах. Прежде всего, это был рассказ об эпохе, которая создала историка. Во-вторых, это был блистательный очерк об историке – будь то Августин Блаженный, О. Конт, Фюстель де Куланж, Л. Ранке или А. Допш. Ядро же лекции составлял анализ тогдашних философских концепций истории, а также свойственного той эпохе понимания природы исторического источника, изменения методов исторического исследования. Концепции понимания истории сменяли друг друга, конкурировали, иногда – возвращались. Бесспорное нарастание знаний о прошлом, происходившее во времени, дополнялось неоднозначностью понимания прошлого.

Этот историографический курс стал для меня и курсом истории философии, намного более основательным, чем официальный университетский курс.

Важно и то, что Сюзюмов приобщал нас к «большой истории», профессиональному поиску понимания исторического процесса. Я не случайно так часто повторяю слово – понимание. Потому что это – суть, видимая и ускользающая, однозначная и многомерная, всегда изменчивая.

Очень жалею, что не осталось моих конспектов этого курса. Курс был уникален. Прекрасная книга – учебник Е. А. Косминского по историографии средних веков – доведена была до середины XIX в., возможно, по причинам, от автора не зависящим. Сюзюмов же доводил курс практически до середины XX в.

Сюзюмов, как и некоторые его сверстники-медиевисты, был марксистом, только не по советскому изложению марксизма, а по своему собственному его пониманию[17]. Дорога Сюзюмова к марксизму шла от позитивизма (мне он рассказывал, что самой популярной книгой среди дерптских студентов была «История цивилизации в Англии» Бокля, своего рода евангелие для историков-позитивистов). По своим убеждениям Сюзюмов был скорее последователем Д. М. Петрушевского, также настаивал на континуитетности, непрерывности исторического наследия. В споре германистов и романистов его симпатии были на стороне последних. Впрочем, были и две важные «сюзюмовские» проблемы, которые всегда присутствовали в его представлениях об историческом процессе. Это, во-первых, извечный конфликт центра и провинции и, во-вторых, роль власти в конструировании новой социальной реальности – от кодификации римского права до сталинской коллективизации, которая заставляла задумываться об обстоятельствах появления средневековой общины.

Впрочем, многое из того, что Сюзюмов говорил свердловским студентам, вроде меня, дошло до понимания спустя десятилетия.

М. Я. Сюзюмов считал важным, чтобы его студенты изучали римское право. Прежде всего Кодекс Юстиниана, Дигесты, Институции и Новеллы были поистине сокрушительными источниками, разрушавшими наши штампы в представлениях о рабовладельческом строе. Римское право раскрывало перед нами историю очень сложного, очень развитого общества с промышленностью и торговлей, кредитом, рыночными отношениями, наличием свободной рабочей силы, совершенной системой регулирования, своей логикой, прямо-таки математической. (Возникало подозрение – всегда ли развитие истории связано с прогрессом?)

Римское право самым детальным, тщательным и подробным образом регулировало и разделяло отношения собственности и владения, и пользования.

Невольно в голову закрадывалась мысль – а не является ли главным отличием России от Западной Европы – с её Кодексом Наполеона, наследником римского права – то, что в России никогда не было различия между собственностью и владением. И тогда, когда отписывали вотчины на государя, и тогда, когда условное владение – казённые заводы с приписными – превращали в собственность, да и много позже…

Нельзя не отметить отношение Сюзюмова к источнику. Уважение к невероятной глубине информации, содержащейся в документе, необходимость сопоставления и противопоставления сведений, извлекаемых из документа, присутствие самого историка как условия формулирования целей получения информации – это все входило в суровую школу сюзюмовского источниковедения. Он презирал, не скрывая своего отношения, гиперкритиков, которые своим отрицанием ценности источника только маскируют собственную беспомощность его анализа[18]. Он высмеивал теоретизирование в отрыве от анализа источников – то, что позже стало называться постмодернизмом.

Учителем был требовательным. Тему ставил, как правило, неподъёмную и с интересом смотрел – выплывет или не выплывет под её тяжестью студент или аспирант. Если, по его мнению, новичок выплывал – тогда профессор Сюзюмов начинал помогать.

С лекциями Сюзюмова с их мощным философским наполнением перекликались лекции Г. Бондарева по диамату. Он читал курс философии, в центре которого были проблемы диалектики. Достоинством этого курса было приваживание студентов к овладению понятийной системой, к пониманию роли понятий – как скелета любого сколько-нибудь научного исследования в области общественных наук.

Говоря о философии, добавлю, что в 1965 г. профессор-философ Μ. Н. Руткевич открыл философский факультет, сначала – как отделение нашего истфака, а на следующий год – как самостоятельный факультет. Он привлёк к чтению лекций для своих студентов лучших профессоров УрГУ – читал Сюзюмов, Адамов, академик математик Η. Н. Красовский, будущий академик биолог Г. В. Мокроносов, физик А. К. Кикоин. Естественно, читал лекции и сам Руткевич. Μ. Н. Руткевич был автором одного из лучших советских учебников по диамату. Особенностью свердловской философской школы, как мне кажется, было особое внимание к проблемам диалектики. Я с моим другом М. Гуревичем частенько бегал к философам на лекции Μ. Н. Руткевича.

В это время на нас обрушилась социологическая литература. В Свердловске под руководством того же Руткевича было создано отделение Советской социологической ассоциации; на философском факультете появилась лаборатория, занимавшаяся переводами западных работ по социологии; а затем – переводные книги, главным образом – по технике социологических исследований, издаваемые Советской социологической ассоциацией. Читали, продираясь через сложности в терминологии, Т. Парсонса, прежде нам неизвестного и увлекательного П. Сорокина, польские лекции по социологии…

На курсе было несколько человек, которые намеревались заняться в будущем социологией – это М. Гуревич, Л. Аверьянова, Т. Баженова (Райс). Они уже тогда принимали участие в социологических исследованиях.

Социология интересовала и меня. Она воспринималась (да и сейчас воспринимается) как история современности, написанная на основе специально созданных для целей исследования источников – опросных листов, интервью, анкетирования, включённого наблюдения. В известной мере социология отвечает на извечный вопрос истории – как люди живут.

Знакомство с тогдашней социологической литературой свидетельствовало, что в социологии гораздо чётче, чем в истории, прописаны такие понятия, как социальное структурирование общества, социальная мобильность и условия её реализации. Социологи работают с такими категориями, как социальные ожидания, ролевое поведение. Убеждён, что эти основы не худо знать и историкам. Мне, во всяком случае, это очень помогало.

Не помню, кто у нас читал лекции по истмату. Насколько хорош был диамат, настолько банальным был истмат и, к моему удивлению, политэкономия капитализма. В основе её всегда лежало изучение «Капитала» Маркса, книги сложной и умной. Но это прошло мимо меня, сдал – и забыл.

Зато лектора по политэкономии социализма молодого доцента И. М. Тёмкину помню. Этот курс традиционно считался неинтересным и пустым – так же, как истмат по отношению к диамату. Но не тут-то было! Ириша Тёмкина, как фамильярно звали её студенты между собой, прочитала интереснейший курс. Она в полной мере использовала тот преобразовательский, реформистский потенциал в подходах к советской экономике, который сформировался в ходе так называемых «косыгинских реформ». Это были в полном смысле проблемные лекции. Но и в отношениях со студентами она была человеком справедливым и, что называется, с понятием.

Помню, как на экзамене один из наших однокурсников нахально списал на глазах Тёмкиной и пошёл отвечать. Отвечал он ясно и толково. Тёмкина, побрезговавшая ловить парня со шпаргалкой, едва ли не её сверстника, задала ему единственный вопрос: «у меня два платья одинакового фасона – шёлковое и штапельное. За пошив какого платья я заплатила в ателье дороже?»

Студент ответил: «за шёлковое, конечно!»

«Неверно, – весело возразила ему Тёмкина. – Одинаково. У нас расценки такие дурацкие».

Парень получил три балла.

Говоря о дисциплинах специализации, отмечу, что на третьем курсе я начал учить греческий у М. А. Поляковской, что помогло мне в будущем при изучении византийских источников древнерусской покаянной дисциплины. Курс Η. Н. Беловой по эпиграфике был интересен для тех, кто специализировался по античной археологии, но не имел отношения к моим занятиям.

Хуже получилось с курсами, которые я взял на кафедре истории СССР. К сожалению, курсы исторической библиографии и археографии, важные для образования историка, оказались никак не связанными с реальными историческими штудиями. А жаль.

К концу третьего курса вставал вопрос – что дальше? Писать, конечно, я хотел только у Сюзюмова. Совпадало много. Мне нравилась тема, мне хотелось заниматься историей Древней Руси. А учиться у Сюзюмова было радостью и чудом. Но попасть в аспирантуру было практически нереально. Аспирантуру давали только по истории КПСС. Кроме этого, я не хотел быть учителем средней школы, а выпускники дневного отделения подлежали обязательному распределению в распоряжение облоно. Заочников же не распределяли.

Надо было искать работу на будущее, тем более что на очереди была свадьба с моей однокурсницей Л. Аверьяновой.

Курс четвёртый И последний. После третьего курса я перешёл на заочное отделение и устроился, с помощью И. М. Тёмкиной, лаборантом в лабораторию при кафедре политэкономии Свердловского пединститута. На заочном отделении полагалось учиться 6 лет. Меня перевели на четвёртый, так как учебные планы на очном и заочном отделениях сильно расходились.

По хоздоговору пединститута с заводом им. Воровского, находившимся на углу ул. Белинского и Фрунзе, мне положено было исследовать «пути сокращения производственного цикла в условиях мелкосерийного производства буровых установок СБУД-1500-300». Это означало следующее – я должен был с секундомером отследить, как из заготовки появляется деталь, которая станет частью буровой установки; как загружен станочный парк завода.

Занятие было прескучное, создававшее возможность читать на работе. Именно там я перечёл незадолго до этого купленное собрание сочинений Е. В. Тарле. Полезное чтение, между прочим. И не только «Наполеон» или увлекательная «Крымская война», но и его дореволюционные исследования по истории социально-экономической истории Франции накануне и в годы Великой французской революции.

Итог экономических опытов был для меня неожиданным, если не шокирующим. Я самым добросовестным образом установил, что станки работают примерно половину рабочего времени. Но все рабочие выполняют план на 120%!

Вычтя необходимое время, которое по нормативам приходилось на техобслуживание станков, всё равно получил, что станки простаивают очень много. Дальше – больше. Я пошёл смотреть в заводоуправлении техдокументацию и нормы на производство деталей этой буровой. Из анализа документов следовало, что станки заняты на 98% времени!

Со сделанным мной открытием пошёл разбираться с научным руководителем договора, опытным доцентом-экономистом. Он рассмеялся. «Нормы, – сказал он мне, – устанавливаются не по реальным трудозатратам, а для того, чтобы платить рабочим в тех пределах, которые закладывает Минтруд для каждой категории рабочих, то есть станочник должен иметь 120-140 рублей в месяц, у других категорий рабочих – металлургов, строителей – свой предел оплаты, и под это подстраивается нормирование».

Как не вспомнить И. Тёмкину – «Нормы у нас дурацкие!»

Я понял, что реальная социалистическая экономика никакого отношения к науке не имеет, и собрался уходить.

Мой приятель А. Мясников, талантливый журналист и хороший социолог, которому я рассказал эту историю, предложил мне перейти на работу в Уральский политехнический институт, где создавалась социологическая лаборатория. Вскоре я был принят туда старшим инженером.

В начале 1968 г. мне удалось получить командировку в Москву, и я впервые работал в Институте научной информации по общественным наукам, тогда ещё находившемся рядом с Ленинкой. Поездка была удачной. Смог выявить и заказать микрофильмы источников, необходимых для подготовки дипломного исследования.

Учебный процесс свёлся к двум «секторам». Я по-прежнему старался прибегать на лекции М. Я. Сюзюмова по римскому праву, на занятия М. А. Поляковской по греческому. Все остальные дисциплины я «сдавал», благо, что из действительно сложных курсов оставались экзамены по разделам новейшей истории Азии и Африки, а также Запада.

В работе над дипломом наиболее сложной и важной частью стало выявление влияния греческого Номоканона, решений вселенских и поместных соборов на документы древнерусского церковного права.

К весне я умудрился за год сдать все экзамены и зачёты за три курса заочного отделения, каллиграфическим почерком написал дипломную работу.

Но не тут-то было! Закончить университет в один месяц с моими однокурсниками-дневниками мне не удалось.

Михаил Яковлевич, прочитав диплом, потребовал от меня исследовать чешско-сербско-болгарскую дискуссию о месте происхождения Закона Судного людем, обосновать собственное мнение по этому вопросу, просмотреть публикации на французском языке на эту тему, а переделанную работу не переписывать, а напечатать на машинке.

Делать нечего. Пришлось проводить исследование, делать переводы, печатать на машинке. Спасибо Сюзюмову. Этот раздел диплома практически без переделок вошёл в мою кандидатскую диссертацию.

Осенью 1968 г. я защитил дипломную работу и отправился к проректору по заочной работе за дипломом. Тогдашняя проректор, увидев, что я поступил в 1964 и закончил в 1968, – ахнула. «Разве вы не знаете, что экстернат запрещён?»

Конечно, не знал. Но деваться было некуда, тем более что диплом был с отличием, и закончил я с рекомендацией в аспирантуру.

Другое дело, что получить место в аспирантуре по истории древней Руси или средних веков было практически нереально. Я продолжал заниматься темой, определённой Сюзюмовым, но одновременно активно работал как социолог.

В социологической лаборатории Уральского политехнического института мы занимались профессиональной ориентацией студентов, нас интересовали возможности повышения качества образования. Эту работу активно поддерживал ректорат УПИ. Мы изучали уровень представления студентов разных курсов о своей будущей профессии и сравнивали их с оценками выпускников, работавших на крупнейших заводах, Белоярской атомной станции, в НИИ. Первая статья, опубликованная мной, была статьёй по социологии образования.

Окончательный выбор был сделан осенью 1969 г. …В тот день я вернулся с конференции по социологии, которая шла в г. Горьком. Поздно вечером дома зазвонил телефон. Звонил заведующий кафедрой истории

СССР В. В. Адамов. Он сообщил, что на факультете появилась вакантная ставка аспиранта. Она предназначалась для истории КПСС, но кандидата на неё не было, и мне предложили аспирантуру у М. Я. Сюзюмова по русско-византийским отношениям.

Утром я отнёс заявление о поступлении в аспирантуру Уральского университета.

Студенчество закончилось. Сейчас, вспоминая прошлое, подведу некоторые итоги. Что университет дал мне?

• Прежде всего, систематическое образование. Традиционный набор дисциплин истфака – это необходимое условие для историка. Боюсь, что никакие учёные степени по истории, полученные физиками, химиками, медиками и иными, историками их не делают;

• овладение важнейшими методами исторического исследования, опытом работы по анализу текста документа, без чего историков не бывает;

• основательную теоретическую подготовку по проблемам философии истории, прежде всего, благодаря урокам М. Я. Сюзюмова;

• навыки самостоятельного обучения.

Отдельная тема – это счастье учиться у М. Я. Сюзюмова, который олицетворял собой преемственность лучших традиций исторической науки.

Сложнее с вопросом, что я не получил за время обучения. Констатируя субъективность своих оценок, разделю их на две части.

Если речь идет о стандартной подготовке историка, то, полагаю, недостатком было сравнительно формальное преподавание курсов источниковедения и историографии (отечественной истории). Эти курсы должны занимать одно из центральных мест во всей системе подготовки историка, причем чтение их обязательно должно сочетаться с «прикладной составляющей» – практическими занятиями, в том числе связанными с темой будущего дипломного сочинения студента. Нет нужды говорить, что именно состояние разделов по историографии и источникам служат основой квалификационной оценки любого исследования.

Выше я писал о том, что спецкурсы по археографии и исторической библиографии, безусловно важные, были прочитаны, пожалуй, для образования «вообще», а не как обучение необходимым приёмам профессиональной деятельности. Они, по сути, игнорировали подготовку публикаций реальных документов, библиографическую эвристику.

Впрочем, если главной задачей обучения провозглашалась подготовка учителей, то часть преподавателей считала, что этих общих сведений достаточно.

Вторая часть «недополученного» – это вопросы узкой специализации. Тут я убеждён, что университет, как правило, не может дать весь тот объём исходных знаний, которые требуются для узкого исследования. Учёный, будь то дипломник, аспирант или докторант, сам ставит задачи изучения и должен – с помощью научного руководителя или без него – самостоятельно искать ответы, изучать те проблемы, которые возникли в ходе работы.

Для меня главной проблемой было отсутствие элементарной подготовки по работе с рукописными документами XI-XVI вв. Естественно, ни о каком знании палеографии и филигранологии говорить не приходилось. В дальнейшем потребовались знания древнерусской литературы, определённые сведения по славянской лингвистике. Я ничего не знал о наличии огромного массива научно-справочной литературы по этим проблемам.

Истфак дал много. Там было, у кого учиться. Не могу не сказать о нашем курсе. Сочетание людей взрослых и школьников создало особый эффект соревновательности, соперничества и сотрудничества, полезных для учёбы и науки. Сложилась атмосфера, когда каждый знал, для чего он пришёл в университет и что он ждёт после университета. Каждый надеялся только на себя.

Я не повторю избитое выражение, что «студенчество было самой счастливой полосой жизни».

Это была работа.

Это была интересная работа.

Часть 2

Очерки по истории покаянной дисциплины домонгольской Руси

Проблема источников для становления древнерусского покаянного права[19]

Чрезвычайно важным инструментом церкви, посредством которого осуществлялось постоянное воздействие духовенства на массы верующих, стало покаянное право, тесно связанное с исповедью и причастием – важнейшими в своей повседневности и обязательности таинствами христианской религии.

Древнерусское церковное право имело ряд специфических особенностей, отличавших его от права византийской церкви. Принятие христианства в Древней Руси в форме греческого, восточного, православия означало одновременно и перенос на русскую почву церковного права византийской церкви. Складывание церковного права в Византии отразило длительную, многовековую историю взаимоотношений церкви и императорской власти; развития собственно церковных институтов в условиях Византийской империи. Отличия в уровне развития Византии и Древней Руси порождали иные условия деятельности духовенства, вынужденного считаться с недавним существованием христианства как государственной религии. На Руси длительное время сохранялись языческие верования. Положение Киевской Руси – одного из крупнейших государств своего времени – определило постоянные контакты со странами «латинского» Запада. Довольно противоречиво складывались отношения и с идейным центром православия – Византийской империей. Все эти обстоятельства обусловили необходимость приспособления покаянного кодекса византийской церкви к условиям деятельности духовенства Древней Руси.

Трудность ответа на этот вопрос обусловливается, прежде всего, отсутствием Кормчих в списках ΧΙ-ΧΙΙ вв., за исключением Ефремовской Кормчей.

Древнейший перевод Номоканона на славянский язык был сделан, по мнению ряда исследователей, с Номоканона в 50 титулах Иоанна III Схоластика (565-577). Авторство этого перевода приписывается знаменитому Мефодию и связывается с его миссионерской деятельностью у южных и западных славян[20].

Решительно против мнения о переводе протографа Устюжской Кормчей в IX в. в Моравии выступил С. П. Обнорский в своей неопубликованной статье, написанной в 1923 г. и хранящейся в фонде В. Н. Бенешевича в СПб архиве РАН (Ф. 129. On. 1. № 88) – «Устюжская Кормчая и задачи ее изучения. По поводу статьи: „H. F. Schmid. Die Nomokanonübersetzung des Methodius. Die Sprache der Kirchenslavischen Übersetzung der Synagoge des Johannes Scholasticus. Leipzig, 1922“».

Однако Кормчая в 50 титулах не получила на Руси широкого распространения, о чём свидетельствует и редкость списков Кормчей этой редакции. Ко времени принятия христианства Русью, в Византии гораздо употребительнее был Номоканон XIV титулов, значительное совершенствование которого происходило при участии патриарха Фотия. Μ. Н. Сперанский считал, что причиной сравнительно небольшого распространения перевода собраний канонов Иоанна Схоластика было несоответствие их нормам, вошедшим в жизнь в Византии к концу X в.[21]

Древнейший сохранившийся славянский перевод Кормчей был сделан с Номоканона XIV титулов не в той редакции, которая была выработана при патриархе Фотие, а в более ранней (отсутствуют правила перво-второго собора 861 г. и собора, бывшего в храме Св. Софии в 879 г.). Древнейшая Кормчая привлекла пристальное внимание исследователей[22]. По мнению Е. Голубинского, особый состав Кормчей объясняется тем, что она была переведена у болгар, крестившихся до 883 г.[23] Гипотеза Е. Голубинского о происхождении Ефремовской Кормчей нуждается в уточнении. Она исходит из того, что после разработки Номоканона XIV титулов перестали употребляться предшествующие редакции Номоканонов. Однако этого не произошло. Каноническая «доброкачественность» двух последних соборов вызывала споры в конце IX – X в. Это способствовало тому, что параллельно с «фотиевской» редакцией Номоканона XIV титулов употреблялась и «дофотиевская» редакция. Убедительным подтверждением этому может служить Номоканон «дофотиевской» редакции X в., который лёг в основу Ефремовской Кормчей[24]. Ответить на вопрос, использовалась ли Кормчая «дофотиевской» редакции на Руси в XI в., уточнить вопросы о времени и месте перевода Кормчей на славянский язык может помочь привлечение других документов XI в., использовавших канонический материал.

В 80-е годы XI в. киевский митрополит – грек Иоанн II – создаёт два дошедших до нас документа – «Послание папе римскому Клименту III»[25] (далее – Послание) и «Правило церковное Иакову черноризцу»[26](далее – Канонические ответы). Сравнивая греческий текст канонических правил, использованных Иоанном II в Послании, с текстом Номоканона, положенным в основу Ефремовской Кормчей, нетрудно убедиться в их тождественности. Приведём для примера текст 4-го правила Гангрского собора, процитированный в Номоканоне и в Послании.

Гангрский собор, прав. 4[27]

Послание Иоанна II[28]

Но если греческие тексты восходят к одной редакции, то сходство славянских переводов приобретает решающее значение для анализа.

В «Ефремовской Кормчей»[29]

В Послании Иоанна II[30]

Эти сопоставления показывают, что близость переводов Ефремовской Кормчей и канонических статей Послания Иоанна II, имевшая в своей основе одну и ту же редакцию греческого Номоканона XIV титулов без толкований, дают основание для предположения о существовании славянского перевода Номоканона в XIV титулах без толкований в 80-е годы XI в., не позднее создания славянского перевода Послания Клименту III. Нам кажется возможным связать перевод Номоканона, содержащийся в Ефремовской Кормчей, с деятельностью Иоанна II. Причастность Иоанна II или людей из его окружения к переводческой деятельности подтверждается существованием славянских переводов Послания Иоанна II Клименту III и Канонических ответов.

Иоанн II широко использует канонический материал и в своих Канонических ответах. В этом документе содержатся ссылки на правила Василия Великого, на решения Халкидонского (IV вселенского) и Трулльского (V-VI вселенских) соборов. Круг церковно-юридических источников, процитированных в Канонических ответах, шире Номоканона в XIV титулах, который лежал в основе Ефремовской Кормчей. Митрополит использует правила патриарха Сисиния о браке[31]. В Ефремовской Кормчей это правило отсутствует. Древнейший сохранившийся текст правила патриарха Сисиния содержится в Новгородской Кормчей 1280 г.[32]

Сопоставление канонического материала, содержащегося в сочинениях Иоанна II, с Номоканоном в XIV титулах без толкований, свидетельствует о широкой известности этого важнейшего документа канонического права византийской церкви на Руси в XI в. Славянский перевод этого Номоканона, сделавший канонический материал византийской церкви широко доступным для разработки церковного права на Руси, был сделан, по всей вероятности, при митрополите Иоанне II.

Наряду с переводом основного кодекса византийского канонического права, на Руси были известны славянские сборники, приспосабливавшие положения церковного права к условиям применения в славянских странах. Древнейшим славянским епитимийником является Закон Судный людям (ЗСЛ)[33]. ЗСЛ, возникший на основе византийского правового памятника – Эклоги, стал одним из распространённейших юридических документов славянского мира. Влияние ЗСЛ сказывается в целом ряде древнерусских правовых документов. Однако история возникновения этого памятника до сих пор остаётся не ясной. Поэтому предварительным условием для изучения роли ЗСЛ в перенесении норм византийского права должно стать выяснение вопроса о месте возникновения ЗСЛ.

Существует несколько теорий происхождения этого документа:

• византийская;

• болгарская;

• моравская.

Мы остановимся подробнее на византийской теории происхождения ЗСЛ.

В тезисах С. Троицкого, представленных на XII Международный конгресс в Охриде, содержится попытка дать новые доказательства в пользу византийского происхождения ЗСЛ. С. Троицкий полагает, что ЗСЛ был издан знаменитым Мефодием в то время, когда он был правителем византийской клисуры Стримон, назначенным византийским императором Феофилом (829-842). ЗСЛ, по мнению С. Троицкого, предназначался для славянского войска[34]. В качестве аргумента для доказательства учёный обращается к уже неоднократно отмеченной особенности ЗСЛ – Закон Судный базируется, главным образом, на одном из восемнадцати титулов Эклоги, причём используются, как отмечал сам С. У. Троицкий, лишь 25 из 52 глав этого титула.

Столь тщательная подборка статей объясняется, по мнению исследователя, средой применения этого документа – славянским войском. Он пишет, «что ЗСЛ карает только такие преступления, в которых могут быть виновны преимущественно воины, как молодые люди, склонные к соблазнам полового характера и к злоупотреблениям своим оружием и физической силою»[35].

Однако в этом случае возникает вопрос, почему составители ЗСЛ, руководствуясь такими критериями отбора статей при кодификации, выпустили из Эклоги гораздо более яркие статьи, пресекающие злоупотребление оружием и физической силой? В XVII титуле Эклоги есть статьи 46, 47, 48[36], базирующиеся на заповедях Моисея[37], которые специально посвящены дракам. Однако эти статьи не включены в Закон Судный.

Серьёзное противоречие гипотезе С. Троицкого о византийском происхождении памятника вызывают изменения в ЗСЛ в формах наказаний за равные с византийской Эклогой преступления. ЗСЛ не знает смертной казни и гораздо реже, чем Эклога, применяет членовредительство как меру наказания. Славянское влияние на нормы этого документа несомненно. Историк объяснял это тем, что составитель ЗСЛ – Мефодий – считался «с национальной чувствительностью славян», с их обычным правом, ограничивая действие византийского законодательства сферой, необходимой для государственной безопасности. Однако в документе, в отличие от гипотезы С. Троицкого, отсутствует этот островок византийского права. Типично славянские наказания употребляются в качестве мер пресечения и в тех преступлениях, которые непосредственно угрожают безопасности страны, например, кража оружия или коней у воинов в походе[38]. Предположение Троицкого не объясняет замену византийского наказания за это преступление.

Теория византийского, административного происхождения ЗСЛ кажется нам несостоятельной.

Большую историю в исторической науке имеет гипотеза болгарского происхождения Закона Судного. Первый исследователь древнерусского церковного права Розенкампф считал Закон Судный болгарским документом[39].

Эта точка зрения получила широкое распространение в русской и болгарской литературе[40].

Современные болгарские историки аргументируют гипотезу происхождения ЗСЛ историческими доказательствами, считая, что 1-я глава краткой редакции соответствует историческим условиям распространения христианства в Болгарии[41]. В. Ганев считает одним из доказательств болгарского происхождения Закона Судного употребление в его тексте термина «мѣстник». Переводя этот термин как «наместник», Ганев делал отсюда вывод о болгарском происхождении ЗСЛ, а также о том, что употребление этого термина свидетельствует о сравнительно раннем этапе в образовании болгарского государства[42]. Сторонники гипотезы о болгарском происхождении ЗСЛ считают, что упоминание среди судей светских лиц свидетельствует: ЗСЛ – документ светского права, права князя[43].

Болгарская историография выступила с мыслью о значительной самостоятельности ЗСЛ от его византийского прототипа – Эклоги. Причина этого явления объясняется недостаточно высоким уровнем развития славян (М. Андреев), выражением чисто славянских идей, своеобразным сопротивлением против византийского права (В. Ганев)[44].

В последнее время гипотеза болгарского происхождения этого памятника подвергается критике. Возражая сторонникам этой гипотезы, чешский историк И. Вашица указал на неправомерность отождествления 1-й главы Закона Судного с историческими условиями распространения христианства в Болгарии. «В первой главе (ЗСЛ) нет ничего, напоминающего сопротивление языческой аристократии князю Борису. Это модификация Юстинианских законов из Кодекса»[45].

Большие возражения вызывает и то объяснение, которое В. Ганев даёт термину «мѣстник», и, естественно, те выводы, которые историк делает из этого объяснения. Термин «мѣстник» встречается в 19-й главе ЗСЛ, явившейся переводом Эклоги (XVII, 5). В греческом тексте употребляется термин έκδικος[46].

Е. Э. Липшиц объясняет έκδικος – экдик, как мелкий чиновник, обладающий правом суда по небольшим случаям, судебный исполнитель[47]. В Законе Судном мы сталкиваемся с испорченным переводом этого термина, έκδικος был переведён здесь как несущий возмездие, мстящий[48]. Отсюда «мѣстник» Закона Судного. Таким образом изменялся и сам смысл заимствованной из Эклоги статьи. Главной виной преступника по ЗСЛ является действие из мести, в то время, когда Эклога наказывает за присвоение преступником функций экдика[49]. Отсюда видно, что предположение В. Ганева о том, что «мѣстник» ЗСЛ – это наместник, основано на недоразумении.

Основное содержание 19-й статьи ЗСЛ направлено против мести как средства разрешения конфликтов – мотив, очень характерный для церковного документа. Как уже отмечалось выше, сторонник гипотезы о византийском происхождении памятника С. Троицкий и болгарские историки отстаивают мнение о том, что ЗСЛ был документом светского права. С этим мнением трудно согласиться. Тщательная подборка статей в ЗСЛ свидетельствует о решительной борьбе за внедрение в общество, в котором происходило развитие феодальных отношений, феодальной идеологии, христианской морали против пережитков язычества. На церковный характер документа указывает отсутствие в нём наказаний за убийство.

Юрисдикция церкви вплоть до середины XIII в. не распространялась на дела об убийствах, она ограничивалась вопросами борьбы за христианскую нравственность, отдельными вопросами гражданского права – заключением и расторжением брака, а также борьбой против ересей. Все эти вопросы прекрасно отражены в ЗСЛ. Другим ярким свидетельством церковного характера памятника могут служить многочисленные епитимии, наказания церковного характера, присутствующие в тексте. Болгарские историки, указывавшие на участие в суде светских людей как на доказательство светского характера документа, не точны в своём утверждении. Участие светских лиц в церковном суде в славянских странах известно из истории Великого Новгорода. А. Никитский в своём исследовании об истории новгородской церкви приводил большое количество свидетельств об участии мирских людей во владычном суде, рассматривая это даже как общее правило[50].

Уже в конце прошлого века Н. С. Суворов обратил внимание на западные черты, свойственные католической церкви, в содержании этого документа[51]. Замечания Н. С. Суворова вызвали длительную полемику с крупнейшим дореволюционным специалистом по каноническому праву Древней Руси А. С. Павловым[52]. Однако А. С. Павлову, стремившемуся примирить ЗСЛ с византийским православием, не удалось убедительно объяснить западные черты в содержании памятника. Наиболее ярко они проявились в установлении ответственности за брак между крёстным отцом и крёстной матерью[53]. Это положение отсутствует в византийском каноническом праве. 53-е правило Трулльского собора, узаконявшее духовное родство, запрещает крёстному отцу жениться только на воспринятой дочери и её плотской матери; ограничения браков крёстного отца и крёстной матери отсутствуют. Для объяснения этого противоречия болгарские историки связывают элементы западного влияния в ЗСЛ с посланием папы Николая I болгарскому князю Борису. Однако между посланием и ЗСЛ имеются и различия: послание значительно терпимее к еретикам и язычникам, чем ЗСЛ[54]. Случаи сходства между этими документами могут носить чисто внешний характер и объясняться наличием общих источников – Библии и Эклоги[55].

Наличие западных особенностей в содержании статей, в покаянных правилах[56], в языке текста (исследования В. Прохазки, И. Вашицы) позволяют связать возникновение ЗСЛ со славянскими странами, испытавшими на себе влияние католической церкви, с Великой Моравией.

Закон Судный возник в славянской среде, испытывавшей на себе влияние западной, Римско-католической церкви. Однако незавершённость процесса отделения западной и восточной церквей препятствует установлению места возникновения ЗСЛ, не даёт точных сведений для решения вопроса о месте возникновения этого документа. Окончательному решению вопроса препятствует также сама незавершённость процесса образования государств славян южной и центральной Европы. Закон Судный людем является ценнейшим документом церковного права славян в условиях перехода к феодальному обществу; ЗСЛ отразил стремление господствующего класса укрепить роль церкви в условиях борьбы с пережитками язычества – идеологией неклассового общества.

Именно соответствие этого документа с переходными условиями от язычества к христианству, происходившее в условиях раннефеодального государства, обусловило популярность этого документа в стране, ставшей второй родиной ЗСЛ, – на Руси, где ЗСЛ помещался в Кормчих книгах и где были созданы сводная и пространная редакции этого памятника.

1970 г.

Возникновение памятников покаянной дисциплины Древней Руси в XI веке[57]

Обычные трудности, связанные с изучением памятников русского средневековья – анонимность и псевдонимность сочинений, отсутствие списков, современных изучаемому времени, – особенно ощутимы для XI в. Поэтому исследователю приходится искать следы упоминаний о епитимийниках XI в. в более поздних памятниках.

Чрезвычайную ценность для восстановления истории древнерусского церковного права представляет знаменитое Вопрошание Кириково, как сокращённо, хотя и не совсем точно, называют канонические ответы новгородского епископа Нифонта на вопросы Кирика, Ильи и Саввы[58]. В этом уникальном документе XII в., являющемся одновременно хрестоматией предшествовавшего периода развития церковного права и энциклопедией церковной жизни Новгорода XII в., содержится ссылка на какое-то сочинение митрополита Георгия (ок. 1070 г.). Процитируем те статьи Вопрошания Кирикова, в которых содержатся эти ссылки. Их три. Совершенно ясное упоминание о митрополите Георгии находится в ст. 101 Вопрошания:

нигдѣже…»[59].

Вторая ссылка на митрополита и Феодоса содержится в ст. 57, где зафиксировано запрещение быть с женой в Великий пост:

творити…»[60]

Третья ссылка содержится в ст. 20 Вопрошания:

помолча»[61].

Все три статьи – диалог между иеромонахом и доместником Антониева монастыря Кириком и новгородским епископом Нифонтом. Собеседники занимают в этом разговоре различные позиции: Кирик цитирует сочинение, автором которого считает митрополита Георгия русского, епископ Нифонт, возражая против положений, выдвинутых Кириком со ссылкой на авторитет митрополита Георгия, отрицает сам факт существования сочинений Георгия – «а нету того нигдеже».

Эти споры, зародившиеся в Новгороде в XII в. и проявившиеся с такой остротой в Вопрошании, породили противоположные мнения среди исследователей.

Первым историком, попытавшимся установить первоначальный состав сочинения митрополита Георгия, разыскать его среди огромного количества древнерусских епитимийников, был Е. Голубинский. Он писал: «Странную судьбу имело сочинение митрополита Георгия в период домонгольский. Как написанное митрополитом, оно, по-видимому, должно было получить всеобщую распространенность и стать до некоторой степени как бы официальным уставом Русской церкви. Однако этого вовсе не случилось. Спустя 50 лет после смерти митрополита Георгия, а может быть, и менее, о существовании его сочинения вовсе не знали епископы, и оно было известно только некоторым»[62]. По мнению исследователя, митрополиту Георгию принадлежала «Заповедь святых отец ко исповедающимся сыном и дщерем» (далее – ЗИСД)[63].

Устанавливая авторство ЗИСД, Е. Голубинский опирался на существование в её тексте положений, которые Кирик приписывал митрополиту Георгию,– установление о сорокоусте по живым, запрещение быть с женою в великий пост, правило о причастии жены священника. Указав на сложный характер ЗИСД, автор не решился установить первоначальный состав этого документа. Историк сводил все источники «Вопрошания Кирикова» к ЗИСД.

С резким возражением против гипотезы Е. Голубинского выступил А. С. Павлов[64]. Он справедливо критиковал историка церкви за отказ от установления первоначального состава ЗИСД. Если Е. Голубинский в диалоге Нифонта и Кирика опирался на мнение Кирика, то А. С. Павлов, указывая на противоречия между ЗИСД и нормами классического канонического права Византии, отрицал вслед за Нифонтом факт существования когда-либо сочинения митрополита Георгия[65]. С. И. Смирнов, автор источниковедческого исследования по истории древнерусского права, занял в этом споре компромиссную позицию – он признавал, что в руках у Кирика находилось сочинение, которое исследователь условно называет «Написанием митрополита Георгия русского и Феодоса», однако, по его мнению, ни митрополит Георгий, ни Феодосий Печерский в действительности не имели никакого отношения к этому сочинению[66]. (Подробнее на разборе предположений С. И. Смирнова мы остановимся ниже.)

По нашему мнению, решая вопрос о том, мог ли митрополит Георгий быть автором епитимийного сочинения, необходимо исследовать условия деятельности русской церкви в период, когда он управлял ею, тщательно проанализировать все сведения, имеющиеся в древнерусской письменности об этом митрополите, социально-политическую обстановку в стране.

Митрополит Георгий (упоминается в летописи под 1072 и 1073 гг.) – один из первых русских митрополитов[67]. Сведения о нём немногочисленны, хотя о нём говорится больше, чем о любом из его предшественников[68]. Летописные известия о митрополите связывают с печерским летописанием[69]. Впервые он упоминается в связи с канонизацией в 1072 г. князей Бориса и Глеба, вместе с князьями Ярославичами, переяславским и юрьевским епископами и игуменами монастырей, первым среди которых был назван Феодосий Печерский. Обращает на себя внимание связь между митрополитом Георгием и игуменом Печерского монастыря Феодосием. Во время игуменства Феодосия в Печерском монастыре был введён студитский устав, «от того же монастыря переяша вси монастыреве уставь: темь же почтень есть манастырь Печерьскей паче всехъ». Появление студитского устава печерское летописание связывало с приходом «из грек» митрополита Георгия, в свите которого был монах Михаил из Студитского монастыря, у которого Феодосий взял список устава.

О встречах между митрополитом и Феодосием сообщает и Кирик в «Вопрошании», добавляя характерный штрих: Феодосий слушал митрополита и записывал его высказывания[70]. Последнее упоминание о Георгии в «Повести временных лет» относится к 1073 г. Летописец, рассказывая об основании Феодосием Печерской церкви, отмечает, что «митрополиту Георгию тогда сущю в Грѣцехъ» [71].

Деятельность митрополита Георгия протекала в условиях напряжённой борьбы между христианством и язычеством на Руси. Особую остроту спор между христианством и язычеством принял в конце 60-х – начале 70-х гг. XI в.[72] Обострение борьбы увеличивает потребность в усилении контроля церкви над массами верующих, следовательно, возникают объективные предпосылки для разработки покаянного права применительно к условиям Древней Руси XI в.

Однако признание объективных условий для разработки покаянного права не отвечает на два главных вопроса, которые возникают при чтении статей Вопрошания Кирикова, содержащих упоминания о сочинении, приписываемом митрополиту Георгию: В чём причина скептицизма новгородского епископа Нифонта, сомневавшегося в принадлежности этих статей митрополиту? Можно ли отождествлять какой-то сохранившийся епитимийник с деятельностью Георгия?

Содержание статей, приписываемых митрополиту Георгию (разрешение сорокоуста по живым, требование воздержания в пост от жён, причастие попадьи у своего мужа), противоречит классическим положениям византийского канонического права, прекрасным знатоком которого был Нифонт. Отрицая каноничность этих статей, Нифонт высказывает поэтому сомнения в авторстве Георгия: «Такоже не ни напсавъ, рече, ни митрополитъ, ни Феодосъ»[73]. Эти противоречия классическому византийскому праву позволили А. С. Павлову высказать сомнение в существовании покаянного сочинения митрополита Георгия. Он писал «В содержании мнимо-Георгиева устава предоставляются такие странности, или, точнее говоря, нелепости, каких нельзя ожидать от митрополита-грека, если, конечно, не считать, что по своим понятиям и образованию он стоял гораздо ниже наших Кириков»[74].

Подобная трактовка упрощает вопрос и несправедливо причисляет автора древнейшего русского сочинения по математике, специалиста по хронологии, летописца Кирика к «сонму малограмотных попов».

Все три процитированных выше правила, принадлежавшие, по словам Кирика, митрополиту Георгию, встречаются уже в «Заповедях Св. отец», древнейший список которых дошёл до нас в глаголическом тексте XI в.[75] Древнейший русский текст, близкий к глаголическому, содержится в составе Устюжской Кормчей начала XIV в.[76]

Использование митрополитом Георгием в качестве источника для своего сочинения ЗИСД многое объясняет в истории первого русского епитимийника[77]. Митрополит Георгий, оказавшись во главе русской церкви в период острого столкновения христианства и язычества, обратился при разработке церковного права к покаянной литературе на славянском языке, в которой содержался готовый опыт применения канонического права к славянским странам, недавно принявшим христианство.

Специфичность источников, использованных митрополитом Георгием, обусловила особенности в содержании статей епитимийника, перечисленных в Вопрошании Кириковом. Отсюда противоречия с нормами византийского права, которые могут быть легко объяснимы временем и источниками возникновения епитимийника митрополита Георгия. Обращение к южно– и западнославянскому праву обусловливается не «невежественностью» митрополита или Кирика, как полагал А. С. Павлов, а сходством, близостью условий, в которых распространялось христианство в славянских странах и на Руси.

Как уже отмечалось выше, было предпринято несколько попыток установить на основании процитированных в Вопрошании статей текст епитимийника митрополита Георгия. Е. Голубинский нашел в ЗИСД статьи, приписываемые Кириком митрополиту Георгию. Историк церкви полагал, что ЗИСД является епитимийником митрополита Георгия. Содержание этого сочинения имело целью, по мнению Е. Е. Голубинского, преподать новым в христианстве русским наставления наиболее для них нужные, и по изложению оно не отличается последовательностью[78].

Е. Голубинскому резко возражал А. С. Павлов. Исследователь считал ЗИСД «худым номоканунцем», возникшим, по всей вероятности, в XVI в.[79] Автором ЗИСД он считал не «высокое иерархическое лицо», а простого клирика. Содержание ЗИСД указывает, по мнению А. С. Павлова, на происхождение этого документа из разновременных источников – болгарских и русских (к болгарским источникам он относил ЗИСД).

С. И. Смирнов, просмотревший большое количество древнерусских епитимийников, обнаружил в рукописи XIV-XV вв. текст, в котором также содержатся 3 правила, приписываемые митрополиту Георгию в Вопрошании Кириковом. Этот анонимный епитимийник С. И. Смирнов опубликовал, дав ему характерное название: «Написание митрополита Георгия русского и Феодоса»[80].

Следовательно, существуют два памятника, которые связываются исследователями с митрополитом Георгием: ЗИСД и «Написание митрополита Георгия русского и Феодоса». Епитимийники объединяет наличие в тексте трёх статей, приписываемых Георгию. Однако выше уже отмечалось, что все они имеют своими источниками славянское церковное право. Поэтому при установлении авторства епитимийников недостаточно только указать на этот признак, необходимо исследовать содержание всего епитимийника.

Исследователи, обращавшиеся к ЗИСД, обычно указывали на сложную структуру документа. Действительно, ЗИСД имеет три неравных части: первая – ст. 1-11, вторая – 12-129, третья – со ст. 130 и до конца[81].

Первые 11 статей рассматривают вопросы поста и пищи, причастия, венчания. Отличительная особенность этих статей в том, что действия, которые описаны в них, мог производить только митрополит. Рассмотрим подробнее эти статьи. В ст. 10 о причастии сообщается: «аще ли того Попове не дрьжат и епископы не учат их тому, то вси хотять о том слово ведати и за то к Богу в день судный – и митрополиты и епископы и Попове, то бо есть велико дело, а неисправлено в руской земли то, а Бога дѣля исправите, архиереи святители, много людии умирает в вас без причащениа святых тайн» (курсив мой. – Р П.)[82].

Подобное обращение к архиереям содержится и в ст. 11 ЗИСД, которая по содержанию близка к другому документу русского церковного права – «Каноническим ответам митрополита Иоанна II», сменившего Георгия на митрополичьей кафедре в Киеве[83]. В ст. 11 содержится требование обязательного венчального брака: «А се вѣедомо вы буди: без вѣнчания жон не поимати никомуже, ни богату, ни убогу, ни нищему ни работу (работну); без вѣнчания бо женитва беззаконна есть, а не благословенна и не чиста, но и тайный брак нарицают святыя книги. Вы архиереи и святители Божии, наказайте их вы без лѣности о всем в трезвѣ умѣ, то вашо дѣло есть, да и себе блюдите в чистотѣ и душь всѣх людии, порученных вам от Бога, да не стыдимся пред Богом на страшнем судищи»[84].

Ст. 10 и 11 написаны в форме обращения к духовенству. Характер этого обращения – к архиереям, епископам – не оставляет сомнения в иерархическом сане автора – им мог быть только митрополит. Обличение порядков в «Русской земли», «в вас» заставляет видеть в этом митрополите человека, прибывшего на Русь из другой страны.

Важное место в статьях первой части занимает вопрос об употреблении мяса в среду и пятницу, в господские праздники. В ЗИСД содержится разрешение в ««порозныя недѣля и в среду и в пяток мяса ясти бѣльцом»[85]. Подобное разрешение содержится в сочинении современника (и сотрудника?) митрополита Георгия – Феодосия Печерского, разрешавшего есть мясо в воскресные дни, а также «егда же ся приключить господъскиi праздъник в середу iли в пяток любо святыя Богородици iли 12 апостол, то яжь мяса»[86].

Ст. 1-11 явно указывают на то, что их автором был митрополит. Они связаны с проблемами, обсуждавшимися духовенством во второй половине XI в.

Датирующее указание содержится в статье, устанавливающей порядок причащений перед церковными праздниками. Здесь предписана необходимость причащений «на святую Борису и Глебу». Первый этап канонизации Бориса и Глеба относится к 1072 г. – времени управления русской церковью митрополитом Георгием[87].

Содержание второй части ЗИСД, значительно большей по объёму (ст. 12-129), отличается от первой. Прежде всего, во второй части ЗИСД отсутствует обращение от первого лица. Иной и состав будущих слушателей: если первая часть ЗИСД обращена к архиереям, то вторая – к приходским священникам, попам-исповедникам. Статьи второй части дают довольно полное представление о взаимоотношениях между священником и его «покаяльными детьми», устанавливают епитимии за разные нарушения требований церкви, регламентируют быт священников, определяют условия их поставления в сан.

Содержание второй части отразило ранние этапы распространения христианства в прежде языческой стране. Ст. 82, например, устанавливает «аще в поганьстве грехы будет створит, развее душегубства, а по крещение будет не сгрешил, станет попом». Из неё следует, что священником мог стать после принятия христианства недавний язычник.

Именно во второй части ЗИСД содержатся статьи, автором которых Кирик считал митрополита Георгия: 58 (о сорокоусте по живым), 59 (о причащении попадьи у своего мужа), 64 (о супружеской жизни в Великий пост). Кроме этих статей, на которые имеются ссылки Кирика, во второй части документа можно обнаружить значительное количество статей, содержание которых было известно в Новгороде в середине XII в. (судя по Вопрошанию Кирикову, ст. 31, 33, 34, 41, 46, 68, 72, 75, 108, находящиеся в ЗИСД). Вторая часть ЗИСД, следовательно, может быть датирована временем не позднее середины XII в., когда было создано Вопрошание Кириково.

Последняя третья часть ЗИСД выделяется отдельным названием – «Заповеди Св. отець». Содержание её близко к одноимённому памятнику, помещённому в составе Устюжской Кормчей XIV в. Исследователи доказали связь этого документа с древнейшими славянскими памятниками церковного права. Содержание третьей части памятника также отличается разнообразием ситуаций покаянной практики приходских священников.

Учёт сложной структуры ЗИСД, наличие в ней трёх отличающихся по содержанию групп статей позволяет, по нашему мнению, высказать некоторые предположения об обстоятельствах создания этого памятника. Очевидно, митрополит Георгий был автором только первой части ЗИСД. Другие же разделы памятника представляют собой подборку статей из славянских епитимийников. Им свойственно обращение к практике приходских священников. Практическая применимость этих статей епитимийников обусловила их широкую популярность в среде русских духовников, как об этом свидетельствует Вопрошание Кириково. Во второй и третьей частях ЗИСД митрополит Георгий выступал не как автор, а как редактор, отобравший наиболее нужные, применимые в практике духовенства, статьи. Эта роль митрополита Георгия, пользовавшегося юридическими материалами, разбросанными в различных южнославянских епитимийниках, объясняет, почему епископ Нифонт и Кирик по-разному оценивали правовое наследие митрополита Георгия. Кирик считал митрополита Георгия автором, а епископ Нифонт, знавший эти правила по другим епитимийникам и сомневавшийся в их канонической доброкачественности, отказывался считать автором этого сочинения митрополита. Поводом для сомнений Нифонта послужило и то, что цитированные Кириком правила относились, по нашему определению, ко второй части ЗИСД, т. е. к той, где «авторское начало» митрополита Георгия совсем не проявилось.

Главными задачами митрополита Георгия стали подборка и редактирование прежде уже существовавших в практике славянских стран статей епитимийников. Поэтому и название созданного при его участии памятника древнерусской покаянной дисциплины оказалось унаследованным от крупнейшего источника, применённого митрополитом Георгием, – «Заповеди ко исповедающимся сыном и дщерем».

Выше уже отмечалось, что С. И. Смирнов издал анонимный епитимийник. Исследователь назвал его «Написание митрополита Георгия русского и Феодоса». Основанием для подобного отождествления явилась близость статей этого епитимийника с положениями покаянного права, которые Кирик связывал с митрополитом Георгием. Действительно, правило 22 указанного епитимийника близко к ст. 101 Вопрошания Кирикова (о сорокоусте по живым); правило 9 – к ст. 59 Вопрошания (о причащении попадьи у своего мужа); правило 32 – к ст. 57 Вопрошания (о супружеской жизни в Великий пост). Однако в содержании так называемого «Написания митрополита Георгия русского и Феодоса» отсутствуют какие-либо указания на то, что оно было создано церковным иерархом. Этот документ адресуется только приходским священникам, отсутствуют какие-либо обращения к архиереям. Поэтому уже первый исследователь этого памятника – С. И. Смирнов – делал оговорку, предупреждая, что Написание вряд ли принадлежит митрополиту Георгию, как и запись этого памятника Феодосием Печерским[88]. Содержание Написания близко ко второй части ЗИСД. Сопоставим их:

По нашему мнению, Написание было одним из источников, которые использовались при работе над ЗИСД митрополитом Георгием.

«Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем» возникла, по нашему мнению, во второй половине XI в. в обстановке дальнейшего укрепления позиций церкви в Древнерусском государстве.

Содержание ЗИСД позволяет представить круг проблем, стоявших перед русской церковью в период правления митрополита Георгия. Среди них на первом месте стоит требование об исполнении важнейших обрядов христианской религии: поста (с детальнейшей регламентацией его проведения), провозглашения обязательности причастия, исповеди, позволявших контролировать повседневную жизнь Древней Руси. Высказывается и мнение церкви по отношению к зависимому населению Древней Руси, содержатся условия принятия в клир.

Остановимся подробнее на значении ЗИСД как исторического источника. Большое количество статей в составе этого документа со всей ясностью позволяет говорить о значительных пережитках язычества, с которыми постоянно приходилось сталкиваться в своей деятельности духовенству. Оно требовало обязательного венчального брака: «без венчания жен не поимати никому же, ни богат, ни убог, ни нищь, ни работен»[89]. Дохристианские формы брака продолжали сохраняться на всём протяжении XI века.

Ст. 35 ЗИСД говорит, что невенчанные жёны были даже у представителей клира (!). Это положение вызывает осуждение у митрополита: «Аще не венчался будеть с женою диак, недостоин поповьства».

Дальнейшее содержание этой статьи свидетельствует, однако, о широком распространении семьи, не освящённой церковью, с чем митрополит не мог не считаться. Для того, чтобы дьяк стал священником, ему достаточно «венчатися, аще и дети будуть»[90].

Языческие обычаи обличаются в пространной ст. 102, переведённой из какого-то византийского поучения. Очень интересна ст. 127, свидетельствовавшая о причудливом переплетении язычества и христианства: языческого поклонения «роду и рожаницам», культу предков и христианскому поклонению Богородице.

Часть духовенства прямо содействовала отправлению старых языческих обычаев, что вызывало протест митрополита. «Аще кто крестить вторую трапезу роду и рожаницам трепарем святыя Богородица, и той ясть и пиеть, да будет проклять»[91].

Критика христианства в условиях роста народных волнений и активизации язычества, обозначавшаяся так ясно во второй половине 60-х – начале 70-х гг. XI в., привела к появлению скептического отношения к важнейшим обрядам новой религии. Критики христианства на Руси отказывались почитать обряд причащения: «и комкания не мнить тела Христова»[92]. Подобные сомнения в одном из важнейших таинств христианства разрушали всю систему таинств христианства, подрывали связь между духовенством, церковью и жителями Древней Руси, так как отсюда логически вытекала необязательность исповеди и покаяния.

Критика христианства принимает также форму отрицания церковной иерархии, что также вызывало самое решительное осуждение со стороны митрополита: «Иже не мнить церковных санов богом даных апостол, да будеть проклят».

В ЗИСД содержатся статьи, специально посвящённые взаимоотношениям между духовенством и «покаяльными детьми». ЗИСД требует постоянного контроля над верующими со стороны духовенства. Наиболее ранний возраст для кающихся, упомянутый в этом документе, 8-10 лет[93]. Принцип несменяемости духовника ещё не успел оформиться в русской церкви ко второй половине XI в. Верующие могут сменить духовника, если он «отидеть далече», не передав своих «духовных детей» другому священнику.

В случае смерти духовника его прихожане не обязательно должны следовать его предсмертному совету в выборе нового «отца духовного», если это «нелюбо будеть детем». «Покаяние бо водно есть» – провозглашает ЗИСД. Церковь, тем не менее, стремилась поддержать постоянных духовников, ограничивать переходы верующих от одного к другому Сменить «отца духовного» можно было в тех случаях, когда священник оказывался «лют или невежа», блудник или человек, которого осуждают, – «на нь молвять». Однако окончательное право сменить «отца духовного» зависело от высших церковных органов[94].

Церковь отказывала верующим в праве критиковать такого священника. У него нужно было продолжать причащаться, «яко свята… а не грешна». Прекратить исповедание и причащаться у такого «святого» можно было лишь тогда, когда ему вообще запретили «литургисати»[95]. Право исповеди создавало возможность поставить под контроль церкви семью. Мужу и жене разрешалось исповедоваться у одного священника; вмешательство церкви в дела семьи проявлялось в требовании обязательного венчального брака и крещения, а также в регламентации интимной жизни[96].

Вопрос о поставлении священников занял важное место в ЗИСД. И здесь мы сталкиваемся с сильным влиянием старых дохристианских обычаев. Среди кандидатов в священники упоминаются дьякон, имеющий семью, не освящённую венчальным браком (ст. 35); язычник, совершивший любой грех, кроме убийства, но крестившийся и поэтому получивший возможность стать священником (ст. 83). В самом общем виде требования к будущим священникам сформулированы в ст. 61 ЗИСД: «Аще кто научится грамоте, и будет души не погубил, и жену понял девою, и будеть в татьбе не вязань, но ин грех сътворил да покается о нех ко отцу, и съхранеть епитемию, будет попом»[97].

Влияние западного католического права, проникшее в ЗИСД через южно– и западнославянские источники, сказалось в установлении размера епитимии в зависимости от места в клире: «Аще кто в гневе раскровавитца, а постится 70 дней, а поклон 200, а поп лето, а епископ 5 лет, а калугы 3 лет, а простець 8 дней»[98].

Однако в принципиальных вопросах, определявших статус духовенства, митрополит Георгий опирался на положения византийского канонического права. Здесь проявилось критическое отношение митрополита к источникам, использованным в ЗИСД. Так, несомненна полемическая заострённость использования митрополитом постановления Гангрского собора. Он цитирует довольно точно 4-е правило этого поместного собора, в котором проклинались отказавшиеся причащаться у женатого священника: «Аще кто разсмотряет от попа женатаго акы неподобно служившему, приношениа не примата, да будет проклят»[99].

Использование этого правила в ЗИСД носило подчёркнуто антика-толический характер, так как Гангрский собор западной церковью не признавался, и в католической церкви развилось положение о безбрачии священника.

Значительный интерес представляет вопрос об оценке взаимоотношений с «латинянами» в ЗИСД. Этот вопрос всегда являлся свидетельством внешнеполитической ориентации русской церкви и древнерусского государства. В епитимийнике митрополита Георгия содержится следующая формула русско-латинских отношений: «В латинскую церковь не подобает входити, ни пити с ними из единой чаши; ни ясти, ни понагия им дата»[100].

Эта формулировка ЗИСД близка к «Слову о вере крестьянской и о латинской», которое приписывается игумену Печерского монастыря Феодосию. Последний, обращаясь к князю Изяславу, убеждал его: «Вере же латиньстей не прелучайте ни обычая их держати, и комканья их бегати… ни с ним из единого судна ясти, ни пити, ни брашно их приимати»[101].

Сходство между нормами ЗИСД и «Слова» очевидно.

Близость митрополита Георгия и Феодосия Печерского, отмеченная в Вопрошании Кириковом, подтверждается и при сравнении епитимийника митрополита Георгия и «Слова» Феодосия Печерского. Эта близость не ограничивалась тем, что «Феодос… у митрополита слышав, напсал», а распространялась и на политические симпатии этих крупнейших деятелей древнерусской церкви своего времени. Тесные связи великого князя Изяслава Ярославича с католическими странами тревожили не только Феодосия, но и главу русской церкви митрополита Георгия.

С исторической ситуацией конца 60-х гг. связана, как нам кажется, ст. 89 ЗИСД: «Аще кто убиеть разбойника или ратнаго на нь пришедша, да прииметь епитемию за поллета за пролитие крове и засмотревше житие его»[102]. Представляется возможным высказать предположение, что она появилась в обстановке борьбы против польских войск, вторгшихся на Русь в 1069 г.

Епитимийник, возникший в начале 70-х гг. XI в., когда по всей Руси прокатились народные восстания, не мог не отразить социальные проблемы общества. Статьи ЗИСД интересны тем, что в них упоминаются не рабы – собирательный термин для обозначения различных категорий зависимого населения в большинстве церковных документов, – а челядины, хорошо известные по древнейшим памятникам светского права – договорам Руси с Византией и Русской Правде. Владелец, убивший челядина, назывался епитимьей «разбойник». Запрещалась продажа челядина «поганым» под угрозой отлучения от причастия на год, «а поклона колико ему отець духовный повелить»[103].

В ЗИСД мы находим ещё один источник установления зависимости, который отсутствует в Русской Правде: продажу детей. Митрополит рассматривает два случая: продажу ребенка, когда родители не объясняют причины этого поступка, и продажу, вызванную бедностью. В последнем случае епитимья сокращается: «Аще мати продасть детя свое, пост 8 лет; аще не имея продасть, 6 лет, а поклон 200 на день»[104].

«Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем», возникшая в начале 70-х гг. XI в., объединила в своем составе оригинальные статьи, принадлежащие митрополиту Георгию, с положениями, содержащимися в южно– и западнославянских епитимийниках и применимыми в условиях деятельности древнерусской церкви XI в. В содержании епитимийника сказывается сильное влияние дохристианских, языческих обычаев на различные стороны жизни древнерусского общества.

Этот памятник может использоваться как источник по истории Киевской Руси второй половины XI в. «Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем» остаётся ещё мало изученным документом и нуждается в дальнейшем исследовании.

1972 г.

Митрополит Иоанн II как канонист и дипломат[105]

Новый важный шаг в разработке церковного права Древней Руси был сделан в работах митрополита – грека Иоанна II.

Иоанн II происходил из кругов византийской интеллигенции; приняв монашество и выдвинувшись в среде духовенства, он был направлен на Русь митрополитом [106].

Иоанн II заслужил на Руси высокую оценку: «бысть же Иоанъ мужь хытръ книгамъ и ученью… рѣчисть же, книгами святыми утѣшая печалныя, и сякого не бысть преже в Руси, ни по немь не будеть сякъ»[107].

Мы рассмотрим два произведения Иоанна II – «Послание папе римскому Клименту III» (далее – Послание)[108] и «Правило церковное Иакову черноризцу» (далее – Канонические ответы)[109], так как епитимийник «Правило церковное Иакову черноризцу» тесно связано с Посланием Иоанна II.

Эти произведения возникли на Руси в условиях полемики между западной и восточной церквами[110], которая усилилась с 1054 г.[111] в результате их разделения, когда церковь боролась с многочисленными пережитками язычества. Эти произведения сообщают об «обычаях земли», которые уничтожались нивелирующим воздействием христианства, в них отразилось международное положение русской церкви и внешняя политика Византии в Древней Руси.

Большинство исследователей датирует Послание и Канонические ответы 1080-1089 годами.

Дата появления Иоанна II на престоле киевского митрополита была уточнена М. Д. Присёлковым. Ссылаясь на свидетельство об участии Иоанна II в поставлении ростовского епископа, М. Д. Присёлков считал, что Иоанн II прибывает на Русь в 1077 г.[112]

Остановимся сначала на Послании, адресованном «По всему священному и святому брату и съслужебнику Клименту, папе ветхаго Рима, Иоанъ худый, милостию божиею митрополит рускыи земле» (Ἰωάννου μητροπολίτου Ρωσίας ᾿επιστολη προς Κλήμεντα πάπαν τη҃ς πρεσβυτέρας Ρώμης).

Это был ответ на послание папы римского Климента III, ставленника германского императора Генриха IV, который вёл борьбу с папой Григорием VII Гильдебрандом.

Виберт, епископ Равеннский, был избран – по желанию Генриха IV – епископами, враждебными Григорию VII, под именем Климента III в 1080 г.

Обстоятельства, связанные с появлением послания русского митрополита папе (а точнее – антипапе) получили в исторической литературе различные объяснения.

В. Г. Васильевский полагал, что ответное послание могло появиться в самом конце пребывания Иоанна II на Руси – в 1089 г. Он считал, что это послание несёт на себе следы «жестоких обличений и нетерпеливых упреков», которые свидетельствовали о стремлении Алексея Комнина сблизиться с папой Урбаном II[113].

Е. Голубинский также считал, что Послание возникает в конце 80-х гг. XI в. По мнению Голубинского, оно явилось следствием посольства, отправленного Климентом III на Русь. Е. Голубинский, высказывает недоумение тем, что Климент III с просьбой об объединении церквей обращался к русскому митрополиту, а не к Византии[114].

М. Д. Присёлков указывал, что императору Генриху IV и его ставленнику папе Клименту III «завести сношения под предлогом обсуждения вопросов о церковном мире было выгодно для целей борьбы с Григорием VII, недостаточно, может быть, ясных для нас», и относил возникновение Послания к первым годам пребывания Климента III на папском престоле[115].

Мнение Е. Голубинского было поддержано Б. Я. Раммом. Считая, что послание папе Клименту III возникло в 1088-1089 гг., он связывает его с поездкой на Русь кардинала Григория, который, по мнению Б. Я. Рамма, возможно, «выполнял двойные дипломатические функции – конфессионального и матримониального характера», ведя переговоры о возможном воссоединении церквей и браке дочери великого князя киевского Всеволода Евпраксии с германским императором Генрихом IV[116].

Необходимо отметить, что Иоанн II, как русский митрополит, проводил политику константинопольской патриархии с учётом внутреннего и внешнеполитического положения Киевской Руси.

Важнейшими условиями для переговоров русского митрополита с римским папой – сторонником Генриха IV – должна была стать, на наш взгляд, поддержка (или, по крайней мере, – лояльное отношение) со стороны великого князя Всеволода Ярославича, а также заинтересованность Византии в улучшении отношений с Генрихом IV.

Периодом относительно спокойных взаимоотношений Руси с соседними католическими странами может быть время между 1077 г. – годом восстановления Изяслава на престоле великого князя – до 1085 г. – года бегства в Польшу сына самого «прозападного» князя в русской истории – Изяслава-Ярополка Изяславича – правнука польского короля Болеслава[117], и арестом Владимиром Мономахом членов его семьи: его матери – «ляхини», и его жены – Ирины, а затем предательским убийством в 1086 г. Ярополка. Семья Изяслава была известна своими контактами с «латинскими» государствами. Будучи изгнан братьями – Всеволодом и Святославом в 1073 г. из Киева, Изяслав обратился за помощью в Польшу, в Германию, к римскому папе Григорию VII, послав туда одного из своих сыновей – Ярополка. Григорий VII, верный своему принципу «давать и отнимать империи, королевства, княжества, герцогства, маркизаты, графства и (другие) владения своих людей», провозгласил Ярополка королем Руси[118].

В свою очередь молодой Ярополк будто бы соглашался на признание папы главой русской церкви. Конечно, это было невыгодно для византийской церкви, поддержавшей противника Григория VII – антипапу Климента III. Как ни мало значили слова о провозглашении Ярополка королём Киевского государства, они, тем не менее, не могли не вызвать неприязнь к Григорию VII у великого князя Всеволода.

В начале 80-х гг. XI в. Византийская империя переживала тяжёлую войну с норманским герцогом Робертом Гвискарским – союзником папы Григория VII[119]. Взаимная заинтересованность византийского императора Алексея Комнина и германского императора Генриха IV в успешном ведении войны против Григория VII и его союзника Роберта Гвискара могла служить причиной попыток улучшения отношений между церквами. Митрополит Иоанн II и ставленник Генриха IV Климент III в этой ситуации оказывались в положении дипломатических агентств, через которых велись переговоры по такому чрезвычайно сложному вопросу, как смягчение полемики.

Решающим моментом для датировки ответного послания Иоанна II является факт признания митрополитом антипапы Климента папой. Содержащееся в документе обращение – «Клименту, папе ветхаго Рима» (προς Κλήμεντα πάπαν τη҃ς πρεσβυτέρας Ρώμης)  – было возможно лишь к папе, действительно занимавшему престол римской церкви.

Климент III был интронизирован в Риме 24 марта 1084 г., после того, как Григорий VII был изгнан из города войсками Генриха IV. Нуждаясь в признании своей власти, Климент обратился на Русь. Послание Иоанна II свидетельствует о признании русской церковью прав Климента на римский престол.

Иоанн в данном случае не мог не отражать византийской политики. Как раз в 1084-1085 гг. Византия находилась в тяжёлом положении из-за борьбы с итальянскими норманнами, союзниками Григория VII. Естественно, что в борьбе двух пап византийской политике было выгодно поддерживать Климента III. После смерти Григория VII и отражения норманской опасности (в 1085 г.) Византия, как известно, не имела особых причин? поддерживать Климента III и признала Урбана II, считавшегося законным преемником Григория VII[120]. Трудно допустить, чтобы после 1085 г. византийская церковь и один из её митрополитов – Иоанн II – поддерживал Климента III.

Особенно улучшились отношения между византийскими патриархом и Урбаном II в 1088-1089 гг. В Константинополе обсуждалось письмо патриарху Николаю, состоялся церковный собор, посвящённый взаимоотношению церквей, на котором присутствовал представитель русской церкви (в сентябре 1089 г.)[121].

В этих условиях послание русского митрополита врагу Урбана II – Клименту III, выдержанное в умеренных тонах и шедшее вразрез с политикой византийского патриарха, было бы схизмой внутри православной церкви. Поэтому наиболее вероятным временем создания Послания, на наш взгляд, могут быть 1084-1085 гг.

Задаче улучшения отношений с Генрихом IV, противником Григория VII, вполне соответствовал тон ответного послания русского митрополита. Подавляющее большинство исследователей отмечали необычайно сдержанные для XI в. интонации полемического послания[122]. Иоанн II вовсе не собирался создать непроходимую грань между церквами в духе решений 1054 г. Он занял позу человека скорее недоумевающего, чем негодующего. «Не вѣмь бо, кый бѣсь лукавъ же и завистливъ, и истиннѣ врагъ и благочестiа супостатъ, иже таковаа прѣмѣни и братскую вашу и нашу любовь прѣмѣнивъ, отврьже всего христьянскаго съвькупления. Не бьхъма бо реку не хрестьяны вы (хрестьяны убо васъ Божiею благодатiю из начала знаемъ), но еже не въ всемъ вѣру держите хрестьанску, но въ мнозе раздѣляетеся»[123].

Иоанн II, говоря о латинских заблуждениях, значительно сокращает их список, по сравнению со списком константинопольского патриарха Михаила Керулария, который служил образцом для ряда авторов антилатинских посланий и поучений, возникших во второй половине XI в. Например, в послании Иоанна II прямо подчёркивается нежелание обострять полемику из-за несущественных вопросов. Он писал: «Хотель есмь и о удавленыхъ и о нечистыихъ животныхъ написати ти, и о мнисехъ, ядущихъ мяса, но си убо последи и подобнаа симъ, яже дажь Богъ последи исправите»[124].

Иоанн II, показывая противоречия между каноническими правилами и обычаями католической церкви, не считает эти противоречия непреодолимыми. Даже по вопросу о соединении церквей его ответ можно считать уклончивым. «И подобаетъ твоему священьству (Клименту III. – Р. П.), – пишет Иоанн II, – къ патрiарху Констѧнтина града, твоему брату по духу, послати и всяко тщанiе показати, да раздрушатся съблазни, и въ едино намъ единенiе быти»[125].

Просьбы, обращённые к папе Клименту III («аще хощеши, напиши къ нашему святому патриарху Коньстянтина града и тамо сущимъ святымъ митрополитомъ»), позволяют связывать тон Послания с внешней политикой Алексея Комнина, заинтересованного в союзе с Генрихом IV в первой половине 80-х гг. XI в.

Основным доказательством, применяемым Иоанном II, была ссылка на решения соборов, которые противоречат обычаям, установленным в современной ему католической церкви. «Въ тѣхже святыхъ съборѣхъ вси папеже, достойни святого Петра сѣдалища, единосмысленѣ въслѣдоваша и съпохвалиша», – пишет Иоанн II, перечисляя далее представителей римской церкви на вселенских соборах. Затем, цитатами из решений этих соборов, признаваемых римской церковью, Иоанн II критикует основные, на его взгляд, заблуждения римской церкви: служение на опресноках, учение о filioque, запрещение браков священнослужителей, несоблюдение поста в первую неделю четыре-десятницы, отличие от православной восточной церкви в процедуре совершения крещения, непризнание миропомазания, совершаемого священниками. Только в одном случае для доказательства своей правоты Иоанн II прибегает к цитированию правила поместного Гангрского собора. Использование решений именно Гангрского поместного собора не случайно. В этом нельзя не видеть резкого осуждения деятельности Григория VII, при котором принимается обязательность целибата, безбрачия белого духовенства. Это правило не соответствовало обычаям греко-православной церкви, и Иоанн II цитирует канон, особенно резко осуждавший попытки запретить служить женатым священникам, грозивший ослушникам проклятием (anathema esto)[126]. Митрополит Иоанн II следует в этом случае за своим предшественником – Георгием, также использовавшим это положением.

Связь между посланием папе Клименту III и Каноническими ответами Иоанна II – «Иоанна митрополита русского, нареченаго пророкомъ Христовымъ, написавшего правила церковная отъ святыхъ книгъ въ кратце Иакову черноризъцю», – яснее всего ощущается в вопросах, обсуждавшихся в греко-латинской полемике.

Иоанн II значительное место уделяет истолкованию спорных вопросов, гораздо большее, чем в епитимийнике митрополита Георгия. Относясь к служению опресноками как к одному из серьезнейших отступлений церкви от православия, «еже отъ многъ ересии начатокъ и корень», Иоанн II занимает сложную позицию, определяя взаимоотношения в быту православных и католиков – «опресночников». С одной стороны, он предупреждает, что с теми, кто «опрѣснокомъ служать и в сырьную неделю мѧса ядѧть в крови и давленину, сообщатисѧ с ними и служити не подобаеть». Но здесь же он начинает противоречить сам себе и допускает возможность общения, – «ясти же с ними, нужею суще, Христовы любве ради, не отинудь възбранно», и подчёркивает опасность крайностей, предупреждая излишних ревнителей чистоты православия, что от излишней ревности «зблазнъ сего, или вражда велика и злопоминанье родиться: подобает болшаго зла изволити меншее», – заключает Иоанн II.

Более категоричными выглядят запрещения общения, содержащиеся в «Слове о вере крестьянской и о латынской» игумена Печерского монастыря Феодосия и ЗИСД митрополита Георгия. Феодосий Печерский, обращаясь к киевскому князю Изяславу, убеждает его: «ни съ ними (латинянами) изъ единаго суди ясти, ни пити, ни брашна ихъ примати». Самое большее, что допускается Феодосием, это дать милостыню, но и то «въ ихъ судехъ. Аще не будеть у них судна, въ своемъ дати; потом измываша, дати молитву, занеже не право верують, нечисто живуть»[127].

Близко к Посланию Иоанн II решал вопрос об использовании в пищу «емлемыя животины пса, ли звери, ли орла, или иная птицѣ, а оумираеть, аще не зарѣзано будеть человѣкомъ»[128]; то есть той пищи, употребление которой считалось одним из грехов латинян.

Как в Послании, так и в поучении Иоанн II занимает по этому вопросу скорее увещевательную позицию. Он советует лучше следовать точному смыслу правил, нежели местным обычаям.

В прямой связи с полемикой стоит, на наш взгляд, 11-е правило ответов Иоанна II о поставлении женатых в клир. Это положение канонического права, как указывалось выше, на Западе отвергалось, потому что в 1073 г. папа Григорий VII ввёл правило безбрачия священников. Однако различие в назначении этих документов – послания римскому папе и поучения русскому духовенству – определили их специфику.

Если в послании Клименту III Иоанн II предстаёт как учёный богослов, не чуждавшийся использовать даже филологические наблюдения для доказательства выдвигаемых им положений, то в ответах духовенству он более категоричен. Его положение как главы русской церкви требовало чётких определений, применяемых в повседневной деятельности духовенства, потому Иоанн II полностью игнорирует в перечне ошибок латинян такой важнейший момент, как изменение в католической церкви символа веры – filiogue, но постоянно подчёркивает второстепенные, по его мнению, но зато более часто встречающиеся на Руси, и отсюда, более актуальные отступления от канонических образцов, как например, «скверноядение»[129].

Резкое осуждение со стороны Иоанна II вызывает попытка «дщерь благовернаго князя даяти замужь въ ину страну, идеже служать опреснокы и сквернояденья не отметаються». Иоанн II протестует: «недостойно зело и неподобно»[130].

М. Д. Присёлков писал: «Не разговоры ли о предполагаемом браке императора Генриха IV на Евпраксии (дочери великого князя Всеволода Ярославича), естественно, очень живые и настойчивые в Киеве, вызывали со стороны Иоанна II резкое осуждение». Связывая подготовку брака Евпраксии с появлением ответов Иоанна II, М. Д. Присёлков датирует ответы 1089 годом[131]. По нашему мнению, привлечение сведений о браке Евпраксии и Генриха IV не может дать серьёзных оснований для датировки Канонических ответов Иоанна II.

Брак Евпраксии с Генрихом IV был вторым (в первый раз она вышла замуж за графа саксонского Генриха Штаденского в 1083 г.). Как известно, после смерти первого мужа в 1087 г. она в Киев не возвращалась и часто посещала католический Кведлинбургский монастырь, аббатисой которого была Адельгейда[132], сестра императора Генриха IV. Поэтому маловероятным кажется предположение М. Д. Присёлкова о том, что второй брак Евпраксии-Адельгейды, уже принявшей католичество, мог вызвать специальное правило митрополита, осуждавшее великого князя.

Скорее всего, это правило носило «теоретический» характер в тех условиях, когда династические связи русских князей с иноплеменниками были чрезвычайно частыми. Достаточно вспомнить родственные связи отца Евпраксии – великого князя Всеволода Ярославича – родного брата французской королевы, тестя саксонского маркграфа, а затем тестя германского императора, свёкра принцессы английской, зятя византийского императора и находившегося в родстве с королями Швеции, Норвегии, Венгрии, с половецкими князьями, чтобы понять, что связывать возникновение церковного запрещения с каким-то конкретным браком князей с иноплеменниками довольно сложно.

Ответы Иоанна II дают представление о многообразности контактов населения Древней Руси с соседними народами. К «поганым» идут «коуплѧ ради» (пр. 28), с ними торгуют и «православной челядью» (пр. 22), иноверцы могут жить на Руси, и митрополит устанавливает ответственность за то, что люди едят с «погаными не вѣдагл» (пр. 19). Эти связи не всегда носили мирный характер – пр. 26 и 27 предусматривают возвращение из плена.

Важное место в деятельности духовенства XI в. занимала борьба с пережитками язычества.

Митрополит настаивал на обязательности выполнения важнейших обрядов христианской религии. Он требовал регулярности причащений в то время, когда «не причащаетьсѧ краицѣхъ рустѣи земли»[133]; правила свидетельствуют о сохранении значительных языческих пережитков среди населения, формально принявшего христианство. Ещё очень сильны языческие представления о браке среди простого люда, который считает, что «болѧромъ токмо и кнѧземъ вѣнчатисѧ; простымъ же людемъ, яко и меньшице, поимають жены своя с плясаньемь и гуденьемь и плесканьемъ » [134].

Правила прямо связывают поклонение языческим культам и невыполнение требований церкви о семейной жизни. «И еже жруть бесомъ и болотомъ и кладеземьъ, и иже поимаються, безъ благословенья считаються, и жены отметаються, и свое жены пущають и прилепляються инемъ, иже не принимають святыхъ таинъ ни единъю летомъ, аще не от отца духовнаго связани будуть ни причащатися и ты веси яки темь всемъ чюжимъ быти нашея веры, отвержены от зборныя церкви» (пр. 15)[135].

Иоанн II подробно говорит о положении духовенства. В ответах затрагиваются вопросы различной важности – от того, во что могут одеваться священники «великыя ради зимы», до процедуры образования новых епископий на территории Киевского государства.

В Канонических ответах содержится критика белого духовенства; им запрещается посещать пиры у мирских людей, если там устраиваются «игранье и плясанье и гуденье» (пр. 16, 24)[136]; указывается, что в монастырях «часто пиры творять, съзывають мужа вкупе и жены, и в техъ пирехъ другъ другу преспеваеть, кто лучей створить пиръ» (пр. 29)[137]. Ответы Иоанна II направлены на укрепление иерархической дисциплины духовенства – они запрещают самопоставления в иерейский сан, совершение службы без повеленья своего епископа, осуждают епископов, отказывающихся ехать на собор к митрополиту (пр. 31).

Иоанн II широко использовал в ответах положения канонического права, в памятнике упоминаются правила Василия Великого.

Влияние условий Древней Руси сказалось в определении наказаний в Канонических ответах. В отличие от документов светского права – Эклоги, Прохирона, включенных в византийские номоканоны, и их славянских переводов – Законов Судного Людем и Градского Закона, ответы Иоанна II отвергают членовредительство и смертную казнь как меру наказания. Так, говоря о наказание за волхование, он предупреждает, что виновных нельзя «не до смерти убивати, ни обрѣзати сихъ телесе: не бо приимаеть сего церковное наказанье и оученье»[138]. По Эклоге, за подобное религиозное преступление устанавливалась «казнь мечом» (Эклога, тит. XVII, 42, 43), или конфискация и изгнание (Эклога, тит. XVII, 44)[139]. Ссылка на необходимость епитимий встречается у Иоанна II лишь в тех случаях, когда он цитирует церковный канон (пр. 23-25, 33). Но и в этих случаях он избегал точного определения срока и характера епитимьи.

По тому, как Иоанн II определяет позицию церкви по отношению к нарушениям обрядов христианства, можно увидеть опасение иерархов церкви слишком крутыми мерами отпугнуть население Руси, – среди которого ещё сильны были пережитки языческих верований, – от христианства.

Канонические послания митрополита Иоанна II – это ценные документы по истории XI в.

Послание папе Клименту III, возникшее, по всей вероятности, в 1084-1085 гг. сразу же вслед за интронизацией Климента в Риме, свидетельствует о заинтересованности в признании прав папы, ставленника Генриха IV на Руси.

Канонические ответы дают яркую картину быта населения Древней Руси с сильными пережитками доклассового общества.

Источником Канонических ответов и Послания Иоанна II Клименту III была каноническая синтагма в XIV титулах без толкований. Близость переводов текстов канонической синтагмы в XIV титулах, содержащихся в послании Клименту III, Канонических ответах и Ефремовской Кормчей, а также перевод правил патриарха Сисиния о браке, содержащийся в ответах Иоанна II и в Новгородской Софийской Кормчей, позволяют связывать эти сочинения Иоанна II с переводом дофотиевского Номоканона, послужившего основой для развития русской редакции Кормчих книг.

1971 г.

Формирование удельных школ покаянной дисциплины в XII веке

Поучения игумена Андреевского монастыря Григория и митрополита Климента Смолятича

Второй период в разработке древнерусского покаянного права существенно отличается от начального этапа создания церковного права Древней Руси. Значительно расширяется география возникновения епитимийников. Наряду в Киевом, епитимийники создаются при епископских кафедрах в столицах удельных княжеств и земель. Возрастают размеры церковной собственности, важнейшее место в которой занимают сёла с зависимым населением, совершенствуется церковный аппарат, но в то же время политически возрастает зависимость епископов – церковной администрации – в княжествах от своих князей, ослабевают связи с митрополией. Все эти процессы нашли своё отражение в документах древнерусского покаянного права, возникавших в XII – начале XIII в.

Огромная масса епитимийников XII–XII вв. остаётся до сих пор неизученной, неопубликованной. При выявлении источников самое большое значение приобретают Вопрошание Кириково и Поучение новгородского архиепископа Ильи (Иоанна), в которых (и, прежде всего – в Вопрошании Кириковом) содержатся ссылки на предшествовавшие им документы, являющиеся важной вехой в развитии права древнерусской церкви.

Документы церковного права возникали в обстановке острой политической борьбы, развернувшейся в Древней Руси, переживавшей процессы феодальной раздробленности. Авторы канонических сочинений – одновременно с этим и участники политической борьбы, нашедшей отражение в их сочинениях. Поэтому, изучая покаянное право, необходимо остановиться на политических условиях деятельности церковной иерархии в XII в.

Середина XII в. характеризуется напряжённой борьбой за великое княжение соперничавших феодальных группировок. Киевское княжество, сохраняя значение политического центра Русской земли, оказалось глубоко захваченным процессами феодальной раздробленности. На Киевской земле столкнулось стремление князей превратить это княжество в наследственную собственность с боярским сепаратизмом, добивавшимся контроля над властью киевского князя[140].

Великий князь Всеволод Ольгович (1139-1146) на снеме князей в 1145 г., сославшись на предшествовавшую практику передачи Киева в роду Владимира Мономаха, провозгласил своим преемником Игоря Ольговича. «А се аз мольвлю: оже мя бог поиметь, то аз по собе даю брату своему Игореви Киев»[141].

Святославичам не удалось удержать Киев в своих руках: смерть 1 августа 1146 г. великого князя Всеволода Ольговича послужила сигналом к восстанию. В этом восстании недовольство широких народных масс княжеской администрацией – тиунами Всеволода Тудором и Ратшей, нежелание горожан оказаться в наследстве у Олеговичей, было использовано группировкой боярства (сторонников переяславского князя Изяслава Мстиславича), пригласившей этого князя в Киев[142], в обход, казалось бы, уже провозглашенного великого князя Игоря Ольговича, в верности которому клялся и Изяслав Мстиславич на снеме в 1145 г.

Изяслав Мстиславич, используя поддержку части киевского боярства, смог разгромить войска своего соперника – Игоря Ольговича.

Различные аспекты политической борьбы в средине XII в. получили объяснение в исследованиях советских историков. Исключение составляет лишь вопрос о роли церкви и участии церковных иерархов в этих событиях. Между тем, изучение его могло бы, на наш взгляд, дополнить картину политической борьбы. Древнерусская церковь в середине XII в. являлась крупным феодалом, обладавшим значительным политическим влиянием. Князья церкви, тесно связанные с интересами местного боярства, также принимали участие в схватках княжеских группировок. Особое место отводилось здесь главе русской церкви – митрополиту. Напрасно было бы представлять митрополитов безразлично взирающими на политическую обстановку в стране. Митрополиты-греки прекрасно представляли себе роль древнерусских земель в международной обстановке, быстро ориентировались в перипетиях княжеских столкновений, стремились осуществлять политику в интересах Византийской империи среди сложных дипломатических комбинаций древнерусских князей.

В свою очередь, княжеская власть также учитывала влияние церковной организации, как показал Изяслав Мстиславич. Одним из первых мероприятий, осуществлённых этим князем после захвата Киева, стало провозглашение нового митрополита[143]. Важность этой меры для князя становится ясной, если мы учтём, что Изяслав прибег к ней во время открытых военных действий против Юрия Долгорукого и князей-Ольговичей. Новому митрополиту предстояло занять вакантный с 1145 г. митрополичий престол. Его предшественник – митрополит Михаил – оставил этот пост после какого-то конфликта с великим князем Всеволодом Ольговичем. Подробности его скрыты от нас умолчанием (едва ли не умышленным) со стороны прекрасно осведомлённого летописца.

Красноречивое умолчание Ипатьевской летописи заставляет вспомнить, что именно в 1145 г. на встрече черниговских князей и Изяслава Мстиславича было принято решение о передаче Киева в отчину Ольговичей. Это решение не отвечало интересам киевского боярства и главного претендента на киевское княжение – суздальского князя Юрия Долгорукого. Между князьями, стремившимися утвердиться в Киеве, существовали и внешнеполитические расхождения – Всеволод Ольгович и Изяслав Мстиславич ориентировались на союз с католическими странами – Польшей и Венгрией, воевавшей с Византией; суздальский же князь Юрий Долгорукий поддерживал союз с Византийской империей[144]. «Отставка» митрополита Михаила носила, по всей вероятности, насильственный характер и была связана с его «просуздальскими» симпатиями. По сведениям В. Н. Татищева, Михаил не уехал в Константинополь, а умер в 1147 г. в Киеве[145]. Конфликт между частью духовенства и великокняжеской властью был унаследован и Изяславом Мстиславовичем. Духовенство включилось в феодальную распрю. Среди противников нового великого князя оказался туровский епископ Аким; киевляне, сторонники Изяслава Мстиславовича разгромили не только владения дружинников Игоря Ольговича и Всеволода, но и монастырей[146].

В этой обстановке Изяслав Мстиславович пытался укрепить своё положение, заручившись поддержкой со стороны высшей церковной иерархии. Он предложил на митрополичий престол монаха Зарубского монастыря Климента Смолятича. Этот выбор диктовался рядом соображений: Зарубский монастырь был расположен неподалёку от Переяславля, места последнего княжения Изяслава, на берегу Днепра, около переправы[147] и поэтому монастырь был хорошо известен переяславскому князю. Зарубский монах Климент Смолятич заслужил у современников восторженную оценку за свою учёность: «Книжник и философ так, якоже в Руской земли не бяшеть»[148].

Великий князь попытался придать своему желанию иметь своего ставленника митрополитом видимость канонической законности. Для поставления нового митрополита был созван церковный собор. В роли теоретика, взявшегося объяснить нарушение обычной практики назначения митрополита из Константинополя выступил черниговский епископ Ануфрий, стремительно сменивший свои политические симпатии, превратившись из противника в сторонника Изяслава Мстиславовича[149].

«Аз сведе, – заявил он на соборе, – яко достоить съшедшеся епископом митрополита поставит»[150]. Каноническим обоснованием «самопоставления» Климента Смолятича должно было стать, как свидетельствует эта фраза, 1-е правило Св. апостолов «епископъ отъ дъвою еппоу ли отъ трии да поставленъ боудеть»[151].

Однако противники ставленника Изяслава – Климента Смолятича владели не хуже черниговского епископа умением маскировать свою политику цитатами канонического кодекса. Новгородский епископ Нифонт и смоленский епископ Мануил протестовали: «Не есть того в законе, яко ставити епископом митрополита; но ставить патриарх митрополита»[152]. Возражения Нифонта и Мануила соответствуют толкованиям византийских канонистов на 1-е правило Св. апостолов, согласно которым в первом правиле речь идёт не об избрании в собственном смысле слова (ή ψήφος), а только о церковно-литургическом посвящении (ή χειροτονία) – хиротонии. В противовес первому правилу Св. апостолов, они ссылались на 4-е правило 1-го Вселенского собора, согласно которому митрополит утверждает результаты выборов епископа.

Это правило, позволявшее контролировать избрание на высшие церковные должности, имело важные политические следствия: неслучайно в комментариях знаменитых византийских канонистов право избрания епископами митрополита фактически сводится на нет за счёт подчёркивания решающей роли патриарха[153].

Необычные обстоятельства провозглашения митрополита, противоречившие обычаям, политические споры вокруг прав самого великого князя Изяслава Мстиславича создали сложную обстановку для деятельности нового главы русской церкви. «Мнози же убо о сем негодоваху, и от епископов, и от прочих священных, и от иночествующих, паче же на князя Изяслава Мстиславича негодоваху»[154]. Смысл споров, развернувшихся вокруг прав «самопоставленного» русского митрополита, далеко не сводится к столкновению между русскими епископами и епископами-греками. Сторонники этой точки зрения вынуждены прибегать к натяжкам. А именно: предавать забвению факт того, что главный противник Климента Смолятича – новгородский епископ Нифонт – был пострижеником Киево-Печерского монастыря, что противоречит версии о его греческом происхождении[155]. Среди епископов, современников событий конца 40-х годов XII в., мы находим владимирского епископа Феодора, скорее всего, грека[156], не поддержавшего, тем не менее, Нифонта и Мануила. Споры вокруг прав митрополита Климента Смолятича велись на чисто политической основе, и каноническое право использовалось как форма, к которой прибегали обе стороны для оправдания своей позиции.

В обстановке ожесточённой политической борьбы митрополит использует большой арсенал средств для борьбы со своими противниками. Он «научал» князя Изяслава против своего главного врага – новгородского епископа Нифонта. Новгородский владыка, вызванный в Киев Изяславом и Климентом, был заточён в 1149 г. в Печерский монастырь, откуда был освобождён лишь после захвата Юрием Долгоруким Киева. «Бегал пред Климом» другой противник митрополита – смоленский епископ Мануил. Наряду с этим, Климент в борьбе со своими многочисленными противниками прибегает к оружию литературной полемики. Сохранилось любопытное свидетельство этому – ответное послание митрополита одному из своих противников – пресвитеру (священнику) Фоме[157]. Значение послания далеко выходит за рамки частной переписки. Климент пишет, что письмо Фомы он с радостью прочёл перед многими «послухы и пред кнзем Изѧславом тобою преславное ко мнэ писанjе». В свою очередь, и своё письмо Климент адресует не только (и не столько) князю: «Аще и писах, но не к тебэ но кнзю»[158] (скорее всего, смоленскому князю Ростиславу Мстиславовичу).

В этой переписке-полемике неожиданно большое место уделяется некоему Григорию, на которого ссылаются и Фома, и Климент. Григорий предстаёт в послании как лицо очень авторитетное, иначе трудно было бы объяснить частые упоминания о нём в переписке между двумя княжескими дворами. Митрополит вынужден считаться с его мнением, хотя тот и был «учителем» Фомы, противника Климента Смолятича, и поддерживал своего ученика. Климент был знаком с Григорием: «U Григорѧ бесэдовах есмь w спсенiе дшевнэмь, а егда коли порекох, ли uкорих Григорѧ, но еще исповэдаю, яко не токмо праведенъ, но и прпdбнъ» [159].

Однако, расточая похвалы Григорию, Климент не отходит от главного, полемического направления своего послания. Он критикует Григория за то, что Фома, ученик Григория, недостаточно подготовлен для того, чтобы быть духовником (выскажем предположение – княжеским): «Но обаче того, аще не uчиль тѧ, то не вэдэ, ткуду хочеши поручившаѧ тебе дша руководити. Григорю бо и тебэ того не вэдати»[160].

Отказываясь от обвинений в тщеславии, которые адресовал митрополиту Фома, Климент сам обвиняет своих противников в стяжании: «Но чюдо рекши ми – славишис, да скажю ти сущих славы хотящи, иже прилагают дом к дому, и села к селом, изгои же и сѧбры, и бърти, и пожни, лѧда же и старины. T них же окаанный Климь зелw свободен, нъ за домы, и села, и борти, и пожни, сѧбрь же и изгои, землю д лакти, идеже гроб копати»[161].

Кто же был этот Григорий? Среди участников бурных событий середины XII в. епископ с именем Григорий отсутствует. То обстоятельство, что Григорий обвиняется в стяжательстве, не позволяет видеть в нём просто монаха, хотя бы и пользовавшегося большим авторитетом. Вернее всего видеть в нём игумена одного из монастырей. В летописании упоминается игумен Андреевского (Янчина) монастыря, основанного дочерью великого князя Всеволода Ярославича Анной (Янкой), – Григорий[162]. Впервые мы находим его среди игуменов киевских монастырей в 1115 г. в связи с новым этапом канонизации Бориса и Глеба. Значительно более подробные сведения о нём содержатся в летописи в связи с усобицей, вспыхнувшей в 1127 году в Черниговской земле, но захватившей и Киевское княжество. Андреевский игумен Григорий, «любим бо бе преже Володимером (Мономахом. – Р.П.), чтен же ото Мъстислава и ото сих людей», активно выступил против участия великого князя в усобице. Он собрал собор духовенства (летопись замечает: «митрополита же в то время не бяше») и снял с князя Мстислава Владимировича ответственность за нарушение им клятвы помогать одному из участников усобицы, «рекоша… на ны будеть тот грех». Мстислав уступил.

Есть серьёзные основания отождествлять Григория, упоминавшегося в послании Климента Смолятича, с игуменом Андреевского монастыря. И тот, и другой чрезвычайно авторитетны в среде духовенства; обвинения в стяжании, предъявленные митрополитом Григорию, очень подходят для игумена княжеского монастыря. Григорий, ставший игуменом родового монастыря Всеволодовичей при Владимире Мономахе, был, безусловно, авторитетной личностью для всех многочисленных потомков Владимира Мономаха, нередко враждовавших между собой. Обращение к нему как к третейскому судье в споре между князьями Мономаховичами выглядит вполне естественным. Собственные же политические симпатии игумена ясно видны из переписки между пресвитером Фомой и Климентом Смолятичем, где Григорий критикует ставленника Изяслава – Климента Смолятича.

И в переписке, и в рассказе летописи подчёркивается «учительная» деятельность Григория. Это позволяет предпринять поиски его сочинений. В древнерусской письменности существует большое количество произведений, приписываемых Св. Григорию Богослову, Григорию Нисскому, Св. Григорию и т. д. Исследователи уже давно отмечали, что значительная часть этих сочинений не принадлежит византийским авторам[163], а являются оригинальными русскими сочинениями. Переписчики, стремясь сделать сочинение более авторитетным, часто приписывали его создание отцам церкви – Иоанну Златоустому, Василию Великому, Григорию Богослову; причём нередко титулы приписывались к сочинениям реальных древнерусских авторов, соименных «отцам церкви» [164].

Сочинения, приписываемые в древнерусской письменности Григорию Богослову, не представляют исключения среди огромного количества текстов, приписываемых «отцам церкви». Среди тех, которые подписаны именем Григория, следует выделить действительно принадлежавшие византийскому автору Григорию Назианзину (ок. 326-389), оставившему после себя огромное количество произведений: 45 поучений, 243 письма, 507 стихотворений[165]. Они стали известны на Руси сразу же после принятия христианства; древнейший славянский перевод 13 слов Григория Богослова сохранился уже в рукописи XI в.[166] Авторитетность Григория Богослова способствовала тому, что и в югославянских странах создавались сочинения, приписанные, но не принадлежавшие ему.

Эти документы проникли и в древнерусскую письменность. Укажем на «Наказание Григория черноризца» (иногда – «О пользе душевней», «Слово Св. Григория о милостыни», «Поучение папы римского Григория о чтении книг»), один из вариантов «Слова некоего калугера», содержавшегося в Изборнике Святослава 1076 г. С апокрифической, скорее всего, юго-славянской литературой связаны «Григория Богослова слово о божественной литургии» (или «Слово откровения»), а также «Св. Григория Богослова толк» – символ веры, отличающийся от обычного[167].

Особое место среди сочинений Григория Богослова занимают те из них, которые подвергались существенной переработке в духе задач, стоявших перед древнерусской церковью. Переписчики, стремившиеся приспособить их к местным условиям, фактически создавали на основе этих документов новые, оригинальные произведения, насыщенные материалом окружавшей их жизни. Ценнейшим источником по истории древнерусского язычества является «Слово Св. Григория, изображено в тольцех о том, како первое погани суще языци кланялися идолом и требы их клали, то и ныне творят»[168]. В поучении «Св. Григория Богослова» (Минея общая конца XV – начала XVI в. // РГБ. Ф. 173. № 77. Л. 315, 315 об. и след.) можно обнаружить выдержку из 39-го слова Григория Богослова, объединённую механически с древнерусским сочинением об обязанностях духовника. Цитата из 32-го слова Григория Богослова помещается в поучении «Григория Богослова. О Попове, что богу отвещаем аще порученное нам душа человеческыа изгубим…», помещённое в каноническом сборнике XVI в. (РГБ. Ф. 113. № 521. Л. 287 об.-288) и в Диоптре с прибавлениями XV в. (РГБ. Ф. 304. № 192. Л. 244 об. и след.).

Наконец, говоря о сочинениях, приписываемых Григорию, следует указать как на оригинальные древнерусские сочинения:

1. Два поучения Григория о пьянстве, изданные А. И. Соболевским[169];

2. Приписанный Григорию В. Н. Бенешевичем епитимийник «А се пръвая спасенная преданна вам предаю»[170];

3. «Св. Григория Богослова поучение попом. Слышите убо, в отеческых заповедех глаголеть; аще имаши разум, како учити кающагося и опитепьи противу грехом даяти». Опубликовано А. И. Алмазовым[171];

4. «Поучение попом святого Григория Богослова. О Попове бога вышняго слуги, внимайте собе и стаду вашему…» Находится в списках XV в. в Диоптре с прибавлениями (РГБ. Ф. 304. № 192. Л. 239, 239 об.-241), в Соловецкой Кормчей 1493 г. (ГПБ. Солов. № 858. Л. 1-4). В списках XVI в. содержится в канонических сборниках, в Дубенском (ГПБ. СПб. дух. акад. № 129), описанном И. И. Срезневским[172]; БАН. 45.10.4. Л. 162 об.-164; РГБ. Ф. 113. № 523. Л. 83-85 об.; № 566. Л. 70 об.-73[173].

Это поучение не опубликовано. Текст поучения по двум древнейшим известным спискам был опубликован мной в диссертации[174].

5. Другое сочинение с именем Григория, обычно помещаемое с предыдущим поучением: «Поучение Св. Григориа Богослова. Слышите, что глаголеть господь о нас: «Жатва, рече, приспе многа, а делатель мало…»». Содержится в Соловецкой Кормчей 1493 г. (Л. 2-4); в канонических сборниках XVI в. (РГБ. Ф. 113. № 523. Л. 85 об.-87; № 566. Л. 69-70 об.; БАН. 45.10.4. Л. 164-164 об.); в каноническом сборнике XVII в. (ГПБ. Погод. № 1615. Л. 71 об.-72); в толковании Номоканона XVII в. (ГИМ. Хлуб. № 79. Л. 43-45). Поучение опубликовано мной в приложении к кандидатской диссертации по списку Соловецкой Кормчей 1493 г.[175]

А. И. Соболевский обнаружил в Софийском сборнике XIV-XV вв. (ГПБ. Соф. № 1262. Л. 78 об.) «Слово отца нашего Григория Богослова. Аще купець на вся дни ращитаеть, что бысть ему прикупа, а мы почте не поскорбем…»[176]. Это слово в большинстве списков приписывается Иоанну Златоустому и помещается вслед за поучением с именем Афанасия, либо как составная часть поучения (например, в Соловецкой Кормчей 1493 г., в каноническом сборнике XVI в. – БАН. 45.10.4), либо в качестве самостоятельного сочинения, в других канонических сборниках. Это «Слово…» опубликовано мной в диссертации в составе «Поучения Святого Афанасия» – «О пастыри, что мы творим…»[177].

Предпринималась попытка найти автора этих сочинений среди иерархов русской церкви. А. И. Соболевский, издавая два поучения с именем Григория, обратил внимание на то, что в одном из списков «Слово Григория Богослова ко всем Христианом о пьянстве» называется «Поучением философа епископа «Бе(ло)городъского». По мнению исследователя, это сочинение принадлежало белгородскому епископу по имени Григорий, которого А. И. Соболевский считал автором и других сочинений, подписанных этим именем. Стремясь связать авторство издаваемых сочинений с белгородской епископией, исследователь указал на одну деталь в тексте поучения: проповедник, обращаясь к слушателям, говорит о себе: «несмь пастырь вашь… В пастыря бо место оставлен есмь вам». А. И. Соболевский считал, что это поучение было произнесено в Киеве во время исполнения проповедником некоторых обязанностей отсутствовавшего митрополита. Заменить же митрополита мог, по мнению исследователя, только белгородский епископ, являвшийся как бы викарием киевского митрополита[178].

Догадке А. И. Соболевского противоречит, прежде всего, отсутствие в списке белгородских епископов человека по имени Григорий[179]. Далеко не всегда обязанности митрополита во время его отсутствия исполнял белгородский епископ. Выше мы уже приводили пример того, что некоторые функции митрополита (организация церковного собора) принимал на себя андреевский игумен Григорий, «съвъкупивъше сбор иереискы»[180].

Другое мнение об авторстве сочинений, приписываемых Григорию, высказывал В. Н. Бенешевич. Указав на то, что издаваемый им документ относится к домонгольскому времени, он писал: «Если бы можно было придать значение имени Св. Григория, то следовало бы иметь в виду, что за XII век известен среди русских иерархов один только Григорий, архиепископ Новгородский (1186—1193)»[181].

Однако имя Григорий применялось к этому новгородскому владыке очень редко, он был известен под своим светским именем Гавриил, а не монашеским именем Григорий. Именно светское имя Гавриил употреблялось во всё время управления им новгородской церковью[182]. Исключение составляют только два случая. Первый. Запись о смерти архиепископа: «Преставися Гаврила, архиепископ новгородьскыи, месяца майя в 24… и положен бысть в притворе святыя София, посторонь брата, нареченаго в чърнецьсте Григории»[183]. Эта запись сама по себе свидетельствует о редкости употребления этого имени применительно к хорошо известному Гавриилу, так как имя Григорий приписывается его брату – архиепископу Илье-Иоанну. Во второй раз это имя упоминается в перечне новгородских архиепископов, но не во всех списках. В Комиссионном списке НИЛ в перечне архиепископов мы также встречаем имя Гавриил[184]. Гипотезе о новгородском происхождении этих документов противоречит также содержание произведений, приписываемых Григорию.

Новгородские особенности документов покаянной дисциплины хорошо известны. В середине – второй половине XII в. в Новгороде создаётся значительное количество церковно-юридических документов (Вопрошание Кириково, Поучение архиепископа Ильи-Иоанна, Правило «Аще двоеженец», «Правило о церковном устроении»). Наличие общих черт в новгородских памятниках второй половины XII в. позволяет говорить о новгородской школе древнерусского покаянного права, одним из важнейших признаков которой явилось использование Вопрошания Кирикова, применение в числе канонических источников Ефремовской Кормчей и Номоканона Иоанна Постника. Эти отличительные особенности отсутствуют в сочинениях, приписываемых Григорию.

Автором рассматриваемых сочинений являлся, по нашему мнению, игумен расположенного в Киеве Андреевского (Янчина) монастыря Григорий. В пользу этого утверждения может свидетельствовать тождественность имён; подписание рядом с именем Григория определения «Святой» перекликается с обращением Климента Смолятича к учителю Фомы-Григорию «его же и свята рек не стыжюся»; послание Климента Смолятича Фоме и рассказ летописи о событиях 1127 г. подчёркивает учительную деятельность игумена Григория, адресованную к священникам, и поучения, подписанные именем Григория, так же обращены к духовенству.

Повторю, что в исследуемых текстах с именем Григория полностью отсутствует влияние новгородских документов покаянной дисциплины.

Содержание Поучений игумена Григория можно свести к трём основным сюжетам: обличение современного ему духовенства; требования к причастию, исповеди и покаянию; укрепление института духовничества.

Григорий резко критикует духовенство: «Уже полон мир попов, но на дело божие редцеи ся обретаеть»[185]. Невежество духовенства мешает, по его мнению, исполнению прямых обязанностей священников, поэтому он пишет: «Аще ли не веси, луче не приимати в покаяние, да не погубиши себе и тех людей, и тако будет мука неразумному попови, иже не весть, како учити, како ли за грехи заповедь дати»[186].

В условиях победившего христианства, упрочения материального и политического положения духовенства находилось немало желающих «ради леготы и чти» стать священниками. Этих людей меньше всего волновали заботы о том, как «к спасению привести» свою паству, их волнуют мирские заботы – «только мирьская мыслять».

Игумен пишет: «А мы, священницы, всегда пищу и одежу приемлем, нетрудящеся ядим чюжая хлебы, а небрежением не имам книг никоторых почитати, толко имение берем, села же и кони различный, ризы и кузнь женам, како се не зло?» (курсив мой. – Р 77. )[187].

Это высказывание не только прекрасно характеризует положение духовенства и церкви в Древней Руси XII в., но и имеет, на наш взгляд, непосредственное отношение к полемике между Климентом Смолятичем и пресвитором Фомой, учеником игумена Григорием. Климент Смолятич, воспользовавшись тем, что изложение Григория велось «от первого лица», распространил на Фому и его учителя обвинительный смысл «признания» Григория, Климент Смолятич противопоставил себя тем, кто «прилагают дом к дому, и села к селом, изгои же и сѧбры, и бърти, и пожни, лѧда же и старины», заявив, что ему вместо всего этого достаточно «землю д\ лакти, идеже гроб копати».

Священник должен быть образцом применения христианских норм в быту. Эта мысль проходит через всё содержание поучений. «Подобно есть собою образ даяти, свое исправя житье…, аще съгрешить простець, вина ему до себе; а что священник сьедеет, то всим людем соблазна, хотять бо рещи: сами того не творять»[188].

Между тем быт этих «образцовых христиан» был далёк от желанного идеала. «Прьвое бо всего пьянства удаляитеся, сами бо весте – во мнозе питьи всего горее души пагуба»[189]. Предупреждение своё игумен аргументирует, не жалея красок для обличения вреда пьянства вообще и при исполнении обязанностей священника в частности. Сравните с текстом, опубликованным А. И. Соболевским: «Мнити празникъ великъ, егда вси лежать, яко мрт\ ви t пьянства, яко идоли; uста имущее – и языкъ не гл\щь, очи имущее – и не видѧще, нозе имуще-не ходѧще. Кто достоино васъ оплачеть, тако uмилно t пьянства гыбнущимъ. Нэсть чл\ка, оканьнее пъяницэ»[190].

В пьянстве игумен Григорий видит причину всех основных нарушений правил нового, христианского быта, усиленно насаждавшегося церковью. «Егда бо uпиваетеся, тогда блудите, и играете, плищете, поете, плѧшете, в сопэли сопете…»[191], и так далее и тому подобное.

Особую опасность пьянство представляет в быту священников. «Се бо есть съблазн людем, – содержится в тексте, автором которого я считаю игумена Григория, – аще рано пьеть и еже гневается… упився вечери без памяти, а утро служите, угажаете человеком, а не богу. Зло бо и с другом беседовати похмолну, в мнозе питьи лют есть грех, а телу болезнь, а души пагуба везде и укор, а церковнаго стояния нету права»[192]. В тексте, опубликованном А. И. Соболевским, – «Пьяница же пивь всъ д\нь, многажьды же и до полунощи, како можеть востати на службу црк\овную»[193].

Ещё митрополит Иоанн II указал на обычай приглашать духовенство на пиры. Митрополит не протестовал против этого обычая, он лишь предупреждал от крайностей: священники должны покидать пир, когда начинается «игранье и плясанье и гуденье»[194]; он не одобрял пиры, на которые «съзывають мужа вкуп'Ь и жены»[195].

Вызывает возражение также отношение к устройству пиров светскими людьми в монастырях как к своеобразному соревнованию: «и в тех пирех друг друга преспеваеть, кто лучей створить пир»[195].

Игумен Григорий уделяет важное место в своих сочинениях взаимоотношениям между духовником и его «духовными детьми».

Духовник, по мнению Григория, практически не сменяем; в случае же смерти «духовные дети» должны сообщать ему свои старые грехи. Здесь мы видим важные изменения в отношении к духовнику, выразившиеся в положении о несменяемости духовника. Если епитимийник митрополита Георгия разрешал поменять исповедника, требуя непрерывности покаяния, исповеди и причастия, то в первой половине XII в. исполнение этих таинств связано с несменяемым духовником. Эти изменения свидетельствуют об усилении влияния церкви на массы верующих, об укреплении церковной иерархии.

Григорий подчёркивал ответственность священников при определении покаяния, предупреждал их от крайностей: советовал «wпитемьи противu грэхомъ даяти по разсоужению», учитывать положение верущих: «аще е c ремественикъ, или воин, или соудия, или богат или оубог, или немощен или работен бuдет»[196].

Епитимию игумен советовал увеличивать постепенно, не отталкивая верующих чересчур строгими наказаниями. Игумен прибегает к образному сравнению: «аще лише меры вложити в корабль, то погрязнеть и имение все погубить; тако же и мы, подадим заповедь великую, они же, отчаявшись, ни мала не створят, и погибнеть неразумный в вашем разуме; но исперва яко млеком напаяти, яко младенца да по малу, яко в разум пришедше… начнуть добро творити божия заповеди». Интересно отметить, что в сочинениях Григория в значении слова епитимия употребляется так же слово заповедь («за грехы заповедь дати»).

При установлении епитимии Григорий ссылается на «отечьские заповеди», «устав, иже святим апостоли взакониша, отци святии утвердили». В них скорее всего можно видеть славянские или древнерусские епитимийники. Канонические документы византийской церкви в качестве источников, по-видимому, не использовались. Жанр поучений позволил Григорию широко воспользоваться патристикой. Григорий цитирует Евангелие, Иоанна Златоуста. Важная социальная информация содержится в епитимийнике, которые В. И. Бенешевич приписывает Григорию. В этом документе есть требование, близкое к уставу Владимира – давать десятину «от всего имениа, от злата и серебра, и от кун и от скота и от живота, где кому будеть любо, или святам церквам или попом, или нищим, или на искуп пленным, или работным, или в узах дрьжимом»[197].

С уставом Владимира сближает также и требование неподсудности княжескому суду «игумена и чернца, и попа, и диакона, и ключаря, и проскурницы».

В отношении социальных конфликтов автор епитимийника занимает увещевательную позицию. Его рекомендации сводятся к предложениям «сребра в резы не давати никому, же, ни жита в приспы…, насилия не деяти, а судити право на мзде, лготы ради души своей, …от всего сердца всяку злобу отложити…, а менши человек стареишаго почти, а друг друга любовию имей». Касаясь положения зависимого населения, он советует, «кому будеть любо, старыя работники на свободу отпущати». В. И. Бенешевич, исследовавший этот епитимийник, указал в числе его источников устав Владимира, Русскую Правду, «Поучение к сыном и дъ-шерем духовьными».

В большинстве канонических сборников вслед за «Поучением попом святого Григория Богослова» и «Поучением святого Григория Богослова» следует «Поучение святого отца Афонасия» (Соловецкая Кормчая 1493 г. // ГПБ. Солов. № 358. Л. 4-5; Диоптра с прибавлениями, XV в. // РГБ. Ф. 304. № 192. Л. 272-274; Канонические сборники XVI в. // РГБ. Ф. 113. № 566. Л. 73-74 об.; № 523. Л. 89 об.-91; а также в других сборниках). Это поучение пока не привлекало внимание исследователей. Между тем, содержание документа чрезвычайно близко к тому кругу проблем, которые рассматриваются в предшествовавших поучениях игумена Григория. В ряде списков «Поучение Св. отца Афанасия» объединяется со Словом, автором которого является игумен Григорий[198]. Неизменность, с которой поучение автора с именем Афанасия сопутствует сочинениям Григория; близость проблем, рассматриваемых в этих документах, свидетельствует, на наш взгляд, об общих условиях возникновения. Установление авторства сочинения «святого отца Афанасия» затруднительно. Имя Афанасий встречается среди духовных лиц домонгольской Руси нечасто. Нам известно два случая, нашедших отражение в летописях. Первый: игумен Васильевского монастыря в Киеве, участвовавший в хиротонисании ростовского епископа Кирилла (1231)[199]. Второе упоминание находится в перечне русских митрополитов в Комиссионном списке Новгородской первой летописи [200] – после митрополита Никифора (6 дек. 1104 – аир. 1121) и перед Феодором и Никитой (1122 – 9 марта 1126)[201].

Сведений в летописи об Афанасии и Феодоре мы не имеем. Скорее всего, это люди из митрополичьего причта, участвовавшие в управлении в период отсутствия митрополита. Упоминание Афанасия в период 1121-1122 гг. хронологически совпадает с временем деятельности игумена Андреевского монастыря Григория, встречающегося в летописях, как указывалось выше, под 1115-1127 гг. Можно предположить, что сотрудником Григория был Афанасий, исполнявший какие-то обязанности вместо отсутствовавшего митрополита в 1121-1122 гг.

Сочинения Климента Смолятича и, в особенности, игумена Григория, не являясь епитимийниками в собственном смысле слова, затрагивают, тем не менее, целый ряд вопросов, связанных с покаянным правом, с положением древнерусского духовенства.

Существовали ли епитимийники, автором которых был Климент Смоля-тич? Как и в предыдущих случаях, стремясь установить факт существования канонического сочинения, мы обращаемся к Вопрошанию Кирикову. Этот документ является своеобразной хрестоматией древнерусского церковного права ΧΙ-ΧΙΙ вв. Однако трудно ждать сколько-нибудь объективной оценки деятельности Климента Смолятича от одного из его главных противников – новгородского епископа Нифонта, автора ответов на вопросы Кирика и его коллег, новгородских священников.

В Вопрошании мы находим сравнительно многочисленные ссылки на Клима – Климента Смолятича (ст. 21, 30, 38, 43 вопросов Кирика и 4-я статья вопросов Саввы). В этих статьях рассматриваются обрядовые вопросы и регулируется интимная жизнь верующих. В вопросах Кирика и ответах Нифонта не содержится прямой ссылки на сочинение, принадлежащее Клименту Смолятичу. 21-я статья содержит ссылку на обычаи монастыря, «иде-то Клим», в 38-й статье мнение Климента Смолятича излагается постольку, поскольку он там есть данные об обычаях константинопольских монастырей[202], в 43-й статье излагается ответ новгородского епископа на вопрос Климента Смолятича, заданный им по поручению полоцкого епископа. Мнение самого Климента Смолятича по вопросам, связанным с канонической практикой, мы находим в 3-й статье Вопрошания Кирикова и в 4-й статье вопросов Саввы. В этих правилах содержится определение условий причащения для холостых людей, взаимосвязь между причастием и семейной жизнью верующих. Эти вопросы получили подробное освещение уже в епитимийнике митрополита Георгия – «Заповеди ко исповедающимся сыном и дщерем» (ст. 8, 31, 41, 43).

Вопрошание Кириково не даёт представления о составе епитимийника Климента Смолятича, не цитирует положений, которые могли бы быть путеводными для поисков сочинения Климента Смолятича. Сколько-нибудь оригинальные положения Климента Смолятича не могли «пробиться» в каноническое сочинение его противника, новгородского владыки. Это значительно усложняет поиски епитимийника Климента Смолятича.

Среди епитимийников, опубликованных С. И. Смирновым, находится Изложение правилом апостольским и отеческим. Заповеди святого монакануна[203]. Публикатор этого епитимийника указал на связь между статьёй «о совокуплении», содержащейся в этом документе, и 24-й статьёй Вопрошания Саввы в особой, древнейшей редакции Вопрошания Кирикова. Это дало основание датировать статью «о совокуплении» серединой XII в.[204] Хронологически этот епитимийник сближается со временем деятельности митрополита Климента Смолятича. К этому можно добавить ряд признаков в содержании документа, свидетельствующих об отношении его к спорам, развернувшимся в середине XII в. Уникальность Изложения правилом апостольским и отеческим… обуславливается прежде всего тем, что оно открывается статьёй о процедуре поставления епископа, попа и дьякона. Эта статья опирается на то же самое правило Св. апостолов, которое использовалось сторонниками Климента Смолятича для оправдания его «самопоставления» – «Два или 3 епискупи поставляют единого епископа. Един поставляет попа или диакона и прочаа пречетники»[205]. С обстановкой XII в. связана 48-я статья – «о утопленном попе». Статья епитимийника требует, чтобы в случае подобной смерти священника «в ризах погрести и правити по нем»[206].

Этот же случай рассматривался в другом документе – в Новгородской 1-й летописи. В тексте, автором которого является сотрудник Нифонта Кирик, сообщается о факте, по-видимому, удивившем Кирика, опытного канониста, поэтому и оказавшемся, несмотря на незначительность, в составе летописи, «в лето 6653… в то же лето утописта два попа, и не да епископ над ними пети»[207]. Этот же случай, только в более общем плане, рассматривается в 52-м правиле Вопрошания Кирикова. Эта статья представляет собой запись беседы, состоявшейся между Нифонтом и Кириком. Кирик, слышавший о запрещении епископа петь в ризах над непокаявшимся человеком (частный случай – утонувший священник), пришёл за разъяснениями. Нифонт объяснил причину этого: «тебе поведаю, Кюриче; того ради възбраниваю инем, ать и другый бояся того же, аже без риз поють, покаються»[208].

Распоряжения Нифонта находятся в таком разительном противоречии с епитимийником, современным Вопрошанию Кирикову, что напрашивается мысль о двух противоположных школах толкования канонического права. Как свидетельствуют споры вокруг прав Климента Смолятича на митрополичий престол, для середины XII в. можно говорить о существовании новгородского и киевского направлений толкования канонического права, связанных с именами Нифонта и Климента Смолятича.

Время возникновения Изложения правилом апостольским и отеческим… (середина XII в.), наличие в нём ссылок на 1-е правило Св. апостолов – теоретическое обоснование прав Климента Смолятича, резкие противоречия между Вопрошанием Кириковым и Изложением по вопросу о похоронах утонувшего священника позволяют сближать этот епитимийник с окружением Климента Смолятича.

Изложение имеет своими основными источниками апостольские правила, изложенные по Кормчей Книге – Номоканону, что объясняет заголовок епитимийника – «Изложение правилом апостольским и отеческим. Заповеди святого монокануна»[209]. Другим важным источником Изложения стал епитимийник митрополита Георгия – «Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем». Близость между этими документами проявляется в следующих статьях:

Епитимийник адресован преимущественно к духовенству, в том числе и к высшему – к епископам (ст. 1-20, 22, 41, 38). Вторая половина документа предназначена, главным образом, священникам и дьяконам. Большое количество заимствований из ЗИСД обусловило содержание этого документа. Центральное место среди статей Изложения занимают те, которые рассматривают подробности совершения литургии.

Укажем на некоторые оригинальные статьи этого епитимийника. 28-я статья Изложения («А попа не достоит ни к роте вести, и на послушство») дополняет положения церковных уставов, изымавших клир из юрисдикции светской, княжеской власти. Священник не мог привлекаться к судебному процессу даже в качестве свидетеля.

30-я статья Изложения рассматривает сложный случай духовнической практики – может ли «духовный сын» священник стать вследствие каких-либо обстоятельств исповедником своего «духовного отца»? Епитимийник отвечает на этот вопрос отрицательно: «зане отець ему был». В уже упоминавшейся выше 48-й статье Изложения, об утопленном попе, содержатся указания на процедуру похорон священников, умерших без покаяния. Эта статья получит в дальнейшем развитие в составе епитимийника «Аще двоеженец», приобретя ярко выраженный социальный характер, отсутствующий в Изложении.

Значение Изложения как документа покаянного права русской церкви состоит, по нашему мнению, в оформлении киевской школы толкования канонического права.

1973 г.

Формирование новгородской школы толкования канонического права

Канонические ответы новгородского епископа Нифонта и их источники

Политическая автономия княжеств, превратившихся в самостоятельные государства, способствовала усилению власти епископа. Церковное право перерабатывается с учётом специфических условий развития отдельных княжеств и земель. Центральное место среди документов церковного права, созданных в это время, занимают знаменитые канонические ответы новгородского епископа Нифонта (далее – Канонические ответы), получившие в Новгородской Кормчей 1280 г. название «Се есть въпрашание Кюриково, еже въпраша епископа ноугородъского Нифонта и инѣх»[210]. Среди лиц, принявших участие в создании этого документа, – люди, сыгравшие важную роль в политической и культурной истории Древней Руси, и в особенности – в жизни Новгорода.

О епископе Нифонте – авторе ответов на вопросы священников – до момента появления на епископской кафедре в Новгороде известно немного[211].

Обстоятельства появления Нифонта в Новгороде также не совсем ясны. В перечне новгородских архиепископов о его предшественнике лаконично, но многозначительно сообщено: «Иван Попьян, седев 20 лет, отвержеся архиепископья; сего не поминают»[212]. На его место был назначен Нифонт.

Нарушение практики назначения епископа (обычно он сменял умершего предшественника) заставляет подозревать причины политического характера. Μ. Н. Тихомиров связывал отречение Иоанна со столкновением между торгово-ремесленными элементами Новгорода и новгородской церковью, следствием которого стал устав Всеволода, уменьшивший привилегии епископа в пользу сотских и иванских старост как представителей Новгорода. Новгородское летописание не сообщает ни о деятельности предшественника Нифонта, ни о причинах, почему «отвержеся архиепискупъи» Иван Попьян[213]и почему «сего не поминають». Зная о том, что сотрудники Нифонта были связаны с летописанием[214], нельзя не видеть здесь цензуру новгородского владыки, по каким-то причинам замалчивавшего Ивана Попьяна.

Период управления Нифонтом новгородской церковью (1130-1156) характеризуется усилением борьбы за политическую независимость Новгорода («за вольность в князьях»), ростом политической борьбы внутри самого Новгорода между различными соперничающими группировками боярства, ориентировавшимися на три основных группы враждующих князей: старших Мономаховичей – Мстиславичей, младших Мономаховичей – Юрьевичей, и черниговских князей – потомков Олега Святославича[215].

Какова же была политическая ориентация новгородского епископа? Какую из княжеских группировок поддерживал он? Этот вопрос, представляющий несомненный интерес – не только для истории древнерусского церковного права, но и для истории Новгорода, – не получил в исторических исследованиях последних лет достаточного освещения. Рассмотрим сведения о политической деятельности Нифонта. В 1134 г. произошёл конфликт между новгородским князем Всеволодом Мстиславичем и главой русской церкви митрополитом Михаилом (1129-1145). В условиях враждебных отношений между Суздальским княжеством и новгородским князем митрополит «посла запрещение на весь Новъгород». Для того чтобы улучшить отношения, в Киев было послано посольство. После переговоров в Киеве митрополит вместе с посольством прибыл в Новгород.

Присутствие Михаила отвечало интересам тех групп Новгорода, которые выступали против суздальской политики Всеволода Мстиславича. Позиция митрополита была расценена в Новгороде как явное пособничество суздальскому князю Юрию Владимировичу Долгорукому С митрополитом поступили в Новгороде как с агентом этого князя. – «И восхоте Михаил митрополит ити в Киев, и не пустиша его Новгородци, и не токмо его, но ни единаго человека его, дабы весть не была в Суждале и в Ростове»[216].

Ссора между митрополитом и Всеволодом Мстиславичем происходила на фоне борьбы политических группировок внутри Новгорода: «Почаша мльвити о Сужьдальстѣи воинѣ новъгородци и убиша мужь свои и съвъргоша и с моста в суботу Пянтикостьную» [217].

Епископ Новгорода не мог оставаться безучастным свидетелем этих событий. Он упоминался в числе инициаторов посольства в Киев за митрополитом[218], что не могло не усилить антикняжескую, антивсеволодовскую группировку в Новгороде. Как епископ, он должен был подчиняться политическим решениям митрополита, тем более что именно Михаил ставил Нифонта в епископский сан[219].

События 1136 г., о которых повествует на страницах Новгородской летописи сотрудник Нифонта – учёный монах Кирик, – уже давно приковывают внимание историков. В результате восстания Всеволод Мстиславич вместе со своей семьёй был заключён под стражу на епископский двор, а затем и изгнан из Новгорода. В Новгород был приглашён Святослав Ольгович. По мнению С. М. Соловьёва, Нифонт был дружен со Святославом Ольговичем, и поэтому сторона, приверженная Мстиславичам, враждебно относилась к епископу[220]. Однако сообщение летописи содержит сведения об открытой враждебной демонстрации, предпринятой епископом по отношению к Святославу Ольговичу. «В то же лето оженися Святослав Олговиць Новогороде, и венъцяся свои попы у святого Николы; а Нифонт его не веньця, ни попом на сватбу, ни церенцем дасть, глаголя: не до стоить ея пояти»[221].

Политика Святослава Ольговича привела к углублению конфликта между Новгородом и Суздалем, Новгород оказался изолированным от основных источников получения хлеба. В результате блокад ухудшается положение горожан, хлеб дорожает: «и стоя все лето осьмьнъка по 7 резан»[222]. В этих условиях на первый план выдвигалась необходимость улучшения взаимоотношений с Суздалем. В числе сторонников союза с Суздалем, с младшими Мономаховичами находилось также новгородское купечество, заинтересованное в расширении новгородско-суздальской торговли.

По нашему мнению, к этой, достаточно противоречивой по своему социальному составу, группе можно отнести и новгородского епископа. Неслучайно поэтому великий князь Всеволод Ольгович арестовал в 1139 г. посольство во главе с Нифонтом, узнав, что из Новгорода вновь был выгнан его брат Святослав Ольгович, а переговоры о приглашении на новгородский престол другого представителя князей Ольговичей завершились отказом новгородцев: «Не хощем сына твоего княжити у нас с Новогороде, ни брата твоего, ни племяни твоего, ни хощем племяни Владимира Мономаха князити у нас»[223]. В Новгород был приглашён сын Юрия Долгорукого – Ростислав. Никоновская летопись связывает приглашение Ростислава с Нифонтом. Новгородцы – сторонники приглашения сына суздальского князя – «совещашася с епископом их Нифонтом, и укрепиша князя Ростислава Юрьевича крестным целованием на их воли»[224].

Проюрьевская политика епископа ярко проявилась во время бурного княжения Изяслава Мстиславича. Любопытно отметить, что она часто расходилась с тем направлением политики, которую проводили новгородские князья Мстиславичи. В 1148 г. Нифонт был послан в Суздаль для заключения мира между Новгородом и Суздалем. Новгородская летопись подчёркивает два уровня взаимоотношений между Юрием Долгоруким и Нифонтом, проявившихся при этой встрече, – личный и официальный. Нифонт был принят Юрием «с любовью», новгородский епископ служил в главном соборе Суздаля, он договорился о возвращении в Новгород арестованных Юрием купцов и новоторжцев, вернулся в Новгород «с цьстию», но мир между Новгородом и Суздалем подписан не был[225]. Решительное осуждение Нифонтом «самопоставленного митрополита» Климента Смолятича и его покровителя – Изяслава Мстиславича – не представляется нам случайным явлением, лежащим в сфере рассуждений о самостоятельности или зависимости русской церкви, а объясняется всей политикой новгородского владыки. Этот конфликт подготовился уже насильственной отставкой митрополита Михаила и наиболее острую форму приобрёл в период военных действий между Юрием Долгоруким и Изяславом Мстиславичем и его союзниками в 1149 г. Нифонт был вызван в Киев, где вновь подтвердил своё несогласие с назначением Климента: «не достоине есть стал, оже не благословен есть от великаго сбора, ни ставлен»[226]. Эта критика деятельности великого князя, замаскированная под догматы канонического права, закончилась новым заточением Нифонта, на этот раз – в Печерском монастыре. Освобождение к Нифонту пришло лишь с войсками Юрия Долгорукого, захватившего Киев. Именно Нифонт был послан к Юрию в 1154 г. с приглашением княжить в Новгороде его сыну – Мстиславу Юрьевичу[227].

Как показывают приведённые факты, новгородский епископ сохранял последовательность политических симпатий в очень быстро менявшейся ситуации в Новгороде. Ориентация на суздальского князя отвечала интересам части новгородского боярства, купечества, связанного торговлей с Суздалем, известной части городского населения, жизненный уровень которого зависел от поставок в Новгород суздальского хлеба. К этой группировке относился епископ Нифонт. Его симпатии нашли своё отражение и в Канонических ответах, как мы рассмотрим ниже.

В создании Канонических ответов принимали участие наряду с епископом его сотрудники, сыгравшие в дальнейшем важную роль в истории новгородской церкви. К епископу за разъяснениями различных спорных вопросов обращался иеродьякон и доместик новгородского Антониева монастыря Кирик. Это автор древнейшего русского сочинения по хронологии, продолжатель летописца патриарха Никифора, один из авторов НПЛ[228]. Среди участников работы над Вопрошанием мы находим нескольких будущих епископов Новгорода: в 45-й статье упоминается игумен Аркадий (Оркадий) из Успенского монастыря[229], первый выборный епископ Новгорода, занявший кафедру после смерти Нифонта. После смерти Аркадия новгородским епископом был выбран другой сотрудник Нифонта в работе над Вопрошанием – священник церкви Св. Власия на Волосовой улице Илья (Иоанн) (1165-1186)[230]. Илья – автор 28 вопросов, заданных Нифонту, а также самостоятельного канонического сочинения, написанного им, уже будучи новгородским архиепископом.

Среди священников, обращавшихся с вопросами к Нифонту, упоминается также Савва. По нашему мнению, с этим сотрудником Нифонта связана запись в НПЛ, сделанная в 1162 г.: «томь же лете у Святого Духа съшествия поставиша игуменом Саву»[231]. Среди других новгородцев упоминается епископский монах Лука-Евдоким (Овдоким), игуменья Марина; содержатся ссылки на практическую деятельность духовенства. Из-за того, что к работе над Вопрошанием был привлечён сравнительно широкий круг новгородских священников, мы можем обнаружить в этом документе специфически-новгородскую традицию толкования канонического права, ответы на вопросы, возникавшие из конкретной практики духовенства. Как отмечал Μ. Н. Тихомиров, Вопрошание даёт нам представление об интимных взглядах высшего новгородского духовенства на общественную жизнь, преломленную через призму церковных обрядов[232].

Возникновение Канонических ответов Нифонта связано с большой работой по пересмотру и исправлению многочисленных епитимийников, применявшихся священниками. Эта задача возникла в связи с усилением роли новгородского епископа. Авторы Вопрошания – это новгородские священники, которые приходили к епископу за разъяснениями каких-то спорных вопросов духовнической практики, за проверкой канонической «доброкачественности» используемых ими епитимийников. Мы уже отмечали роль Вопрошания для поисков канонических документов XI – первой половины XII в. (сошлёмся, в частности, на уже рассмотренные выше епитимийники митрополита Георгия и Климента Смолятича).

Богатство источников, использованных в Вопрошании, заслуживает специального рассмотрения. Этот документ свидетельствует о знакомстве авторов со всеми основными редакциями Номоканонов византийской церкви. В Вопрошании цитируются Номоканоны Иоанна Постника, в XIV титулах без толкования, в 50 титулах (Иоанна Схоластика). Исследованиями А. С. Павлова и С. И. Смирнова, тщательно изучавших источники Вопрошания, убедительно доказано, что тексты канонов цитируются по Номоканону XIV титулов в так называемой дофотиевской редакции, близкой к Ефремовской[233]. Вместе с Ефремовской Кормчей к работе над составлением Вопрошания привлекалась Кормчая Иоанна Схоластика (Устюжская, или Румянцевская Кормчая) (РГБ. Рум. № 290)[234]. Номоканон Иоанна Лествичника широко использовался для определения условий покаяния[235].

Характеризуя использование канонического материала византийской церкви, интересно отметить, что критический характер использования источников проявился и по отношению к этому вполне доброкачественному с церковно-юридической точки зрения материалу. Кирик прочитал Нифонту выдержку из правила Тимофея Александрийского, и епископ утвердил (!) содержащееся в правиле положение: «И аз, рече, такоже молвлю тебе»[236]. Авторитет новгородского владыки в этом случае сказался выше, чем у канонического текста перевода византийской Кормчей.

Одним из важнейших источников Вопрошания стала Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем (ЗИСД), епитимийник митрополита Георгия. Подробность, с которой ЗИСД рассматривала деятельность духовенства, житейские ситуации, подлежавшие регламентации церкви, делало ЗИСД соблазнительным, хотя в каноническом отношении далеко небесспорным документом. Это обстоятельство обусловило обстоятельства использования ЗИСД. В своих вопросах Кирик, как правило, цитировал норму ЗИСД, которая комментировалась, уточнялась или отвергалась Нифонтом. Вот один типичный пример этому. В 31-й статье ЗИСД содержится норма, ставящая семейную жизнь священника в зависимость от его службы: «Аще поп литургимисать хощет во вторник, то в понедельник съблюдаеться в ту нощь»[237]. Кирик спрашивает Нифонта, излагая ту же ситуацию и говоря почти теми же словами: «Попоу слоужити в недѣлю, а пакы будеть слоужити ему в въторник; досътоить ли ему съвкупитисѧ с подружьеми межю тѣмь?» Нифонт ответил на этот вопрос комментарием к правилу ЗИСД: «Расмотривше, рече, аже молодь и не въздерьжливъ, не боронити; ажь ли ся вздержить; а лоуче не запрещати силою, али болии грех»[238].

Стремление к проверке норм ЗИСД было характерно и для другого сотрудника Нифонта в работе над Вопрошанием – священника Саввы. Его вопрос: «Въ клѣти иконы дьржачи, или честьный кресть, достоить ли быти с женою своею?» – также близок к статье ЗИСД: «Бэлцем мужемъ достоит крстъ носити на себэ, аще и с подружием лежат»[239].

Наиболее отчётливо стремление к проверке источника ощутимо в тех статьях ЗИСД, в которых Кирик предпринимал цитирование ЗИСД со ссылкой на автора этого документа – митрополита Георгия. Неканонические источники Георгия обусловили, на наш взгляд, скептическое отношение к этому документу со стороны прекрасного знатока византийского канонического права, которым был епископ Нифонт.

Большая работа по пересмотру покаянных кодексов, употреблявшихся в новгородской церкви в середине XII в. и созданию нового епитимийника обусловила не только привлечение византийских источников церковного права, сочинений митрополитов Георгия, Иоанна II и ссылки на Климента Смолятича, но и на епитимийники, созданные в других русских княжествах. В каноническом сборнике XVI в. (РГБ. Ф. 113. № 566. Л. 131-134 об.) нами обнаружено Правило Святых отец апостольских заповедей[240]. Этот епитимийник был использован, по нашему мнению, при работе над Вопрошанием в качестве одного из источников, подлежавших проверке. Следы использования этого документа сказываются в вопросах Саввы, обращённых к Нифонту. В Правиле содержится категорическое запрещение: «Мужем не достоить в женьстем порте ходити, ни женам в мужстем». Савва, следуя традиции использования источников в Вопрошании, решил проверить справедливость этого правила у епископа: «Аще слоучится платъ женьскый въ порть въшити попу, достоить ли в томь слоужити попу?» Нифонт не одобрил излишнюю подозрительность – «И рече: достоить, – ци погана есть жена?»[241] О киевском происхождении Правила могут свидетельствовать использованные в нём источники. Статьи Правила близки к ЗИСД и Слову о вере крестьянской и о латынской Феодосия Печерского. Сравним 102-ю статью ЗИСД, имеющую своим источником Слово Феодосия Печерского, и 23-ю статью Правила:

Правило св. отец апостольских заповедей[242]

Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем[243]

Следующая, 24-я статья Правила позволяет заключить, что именно Слово Феодосия Печерского стало источником антилатинской статьи. В Правиле мы читаем: «Аще ли будеть в судех латина пила, то молитву взем, пити из него»[244]. Это положение отсутствует в ЗИСД, но содержится в Слове Феодосия Печерского. Феодосий, разрешая давать милостыню латынянам, требует, чтобы «потомъ, измывыии же, сътворити молитва. Занеже неправо вПруют и нечисто живуть»[245]. Использование в Правиле сочинения Феодосия Печерского может служить также для определения времени возникновения этого документа. Верхняя граница периода его создания находится, по-нашему мнению, в середине XII в. Об этом свидетельствует использование 25-й и 30-й статей епитимийника в Вопрошании, а также 2-я статья Правила, близкая к Изложению правилом апостольским и отеческим. Заповеди святого монакануна, которую мы датировали серединой XII в.[246]

Сравним:

Правило св. отец апостольских заповедей[247]

Изложение правилом апостольским и отеческим…[248]

Епитимийник, возникший в конце XI – первой половине XII в., использовал в качестве источника Заповедь ко исповедающимся сыном и дщерем – сборник покаянных правил митрополита Георгия.

Среди источников, использованных в Правиле, мы находим также епитимийник, содержащийся в Кормчей XIII – начала XIV в. (РГБ. Ф. 256. № 230. Л. 119 об. 122)[249]. В этом документе есть 16-я статья, близкая к 33-й статье Правила, и 13-я статья, близкая к 9-й статье Правила; 17-я статья Правила близка к 27-й статье «Некоторой заповеди», одного из древнейших русских епитимийников[250].

Тот факт, что среди источников Правила важное место занимают документы, возникшие в Киеве (ЗИСД, Слово Феодосия Печерского), позволяет высказать предположение, что этот епитимийник – Правило Св. отец апостольских заповедей – отразил влияние киевской школы толкования церковного права в преломлении с подробностями новгородского быта. Правило широко использовалось в средине – второй половине XII в., став источником для Вопрошания, епитимийника белгородского епископа Максима (ум. 1190) и некоторых других документов древнерусского церковного права.

Содержание этого памятника касается по преимуществу различных сторон быта светского населения и духовенства. В нём содержится решительный запрет ростовщичества (ст. 2); запрещения отправления языческих обрядов (ст. 20, 22); запрещения, не включающие оригинальных положений о древнерусском язычестве; запрещения общения с латинянами, рассмотренные выше (ст. 23, 24). Несколько статей посвящены требованиям церкви к семейной жизни и быта верующих, осуждению «блуда» (ст. 9, 31, 32, 33, 34); определяется положение «работных» – зависимого населения. Правило устанавливает для них более лёгкие условия покаяния: «Аще ли в Великий пост впадет кость или мясо в питье, или в ядь, а не ведая кто вкусить, то от средокрестья до Пасхи сухо ясти, то свободным; а роботным в среди и пяток и понедельник да хранят до Пасхи»[251].

Рассмотренный епитимийник – Правило Св. отец апостольских заповедей – не содержит в себе статей, противоречивших каноническому кодексу. Однако, кроме официальных документов византийской и русской церкви, Вопрошание широко использовало в качестве источников духовническую практику, епитимийники, невысокого канонического достоинства, которыми пользовались священники. Многое в этих документах не принималось епископом. После того, как Кирик прочитал Нифонту «отъ нѣкоторой заповѣди» правило, запрещавшее половое общение в воскресенье, субботу и пятницу под угрозой того, что «зачнеть дѣтя, боудеть любо тать, любо разбоиникъ, любо блоудникъ, любо трепетив, а родителма епитемья две лета», Нифонт категорически возразил против этого: «А ты книгы годѧться съжечи»[252].

Мера пресечения, выбранная новгородским епископом, объясняется не только его темпераментом. Есть основания полагать, что он руководствовался уже сложившимся в русской церкви «индексом отреченных книг». В том же каноническом сборнике XVI в., где было обнаружено Правило Св. отец апостольских заповедей, содержится статья под названием «Ложная писанья суть» (РГБ. Ф. 113. № 566. Л. 380-384). В статье, в частности, читаем: «Суть межи божественными писании ложная писании насеяна от еретик на пакость невежам попом и дьяконом: то льстивый соборники сельские, худыи манаканунци по молитвенникам у сельских попов, лживыя молитвы о трясявицех и о нежидех и о недузех. Еретици были исказил церковная предания и правила апостольская, и сбборнии епистолии… неисправленных книг не чести, но токмо неправленая, и новаго завета и ветхаго. Лже ли кто не послушаете, да извержется, а книги да сожгутся» (курсив мой. – Р П.).

«Соборники сельские, худые манаканунцы по молитвенникам у сельских попов» были источниками вопросов и недоумений, адресованных новгородскими священниками своему епископу Нифонту. Точный состав этих «манаканунцев» установить довольно трудно, так как многое из их состава попадало в текст епитимийников, носивших официальный характер. Тем не менее условия применения «худых манаканунцев», определённые деятельностью сельских священников, предопределили особенности покаянной политики этого низшего звена священнической иерархии, внедрявшей христианство в среду громадного большинства населения Древней Руси – крестьянства.

Нами был обнаружен любопытный документ, который может служить примером приспособления покаянного права к условиям деятельности низшего духовенства[253]. Документ интересен также как классический пример создания епитимийников с учётом условий Древней Руси. Этот документ псевдонимен: «Слово Ивана Златоустого ко иереем…». «Облик «Ивана Златоустого» и характер произнесенного им «Слова» ясно вырисовываются из содержания одной из первых фраз этого документа: «Собрах бо вас, 7 попов коегождо села, и всех неучах о святом церьковном законе, да творите, яко же вы научим и направим, да глядаите в книги сия в манаканун, да исправляйте грубости людцкия»» (курсив мой. – Р. П.)[254].

Автор этого сочинения не имеет никакого отношения к константинопольскому патриарху Иоанну Златоусту (398-404); он даже не епископ, судя по количеству собранных им священников, скорее всего он чиновник епархиального управления, протопоп. «Книга сия… манаканун» относится к числу упоминавшихся выше «худых манаканунцев». В ней мы читаем положение, отвергнутое Нифонтом: «Литургию поющи, да избави ны господь грехов 10 литоргии за 4 месяци, а 20 за 8 месяци, а 30 за 12 месяци, а те литоргии за год за опитемью, и могут служебницы избавити от грех»[255]. Сходное с этим правило Кирик «прочтохъ ему (Нифонту. —. П.Р), како опитемьи избавлѧеть i литургии за д месѧци, а к заи , а л за лето.

– И то, рече, что си напсано, црь бы, али инии богатии съгрэшающе, а даяли за ся слоужбоу, а сами сѧ не отрече нимало. Неугодно»[256].

В центре внимания «Слова Ивана Златоустого», «сельского, худого манакануника» находились вопросы укрепления покаянной дисциплины. Священникам рекомендуют следить, «кто приходит ко церкви или кто не приходит во церькви», они должны выяснять причины пропусков церковных служб и устанавливать наказания для тех, кто не ходит в церковь[257]; священник должен принимать всех кающихся, вне зависимости от тяжести совершённых ими ранее грехов. Стремясь смягчить тяжесть епитимий, не отталкивать паству чрезмерно длительным покаянием, «невежи попы», как их именует индекс отреченных книг, предложили эффективный способ сокращения церковного покаяния. «Буди ведоме попом, – подсказывает «Иван Златоустый», – яко духовному чаду подобает на 3 части разделяти грехи. Первая часть – на премилостиваго Бога, другая – на попа, третя часть на исповедника»[258].

«Худые манаканунцы» являются свидетельством стремления духовенства приспособить покаянное право к условиям Древней Руси, отражением огромной работы церкви по внедрению феодальной идеологии в самые глухие уголки страны. Нифонт и его сотрудники, привлекая в процессе их создания разнообразные источники, были обеспокоены не только созданием канонически доброкачественного документа, но и приспособлением его норм к условиям деятельности новгородской церкви. Характеризуя политические симпатии Нифонта, мы отмечали, что он был связан с торговыми кругами населения Новгорода, сторонниками тесных торговых контактов с Суздальским княжеством.

Близость Нифонта с купечеством Новгорода ярко воплотилась в статье епитимийника, определявшей ответственность за ростовщичество. В отличие от всех предшествовавших документов древнерусского покаянного права, безоговорочно запрещавших «резоимание», Вопрошание Кириково подходит к этому вопросу осторожнее. Торговля в Новгороде требовала кредитных операций, и полное запрещение отдачи денег под проценты стало бы нереалистичной мерой, к тому же содержащей осуждение новгородских купцов и ростовщиков.

Поэтому Нифонт предписывает Кирику: «А наим дѣлѧ, рекше лихвы, тако велѧше oучить: аже попа, то рци ему: «не достоить ти слоужити, аще того не останеши»; а еже простьца, то рци ему; «не достоить ти имати наим», мнѣ, рци, грехъ не молвивше». Дажь не могоут ся хабить, то рци им: «боудите милосерди, всъзмете легко; аще по е коунъ дал еси, а г куны възми или д»[259].

Нифонт проводит различие между священниками и «простьцами» – светскими людьми. Священники не имеют права заниматься отдачей денег под проценты – это положение новгородский епископ разрешил сообразно с 44-м правилом Св. апостолов, помещённом в Кормчих книгах. Другое дело светские ростовщики. Епископ рекомендует предпринять попытку увещевать их, но бесполезность проповеди в этой ситуации настолько очевидна, что Нифонт советует священнику объяснить её мотивы: «мне, рцы, грех си не молвивше».

Значительно реалистичнее выглядит другой совет Нифонта, адресованный ростовщикам: «възмете легко: аще по 5 кун дал еси, а 3 куны възми или 4». Эта фраза вводит нас в обстановку хозяйственной жизни Новгорода, так как в ней сообщаются сведения о невысоком, по мнению епископа, ссудном проценте. Русская Правда не содержит точных сведений о размере ссудного процента по краткосрочным платежам; о «месячном резе». Проценты устанавливались по желанию самого ростовщика: «како ся будеть рядил, тако же ему имати» (ст. 50 пространной Правды); если долг не выплачивается в течение целого года, то максимальным ссудным процентом считалось 50%, «а месячный рез погренути»[260]. Из этого следует, что ссудный процент по краткосрочным платежам был свыше 50%.

Законодательство Владимира Мономаха вносит мало ясности в размеры «месячного реза», устанавливая лишь предел взыскания долга с несостоятельного должника «третным резом», а долгосрочных платежей – 20% годовых[261]. Достоинство Вопрошания состоит в том, что оно указывает, на наш взгляд, именно на проценты по краткосрочным платежам, сравнительно небольшие, по мнению Нифонта. Это – 60-80%. Размер «реза», рекомендованного епископом, выше того минимального, который законодательство устанавливало для несостоятельного должника (50%. Ст. 51, 53 пространной Правды).

Сведения, сообщённые Нифонтом, дополняют известия Русской Правды о размерах ростовщических операций в Древней Руси. Они позволяют представить размах ростовщических сделок, служивших одной из причин острой социальной борьбы в Новгороде. Глава новгородской церкви не протестует против ростовщичества, более того, он солидаризуется с ростовщиками и торговцами, указав на «законные» размеры «реза» – 60-80% по краткосрочным платежам.

Экономические выкладки содержатся и в 3-й статье Вопрошания. Нифонт называет стоимость литургии по покойному: «на гривноу пѧтью, а на s кунъ единою, а на вi кунъ двоичю», не считая стоимости вина, ладана и свеч[262]. В подсчётах Нифонта содержатся неточности. Если стоимость одной литургии составляла 6 кун, то стоимость 5 литургий – 30 кун. Те же 5 литургий стоят, по Нифонту, 1 гривну. Отсюда следует, прежде всего, что в Вопрошании используется денежный счёт краткой редакции Русской Правды, где в гривну входило 25 кун, а в пространной редакции – 50[263]. Стоимость 5 литургий, заказанных одновременно, обходилась заказчику дешевле: по 5 кун каждая; стоимость же одной или двух литургий была несколько дороже – по 6 кун каждая. Употребление в Вопрошании счёта краткой редакции Русской Правды может свидетельствовать об употреблении в Новгороде в середине XII века денежной системы, которую традиционно связывают с XI в. и которая была применена Нифонтом без изменений[264].

Содержание Вопрошания свидетельствует о том, какие вопросы стояли в центре внимания древнерусского духовенства в середине XII в. Обращает на себя внимание стремление подчинить всю жизнь населения контролю церкви, втиснуть её в триаду исповедь – покаяние – причастие. Большинство статей Вопрошания прямо формулируют вопрос – допустить или не допустить верующего до причастия (ст. 13-18, 20, 31, 32, 27, 57, 58, 48, 45, 50, 61, 63, 67, 68, 71-73, 75, 92, 95; Сав. 2, 5, 14; Ильино 1, 9:21)

Тщательно регламентировался быт и личная жизнь верующих. Требование обязательного венчального брака, декларативно провозглашённое в 70-х гг. митрополитом Георгием и в 80-х гг. XI в. Иоанном II, преобразовалось в систему мероприятий, осуществлявшихся духовенством по укреплению брака. Первой, подготовительной мерой было ограничение добрачных связей.

Особое внимание уделялось церковью холостым (ст. 30, 67, Савв. 5, Ильино 8, 19). Они выделяются как особая категория покаянных детей: «А отрокомъ даи крест цѣловати, расмотривъ, как ти грѣхъ боудеть, и евангелье и мощи, и дороу дати, не велми тлоучаеться оуне причащенья»[265]. Особая опасность холостяков в том, что они могут разрушить уже созданные семьи. Поэтому Нифонт напоминает Кирику: «Аще иногда съгрѣшали (холостяки. – Р. П.), расмотривше, оже не с моужьскою женою, или что велми зло, но и еще дерьзнетъ на добро»[266].

Но церковь смотрит на холостяка оптимистическим взглядом. Нифонт не сторонник слишком больших епитимий для грешивших по молодости. Илья, будущий новгородский архиепископ, а во время создания Вопрошания всего лишь приходский священник, спрашивал у Нифонта: «аже боудоуть душегоубьци, и не имоуть законьныхъ женъ, како дьржати имъ опитемья? – И не повелѣ, зане молоди; и пакы оженѧться и състарѣютьсѧ, тоже, рече, даи опитемью»[267].

Итогом постоянного воздействия духовника должен был стать венчальный брак. В предвкушении его духовник даёт причастие жениху, даже если он и находился под епитимьей и причащаться не должен, рассчитывая на то, что епитимью вчерашний холостяк будет нести уже семейным человеком[268].

Быт семейного человека продолжал оставаться под контролем церкви. Он был чреват другими осложнениями. С одной стороны, создавалась возможность сплотить семью на основе общей – мужа и жены – ответственности за жизнь и поступки каждого из членов семьи. Нифонт очень одобрительно отнёсся к предложению Кирика об общем покаянии мужа и жены: «Достоить, рече, велми волею; яко и дроугъ ко дроугоу и братъ братоу добро есть, тако и мальженома»[269].

С другой стороны, целый ряд неясностей и спорных моментов возникал перед духовниками при попытке регулировать интимную жизнь своих «духовных детей».

В отличие от своих предшественников, сочинения которых использовались Нифонтом и его сотрудниками, новгородский епископ руководствовался принципом «во своей бо жене нетоуть греха»[270]. Этот принцип ощущается при решении всех случае регулирования интимной жизни. Нифонт «разгневася», когда услышал о духовниках, не дающих причастие, «аже в великыи пость съвкоуплАеться с женою своею». Ссылки на авторитет митрополита Георгия, к которым прибег Кирик для оправдания воздержания в Великий пост, не имели успеха в глазах Нифонта, вызвав новый поток возражений[271]. «Разгнѣвася: ци оучите рече, въздержатисѧ въ говѣние t женъ? Грѣхъ вы въ томь!»

Кирик нашёл другое правило, приписанное каким-то святым, запрещающее «съвкупление» после причастия[272]. Это ограничение вновь не было поддержано Нифонтом. Прежде всего оно не годится для молодожёнов: «А по законоу поимающасѧ малжена, аже сѧ годить и причащавшемасѧ има, имѣти има съвкупление тои нощи несть взбраньно. Тѣм бо тѣломь и оною едино тѣло бываеть. Ци не могли быша псати свѧтии, оже велѧть причащатисѧ има, тоуже и блюстися веляше? – Такоже и женитвѣ нѣтоу опитемьи ни г днии, ни мужеви, ни женѣ»[273].

«Аже будуть молоди, а не мочи начнуть, то нетуть беды»[274], – продолжил свои рассуждения о молодожёнах новгородский епископ.

В отличие от этих, выдуманных чересчур ретивыми духовниками проблем, Нифонта волновали более серьезные вопросы. Признаки тревоги за будущую семейную жизнь чувствуются уже в статье, где идёт речь о молодоженах: «Аще кто хощеть женитисѧ, дабы ся охабиль блоуда м днии, или за и, то вѣнчаль бы сѧ»[275]. Опасность исходила и от «невоздержанности» одного из супругов и, что представляло наибольшую опасность, со стороны сохранения старых, дохристианских норм брака, ещё уживавшихся в быту русских людей XII в. Они нашли своё отражение в существовании института, сходного с римско-византийским конкубинатом, – в семьях, существовавших одновременно с законно оформленным церковью браком. Этот обычай вызывал большое количество вопросов, обращённых к епископу. Показательно, что у некоторых священников эта вторая семья воспринималась как наименьшее зло: «А сего прашахъ: аже велѣль бѧше некоторыи попъ сынови: «Аже сѧ не можешь оудрьжати, боуди съ одною»[276].

В другом случае уже сам Кирик пытается выяснить, можно ли дать причастие тому, кто грешит «съ одною» и хотя покаялся, но собирается «пакы опѧть на тоже възвратитьсѧ», а также «которое лоуче», «оже, владыко, се друзии наложници водѧть яве и дѣтѧ родѧть, яко со своею, и дроузи съ многыми отаи робами: которое лоуче?

– Не добро, рече, ни се, ни оно», – решительно заключил Нифонт»[277].

Нифонт отверг все попытки посягнуть на законный, освящённый церковью брак, уравняв конкубинат с другими формами нарушения супружеской верности.

В том случае, если усилия церкви по сохранению семьи не завершались успехом, то приходилось прибегнуть к крайней мере – «роспусту» – разводу.

Расторжение брака тоже целиком находилось в юрисдикции церкви, как об этом свидетельствует один из древнейших документов русского церковного права – Устав кн. Владимира[278]. «Немотивированный», с точки зрения церкви, развод запрещался. Византийское право признавало уважительными причинами, позволявшими требовать мужу развод:

• прелюбодеяние жены;

• злоумышление жены против жизни мужа, или сокрытие злоумышления на мужа со стороны других, если жена об этом знала;

• болезнь жены проказой.

Причинами, позволявшими требовать развод со стороны жены, считались:

• если брак бесплоден в течение трёх лет;

• злоумышление мужа или сокрытие злоумышления против жизни жены;

• болезнь мужа проказой[279].

Церковный устав Ярослава предусматривал инициативу развода только для мужчин. Среди причин, позволявших требовать расторжение брака, указывались:

• утайка от мужа злоумышления на жизнь князя;

• прелюбодеяние жены, заверенное «добрыми послухы» или самим свидетелем – мужем;

• попытка отравить своего мужа «зелием» или сокрытие подобных злоумышлений, предпринимаемых «иными людьми»;

• «еже жена без мужня слова иметь с чиюждиими людьми ходити или пити или ясти, или опроче дом своего спати», а также «ходити по игрищам, или в дни, или в нощи»;

• и, наконец, если жена «наведеть тати, велить покрасти двор мужа своего» или церковь[280].

В этом перечне вин ясно проступает отличие от норм византийского права, которое можно объяснить только уступкой пережиткам патриархата. С проблемой расторжения брака приходилось сталкиваться и новгородскому епископу. Он угрожал «тому, который роспускаеться, а со инемь совокупляеться», то есть инициатору развода, отлучением от причастия на всю жизнь, пожизненным покаянием.

Нифонту не была свойственна точка зрения Устава Ярослава. Прекрасное знание норм византийского права нашло своё отражение в предоставлении инициативы разводов по некоторым случаям женщине. Нифонт охранял имущество жены, разрешая развод тогда, когда муж, имевший большой долг, «а порты ея грабити начнеть или пропиваеть или ино зло».

Статья о «роспусте» – разводе, сообщённая Нифонтом, интересна как доказательство сохранения в браке раздельной собственности супругов. В Вопрошании сохраняется право мужа расторгнуть брак в случае измены жены; возможность жены возбудить развод по этому поводу не оговаривается.

Большая группа статей посвящена семейной жизни духовенства (ст. 19, 20, 26-29, 77, 78, 80-82, 84; Савв. 4, 6, 17). Постановления по этому вопросу пронизаны стремлением примирить мирской образ жизни приходских священников с исполнением ими духовнических обязанностей, добиться того, чтобы семья священника стала образцом применения христианства в быту. Византийские образцы и в этом случае не могли стать точным образцом для подражания, так как местные условия значительно отличались от византийских. «Достоить ли попоу своеи женѣ молитва творити всѧкая, – спрашивал Кирик, – или в селѣ, или сдѣ? – По всей грьчьстѣй земли и области не дають своимь женамъ попове. Аже не боудеть иного попа близь, а сътворити»[281].

Нехватка священников заставляет отказаться от обычаев «грьчьстей земли». Это правило убедительно опровергает утверждение Е. Голубинского о якобы «великом изобилии» священников в домонгольский период[282]. Исполнение обязанностей священника заставляло более тщательно регламентировать его личную жизнь: «попоу бѣлцю бывшю съ своею женою предъ слоужбой днемь, лзѣ слоужити, ополоскавшесѧ или не мывшесѧ»[283]. Но и здесь Нифонт верен принципам, высказанным им для светских людей. Они распространяются в значительной степени на священников. В том случае, если священник нарушает запрещение быть с женой перед службой, Нифонт советует: «Расмотривше, …аже молодь и не въздерьжливъ, не боронити… а лоуче не запрещати силою, али болен трехъ»[284].

Жизнь священника и его семьи разворачивалась перед глазами прихожан. Моральный авторитет церкви определялся моралью самих представителей духовенства. Отсюда понятно стремление новгородского владыки прибегать к крайним мерам, когда приходилось сталкиваться с нарушениями норм брака со стороны духовенства. Прежде всего, Нифонт стремился оградить клир от проникновения туда лиц, уже запятнавших себя блудом.

«Аще кто холостъ боуда, – спрашивал Кирик владыку, – створить блоудъ и t того сѧ дѣтѧ родить, достоить ли поставити дьякономъ? – Дивно, рече, сдѣ внесено: аже «одиною» створить, а t того дѣтѧ будеть, аже многажды и с десѧтью?»[285] Вариант, вполне приемлемый в 70-х годах XI в. для митрополита Георгия, разрешавшего, напомним, ставить в попы дьяка, нажившего вне брака детей, лишь бы кандидат в священники венчался[286], в средине XII в. был уже неприемлем. Более того: «А оже дѣвкоу растлить и пакы сѧ оженить иною, достоить ли поставити? – А того, рече, не прашай у мене: чистоу быти и ономоу и оной»[287].

Следствием этого требования стало разрешение «пустить» жену, или дьяк «оуразоумѣеть, аже есть не дѣвка», и в том случае, «оже t попа или t дьакона попадья сътворить прелюбы»[288]. В свою очередь, поп или дьякон подвергаются извержению из сана за такую же вину.

Стремлением сохранить внешний авторитет священника пронизана статья о кандидате в священники, пойманном за таким неблаговидным занятием, как воровство. Нифонт различает в этом случае две возможных ситуации: если «татба велика», конфликт не разрешится тайно и к нему будут привлечены дьяконом. Другое дело, когда «уложать отаи, то достоить» стать им.

Забота об общественном авторитете священника связана у Нифонта с исполнением духовнических обязанностей. Изменение статуса духовника, положение о несменяемости духовника, отражавшееся в сочинениях игумена Григория, отразилось и в Вопрошании. Сотрудники Нифонта исходили из положения о несменяемости духовника. Как уже отмечалось, несменяемость духовника позволяла священнику контролировать жизнь верующего на протяжении всей жизни. Первое причастие должно было даваться ребенку в момент крещения, а затем, уже связанное, по всей вероятности, с исповедью, в 10 лет[289]. Нифонт не разрешал заменять духовника даже с согласия его прежнего «отца духовного».

Священник Савва спрашивал Нифонта, можно ли направить своих «духовных детей» к иному попу? Нифонт запретил. Тогда Савва попытался объяснить свой поступок неподготовленностью к духовническим обязанностям: «азъ гроубыи, несмысльныи». Объяснение Нифонт не счёл уважительным. Переход от одного духовника к другому грозил утратой контроля над верующим. Об этом Нифонт сказал Савве: «Он къ тобѣ въсхощеть все исповѣдати, люб тѧ, а ко иномоу не поидеть, любо всего не исповѣсть, оусрамлѧясѧ»[290].

Случаи перехода от одного духовника к другому, если и допускались, то облекались в такую форму, которая бы исключала создание прецедента для других. Нифонт рекомендует «отаи пригати» духовного сына; но внешне всё должно было остаться по-старому – у старого духовника он должен брать молитву и причащение, как и раньше. Исповедоваться у нового духовника он должен так же тайно. Если перевод разрешался, то только потому, что рассчитывали на большую откровенность с новым духовником. «Ежели еси быль, яко и оу того, – рекомендовал Нифонт сказать желавшему сменить духовника – тако и оу сего, нѣсть ти пользы».

Рекомендации Нифонта о назначении епитимий сходны с советом игумена Григория «не велми, рече, ослабляти, не велми же утяжцити неразумныя»[291]. Новгородский епископ, отвечая на вопрос Ильи о покаянии человека, «а боудоуть у него грѣси мнози», не велел сразу же назначать полную епитимью, а советовал действовать постепенно: «да оли томоу обоучитьсѧ, тоже придавати помалоу, а не вельми отѧгъчати ему»[292].

Духовник должен стремиться знать всё о своём сыне духовном, и если на исповеди тот не сообщил о своём согрешении, а священник знал о них, но не назначил епитимии, то «нетоу… в том грѣха дѣтѣмъ, но отцемъ»[293].

Епитимии для «роботных», людей неправомочных по светскому праву, должны быть иными, чем для правоспособных. Епископ Нифонт на вопрос священника Ильи, будущего новгородского митрополита, ответил: «Аже въ роботѣ соуть душегоубци? – И повеле ми на полы дати, и льжае: не волни ибо, рече, соуть»[294]. Этот совет, кажущийся вполне органичным для гибкой политики новгородского епископа при определении величины епитимьи, основывается на нормах византийской церкви – Номоканона Иоанна Постника, устанавливавшего половинную епитимью для зависимых[295].

Контроль над деятельностью священника возлагался на его духовного отца и епископа. Если становилось известно о неправильной деятельности священника, то духовный отец должен был запретить подобные поступки, действуя увещеванием: «ОстанисА брате». В том случае, если увещевания не достигали цели, то духовный отец должен сообщить епископу; если не сообщал, то осуждался вместе со священником[296].

В нескольких статьях Вопрошания затрагиваются вопросы взаимоотношений с иноверцами – народами стран, соседних с Древней Русью.

Характерной особенностью этих статей является отсутствие вражды к латинянам, так характерной для документов, возникших в Киеве. В Вопрошании нет упоминаний на теоретические споры между католиками и православными: выразившиеся в дискуссиях об опресноках, нет там и статей, аналогичных запрещению Феодосия Печерского и Иоанна II принимать пищу вместе с латинянами. В Новгороде середины XII в. отсутствовали причины вражды к латинянам. Нифонт упоминает о латинянах в связи с принятием к православию крещённого «в латиньскую веру»[297]. Население Новгорода было далеко от церковных распрей между православными и католиками, как свидетельствует признание Ильи о детях, которые приносятся «к варяжьскому попу» на молитву[298]. Эта же статья доказывает свободное отправление католических обрядов в Новгороде. Среди других иноверцев упоминаются болгары (житель Волжской Булгарин, поддерживавшей тесные связи с Новгородом), чюдин, половчин. Представителям этих народов устанавливается сорокадневный срок поста перед крещением.

Язычество ещё продолжало сказываться в жизни Новгорода. Любопытно отметить, что в статье, устанавливавшей сроки поста перед крещением, упоминается и Словении (в узком смысле этот этноним употреблялся для обозначения жителей Новгорода)[299]. В данном случае речь идёт о взрослом человеке, жителе Новгорода или его окрестностей, язычнике, желавшем креститься и поэтому постившемся за 8 дней перед крещением. Но обряды язычества продолжали сохраняться в быту и уже христианизированного населения. Так, женщины несут заболевших детей не «к попови на молитвоу», а к «вълхвамъ»[300]; люди не ограничиваются сорокоустом и другими церковно-признанными формами поминовения своих предков, но «родоу и рожаницѣ крають хлѣбы, и сиры, и медъ», то есть устраивают чествование духов предков.

Особые беспокойства у Нифонта вызывали низы Новогорода. Μ. Н. Тихомиров отмечал, что Кирик и епископ говорили о смердах с некоторой долей презрения, как о людях отсталых и бедных[301]. К этому можно ещё добавить – как к слою населения, в котором влияние язычества сказывалось наиболее сильно. Именно из смердов, «иже по селомъ живоуть»[302], происходил, по-нашему мнению, тот Словении, которого собирался крестить Нифонт; со смердами связан, как кажется, другой случай поразительного безразличия к церкви, отмеченный Ильёй: «Аже не вѣдаеть, крещенъ ли есть, не крещенъ ли есть, достоить ли, рече, крестити ли? – Аже не боудеть послоуха крещению, достоить, рече»[303].

В быту беднейшего населения скорее всего можно было ожидать нарушение церковных обрядов. Среди причин, мешающих крестить ребёнка, Нифонт называет две: «убожьство» – бедность, и «робота» – положение раба-холопа или вообще зависимого.

98-я статья пространной редакции Русской Правды, определяя характер наследования, указывает: «А се о задницѣ. Аже будуть робьи дѣти у мужа, то задници имъ не имати, но свобода имъ с матерью»[304]. Вопрошание вводит нас в обстановку обсуждения того же вопроса придворе новгородского епископа. Кирик обратил внимание владыки на то, что в быту Новгорода «наложници водѧть яве и детѧ родѧть… и дроузи со многыми отаи робами: которое лоуче? – Не добро, рече, ни се, ни оно». Но Кирик продолжал: «аже поустити свободна?», то есть предложил освободить рабу. В большинстве списков Вопрошания ответ Нифонта утвердителен: «здѣ, рече, обычаи есть таков»[305]. Но лучше, говорит он, «иного человѣка въскоупити, абы сѧ и дроугая на том казнила»,  наказать денежным штрафом для острастки другим[306]. Укажем также уже цитированную выше статью о половинной епитемье «рабов» за совершённый грех[307].

Вопрошание стало высшей точкой развития древнерусского церковного права середины XII в. Богатство использованных в нём документов делает его незаменимым для реконструкции предшествовавшего периода истории церковного права. Целью Вопрошания стало регламентирование различных сторон жизни новгородцев средины XII в, подчинение быта требованиям покаянной дисциплины, поэтому документ может считаться одним из ценнейших источников по положению широких масс населения Новгорода.

История создания Вопрошания до сих пор остаётся недостаточно ясной. Его древнейший список содержится в составе Новгородской Кормчей 1280 г. Многочисленные фрагменты Вопрошания, содержащиеся в составе канонических сборников и Кормчих книг, до сих пор остаются практически не исследованными, хотя плодотворность поисков была доказана С. И. Смирновым, обнаружившим в каноническом сборнике начала XVI в. особую редакцию Вопрошания, восходящую к древнейшему тексту[308].

Сложная структура Вопрошания, распадающаяся на три самостоятельных фрагмента, – собственно вопросы Кирика. Вопросы Саввы и Ильи противоречат мысли об одновременном возникновении всех частей документа в составе, сходном с тем, который содержится в Новгородской Кормчей. Уточнить историю возникновения Вопрошания могут документы, использовавшие его уже во второй половине XII в.

1973 г.

Новгородский архиепископ Иоанн и изменения в покаянной дисциплине во второй половине XII века

Бурное развитие церковного права во второй половине XII в. было подготовлено предшествующим этапом истории права. Документы, созданные в XI и первой половине XII в., легли в основу новых памятников, возникавших в русских землях и княжествах во второй половине XII в. Особенности, обусловленные местом возникновения епитимийников, вырисовываются в это время с наибольшей ясностью, позволяя говорить о формировании школ толкования покаянного права.

Рассмотрим документы, созданные в это время.

А. С. Павлов обнаружил и опубликовал древнерусское Поучение, автором которого он считал одного из новгородских владык XII в. Ссылки на «устав блаженного Нифонта», упоминание на прежнюю деятельность в качестве приходского священника позволили А. С. Павлову считать автором Поучения сотрудника Нифонта, бывшего священника церкви Св. Власия на Волосовой улице, ставшего новгородским архиепископом, – Илью (Иоанна) (1165-1186)[309].

Исследователь полагал, что Поучение, посвящённое, главным образом, вопросам церковного права, возникло в первый год деятельности Ильи в качестве архиепископа; в воскресенье на первой неделе Великого поста, когда обычно происходили епархиальные съезды духовенства (следовательно, 13 марта 1166 г.).

Источники, использованные Ильёй, разнообразны, прежде всего, остановимся на новгородских документах.

К Вопрошанию Кирикову близки статьи:

Нетрудно заметить отсутствие здесь ссылок на вопросы Саввы, которые содержатся в тексте Вопрошания по Новгородской Кормчей 1280 г. и в особой редакции, обнаруженной С. И.Смирновым (далее – Редакция

С. И. Смирнова). В 4-х случаях устанавливается близость с вопросами Кирика. Но здесь необходимо указать на то, что вопросы Кирика ни в одном случае не цитируются полностью и дословно.

Так, 6-я статья Поучения Ильи, разрешающая дать причастие грешнику перед смертью, близка не только к 63-му вопросу Кирика, но и к большому количеству других канонических документов славянской и русской церкви, излагая один из распространённых сюжетов церковного права[310]. Близость 12-й статьи Поучения и 88-й статьи Вопрошания обуславливается тем, что в них цитируется одна и та же фраза Священного Писания (Деян., XV, 29). Связь между 13-й статьёй Поучения и 42-й статьёй вопросов Кирика также носит внешний характер. Сорокадневный срок «очищения» жены после родов упоминается в большинстве документов, затрагивающих этот вопрос[311]. «Общим местом» русского церковного права было и требование обязательного поста матери или кормилицы за 8 дней до крещения ребенка[312].

Значительно ближе к тексту источника те статьи Поучения, которые восходят к вопросам самого Ильи, обращённым к Нифонту. В обширной 18-й статье содержится фраза, буквально повторяющая ответ Нифонта Илье «Во своей бо женѣ нетоуть грѣха»[313].

Близость к тексту вопросов Ильи ощущается и в 7-й статье Поучения, а также между 17-й статьёй Поучения и 18-м вопросом Ильи, запрещающими жёнам ходить к волхвам.

На основании приведённых здесь фактов создаётся впечатление, что в распоряжении Ильи был текст собственных вопросов с ответами Нифонта. Вопросы Саввы совершенно не использовались Ильёй. Вопросы Кирика либо цитировались Ильёй по памяти, либо сходство между ними носит случайный характер и объясняется общими источниками.

Отношение к Каноническим ответам Нифонта – части его политического наследия со стороны архиепископа Ильи (Иоанна) – заслуживает специального рассмотрения. Илье были чужды взгляды Нифонта по широкому кругу вопросов. Архиепископ совсем по-иному отвечает на вопрос об ответственности за «резоимание».

Нифонт, как отмечалось, разрешил давать деньги в рост при 60-80% по краткосрочным платежам. Это позволение новгородского епископа, появилось в период обострённой борьбы за независимость Новгорода. Оно было, без сомнения, связано с политическими симпатиями Нифонта, опиравшегося на ту часть населения Новгорода, которая была связана с торговлей и ростовщической деятельностью.

Илья – сторонник буквального применения в жизни 44-го правила Св. апостолов, запрещающего давать деньги под проценты. Илья угрожает священникам-ростовщикам: «Кого оувѣдѣ тъ и кунъ лишу, и въ казни боудеть у мене»[314]. Осуждение ростовщичества ощущается и в 22-й статье Поучения, критикующего «неправедное собрание»[315]. Эти положения перекликаются с 6-й статьёй Изложения правилом апостольским и отеческим – «Аще ли епискуп или попъ или диыконъ взимают лихву, да извергнутсѧ сана или восприимут ишитемью на пыть лѣтъ, а поклонов по с на день. Такожде с простцемъ. А собраное богатство злое неправдою раздали нищим»[316].

Мы уже отмечали[317], что Изложение… возникло в Киеве в середине XII в., в окружении митрополита Климента Смолятича, противника Нифонта. В таком случае обращение к сочинению противника Нифонта может свидетельствовать о критическом отношении к наследию, политической ориентации Нифонта, учителя архиепископа Ильи. Любопытно, что в Поучении содержится автобиографическая характеристика, при чтении которой вспоминаются слухи, распространявшиеся вокруг Нифонта и сохранённые в Новгородской 1-й летописи. Рассказывая о смерти Нифонта, наступившей тогда, когда он пошёл в Киев встречать нового митрополита, «инии же мнози глаголаху, яко, полупив святую Софию, пошьл Цесарюграду; и много глаголаху на нь, собе на грех»[318]. Илья, обращаясь к собравшимся священникам, заявил о себе: «Мнѣ бо не кому добытка копити, ни женѣ, ни дѣтем, ни в ину страну слати» (курсив мой. – Р.П.)[319]. Намёк на своего предшественника, которого обвиняли в том, что он слал «добыток… в ину страну», в глазах современников Нифонта и Ильи не мог не выглядеть напоминанием о Нифонте, обвинявшемся многими в разграблении главного собора Новгорода.

Отличия в подходе к решению канонических вопросов между Нифонтом и Ильёй ощущаются в определении режима семейной жизни в дни Великого поста. Если Нифонт был решительным противником ограничений, то Илья, хотя и повторяет отдельные фразы из ответов Нифонта («В своей бо жене нетуть греха») и осуждает священников, требовавших воздержание на протяжении всего поста, тем не менее, настаивает на сохранении «в чистоте» трёх недель Великого поста: «А нам повѣлено есть тако, еже чистѣи недѣли и страстнѣи и въскреснѣи до конча, тъ тѣхъ трьи недѣль възбраняйте»[320]. Нифонту было свойственно в этих случаях устанавливать размеры покаяния в зависимости от возраста согрешающих: «Аже молодъ и не въздѣрьжливь, не боронити»[321]. Подобное снисхождение отсутствует у Ильи. Он цитирует послание апостола Павла (Коринф. XI, 27), которое может быть истолковано как запрещение быть мужу с женой после причастия. Безусловно, Илья знал постановления Нифонта по вопросам семейной жизни, но в своём собственном поучении духовенству не руководствовался ими, настаивая на более строгом регламентировании семейной жизни верующих.

Каноническое наследие Нифонта было использовано Ильёй далеко не полностью. Совершенно проигнорированы были вопросы Саввы; вопросы Кирика если и использовались, то в очень ограниченных случаях (как правило, из них применялись наиболее традиционные положения покаянного права). По преимуществу привлекались записи беседы Нифонта и Ильи. Объяснение ряда важнейших положений, зафиксированных в Вопрошании и в Поучении, отличается столь значительно, что можно говорить не только о разных мнениях по поводу вопросов канонического права, но и об иной политической ориентации этих деятелей.

Поучение архиепископа Ильи (Иоанна) использует и южнорусские источники. Уже отмечалось запрещение брать лихвы, сложившиеся, как представляется, под влиянием Изложения правилом апостольским и отеческим. Однако наибольшее влияние Поучение испытало от сочинений, которые я считаю принадлежащими андреевскому игумену Григорию. Жанровое единство (Поучения) и общий адрес (сочинения предназначались приходским священникам) создали предпосылки для широкого использования сочинений Григория в новгородском Поучении. Илью привлекли рассуждения Григория об ответственности священников, критика духовенства, погрязшего в пороках. Выдержки из сочинений Григория мы находим в 14-й и 9-й статьях Поучения.

Сравните:

1-е поучение игумена Григория[322]

Поучение архиепископа Ильи, ст. 1[323]

4-я статья сочинения Ильи представляет собой переложение 2-го поучения священникам игумена Григория[324]. 4-я статья любопытна и для истории сочинения Григория, так как в ней цитируются обе части 2-го поучения, разделяемого в некоторых списках на два отдельных сочинения. Следовательно, Илья пользовался текстом поучения Григория, в котором обе части были слиты (как и в списке Соловецкой Кормчей 1493 г., по которому мы цитируем сочинения Григория).

9-я статья Поучения, устанавливающая тяжесть поста, также базируется на втором поучении священникам игумена Григория:

Поучение Ильи, ст.9[325]

Поучение игумена Григория[326]

Использование сочинений игумена Григория, резко критиковавшего духовенство, предопределило обличительные интонации Поучения Ильи, может быть, даже в большей степени, чем этого хотел архиепископ. Обличения, исходившие из уст бывшего приходского священника, превратили его в критика той самой среды, которая его породила. Это порождало недоумения и требовало объяснений.

Духовенство Новгорода полагало, как пишет Илья, что он «свой есмь имъ, и того деля оумльчю, не хотя братш своей досадити»[327]. Поэтому Илья объясняет причину своей ревности. Она заключается в недостаточной опытности духовенства Новгорода, недавно принявшего христианство. «Вы самi вѣдаете, оже наша земля недавно хрьщена»[328]. Из-за этого ссылки священников на опыт «первых попов» признаются Ильёй неосновательными: «не рците, тако, яко слышали есме и видели есме у прьвых попов». Илья оправдывается: «Не мозите на мя пожалити, чи когося годило коли злобпи словомъ»[329], не останавливаясь перед самоуничижением: «А простiте мя, брат iе, еже любо си мало слово изрекохъ от худооумья своего, а вамъ бо се добрѣ вѣдущимъ. Но вы самi вѣдаете, оже язъ не который книжник»[330].

В центре внимания Поучения стоят духовнические обязанности священников. Этому вопросу посвящено абсолютное большинство статей документа.

Илья требует, чтобы священники часто призывали к себе «покаяльных детей» и «вопрошали… како живуть». Исповедуя «духовных детей», священник должен добиться от них признания совершённых грехов. Особенно трудно было услышать это от женщин: «а женам то велми тяжко». Необходимое условие для успешной деятельности священника – знание канонической литературы. Поэтому: «А оже мы не почитати начнемъ книгъ, то чим есме лоутше простьцов, аже с ними же начнемъ ясти и пiти, такоже на бесѣдѣ сидѣти?»[331]. Отношение Ильи к «сиротам» – зависимому населению – традиционно. Оно основывается на положении Номоканона Иоанна Постника, устанавливавшем половинную епитимью для зависимых[332]. Впрочем, источником Ильи мог стать ответ Нифонта, давшего разъяснения будущему архиепископу[333].

Среди бытовых подробностей жизни Новгорода, сообщаемых Поучением, необходимо отметить, прежде всего, сохранение «божьего суда», поединка, как средства разрешения судебных конфликтов. Перечисляя языческие обряды, сохранившиеся в жизни Новгорода (туры, лодыги, колядницы), Илья упоминает и «безаконный бой». Он рекомендует священникам: «уимайте детий своих». В случае безуспешности увещеваний и завершения поединка гибелью одного из участников Илья требовал от священников не хоронить убитого в соответствии со всеми обрядами: «а вы (т. е. священники) над ними в ризах не пойте, ни просфуры приимаите»[334]. Угроза быть похороненным без исполнения всех обрядов должна была служить сдерживающей мерой, ограничить судебные поединки.

Поучение Ильи содержит «замечательный по своей полноте перечень форм заключения брака»[335], существовавших у восточных славян в дохристианское время и сохранившихся ещё в Новгороде второй половины XII в. Илья перечисляет их:

• Привод невесты в дом жениха вечером[336];

• Умычка невесты[337];

• Наложничество[338];

• Случайная связь между мужчиной и женщиной.

Эта статья суммирует все сведения о языческих формах образования семьи, которые содержатся в епитимийниках митрополитов Георгия и Иоанна II, в Вопрошании и других документах покаянного права. Органическая связь между этими документами ощущается в требовании Ильи преобразовывать этот брак сообразно с положениями христианства: «венчайте же, аче и с детми». Митрополит Георгий в середине XI в., характеризуя условия поставления дьякона в сан священника, требовал от кандидатов в попы обязательного венчания: «достоитъ бо вѣнчатисѧ, аще и дѣти»[339]. Время внесло известные коррективы в правило митрополита Георгия. Среди духовенства невенчанный брак уходит в прошлое, как об этом свидетельствует Нифонт, отвечавший на вопросы Кирика[340]. Однако среди мирян невенчанный брак – весьма распространённое явление даже во второй половине XII в. И архиепископ Илья фактически повторяет разрешение венчания с детьми, рождёнными до венчания, данное впервые за сто лет до этого, с той лишь разницей, что ограничивает сферу применения этого правила светскими людьми.

Укрепление экономического могущества новгородской церкви отразилось в 14-й статье Поучения, сообщающей о священниках, которые должны быть отлучены от службы ввиду каких-то «вин душевных». Архиепископ стремится рассеять подозрения этих священников: «аже останемся поповьства, а помирати ны боудеть гладом». Гарантию материального благополучия для попов, отставленных от службы, Илья видит в богатстве новгородской архиепископии: «Святая бо София не оубога есть, да мочно и в церковь въвести, и хлѣба даяти»[341].

Священник, отставленный от службы, оказывался членом причта архиепископского собора – Св. Софии. Состав причта определён в церковном уставе кн. Владимира. В этом документе перечисляются священнослужители различных рангов – от проскурницы до игумена и попа, родственники священников, лица, существовавшие за счёт доходов церкви.

Среди них упоминаются «прощеники». Объяснение социального положения этой группы населения в исторической литературе противоречиво. Их сближают с различными категориями зависимого населения[342], с лицами, получившими «прощение» от грехов в форме физического исцеления от болезней, наступившего после пострижения тяжелобольного человека в монастырь[343]. Как нам кажется, в цитированной выше статье Поучения Ильи как раз излагается путь пополнения церковного клира «прощениками». Прощение этих людей – не в физическом выздоровлении, как полагал Я. И. Щапов, а в прощении священникам их «вин душевных», вследствие чего они прекращают службу и переходят на положение лиц, содержащихся церковью. О характере дальнейших отношений бывших священников с церковью, характере зависимости их от дома Св. Софии архиепископ Илья не сообщает никаких сведений.

Характеризуя Поучение архиепископа Ильи, необходимо отметить, что оно в меньшей степени связано с социальными условиями Новгорода, с интересами горожан; Илья реже, чем Нифонт, прибегает к использованию опыта новгородского духовенства. Характер использования «Вопрошания» свидетельствует о критическом отношении Ильи к наследию епископа Нифонта, вероятно, имеющем в своей основе политические причины. Наряду с «Вопрошанием» и Номоканоном Иоанна Постника, использование которого характерно для новгородских памятников, Илья широко привлекал документы, возникшие на юге Руси.

Последнее обстоятельство не является случайным для творчества Ильи. Сохранились свидетельства совместной деятельности Ильи и белгородского епископа в области канонического творчества.

1973 г.

О проблеме епитимийника белгородского епископа Максима

Правило Илья, архиепискуп Новгородский, исправил Белгородскимъ епископомь содержится в древнейшем списке в Новгородской Кормчей 1280 г.[344] Содержание этого документа посвящено двум случаям совершения литургии – о забытии влить вино в потир и осквернении мышью просфоры во время службы. Несмотря на узость вопросов, рассматриваемых в Правиле, оно представляет несомненный интерес для дальнейшей истории древнерусского канонического права. С. И. Смирнов, внимательно исследовавший взаимоотношения Правила с другими документами русского покаянного права (прежде всего, с Правилом о церковном устранении), пришёл к мнению, что первоначальный текст сочинения двух епископов XII столетия был значительно обширнее, чем тот, который содержится в Новгородской Кормчей 1280 г.[345] Кто был сотрудником Ильи? Из белгородских епископов, упоминающихся хронологически близко ко времени деятельности Ильи (1165-1186), – епископ Максим[346].

Этому Максиму С. И. Смирнов приписывает опубликованный им епитимийник, начинающийся обращением: «Максим рече»[347]. Состав и содержание епитимийника характерны для южнорусской, киевской школы толкования церковного права. Первые правила представляют собой запись высказываний Максима по различным вопросам семейной жизни верующих. Статьи 5-53 весьма разнообразны по источникам и по содержанию. Прежде всего обращает на себя внимание полное игнорирование Вопрошания Кирикова как источника. Зато широко представлены южнорусские епитимийники, в том числе и те, которые были известны в Новгороде к середине XII в. Мы уже отмечали в числе источников Вопрошания обнаруженный нами епитимийник Правило Се. отец апостольских заповедей[348]. Этот документ, возникший не позднее середины XII в., широко использовался при создании епитимийника Максима. Среди статей епитимийника Максима, возникших под влиянием Правила Св. отец…, следует отметить следующие:

Наряду с этим покаянным правилом, в епитимийнике епископа Максима использовалась Заповедь исповедающимся сыном и дщерем митрополита Георгия[349]. Южнорусский характер епитимийника подчёркивается использованием положений, содержащихся в поучении андреевского игумена Григория, а именно: требование сообщать свои старые грехи новому духовнику [350].

Епископ Максим привлекал также документы юго– и западно-славянского права[351].

Содержание епитимийника епископа Максима отличается разнообразием. Наряду со статьями, регламентирующими семейно-брачные отношения (ст. 1-6), в епитимийнике содержатся статьи, рассматривающие положение зависимого населения. В них содержится требование об освобождении рабыни, родившей ребенка от своего господина (ст. 7), аналогично статье Русской Правды; «работным» устанавливается меньшая епитимья (ст. 22); упоминается продажа родителями детей в зависимость (ст. 46); убийство челядина карается епитимьей разбойника (ст. 48); 6-летняя епитимья устанавливается в том случае, если «кого продадять или умучат» (ст. 47).

В статьях епитимийника епископа Максима, рассматривающих взаимоотношения с иноверующими, мы находим упоминание о евреях (ст. 17, 27). Другие этнонимы в документе отсутствуют. В этом факте ясно отразились условия деятельности духовенства Киевского княжества, постоянно сталкивавшегося с евреями-ростовщиками и торговцами[352]. Епископ Максим, говоря о взаимоотношениях с евреями-торговцами, разрешал покупать у них перец, рыбу, овец или других животных и запрещал покупку хлеба и мёда[353].

Какие-либо упоминания о волхвах отсутствуют в епитимийнике епископа Максима. Вряд ли это упущение случайно. Волхвы не упоминаются и в других южнорусских документах покаянного права, возникших в XII в. Для южнорусского духовенства, по-видимому, актуальнее была борьба с ересями. Епитимийник Максима, упоминая о ересях, позволяет представить их характер. В епитимийнике содержится запрещение самому назначать себе епитимью. Тайный аскетизм, осуждаемый Максимом, был свойственен богомилам[354]. Богомильская ересь была широко распространена в XI и XII вв. в Византии, на Балканах и на Руси [355].

Логическим развитием суждений о киевских пирах, содержащихся в сочинении митрополита Иоанна I, андреевского игумена Григория, стала 53-я статья епитимийника епископа Максима, запрещавшая «покаяльникам» посещать пиры. Максим требует от них «оуклонятися всакых песней бтсовских, гусли и сопели, плысания, игр нечистых, ненавидимых паче же ш бога скоморохов и кудес, и кущуня, и смехъ»[356].

Этот перечень светских развлечений по полноте не имеет равных в древнерусской письменности.

Наряду с оригинальными статьями, в епитимийнике Максима мы можем найти и явно устаревшие, чьё появление может быть объяснено только некритическим отношением епископа Максима к источникам. К числу таковых относится разрешение ставить в священники человека, имеющего семью, не оформленную по обрядам христианства, но венчавшегося перед поставлением (ст. 8). Эта статья, звучащая во второй половине XII в. анахронизмом, оказалась в составе епитимийника Максима, по всей вероятности, из-за авторитетности источника, из которого она была взята Максимом, – из Заповеди… митрополита Георгия, созданной в конце 60-х – начале 70-х гг. XI в.

Особая ценность епитимийника в том, что он стал важной вехой в истории развития древнерусского покаянного права. Тесные контакты между белгородским епископом Максимом и главой новгородской церкви архиепископом Ильёй обусловили известность епитимийника Максима в Новгороде. Положения этого документа широко используются в ряде памятников новгородского покаянного права конца XII в.

1973 г.

Развитие новгородской практики покаянной дисциплины: правило Аще двоеженец второй половины XII – конца XIII века[357]

Новгородская традиция покаянной дисциплины отразилась в Правиле Аще двоеженец. Это Правило, встречающееся в канонических сборниках XIV-XVII вв., было опубликовано С. И. Смирновым по сборнику XV-XVI вв.[358]

Исследователь считал временем возникновения Правила XIV век[359]. Но датировка документа и история его возникновения могут быть существенным образом дополнены в результате привлечения других, не использованных С. И. Смирновым, списков Правила. Укажем на эти списки. Один из текстов помещается в каноническом сборнике XVI в.[360] В этом тексте опущено ряд статей, имеющихся в тексте, опубликованном С. И. Смирновым. Отсутствуют или значительно сокращены статьи – по нумерации

С. И. Смирнова – 8, 11, 17, 19, 23-26, 32-39, 40, 45. Большой интерес представляет список Правила в каноническом сборнике XVII в.[361] Этот список является особой редакцией Правила, отличающейся от опубликованной. Характеристику этой редакции мы дадим ниже. Наконец, в Номоканоне особого состава XVI в. содержится отрывок из Правила, дающий важные варианты к тексту, опубликованному С. И. Смирновым. Справедливо считая Вопрошание Кириково главным источником Правила, С. И. Смирнов доказывал, что 22 из 55 статей Правила имеют своим источником Вопрошание Кириково в редакции Новгородской Софийской Кормчей 1280 г. Однако ряд статей Правила противоречат Вопрошанию. С. И. Смирнов объяснял это отличием церковной практики, зафиксированной в Правиле, от церковной теории, отразившейся в Вопрошании.

Выводы С. И. Смирнова нуждаются в уточнении. Прежде всего, противоречия между Правилом и Вопрошанием встречаются чаще, чем было отмечено в исследовании С. И. Смирнова. Так, 16-я статья Правила[362] близка к 57-й ст. Вопрошания Кирикова.

Сохранение в Правиле статей (14, 16), которые могли быть использованы как источники Канонических ответов епископа Нифонта, позволяет по-иному представить себе историю Правила. Противоречивость объединения канонических статей Нифонта и положений, отвергнутых в своё время епископом, свидетельствует о том, что Правило не носило официального характера.

Использование ряда статей, бывших в распоряжении у Кирика, а также самого Вопрошания, позволяет считать составителя Правила новгородцем.

Большое значение для истории древнерусского церковного права имеет вопрос о том, в каком объёме в Правиле представлены Канонические ответы Нифонта. Больше всего использовалось собственно Вопрошание Кириково. В значительно меньшей степени привлекалось Вопрошание Саввы – его влияние чувствуется в двух статьях: 23 (Савв. 3) и 15 (Савв. 4). Совершенно не использованными остались вопросы будущего новгородского архиепископа, а в момент возникновения Канонических ответов Нифонта – по всей вероятности, приходского священника Ильи. Однако 32-я статья Правила[363] имеет своим источником ст. 3 Поучения архиепископа Ильи, произнесённого им 13 марта 1166 г. [364]

Отсутствие ссылок на вопросы Ильи позволяет предположить, что в распоряжении составителя Правила был текст без третьего раздела Канонических ответов (без Вопрошания Ильи), – возможно, более ранний текст, чем сводный текст Вопрошания Кирика, Саввы и Ильи, помещённый в составе Новгородской Софийской кормчей 1280 г.

Полагаю, что создание Правила происходило после 1166 г., а использование более ранней редакции Вопрошания может свидетельствовать о неофициальном характере Правила, отражая определённый, сравнительно ранний этап в развитии Вопрошания.

То обстоятельство, что в Правиле использовалась особая редакция Вопрошания, отличающаяся от Новгородской Софийской Кормчей, а также той редакции, которая была открыта С. И. Смирновым[365], позволяет предположить, что ряд статей в составе Правила восходят к особой, не отмеченной в литературе редакции Вопрошания. Поэтому создаётся возможность поиска статей, не вошедших в состав обычной редакции. Значительная группа статей Правила изложена в вопросно-ответной форме, причём в протографе Правила вопросно-ответная форма была представлена шире, чем в тексте Чудовского сборника XV-XVI вв., по которому Правило было издано С. И. Смирновым. Так, в тексте Правила, обнаруженного нами в каноническом сборнике XVI в. (РГБ. Ф. 310. № 44) она встречается значительно чаще, чем в тексте Чудовского сборника, опубликованного С. М. Смирновым.

есть[366]

своя[367]

С деятельностью новгородского епископа связаны ст. 27[368] Правила, построенная в вопросно-ответной форме; 29-я статья[369], в которой рассматривается чрезвычайно распространённое положение церковного права – как византийского[370], так и югославянского и древнерусского. Однако в Канонических ответах Нифонта, содержащихся в составе Новгородской Софийской Кормчей, мы не находим подобного правила. Статья 29 Правила, несмотря на близость к епитимийникам[371], содержит несомненные признаки переработки, которая выразилась в уточнении группы лиц, на кого распространяется действие епитимии; в установлении более чёткой квалификации греха, в уменьшении срока покаяния – с 10 до 3 лет.

Тенденция к снижению величины епитимий вообще характерна для канонической деятельности Нифонта. Она объясняется специфическими условиями деятельности древнерусской церкви, не прибегавшей к большим епитимиям из-за опасности оттолкнуть от христианства людей, сравнительно недавно приобщённых к православию.

Близка по содержанию к 29-й статье следующая, 30-я[372]. Это оригинальная статья, не встречающая аналогий в других епитимийниках. Интересны размеры епитимий, установленных в статье – 6 недель и 2 года. Это значительно меньше, чем полагалось по канонам византийской церкви. Василий Великий устанавливал епитимию в 7 лет, Номоканон Иоанна Постника смягчал епитимии – в 3 года[373]. Шестинедельный срок епитимии употреблялся в документах церковного права очень редко[374]. Исключение составляют Канонические ответы еп. Нифонта на вопросы Ильи – этот срок указан в 14-й, 16-й, 18-й статьях.

В тесной связи с древнерусским юридически бытом находится 35-я статья Правила, отразившая реакцию церкви на судебный поединок – «божий суд»[375]. Теоретически отвергая «божий суд», древнерусская церковь на практике вынуждена была считаться с сохранением этого обычая и попыталась, как свидетельствует цитируемая статья, вмешаться в судебные поединки, подчинить их церкви, давая причастие «покаяющемуся».

С деятельностью Нифонта связано возникновение и 36-й статьи Правила, в которой рассматривается вопрос об отношении церкви к самоубийцам, в особенности к представителям зависимого населения. Содержание её как бы вытекает из предшествующих ей 33-й и 34-й статей, посвящённых отношению к больным и восходящих к 18-й, 16-й и 7-й статьям Вопрошания. О несомненной связи между 33-й, 34-й и 36-й статьями свидетельствует то, что они выделялись из состава Вопрошания и составляли самостоятельный документ, помещённый в составе Номоканона особого состава XVI в. (РГБ. Ф. 310. № 28. Л. 78-78 об.)[376]. Текст, опубликованный С. И. Смирновым, отличается от отрывка, помещающегося в Номоканоне особого состава и Правила в составе канонического сборника Ундольского тем, что в двух последних яснее ощущается близость с Вопрошанием Кириковым, полнее сохранена вопросно-ответная форма.

В отрывке (ст. 34 по нумерации С. И. Смирнова) лучше сохранена связь с 16-й и 17-й статьями Вопрошания Кирикова (в тексте, опубликованном Смирновым, две статьи слиты в одну, 34-ю).

В ст. 36 по нумерации С. И. Смирнова в строчке выделяются 3 вопроса и ответа.

Последняя статья отсутствует в тексте Правила, опубликованного С. И. Смирновым. Она встречает аналогию в одном из источников Правила Аще двоеженец – в епитимийнике Максима[377].

Епитимийник епископа Максима был известен в Новгороде и использовался составителями Правила. Ряд статей Правила возникли под влиянием этого документа.

Составители Правила привлекли также югославянские епитимийники. Значительное количество статей (8, 11, 41, 42, 43) Правила читается в опубликованных В. Ягичем «Правилах Св. отец по заповеди Св. и великого Василия», являющихся по существу оригинальными, не имеющими отношения к Василию Каппадокийскому, югославянскими правилами[378]. Тексты указанных статей довольно близки между собой. Сравним 2 из них:

Аще двоеженец, ст. 8[379]

Правила Св. отец по заповеди Св. и великого Василия[380]

Указывая на источник 12-й статьи Правила, С. И. Смирнов писал, что «это, несомненно, есть перифраз одной статьи Закона Судного в полной его редакции»[381]. Выяснение того, какая редакция Закона Судного использовалась при составлении Правила – пространная (полная), возникшая на рубеже XIII-XIV вв., или краткая, древнейшая, созданная в IX в., – имеет большое значение для датировки Правила. Для сравнения могут быть использованы тексты Правила, Закона Судного людям в краткой и пространной редакции; Градского Закона – древнерусского перевода византийского законодательного свода конца IX в. – Прохирона, близкого к источнику Закона Судного – византийской Эклоге.

Аще двоеженец, ст. 12 [382]

ЗСП краткой ред.[383]

ЗСП пространной ред.[384]

Градскойзакон[385]

Текст краткой, древнейшей редакции Закона Судного в ряде случаев ближе к 12-й статье Правила. Краткую редакцию сближает с Правилом церковное покаяние за преступление (епитимия в пространной редакции отсутствует); только в краткой редакции предусматривается возможность ликвидации конфликта путём заключения брака.

Первоначальный текст этой статьи Правила читался, вероятно, значительно ближе к тексту краткой редакции Закона Судного. Однако древнейший текст этой статьи в Правиле был отредактирован: в ней содержится ссылка на источник редактирования, на Градской закон – Прохирон. Именно из него были внесены исправления в текст; так, в Правиле был исправлен возраст с 20 лет по краткой редакции – до 13 лет, а также размер штрафа – «в полимения» вместо полной конфискации имущества, предусмотренного Законом Судным люд ем.

Одинаковый возраст, установленный в пространной редакции Закона Судного и в Правиле, объясняется не тем, что пространная редакция стала источником Правила, а тем, что и Закон Судный пространной редакции, как доказал Μ. Н. Тихомиров, исправлялся по тексту Градского закона[386]. Следовательно, источником Правила стала не пространная редакция Закона Судного, возникшая в конце XIII – начале XIV в., а краткая, древнейшая, возникшая во второй половине IX в. Правило рассматривает широкий круг вопросов, которые находились в сфере церковного суда. В частности, детальнейшим образом регламентирует личную жизнь верующих – вступление в брак и прекращение брака, нарушение супружеской верности, ответственность за воспитание детей; касается взаимоотношений между церковью и верующими, православным население и иноверцами, то есть содержит картину быта людей Древней Руси. Особый интерес представляют те статьи Правила, которые определяют позицию церкви по отношению к зависимому населению Древней Руси, к рабам.

36-я статья Правила, определяя отношение церкви к самоубийцам, указывает на причины самоубийств. Важное место среди них занимают социальные мотивы. Представляется любопытным сам перечень причин, приводящих к самоубийствам: «от нэкие нужа и беды великие, или работен, злэ томим без вины, или t вельмож насилуемь, и от дольжник»[387]. В этом перечне нельзя не видеть трагического развития тех ситуаций, о которых предупреждал Владимир Мономах, призывавший: «придайте сироте и вдовице оправдите сами, а не вдавайте сильным погубили человека».

Церковь, являясь одним из важнейших институтов общества, занимала в конфликте роль буфера, смягчавшего остроту социальных проблем. Поэтому духовенство разрешало «приношению быть» за тех, кто кончал жизнь самоубийством, не выдержав жизненных тягот «от некие нужа и беды великие»; устанавливало епитимию – церковное покаяние (правда, сравнительно небольшое) для господ, принудивших рабов к самоубийству.

Правило Аще двоеженец, возникнув в Новгороде во второй половине XII в., имело в числе своих источников юго– и западнославянские епитимийники, а также документы церковного права, созданные на Руси в XI – первой половине XII в.[388], часть которых использовалась при работе над Вопрошанием. Важнейшим источником Правила стало Вопрошание Кирика и Саввы к епископу Нифонту, отличающееся от помещённого в Новгородской Кормчей 1280 года. Правило Аще двоеженец не имело официального характера, о чём свидетельствуют статьи, противоречащие Вопрошанию. Несмотря на частный характер Правила, оно широко использовалось духовенством.

В конце XIII в. Правило подверглось редактированию в связи с проникновением на Русь после Владимирского собора 1274 г. новых канонических документов, в том числе и полного текста Градского Закона – Прохирона.

Следы использования Градского Закона, выразившегося в переработке и поновлении текста, особенно ясно сказываются в редакции Правила Аще двоеженец, содержащегося в каноническом сборнике XVII в. собр. Ундольского (РГБ. Ф. 310. № 44. Л. 141, 164).

Статья 12 Правила, которая рассматривалась нами выше, в тексте сборника Ундольского ближе к Градскому закону, чем в Чудовском сборнике.

Градской Закон был применён и при редактировании 29-й статьи Правила:

Ссылка на «Указ в Градском суде у епископа» является ярким доказательством применения Прохирона в сфере епископского суда древнерусской церкви конца XIII – начала XIV в., использования Правила в это время в сфере практической деятельности духовенства. Другим свидетельством поновления текста Правила в сборнике Ундольского является упоминание о причащении на Успенье. Этот праздник стал отмечаться в русской церкви лишь с конца XIII в.

Следовательно, Правило Аще двоеженец сообщает нам сведения о деятельности древнерусской церкви, о быте людей Древней Руси на протяжении длительного времени – с середины XII в. до рубежа XIII– XIV вв., а многочисленные списки XV-XVII вв. свидетельствуют о применении этого Правила в значительно позднее время.

* * *

Подводя итоги, выделим в истории покаянной дисциплины Древней Руси два крупных этапа.

Первый – «митрополичий» период в истории покаянного права связан, прежде всего, с деятельностью митрополитов Георгия (ок. 1072-1073) и Иоанна II (1080-1089). Этот период характеризуется тремя процессами. Во-первых, это стремление предложить обществу, ещё совсем недавно принявшему христианство, епитимийники, уже созданные для южных и западных славян в IX в. Среди этих памятников – Закон судный люд ем, основанный на нормах XVII титула византийской Эклоги, и «Заповедь исповедующимся сыном и дщерем». Этот документ возник как обобщение ряда оригинальных статей, созданных самим митрополитом Георгием, с положениями юго– и западнославянских епитимийников.

Вторым процессом стало непосредственное воздействие, рецепция канонического права путём применения Номоканона XIV титулов без толкований в Канонических ответах митрополита Иоанна II. Полагаю возможным утверждать, что именно при нём состоялся перевод Номоканона XIV титулов без толкований на древнерусский язык.

Третье – это творческое применение норм византийского церковного права с учётом условий Руси, выразившееся в снижении епитимий, в отказе от использования традиционных для византийского права способов наказания, в частности – от членовредительства.

Отмечу и то, что в Киеве во второй половине XI в. появились «антилатинские» сочинения, авторами которых были митрополиты Георгий и Иоанн II, а также игумен Печерского монастыря Феодосий.

Второй этап я определяю как удельный, епископский. В XII столетии в условиях развития удельных земель начинают формироваться местные направления, школы покаянной дисциплины. Можно выделить как минимум три:

• новгородскую, основоположником которой стал епископ Нифонт и его преемник – архиепископ Илья;

• киевскую, связанную с митрополитом Климентом Смолятичем и игуменом Григорием;

• белгородскую, связанную с епископом Максимом.

Каждое из этих направлений отличалось особенностями деятельности духовенства в своих епархиях. Так, для новгородской епархии существенными было снисходительное отношение к ростовщичеству, признание постоянных контактов с иноверцами и язычниками. Для киевского духовенства важнее было ограничение контактов с «латинянами», борьба с богомильской ересью.

Полагаю возможным говорить и о существовании владимирской школы покаянной дисциплины[389], однако этот вопрос нуждается в дополнительном исследовании. Епитийники домонгольского периода, находящиеся в разнообразных по своему составу сборниках XIII-XVII вв., выявлены далеко не полностью, «…история древнерусской литературы пока преждевременна, так как она не запаслась еще достаточными материалами для своего научного содержания… Такова, например, довольно обширная литература, стоящая в связи с епитимийно-катехизическим поучением древнего времени» (курсив Н. К. Никольского. – Р. П.)[390]. Этот вывод, сделанный в начале XX в. Н. К. Никольским, в полной мере применим к современному состоянию исследования ценнейшего комплекса исторических источников по истории Древней Руси – епитимийников.

1972-1973 гг.

Часть 3

Уральская археография

Уральская археографическая экспедиция и изучение истории духовной культуры

Урала[391]

В своих заметках я хочу остановиться на некоторых, по преимуществу научно-организационных вопросах появления полевых археографических исследований, истории создания лаборатории археографических исследований (ЛАИ), ставшей инициатором появления программы системного изучения духовной культуры Урала, и организации исследовательского центра – Института русской культуры в Уральском университете. Эти заметки – не официальная история, в основании лежат воспоминания и оценки с позиций сегодняшнего дня, но какими бы отрывочными и не всегда точными они ни были, память отбирает самое существенное, и преимущественно – в человеческих взаимоотношениях. Кроме того, опыт профессионального историка свидетельствует, что за пределами традиционных источников чаще всего оказываются мотивы, отношения, человеческие симпатии и антипатии – словом, то, что предшествует появлению приказов, отчётов и проч.

Мне пришлось организовывать археографическую экспедицию, археографическую лабораторию на историческом факультете Уральского университета, а позже – уже в качестве проректора университета – Институт русской культуры. И рассказ о том, как и почему приходилось принимать в 70-е – 80-е гг. конкретные решения, подобно осколку зеркала, отражает состояние гуманитарной науки последней четверти XX в. в Советском Союзе. Заранее оговариваю возможность неточностей в отдельных деталях, так как весь рассказ ориентирован на устные источники, воспоминания – мои и, частично, моих коллег по экспедициям.

К началу 70-х годов XX в. в Уральском университете существовали несколько направлений и школ, изучавших историю культуры Урала. Большая часть специалистов этого направления находилась на филологическом факультете, что не случайно. Имена уральских писателей Д. Н. Мамина-Сибиряка и Π. П. Бажова были хорошо известны в истории русской и советской литературы. История развития литературы и искусства на Урале получила развитие в работах профессоров М. А. Батина, И. А. Дергачёва и их учеников[392]. На факультете работал выдающийся историк древнерусской литературы В. В. Кусков, среди учеников которого хочу отметить Е. И. Дергачёву-Скоп[393]. По инициативе И. А. Дергачёва, Е. И. Дергачёвой-Скоп были предприняты первые археографические экспедиции в 60-х гг. в Свердловской области, итоги которых, судя по экспедиционным дневникам, привели к заключению о бесперспективности их продолжения на Среднем Урале. К середине 70-х гг., когда вновь встал вопрос об археографических исследованиях, В. В. Кусков уже давно работал в Московском университете, а Е. И. Дергачёва-Скоп – в Новосибирском, продолжая там археографические исследования Сибири.

На филологическом факультете действовала кафедра истории искусства под руководством Б. В. Павловского. Именно он оказался у начала изучения истории искусства Урала XVIII-XIX вв., уделив особое внимание тем его направлениям, которые специфичны прежде всего для края горнозаводской промышленности[394].

Большие традиции имело изучение уральского фольклора, связанное с экспедиционными исследованиями, выросшими из учебных фольклорных практик. Они были начаты доцентом М. Г. Китайником ещё в 1944 г. и продолжены В. П. Кругляшовой, которая на протяжении многих лет (до 1991 г.) руководила полевыми фольклорными исследованиями, создала фольклорный архив, систематически занималась публикацией полевых материалов[395].

Отдельным самостоятельным и мощным научным направлением стало изучение финно-угорской и северорусской диалектной лексики, топонимики и ономастики Урала[396], проводимое под руководством А. К. Матвеева. Оно сочетало в себе проведение ежегодных экспедиционных исследований, создание огромной словарной картотеки и большой объём научных публикаций. К концу 70-х гг. лаборатория топонимики была единственным гуманитарным подразделением УрГУ, имевшим официальный статус проблемной лаборатории.

В отличие от филологического факультета, на истфаке УрГУ вопросы истории и культуры Урала практически не изучались, за исключением исследований по истории культурной революции на Урале, проводимых на общеуниверситетской кафедре истории КПСС, которыми руководили В. Г. Чуфаров и Μ. Е. Главацкий[397]. Превосходно организованная археологическая экспедиция, руководимая В. Ф. Генингом, специализировалась по преимуществу на археологии Урала и Западной Сибири эпохи бронзы и железа. Среди историков, изучавших отечественную историю, абсолютно превалировали исследователи социально-экономических процессов развития Урала XVIII-XX вв. По словам моего учителя М. Я. Сюзюмова, сказанным в 1974 г. накануне моей защиты, последняя диссертация по истории России старше XVIII в. была защищена в УрГУ в 1942 г. А. А. Введенским – по истории хозяйства Строгановых[398]. Студенты-историки, специализировавшиеся по отечественной истории, практически не изучали палеографию, спецкурс по археографии читался формально и не был связан с реальной подготовкой публикаций. К сожалению, отсутствовали какие-либо межфакультетские связи между истфаком и филфаком.

…В апреле 1974 года я, тогда старший преподаватель кафедры истории СССР досоветского периода, оказался в Москве, чтобы передать рукопись своей диссертации по истории покаянной дисциплины русской церкви домонгольского периода моим оппонентам – А. Г. Кузьмину и А. И. Рогову. Диссертация далась очень трудно. Тема, предложенная М. Я. Сюзюмовым, предполагала исследование византийского влияния на право Древней Руси. В процессе подготовки пришлось ограничиться исследованием древнерусских епитимийников.

На этом пути я столкнулся как минимум с двумя проблемами. Первая – это почти полное отсутствие историографии по теме[399]. Но гораздо труднее оказалось другое – отсутствие специальной подготовки в области палеографии и текстологии, курсы которых не преподавались в университете на тот момент. До поступления в аспирантуру я и рукописи в руках не держал. Да и где?! В Свердловске единственное собрание находилось в фондах Государственного архива Свердловской области (собрание рукописей Уральского общества любителей естествознания) и отдельные экземпляры хранились в областном музее, но они были малодоступны, и их архивное описание было неквалифицированным. Пришлось сидеть вместе со студентами истфака МГУ на практических занятиях по палеографии в рукописном отделе ГИМа и штудировать исследования по древнерусской литературе, славянской филологии. Но едва ли не главной школой для меня стали рукописные отделы БАНа и Библиотеки им. Ленина.

Начав преподавать в УрГУ, я стал читать спецкурс по культуре Древней Руси для студентов-третьекурсников, ездил с ними на экскурсии в Верхотурье и в Тобольск, пытаясь хотя бы отчасти восполнить пробелы в учебной программе.

Возвратимся к апрелю 1974 года.

Меня разыскали в Москве и передали, что со мной хочет встретиться профессор В. Я. Кривоногов, руководивший историко-архивным отделением нашего истфака. Встреча была назначена в гостинице «Россия». В. Я. Кривоногов попросил меня найти в Научной библиотеке МГУ Ирину Васильевну Поздееву и договориться, когда она сможет прочитать курс для студентов, желающих поехать в археографическую экспедицию. В. Я. Кривоногов осенью 1973 г. был на выездном заседании Археографической комиссии в Пермском университете, где И. В. Поздеева сделала доклад об итогах археографических исследований в Пермской области. Доклад и находки московских археографов произвели большое впечатление на В. Я. Кривоногова и на проректора по учебной работе УрГУ Б. А. Сутырина, заведовавшего кафедрой истории СССР. В Свердловске было организовано Уральское отделение Археографической комиссии во главе с В. Я Кривоноговым, а Б. А. Сутырин возглавил его Свердловское отделение. Там же, в Перми была достигнута предварительная договорённость о совместной работе Уральского университета и МГУ в Свердловской области.

Восторженный рассказ В. Я. Кривоногова я слышал, но никакого особого желания самому участвовать в археографических экспедициях не было. Мне было интересно заниматься Древней Русью. Конечно, во время долгого сидения в рукописных отделах БАНа, Ленинки, Пушкинского Дома я слышал об экспедициях, да и знал некоторых участников. Но знакомство с рукописным собранием Пушкинского Дома убедило меня, что в собраниях, сформированных в результате полевых исследований в 50-е – 60-е гг. XX в. преобладают поздние, а следовательно, неинтересные для меня рукописи XVII-XIX вв. Пожалуй, единственное, что вызывало некоторый интерес, это возможность получить десяток рукописей, чтобы сделать занятия по палеографии более живыми, чтобы студенты хоть увидели, что такое водяные знаки и как по ним можно датировать рукописи. История Урала меня совершенно не интересовала.

Предполагалось, что руководить будущей археографической экспедицией будет кандидат исторических наук А. Б. Черноухов, специализировавшийся на истории Урала XVIII в. и работавший на историко-архивном отделении исторического факультета Уральского университета.

Просьба встретиться с И. В. Поздеевой была неожиданной, но отказаться я не мог. Эта встреча состоялась в маленькой комнатке Научной библиотеки МГУ. Ирина Васильевна сказала, что необходимым условием проведения экспедиции должен стать учебный курс «Круг чтения людей Древней Руси». Со своей стороны я настаивал, чтобы находки первого года экспедиции остались в Свердловске, в университете.

В мае 1974 г. И. В. Поздеева приехала в Свердловск и начала читать курс, когда-то разработанный А. И. Роговым (не только замечательным учёным, но и глубоко православным человеком) для археографов[400] и включавший изложение церковного календаря и книжного сопровождения дневного, недельного и годичного циклов богослужения. Сейчас трудно даже представить, насколько неожиданно звучали в стенах истфака слова «Евангелие», «Апостол», «Часослов», «Псалтырь»… Я сам был прилежным слушателем вместе со студентами. Этот курс слушали лаборант кафедры новейшей истории Н. В. Лерник, ставшая затем заместителем начальника свердловской части экспедиции, студенты-третьекурсники, занимавшиеся на моём семинаре по древнерусской культуре: О. А. Лысова (Мельчакова), Н. А. Литвинова (Мудрова), Η. П. Парфентьев, И. Горожанкин.

А. В. Черноухов привёл на занятия трёх студентов-первокурсников архивного отделения – Л. Дашкевич, Е. Пирогову, П. Сасина. На этом участие А. В. Черноухова в подготовке будущей экспедиции закончилось, я нечаянно оказался крайним…

В июле 1974 г. началась первая совместная экспедиция УрГУ и МГУ. Уральская часть отряда выехала в Невьянск. Нам предстояло работать там до Петрова дня, потом должен был прибыть московский отряд, работавший в Пермской области. Дух экспедиции родился, по существу, в часовне невьянских староверов беспоповского согласия. Глубокая религиозность, непосредственная причастность каждого из молящихся к служению Богу; древние и писанные по древним образцам иконы; одежда из XVII-XVIII вв. – женские косоклинники с серебряными позументами и платки, заколотые «под иголочку», кафтаны-однорядки на мужчинах; старинные, но знакомые всем молящимся напевы службы, – всё это превращало часовню в удивительную «машину времени». Наш искренний интерес к истории, образу жизни староверов, уважение к их религиозным убеждениям стали залогом успешной работы по поиску и приобретению первых рукописных и старопечатных книг. Мы общались с людьми, которые в обычной жизни были рабочими, мастерами на заводе, бухгалтерами, но происходили из династий, появившихся здесь, в Невьянске, как минимум 250 лет назад.

Прибытие московского отряда во главе с И. В. Поздеевой означало возможность узнать и приобщиться к опыту работы московских археографов. И. В. Поздеева, по первой специализации археолог, привнесла в организацию археографической экспедиции своего рода «индустриальную составляющую», свойственную хорошим археологическим экспедициям. Вездеходный транспорт, обеспечивавший мобильность и безопасность, тщательно продуманный экспедиционный быт с вечерними отчётами, экспедиционными дневниками, запасом продовольствия, необходимого в полуголодных условиях провинциальной России, и многое другое, что позволяло эффективно работать. И. В. Поздеева в полной мере разделяла подход, впервые сформулированный основателем советской археографии В. И. Малышевым о том, что рукописная традиция – лишь часть, хотя и важная, местной культуры. Уже в первые часы нахождения в невьянской часовне она обратила внимание на своеобразие местной иконописи и узнала имена местных иконописцев Романова, Богатырева[401].

И. В. Поздеева рассказала о только что вышедшей монографии Η. Н. Покровского[402]. О его непростой судьбе, драматической защите докторской диссертации и экспедициях за книгами в Сибири мне раньше рассказывала в рукописном отделе БАН О. П. Лихачева. Книга же Η. Н. Покровского была замечательна в частности тем, что вводила историю уральского раскола в контекст социальной истории Урала. Архивные источники, на которых она основывалась, дополнялись на наших глазах живой устной традицией уральских староверов. Не вызывало сомнений, что будут найдены сочинения самих староверов об их истории в XVIII-XIX вв.

Из Невьянска уже объединённый отряд перебрался в Шалинский район Свердловской области, где к нам присоединился В. А. Липатов, филолог, когда-то работавший в экспедиции с Е. И. Дергачёвой-Скоп[403].

Первый экспедиционный год закончился появлением на истфаке небольшой коллекции рукописных и старопечатных книг, это заметно оживило интерес студентов к изучению книжно-рукописной традиции, древнерусского певческого искусства, истории старообрядчества, да и история Урала XVIII в. оказывалась намного интереснее, чем представлялось по привычному курсу, читавшемуся на факультете. Возникла задача по описанию полученных рукописных и старопечатных книг, введению их в научный оборот, то есть появились условия для организации постоянной работы – и это было основой будущей лаборатории. Отмечу особо: книжно-рукописное собрание Уральского университета создавалось на пустом месте. У нас не было рукописей в научной библиотеке, как в Московском университете; сюда не поступало пожертвований вроде ценнейшего собрания академика Μ. Н. Тихомирова, оказавшегося в Государственной публичной научно-технической библиотеке (Новосибирск). О существовании рукописей, полученных филологами в 60-е гг. и хранившихся на филфаке, я узнал, кажется, только в году 1977-1978-м.

Работа в составе объединённой экспедиции была, без сомнения, полезной. Но не обошлось и без проблем. Между московскими и свердловскими студентами отношения складывались непросто. Дело было вполне обыкновенным – своего рода «дедовщина» старших и более опытных студентов-москвичей по отношению к новичкам-свердловчанам. Дело кончилось тем, что студенты-старшекурсники заявили мне, что впредь с москвичами работать не будут. Кроме этого, было ясно, что московская экспедиция откажется в дальнейшем оставлять находки в Свердловске. В МГУ, например, поступали все книги (их было немало), полученные в Пермской области, под предлогом отсутствия специалистов по их описанию в Пермском университете. Почему Свердловск в таком случае мог стать исключением? Если Уральский университет хочет впредь пополнять своё собрание, то надо работать самостоятельно и, главное, подготовить специалистов различного профиля.

Для создания самостоятельной экспедиции требовалось выполнить несколько условий.

Первое – деньги. На суточные пятьдесят копеек на участника экспедиции, как полагалось по расценкам Минвуза, нормально работать не удастся. Кроме этого, требовался автотранспорт, горючее, спальные мешки, палатки… Надеяться на то, что университет выделит на это средства на второй (а если точнее, то на первый) год самостоятельной экспедиции, не приходилось.

Выход нашелся неожиданно. В Верхотурье создавался краеведческий музей, и художники, взявшиеся за это дело, вскоре поняли, что без историков им не обойтись. Поскольку я часто бывал в этом старейшем городе области, то обратились ко мне. Был заключён хоздоговор, который позволил не только два года финансировать экспедицию, но и содержать сотрудников археографической лаборатории, которая фактически была создана в 1975 г. Взамен мы должны были написать историю Верхотурья, разработать музейно-экспозиционный план и по возможности собрать этнографический материал[404].

Вторая проблема – обучение участников экспедиции – была решена наилучшим образом. Узнав о наших проблемах, А. И. Рогов предложил прочитать лекции о круге чтения.

Но появилась и третья проблема. После моего отказа от совместной работы с археографами МГУ весной 1975 г. в ректорат Уральского университета поступило письмо заместителя академика-секретаря Отделения истории АН СССР, члена-корреспондента АН СССР И. Д. Ковальченко. В этом письме был выражен решительный протест против того, чтобы Уральский университет самостоятельно вёл полевые археографические исследования. И. Д. Ковальченко был ещё и заведующим кафедрой истфака МГУ, на которой работала И. В. Поздеева. Я – старший преподаватель, диссертация в ВАКе и ещё не утверждена, а тут – один из руководителей исторической науки…

Пошел объясняться в ректорат, к проректору по науке, будущему академику А. Т. Мокроносову. Разговор получился короткий:

Вас финансирует Московской университет?

Нет, – отвечал я.

Тогда он порвал письмо и велел заниматься подготовкой к экспедиции[405].

Экспедиция 1975 г. Сылва. На могиле старообрядческого старца о. Ефрема

Экспедиции как 1975 г., так и 1976-го были очень важны – они заложили основы организации полевых археографических исследований в Уральском университете.

Число участников экспедиций быстро росло. В экспедиции 1974 г. участвовало 10 свердловчан, в 1975 г. – 23, в 1976-м – 36, в 1977 – 44 человека, что сразу же делало её самой крупной в стране. Требовалось тщательно спланировать будущие маршруты экспедиционных отрядов (как правило, двух-трёх); необходимо было подготовить начальников небольших экспедиционных групп из двух-трёх человек, где старшим был участник, имевший два-три года экспедиционного опыта; закладывались традиции экспедиционного быта, которые сплачивают людей. Экспедиция держалась на О. А. Мельчаковой, Η. П. Парфентьеве, Н. А. Мудровой, В. И. Байдине, А. Г. Мосине, Л. А. Бруцкой, А. Т. Шашкове, А. А. Гриненко, Е. П. Пироговой… Этот список можно было бы с лёгкостью продолжить. За каждым были несколько экспедиционных сезонов, организационный опыт и ответственность, научная проблематика и увлечённость.

Рос фонд рукописных и старопечатных книг, а вместе с этим росло понимание, что культурная традиция старообрядчества – это отнюдь не традиционная культура крестьянства. В условиях Урала книжно-рукописная традиция лучше сохранялась на заводах – Невьянском, Нижне-Тагильском, Нижне-Иргинском, Черноисточинском, Висимском, в сёлах, прежде приписанных к заводам. Исследования в окрестностях Верхотурья доказали, что в православной среде не только не сохраняется книжная культура прошлого, но и обычные исторические предания встречаются намного реже. Старообрядчество же оказалось чрезвычайно пластичным: сохраняя верность религиозным традициям, восходящим к XVII в., оно прекрасно приспосабливалось к изменяющимся экономическим условиям. Это отличало наши подходы к изучению старообрядчества от тех, которые развивались в МГУ, Пушкинском Доме, в Сибирском отделении АН СССР, где старообрядчество было связано с культурой крестьянства.

Мне пришлось изменить предмет своих учёных занятий – не без сожаления переключиться с Древней Руси на историю Урала. Надо было руководить дипломными работами по проблематике лаборатории, формулировать темы для научных исследований выпускникам, а для этого требовалось заниматься изучением истории Урала XVII-XVIII вв.

Книжно-рукописная традиция Урала всё больше вписывалась в контекст общекультурных процессов, происходивших в России. Это, в свою очередь, требовало применения новых подходов к исследованию книг гражданской печати и светской рукописной традиции XVIII в. К этому времени уже были выявлены библиотека Нижнетагильского Выйского училища, восходящая к личной библиотеке Н. А. Демидова, рукописные тексты литературных переводных сочинений эпохи Просвещения. В университете археографам читали лекции специалисты из Москвы и Ленинграда: Ю. К. Бегунов, А. X. Горфункель, И. Ф. Мартынов. При том, что это были разные люди, несомненен был их профессиональный опыт и знание книжного репертуара XVIII в.[406]

В конце 1976 г. в Москве состоялась первая Всесоюзная конференция по полевой археографии. К этому времени, всего за три года, в хранилище археографической лаборатории УрГУ было собрано около 500 рукописных и старопечатных книг. Благодаря поддержке ректората на конференцию с докладами прибыла целая делегация: вместе со мной были Η. П. Парфеньев, В. И. Байдин, О. А. Мельчакова, Н. А. Мудрова, Е. П. Пирогова. В сущности, именно на этой конференции произошла научная «легитимация» полевой археографии в Уральском университете, что было тем более важно после конфликта с МГУ. Там я познакомился с Η. Н. Покровским. Он попросил взять на работу двух его учеников – А. Т. Шашкова и Л. Куандыкова[407].

Я, в свою очередь, попросил его о возможности начать наши полевые исследования в Тюменской и Курганской областях.

Анатолий Тимофеевич Шашков был принят в штат лаборатории, и вместе с ним пришло серьёзное исследование истории зарождения и распространения старообрядчества в Сибири XVII в. С начала 1977 г. с лабораторией сотрудничает прекрасный филолог, представительница новосибирской школы археографии Л. С. Соболева. С 1977 г. часто читал лекции свердловским археографам, оказывал неоценимую помощь в научных исследованиях Николай Николаевич Покровский.

С этого времени стала практиковаться стажировка участников экспедиции в МГУ, в Историко-архивном институте, в Институте истории, филологии и философии СО АН СССР. Бесценной была помощь профессора А. И. Комиссаренко, в кружке которого занимались наши студенты, в практике были постоянные научные консультации С. О. Шмидта, А. И. Рогова, А. А. Амосова, Η. Н. Покровского, Л. X. Горфункеля.

Осуществить задачу вхождения в систему археографической специализации было бы невозможно без поддержки ректоров Историко-архивного института С. И. Мурашова, Η. П. Красавченко, декана истфака МГУ Ю. С. Кукушкина. Всем им – моя искренняя благодарность.

Я глубоко убеждён: без широких научных контактов, без стремления понять логику других научных школ и направлений не может сформироваться сколько-нибудь жизнеспособное направление в науке.

Нужно сказать, что фактически с 1976-1977 гг. сложилась своеобразная, чрезвычайно продуктивная, да и удивительно по– человечески комфортная обстановка в лаборатории и экспедиции, объединявшая примерно сорок-пятьдесят человек в Свердловске, друзей и партнёров в Ленинграде, Новосибирске, Москве, Перми, Шадринске, Кирове, Челябинске, Ярославле, Сыктывкаре. Тогда в университетах много говорили о «физтеховском принципе» обучения: студенты-старшекурсники, дипломники руководили научными исследованиями младшекурсников, дипломников консультировали аспиранты, а тех, в свою очередь, – доценты и профессора. Так и было в археографической лаборатории УрГУ, с той лишь разницей, что на верхних ступенях этой образовательной лестницы вначале шли наши коллеги из других научных центров. Я глубоко признателен Η. Н. Покровскому за консультации в подготовке моей докторской, он же руководил кандидатской работой А. Т. Шашкова. Кандидатской диссертацией Η. П. Парфентьева (по древнерусской музыкальной культуре в уральской традиции) руководил А. И. Рогов из Института славяноведения АН СССР, диссертацией Н. А. Кривовой (по социальному протесту горнозаводского населения XVIII в.) – А. С. Орлов (МГУ). А позже началось и самовоспроизводство: научными руководителями и консультантами диссертаций стали Η. П. Парфентьев, Е. М. Главацкая, В. И. Байдин, А. Т. Шашков, П. И. Мангилев, Л. А. Дашкевич, И. В. Починская и др.

Дальнейшее развитие археографических исследований в Свердловске было невозможно без организации сколько-нибудь регулярных научных публикаций. Издавать в университете было практически невозможно. Сборники были тематическими, а проблематика исследований лаборатории с ними не совпадала. Лаборатория нуждалась в постоянном издании для всех сотрудников экспедиции, участвовавших в описании и изучении результатов полевых и камеральных исследований. В плановом хозяйстве СССР это было непросто. Чтобы организовать выход в свет серийного сборника объёмом в 10 печатных листов, требовалось, кроме письма из университета, заручиться поддержкой идеологического отдела обкома КПСС, получить решение Госкомиздата (кажется, так называлось учреждение на Петровском бульваре в здании бывшего и будущего Высоко-Петровского монастыря в Москве). Когда получили разрешение, появился первый научный сборник лаборатории – «Из истории духовной культуры дореволюционного Урала» (Свердловск, 1979), сборник долгожданный, с суперобложкой, оформленной свердловским книжным графиком В. Д. Сысковым. С обретением своего сборника, который выходил под разными названиями, появилась возможность нормальной организации научного процесса, завершаемого публикациями на каждом новом этапе.

Космонавт Г. М. Гречко в археографической лаборатории. 1978 г.

Экспедиции 1977 г. пополнили фонд хранилища лаборатории редчайшими рукописными и старопечатными книгами. Находка на Урале дофёдоровского среднешрифтного Евангелия и московского Апостола 1564 г. стала поводом к появлению большой статьи в газете Правда о работах уральских археографов. И нам, археографам, и руководству университета – прежде всего ректору Π. Е. Суетину – стало ясно, что требуется какая-то постоянная экспозиция для демонстрации книжных сокровищ прошлого. Учёный, специалист в области ядерной физики Π. Е. Суетин прекрасно понимал, что в каждом приличном вузе найдутся более или менее удачные технические разработки, «железо», но такими книжными сокровищами, которые появились в Уральском университете, обладают редчайшие университеты в мире.

Было принято решение о создании Музея книги УрГУ. В разработке музейной экспозиции непосредственное участие приняли Свердловское отделение Союза художников и Б. В. Павловский. Мебель для музея делала Свердловская фабрика музыкальных инструментов. В 1980 г. Музей открыли[408].

Он находился рядом с ректоратом и стал своего рода «визитной карточкой» УрГУ. Кого там только не было! Музей был включён в программу официальных делегаций, рассказ о посещении музея попал в мемуары А. А. Громыко…

Весной 1981 г. первый секретарь Свердловского обкома Б. Н. Ельцин посетил университет, готовясь к встрече со студентами города. Мне было поручено провести экскурсию. Ельцин оказался в музее после лекции по философии, которую просидел вместе со студентами, и явно устал. Он равнодушно посмотрел на Учительное Евангелие XV в., потом я показал ему анонимное дофёдоровское среднешрифтное Евангелие. Это неожиданно вызвало резкое возражение: «Как? Ведь Иван Федоров – первопечатник!»

Я начал рассказывать о дофёдоровских изданиях, два из которых есть у нас, доказывать, говорить о печати «в один прогон», достал книгу из витрины – всё было бесполезно. Ельцин не верил. Положение спасло то, что у меня случайно под рукой был альбом А. А. Сидорова по истории книгопечатания[409]. Я открыл разворот альбома и попросил сравнить со старопечатной книгой. И – Ельцин обрадовался! После этого все мои разъяснения о специфике культуры горнозаводского Урала воспринимались с живейшим интересом. Книжные сокровища, сохранившиеся на Урале, похоже, вызывали у него чувство гордости за то, что это всё здесь, в его Свердловской области… Экскурсия закончилась его предложением любой помощи. Прибегнуть к ней мне не пришлось, но обещание первого секретаря дорогого строило!

В этом же году началась разработка комплексной программы изучения духовной культуры Урала, которая должна была объединить все направления этой проблематики, разрабатываемые историками и филологами.

С 1982 г. эта программа была заявлена в Минвуз России и была утверждена до 1990 г.[410]

Вместе с археографами работали искусствоведы Т. А. Рунева, С. В. и Г. В. Голынец. Успешно развивалось исследование древнерусских музыкальных традиций, лидерами этого направления были Η. П. Парфентьев и М. Г. Казанцева. Даже существовал кружок археографов, которым руководил один из известнейших уральских староверов, знаток знаменного пения Ф. И. Аникин.

Постоянной проблемой для меня было обеспечить стабильность состава научных сотрудников лаборатории полевых археографических исследований. Её формальный статус – учебная лаборатория при кафедре истории СССР досоветского периода. По штатному расписанию сотрудники лаборатории – лаборанты (в лучшем случае – старший лаборант) с минимальной зарплатой. Это ещё годилось для студентов, но для людей, которые уже имели или должны были получить учёную степень, да к тому же семейных, такое положение было недопустимым. Поэтому наиболее квалифицированные сотрудники переходили на работу на кафедры университета, в научные библиотеки города, переезжали в другие города. Научные связи сохранялись, но лаборатория оставалась без наиболее квалифицированных сотрудников. Положение можно было бы изменить, добившись ставок научных сотрудников. Но это было возможно лишь в случае получения лабораторией от Минвуза статуса проблемной. Этот статус получали, как правило, те коллективы физиков, химиков, технологов, которые успешно работали на оборонную проблематику. Гуманитарные проблемные лаборатории были чрезвычайно редки, особенно в провинциальных вузах.

Подготовку к получению этого статуса мы начали уже в конце 70-х годов. Были исписаны горы бумаг, писем, отчётов… Не единожды в год ездили в Москву, на улицу Щепкина, где находилось подразделение Минвуза РСФСР, отвечавшее за организацию науки. Наконец, весной 1987 г. для открытия лаборатории были собраны все мыслимые и немыслимые документы: от научных отчётов, решений Президиума УрО АН СССР, рекомендаций академика Д. С. Лихачева, Археографической комиссии – до хвалебных публикаций в Правде, Известиях…

И вот утром, снова оказавшись на улице Щепкина, я передал исчерпывающий пакет документов на открытие лаборатории Е. Н. Геворкян, которая непосредственно занималась этими вопросами. Получив папку с документами, она сказала:

– Это не поможет. Всё это уже не нужно!

– Почему? Что случилось?

– А вы не знаете? Перестройка! Все поменялось!

– Ну, тогда я пойду туда, где её делают.

– Куда?

– В ЦК КПСС.

Моя злость и явно опрометчивое заявление возымели неожиданное действие. Собеседники реально перепугались. Перепугался и я сам, поняв, что деваться мне некуда, и я должен сегодня попасть в ЦК КПСС.

Поехал на Старую площадь. Я никогда в жизни не был и не собирался там быть. Не знал ни единого человека за этими стенами. Здание, которое охраняли сотрудники КГБ и специальных подразделений МВД, ничего, кроме опасений, у меня не вызывало[411]. Я вошёл в тот подъезд, который, как оказалось, предназначался для руководства ЦК. Несколько раз меня выпроваживали, но, в конце концов, подсказали, что можно позвонить по справочному телефону (попросив не говорить, кто посоветовал), и дали телефон человека из отдела науки, который имел отношение к проблеме. Тот назначил время встречи. Мне заказали пропуск, и через три часа я сидел в маленьком кабинете, где сотрудник ЦК внимательнейшим образом просмотрел все документы, выслушал мои объяснения и сказал, что позвонит мне вечером в гостиницу. Вечером он позвонил и сообщил, что вопрос решён положительно. Проблемную лабораторию утвердили. К стыду своему, я не помню фамилию этого человека. Но именно благодаря его поддержке в университете появилась наконец-то проблемная лаборатория!

В 1990 г. уже по моему представлению (я был тогда первым проректором университета) ректорат создал Институт русской культуры, первый и единственный в системе университетов страны.

К этому времени, в середине 80-х гг., в археографической лаборатории определилось несколько научных направлений. Среди них:

• исследование феномена горнозаводской культуры, специфики общественного сознания горнозаводского населения. Это было предметом моего докторского исследования, защищённого в 1987 г. К этому направлению примыкало исследование Н. А. Кривовой, В. И. Байдина;

• изучение древнерусской певческой культуры (Η. П. Парфентьев, М. Г. Казанцева, Н. В. Парфентьева);

• история книжной культуры и образования на Урале XVI-XVIII вв. (Н. А. Мудрова, Л.А. Дашкевич, Е. П. Пирогова, А. Г. Мосин, Е. В. Починская);

• история православия и старообрядчества на Урале и в Западной Сибири XVII-XIX вв. (А. Т. Шашков, П. И. Мангилев, И. Л. Манькова);

• традиции древнерусской литературы на Урале (Л. С. Соболева, В. И. Байдин);

• традиции изобразительного искусства и уральской школы иконописи (Е. В. Починская, Е. В. Ройзман);

• исследование горнозаводского законодательства в России XVIII-первой половине XIX в. (В.А. Мании);

• история межэтнических контактов на Северном Урале (Е. М. Главацкая).

Убеждён, что перечислил далеко не всех.

Однако можно подвести некоторые итоги.

Есть крупнейшее собрание книг древнерусской традиции к востоку от Москвы до Новосибирска, насчитывающее около 6 000 рукописных и старопечатных книг XV-XX вв.

Есть коллектив исследователей, сложившийся в ходе полевых исследований, радикально расширивший проблематику изучения истории Урала – от его заселения в XVI-XVII вв. и особенностей книжной культуры до истории горнозаводского дела, образования, православия и старообрядчества.

2014 г.

Приписки конца XVI века на листах Острожской библии из собрания Уральского государственного университета[412]

В 1979 г. в собрание древних книг Уральского университета поступил новый экземпляр Острожской Библии[413]. Книга эта была приобретена сотрудниками Уральской археографической экспедиции Η. П. Парфентьевым и А. Г. Мосиным в г. Златоусте Челябинской области. Об истории книги свидетельствуют записи и приписки на её листах. На обороте последнего листа Апокалипсиса сохранились остатки скорописной записи, вымаранной чёрными чернилами и выскобленной. Запись частично сохранилась: «Сию книгу Библию дал в дом Сретенiѣ господня и Николы Чюдотворца Саватиевѣ пустыни грешни чернец Давыд… своих родителех ни дете сию книгу продаст кому или отдастъ… дружескѣм или себѣ взем от нея… пред богомъ богомъ и в день судныи яко святокрадец судится занеже бо сия книга дана прочно в дом не на продажу но на почитание и ползу душевную лэта 7105 месяца майя в 26 день… чернец Давыдъ»[414].

Савватиева пустынь, упомянутая в записи, находилась в 12 верстах от Твери[415]. Это один из старейших монастырей Тверской земли, основанный в конце XIV в. Библия, поступившая в 1597 г. в соборную пятиглавую церковь Сретения господня и Николы чудотворца, очевидно, недолго находилась там. На л. 14-31 первого счёта можно прочитать, что «книгу… зачисто… дал той же Никита… руку приложил лТта 7109… году априля в 18 день».

Эти записи – одни из самых старых известных владельческих записей, сделанных на Руси на листах Острожских Библий[416].

Кроме того, поля листов Библии испещрены сотнями глосс, примечаний, дополнений к текстам библейских книг. Абсолютное большинство глосс сделано почерками конца XVI в. Люди, оставившие примечания к библейскому тексту, сознательно ориентировались на приёмы острожских издателей. Напомним, что на полях Библии множество ссылок на библейские книги, сделанных мельчайшим (в половину обычного острожского) шрифтом. Чтобы читатель мог понять, к какому разделу текста относится указание на библейскую книгу, около этого раздела и у ссылки на книгу находятся специальные значки – косые крестики, полукружия, линии с одной или двумя точками и т. д. Та же система ссылок применена и в рукописных примечаниях.

Представляется возможным выделить два почерка. Первый – мелкий каллиграфический полуустав, близкий по очертаниям к шрифтам Острожской Библии. Этим почерком тщательно переписан утраченный печатный титульный лист Библии. Им же сделаны многочисленные киноварные приписки. Второй почерк – мелкий полууставной, местами переходящий в скорописный. Почерки владельческих записей очень отличаются от почерков глосс.

Следует отметить важную деталь, свойственную записям первого и второго почерков. В обеих группах записей используется арабская нумерация. Обладатель первого почерка арабскими цифрами от двух до девяти выделил заповеди в 20-й главе книги Исход[417]. В примечаниях к Псалтыри вторым почерком, в частности, написано: «finis 1. В книга», «finis 2. Г книга»[418]. В этом случае последовательно противопоставлены латинское слово и арабская цифра – кирилловской буквенной нумерации. Во всех других (весьма многочисленных) случаях в записях применяется обозначение цифр при помощи славянских букв.

Арабские цифры совершенно не свойственны для письменности в Московском государстве. В то же время, они применялись на Украине и в Литве во второй половине XVI в. и в кирилловской письменности и печати[419].

Киноварные глоссы (приписки первого почерка) появились раньше приписок второго почерка. Убедительным свидетельством служит спор между авторами приписок первого и второго почерков, сохранившихся на листах Библии. Спор возник по поводу толкования главы 22-й Евангелия от Луки, текста «Прiде же день опрѣснокъ, в онъ же подобно бѣ время жръти пасху». Первым почерком киноварью внизу страниц написано: «…еще не наста, но закон пишет стояти, а не возлещи и страсть и се не прзник».

Обладатель второго почерка, не согласившись с критикой евангельского текста, со слишком буквальным его толкованием, отчеркнул эту запись двумя вертикальными линиями и справа от них символически перетолковал текст евангелия: ««Уже при двѣрех бывше, уже настояще. Исходяще от зимы глаголем – приде весна. И о жатве – приде жатва, а еще зелены класы. Яко слышашем весны серпы изострятся, жатели уготовятся, гумно очистится, житницы упрятаются. Сице и здь рече прiиде. Близ бѣ»[420].

Остановимся подробнее на содержании приписок на листах Библии. Киноварные приписки (приписки первого почерка) можно объединить вокруг нескольких тем. Прежде всего, это исправление слов. Слово «млатобiец» заменено на «кузнец»[421], «струпы» – на «прыщи», «уй» – на «дядя»[422], исправлена опечатка в имени Ахаз (вместо напечатанного «Ахав»)[423].

В другом случае исправления в тексте заставляют автора прибегнуть к историческим сведениям. Рядом с текстом Книги царств – «Въ время оно възвратися царь Сирскiи Раасонъ въ Еламъ Сиpiю, и изгна иудея изъ Елада…» – появилось замечание первым почерком: «Ино Сирiя а ино Азсирiя»[424].

Особенно большое число замечаний вызвал текст Псалтыри. Первые две кафизмы буквально испещрены правкой, которую трудно не назвать корректурной. Исправлялись буквы в словах, заменялись одни слова другими, менялась пунктуация во фразах и сами фразы.

Эта правка заслуживает специального филологического исследования. Пока же отметим наиболее типичные её примеры. Вместо «не ста» – «не стал», «удиви» – «удивил», «услыша» – «услышал», «смутися» – «смутилося». «От плода пшеница, вина и елея своего» заменено на «от плода пшеницы, вина и елея ихъ». Справщик заменяет слова в Псалтыри. Не имея возможности в этой статье привести все случаи замены слов в тексте Псалтыри, отметим лишь некоторые:

Исправления, сделанные первым почерком[425]

«Книжное исправление» было частью русской культуры XV-XVI вв. Попытки устранить архаизмы предпринимались давно, уже в чудовском Новом завете, приписываемом митрополиту Алексею. Следы филологической правки очевидны в тексте Псалтыри с толкованиями Феодорита Киррского, исследованной Т. Н. Копреевой[426]. Еретические движения конца XV в. отразились и в том, что реформаторы «бесчестили» книжные речи «общими народными речами»[427].

Особое внимание было обращено на библейские книги. Пометы к их текстам были скорее общим правилом, чем исключением. Чаще всего – это параллели к книжным словам из обихода живого разговорного языка[428]. Постоянное внимание к книжному исправлению вызвало известное решение Стоглавого собора о «добрых переводах», а также приглашение в Москву Максима Святогорца. Особую важность работа с текстами книг приобрела с начала книгопечатания в Москве[429] и была продолжена на Украине.

Отмеченные выше примеры свидетельствуют о том, что традиции книжного исправления сохранились и в конце XVI в. В этом случае ощущается ориентация на нормы живого русского языка, здесь не заметно влияние украинского и польского языков.

Важной темой примечаний, сделанных первым почерком, стало отношение к другим верам, точнее – критика католицизма, лютеранства, кальвинизма и ересей, защита восточного православия. Автору присуще стремление к символическому истолкованию текста, использование сведений, содержащихся в библейских книгах, для полемики с иноверцами. Прежде всего, он противник общения с иноверцами. Текст 24-й главы книги Моисея – «да не приведеши сыну моему Исааку жены хананеискъ» – рождает замечание: «о християнских дщерех еже посягати за иновёрных»[430]. Ниже, в примечании к книге Левит он сформулировал эту мысль в более общем виде: «О еже со еретики не племянитися»[431].

Чаще всего гнев автора обрушивается на католичество. «Всуе папежник труды», – писал он рядом с текстом «не бысть пасхе подобна той въ Израили во дни Симонаа пророка»[432]. Обычное замечание на полях Ветхого и Нового заветов – «на папу»[433]. Эта надпись появилась рядом с текстом Евангелия от Марка: «запрети Петрови, глаголя, иди за мною сатана». Отношение к папе особенно определенно отразилось в комментарии к тексту Апокалипсиса – «…здѣ мудрость есть, иже имать ум, да почтетъ число звѣрино, число бо человеческо есть, и число ето 666» – «Сии папа»[434], написанном первым почерком на полях книги.

Признание римской церкви антихристовою получило широкое распространение в полемической литературе православного населения Украины, Белоруссии и Литвы в конце XVI в., в условиях постоянного усиления римско-католического гнёта. Отметим, в частности, изданную в 1588 г. в Остроге книгу Василия Суражского «О единой истинной православной вере». Это сочинение, испытавшее влияние сочинений Максима Грека и бывшего троицкого игумена Артемия, укрывшегося в Литве от преследований за религиозное вольномыслие, в свою очередь повлияло на сочинения украинских публицистов – Стефана Зизания («Слово Кирилла Иерусалимского об антихристе». Вильно, 1596) и Ивана Вишенского.

Критика папы шла одновременно с критикой Рима как центра благочестия. Комментатор отмечал, что «не однѣ папежники. Под антиохшским бо патриархом Ефioпiя, и ту преж немець наречены христиане»[435]. Упоминания об Иерусалиме и Сионе вызывают многочисленные заметки на полях: «А не в Римѣ»[436]. Рядом со словами Псалтыри «поите господеви живущему в Сионѣ» появляется киноварное «а не в Римѣ ни во Испанiи»[437]. Этот полемический приём был использован украинским писателем и публицистом Иваном Вишенским: «Где рекл победитель ада, в Римѣ или в Иерусалиме? Шедше в мир вес, проповѣдити евангелие всей твари? Не от Иерусалима ли сей глас постиже!»[438]

Критика римского папы породила замечание: «папа глаголет, аз есмь глава церкви и 4-м патриархом»[439]. Указание на четырёх патриархов может иметь датирующее значение и свидетельствовать о том, что примечания первым почерком сделаны до 1589 г., когда в Москве появился пятый патриарх.

Антилатинская полемика отразилась и в комментариях об употреблении опресноков и необходимости совершать обедню на квасном хлебе[440], а также в обсуждении обливательного крещения[441].

Другим объектом осуждения стал протестантизм, влияние которого было весьма значительным в Польско-Литовском государстве во второй половине XVI в. Видимо, поэтому немало примечаний посвящено лютеранам. Замечания вызвало иконоборчество протестантов и их отказ, по мнению автора первого почерка, признавать учение апостолов. «Отсюду Лютор на иконы воста, – писал он на полях Евангелия от Марка, – ему отвѣт здесь зачало 23, Матфеи 35, Лука 40»[442]. Критикуется и Кальвин: «Обличеше Калвином иже не пред святыми иконами жертву творят»[443].

Приписка здесь – это и контраргументы в споре с протестантами. Так, необходимо было отвести их обвинение в идолопоклонстве, которое лютеране основывали на толковании книги премудростей Соломона. «От сих глав иконоборчество воста», – констатирует автор приписок первого почерка. И тут же категорически возражает: «Сия главы не о святых иконах писаны суть»[444].

Многочисленные пометы посвящены обличению ересей. Эти приписки заслуживают особенного внимания. Именно во второй половине XVI в. в Литву бежали обвиненные в ереси бывший троицкий игумен Артемий и холоп Феодосий Косой. Здесь развернулась деятельность радикального крыла реформационного движения – антитринитариев – «Литовских братьев». Источников, свидетельствующих о деятельности еретиков, об их взглядах, относительно мало[445]. Комментарии к тексту Библии, сделанные первым почерком, могут, по нашему мнению, дополнить сведения об этом направлении общественной мысли. Они сообщают о проповеднической деятельности еретиков. Рядом с текстом Псалтыри – «покрыи мя от сонма лукавнующыхъ, от множества дѣлающих неправду, иже изъостриша яко оружiе языки своя, напрягошя лукъ свои, вещь горку, състрѣляти в тайных непорочна, внезапу, състрѣляютъ его, и убоятся, утвердишя себѣ слово лукаво, повѣдаша съкрыти свѣть, рѣша, кто узрить их, испыташа безаконiе, изчезоша испытающем испытанiа» – появилось замечание: «еретики»[446]. «Зри еретиче, – пишет автор приписок, сделанных первым почерком около текста первой Книги Царств, – и да будуть очи твои отвѣрсты на храмъ сiи день и нощь на место, о немъ же рече»[447].

Те же примечания указывают, что еретики, по мнению писавшего, – люди, убеждённые в правильности выбранного ими пути.

Размышляя над притчами Соломона, он оставляет на листах замечание около слов «есть путь, иже мнится человекомъ нравъ быти, послѣднь яже его приiдут во дно аду»[448]: «ох горе». «О диво», удивляется он, прочитав, что «гнев губить и мудрыя»[449]. Киноварная приписка «еретиков вера» сделана у слов: «Суть путie мними прави суще мужу, последняя же его зрятъ во дно аду»

В чём суть заблуждений еретиков, по мнению их критика?

В арианстве.

«От сего Арiи прелстися, а сего не разуме», – отметил он на полях тех же притчей Соломона[450]. Есть основания видеть здесь указание на «новых ариан» – «Литовских братьев» и их русских сторонников. Антитринитарное учение Феодосия Косого и его последователей вызвало обвинение их князем А. Курбским в арианстве[451].

Здесь удивляет одно обстоятельство, как кажется, противоречащее авторскому же осуждению арианства (и антитринитаризма вообще). Среди нескольких сот примечаний, сделанных человеком, несомненно, раздумывающим о догматах христианства, испещрившим поля библейских книг символическими толкованиями ветхозаветных текстов с позиций христианства, нет ни одного упоминания о Троице. (Отметим, что нет их и в многочисленных комментариях, сделанных вторым почерком.)

Автора приписок, сделанных первым почерком, интересовала история складывания церковных обрядов. Он отмечал в комментарии к книге Судей израилевых, что «во дни Судей израшевых не бысть по закону ни един празник, и господь, давыи закон, о сем умолча, лет же боли 4-хъсотъ преиде в то время»[452]. Празднование Пасхи было установлено, по наблюдению автора, только в «18 лѣто царя Носiя». «От дни Исуса Наввина, – писал он, – доздѣ не бысть праздникъ Пасхи и опреснок по закону. Пророцы же и царие не брегоша о том, умолча же сам господь богъ о семъ»[453].

Автор киноварных приписок противопоставляет ветхозаветную Пасху новозаветной. Поясняя евангельский текст о тайной вечере, он пишет: «а не опрѣснокъ писа. Опрѣснокъ бо в 15 день марта. А от 10-го дне марта до 15 днiи пасха глаголются и опрѣснокъ. Дни же тѣ приуготовленiя и очищенiя бяху по закону. В празники закон не повелѣвает того творити. И здѣ преж празника вся быша»[454]. В другом случае, рядом со словами – «прiиде же день опрѣснокъ, в онъ же подобно бѣ время жрѣти пасху» – он замечает: «…еще не наста…»[455].

Комментировавший библейский текст человек был прекрасно осведомлён и о других его изданиях. Он был критически настроенным читателем, постоянно сравнивавшим острожское издание с другими. Не останавливаясь специально на выяснении изданий, бывших в его распоряжении, отметим киноварный комментарий к книге Эсфирь: «В халдейском языке яж и азсирийском в книги Есфире главъ 16, а не 9, також и в жидех и в латинех. Преведенныя же на греческш и руской язык чтохом и нам малопотребны суть. Токмо бо в нихъ подлинныа грамоты Артаксерксовы и како Аун хотѣ царство его превести к Македоняном»[456].

Не полон, по его мнению, текст книги Иова в Острожской Библии: «колико гноен и черви ядом не написано»[457]. Среди других источников автор первого почерка дважды ссылается на Дионисия Ареопагита[458].

Логическим следствием такого отношения к знанию, к книгам стали киноварные пометы, призывающие «цѣлое лѣто о чтении книгъ упражнятися»[459] и «о злом зле еже не прочитати книг и того ради вси во идолопоклонеше впадоша»[460].

О самом авторе этих приписок можно высказать осторожное предположение, что он священник. Основанием для догадки служит его замечание около текста второй книги Паралипоменон, рассказывающей о священнике: «…прогнева же ся Иозiя, и держащи в руку его кадило, да кадитъ в храмѣ, и вънегда разъярися онъ на жрьцы господня дому. И aбie взошла проказа на чело его». Автор истолковал текст, написав: «…та проказа ныне невидима в душах. Увы яко же аз».

Комментарии, сделанные вторым почерком, по своему содержанию несколько отличаются от отмеченных выше. Уже на первых листах Библии мы встречаем его рассуждения о «самовластии» человека: «Сотвори богъ человека и не нарекъ его быти добра и зла. Не яко прочш твари сут, его ради сотвореши. Нарече богъ вся быти добры, о человеце же не рече, почто дабы произволенiемъ своим аще возлюбит добро, а будет добръ, аще ли возлюбит злое – будет лукав. Ибо сам человек имат свободу…»[461]

Пределы «самовластия» человека стали темой острых споров во второй половине XV – XVI в. Ортодоксальное православие устами Иосифа Волоцкого утверждало, что самовластие есть благодать, даруемая богом, но оно не есть сила, принадлежащая человеку; оно не присуще природе человека как такового[462]. Грехопадение первого человека, Адама, предопределило судьбы его наследников до времени искупительной жертвы Христа – «вей в ад схожаху».

Ученик «презлых иосифлян», Иван Грозный, в ответном послании Сигизмунду II Августу писал, в частности: «…первого человека Адама бог сотворил самовластна и высока и заповедь положи, иже от единого древа не ясти, и егда заповедь преступи и каким осуждением осужден бысть! Се есть первая неволя и бесчестие!»[463]

Возражавший Ивану IV А. Курбский вспоминал о «естественном самовластии» Адама. Преступность царя Ивана IV состояла, по мнению князя Курбского, и в том, что он «затворил… царство Руское, сиречь свободное естество человеческое, аки во аде твердыни, и кто бы из земли твоей поехал, по пророку, до чюжих земель, яко Исус Сирахов глаголет, и ты называешь того изменником, а естли изымают на пределе, и ты их казниш различными смертми»[464]. «Ветхозаветная» жестокость Ивана Грозного представляется его оппоненту уязвимой и с богословской точки зрения. Казня противников, царь лишал их права на покаяние и спасение, добытого жертвенностью Христа.

Отметим, что в полемике важное место заняла оценка «первого человека» – Адама.

А. Курбский, а до него Федор Курицын считали, что созданием Адама ему было дано «самовластие», неотъемлемое у людей и в последующее время.

Иосиф Волоцкий, неизвестный автор «Беседы валаамских чудотворцев» и Иван IV были убеждены, что Адам – это ещё и символ грехопадения человеческого рода, вины перед богом, неизбежности и оправданности власти над человеком. «Аще бы самовластна человека сотворил бог на сесь свет, и он бы не уставил царей и в великих князей и прочих властей, и не разделил бы орды от орды»[465].

Эти же вопросы волновали и автора комментариев, сделанных вторым почерком. Прежде всего он сравнивает (и уравнивает!) Адама и Христа. «Адамъ и Христос безсѣмене»[466], – отмечает он рядом со второй главой книги Бытия. Чуть ниже эта тема развивается подробнее: «Ибо яко Адам глава есть всем человеком и отецъ, так и Христосъ по плоти церкви глава и отецъ будущего вёка… паки сподобися… божiи нарещися истинно о Христѣ… апостолу иже есть образ бога невидимаго. Грѣхъ Адамовъ бѣ против бога, преступи ббр., о приказание божiе, не прокля Адама, но землю. А ниже зри во главѣ 4, согреши Каинъ противу Авеля убiиством и что рече богъ»[467].

В комментарии возникает важная тема о том, какова природа ответственности первого человека. И здесь содержится весьма существенный вывод – за выступление против бога был проклят не Адам, а земля! Следовательно, отпадали ограничения «самовластия» первых людей, обречённых, по мнению Иосифа Волоцкого и его последователей, на муки.

Проследим за комментатором второго почерка и обратимся к его примечанию на четвёртую главу книги Бытия. Около слов Библии – «И рече господь, что сътвориль еси се, глас крове брата твоего въпиетъ къ мне от земля, и ныне проклятъ ты на земли» – он пишет: «Зри выше во главѣ 3. Фараон царь египетский противился богу, и долготерпяше ему богъ. А егда показа лютость отрочатом евреюким и самем евреом, погуби фараона и мори. Не тако бо мстит богъ за себе, яко – же за ближнего нам. Матфеи, глава 18» (курсив мой. – Р. П.)[468].

Автор комментариев чётко разделяет природу ответственности человека. Противившиеся богу ещё могли рассчитывать на его снисхождение. «Лютость» против ближних есть преступление более тяжкое и поэтому скорее наказуемое. Плох или хорош человек, греховен ли он – ответы нужно искать не в «будущем веке», не на небе, а на земле, в отношении к близким. Оценка, по сути, приобретает социальный характер.

Между взглядами на «самовластие» человека, высказанными неизвестным комментатором второго почерка и Андреем Курбским, можно отметить сходство. Иван IV, не соглашаясь с князем Курбским, обвинял его в «манихейской ереси», «еже небом обладали Христу, на земли же самовластным быти человеком, преисподними же дьяволу»[469].

С примечаниями на книгу Бытия перекликаются заметки автора второго почерка к книге Иова. Автора заметок привлекла тема выступления Иова против бога, спора Иова с Елиусом. «Елиуд»[470] Иова обличал, «заради яже онъ глаголашѣ, яко правдивѣе бэ он, неже богъ, показуя ему, яже богу не довлеет и не требѣ есть в человецах согрѣшенiе ни ихъ правда»[471].

Сохранена в этих замечаниях и другая тема – выступление против бога есть грех простимый: «Иовъ ко богу кротко отвѣща и свое согрѣшенiе исповѣда. Елифаза и двухъ друговъ его обличи. Они же покаяшася и Иовъ за них помолися и господь Иову благаа сугубо возврати и вси знающiи радовахуся с ним и коль долго онъ по сем жил»[472].

Как и его предшественник, комментатор второго почерка обращается к евангельскому тексту о тайной вечере. Его заинтересовало «новаторство» Христа, разрыв с прежними обычаями и обрядами. «Яко от сего, – писал он, – яко Исус вечеряше преже празника и не по закону ту вся творит: 1. Яко преж празника без ангца и без горчща. 2. Не со множеством людей. 3. Не пред господ ем в церкви. 4. В простом дому. 5. Не стоя и не препоясаны и не обувени но боен. 6. Яко квас еще не изметнутъ и хлѣб квасный подаде. 7. Яко чашу вина подаде, кровь нарече, еже в закона не бысть. 8. Нозѣ умы. 9. В гору иде молитися. 10. Не по чину древнему вся быта ту» (курсив мой. – Р.П.)[473].

Другая черта, свойственная обоим авторам примечаний, – критическое отношение к тексту библейских книг, постоянные сравнения Острожской Библии с «иными библиями». «Во иных библиях изобилие, а не клятва, – пишет он рядом со словами книги Бытия, – и реше не обрѣтохом воды ни прозва и клятва»[474]. Он дополнил 13-ю главу книги Исход словами: «… вземши ж Марта пророчица сестра Ааронова тимпан в руцѣ свои. И идоша вся девы за нею с тимпаны и лики. Она же зачинала поюще. По ним господеви славно бо прославися»[475].

Автору примечаний второго почерка также, как и его предшественнику, свойственно символическое перетолкование библейских книг[476], вместе с этим ему присуще и стремление дать своеобразный реальный комментарий. «Тое апрѣл, тамо в теплых странах хлѣб созревает»[477], отмечает он; а около слов «мѣхи ветхи винны» пишет: «…во оных странах был обычай наливати вино в мехи кожаныя, еже мы зовем сумками»[478]. В некоторых случаях он ссылается на источник своих сведений. Встретив в книге Иова слова «но убо се есть звѣрь у тебе, траву же аки волове яст…», автор второго почерка написал на полях: «есть звѣр бегемот, его же азъ сотворил яко и тебе. Траву ясть яко воль, нѣцiи мнят слона быти, а инш звѣря велми великого, людей нашим незнаемаго. Есть звѣр одонтотуранонъ, той великъ, яко и слона могiи поглотити. Во алфавит зри»[479].

Особенно многочисленны комментарии исторического характера. Он пишет, что гибель Иерусалима, предсказанная пророками «от римлян бо сия вся быша, а не от Антиоха, но от Еуспесiaнa»[480]. Соперничество между библейскими «царем южным» и «единым от князей его» объясняется так: «…о царѣ египетском иже бысть Птоломеи Филадельфъ, той воева с царем Сирiиским, зде припоминаеть воины между царми египетскими и сирiискими, межу которыми лежит земля жидовская»[481].

В другом месте, комментируя текст книги пророка Даниила, автор сделал любопытное примечание: «Дарiи Астiаесов царя Мидска дал свою дщерь за Кира перского, сестреница своего, а с нею царство Мидское в вѣно, понеже Дарiи не имѣль сыновъ. И с царем Вавилонским не имѣл мира и зачал воину и взял себѣ на помощь зятя своего Кира, его же учинил гетманом воинству своему. А Кир имѣл с собою немало людем воинских, и тако они два взяли Вавилон, яко пишет Иосиф евреин. И убо Дарiи едино лѣто царствовав, предаде Киру».

Источником сведений, судя по ссылкам, автору служит «История иудейской войны» Иосифа Флавия. Известно, что древнерусский перевод этого сочинения находился в Литве уже не позже середины XVI в. в составе Виленского Хронографа, хранившегося в библиотеке АН Литовской ССР (№ 109/147), где были, кроме «Истории Иудейской войны», ещё библейские книги, выдержки из византийских хроник Георгия Амартола и Иоанна Малалы и некоторых других источников[482]. Любопытно, однако, что процитированный выше текст имеет существенные отличия от текста Виленского Хронографа. Прежде всего, сообщаемые в нём сведения более подробны, чем то, что можно прочитать в «Истории иудейской войны» в составе виленского Хронографа. В нём вообще нет сведений, которые, со ссылкой на Иосифа Флавия, сообщал автор второго почерка[483]. Очевидно, в распоряжении комментатора (комментаторов?) была какая-то другая, существенно отличная редакция сочинений Иосифа Флавия. Отметим и ещё одну особенность: здесь ощущается влияние западнорусской лексики. Кир, воевода Дария, превратился у автора второго почерка в гетмана [484]. Так можно было написать только в Литве. Примером этому служит третье послание А. Курбского, упоминавшее «гетмана великого»[485].

Комментарии сделаны автором второго почерка не только по-русски, но и на латинском и греческом языках. Это замечания типа vide[486], in gloria Patri sui[487], liberum arbitrium[488], finis[489], animadwerte infra[490]. Рядом с именами сирийского царя Антиоха IV и его преемника Антиоха V появились их греческие прозвища – ,επιφανής[491] и ‘ευρατωρ[492], плохо сохранившаяся греческая запись помещена на полях Евангелия от Иоанна[493]. Вторым почерком не сделано ни одного открыто полемического примечания, которые так характерны для автора первого почерка. Их отсутствие, возможно, объясняется многочисленными заметками, сделанными раньше автором первого почерка.

Можно предположить определённые отличия во взглядах этих людей, но оба автора комментариев едины в одном – нет ни одного примечания, ни одной правки к тексту Апостола, изданного в Острожской Библии.

Заканчивая наше сообщение о глоссах к тексту Острожской Библии, приведём некоторые предварительные выводы. Глоссы появились в книге не позже 1597 г., когда Библия, судя по записи, оказалась в Савватиевой пустыни под Тверью. Заметки сделаны на территории Литвы (в границах конца XVI в.).

Заметки на листах книг нередко служили в эту пору средством полемики, возможностью высказать своё мнение по различным вопросам общественной жизни.

«Энциклопедичность» Острожской Библии располагала к рассуждениям. В научный оборот уже введены пометы на полях Библии, купленной в 1902 г. для Волынского древнехранилища. «Волынский религиозный вольнодумец», как назвал их автора первый исследователь помет О. А. Фотинский, отличался непримиримостью к католицизму и унии[494]. Новые свидетельства деятельности «волынского вольнодумца», обнаруженные И. Э. Мыцко на полях рукописных «Бесед Иоанна Златоуста», говорят о его социальном радикализме[495], абсолютно бесспорном украинском происхождении автора этих приписок.

Записи, сделанные на полях Библии, обнаруженной на Урале, говорят об известном религиозном вольномыслии авторов, которое, вместе с тем, сочетается с критикой всех противников православия.

Авторы этих заметок – русские люди, возможно, эмигранты, близкие к кругу А. Курбского.

В. Н. Татищев и формирование приписной деревни Урала[496]

Вопрос о том, как распространялись новые повинности черносошных крестьян Урала, какова структура и какие изменения претерпели повинности приписанных к заводам слобод и деревень, остаётся недостаточно изученным.

Неудобства, вызванные отсутствием документов о начале приписки к заводам, осознавались уже современниками. Поэтому уже в первые месяцы организации Вышнего горного начальства была предпринята попытка сбора сведений о двух первых десятилетиях истории уральской металлургии. Из Кунгура, где обосновались посланные для ревизии местных заводов артиллерии капитан В. Н. Татищев и бергмейстер И. Ф. Блиер, в начале августа 1720 г. было послано распоряжение уктусскому заводскому комиссару Бурцову, подписанное В. Н. Татищевым. Ввиду важности этого документа, прежде не публиковавшегося, считаем необходимым привести его полностью.

Господин камисар Бурцов!

По указу царского величества, каков прислан ко мне из Бергколлегии, за подписанием руки его превосходительства господина генерал-фелтцейхместера Якова Вилимовича Брюса, сенатора и президента Берг-Ману-фактур-Коллегии, кавалера ординов светаго апостола Андрея и Белого орла, с товарищы, минувшаго июля 1 дня написано, велено в делах твоих, какие у тебя есть, для лутчего к тому делу способа чинить над тобою смотрения мне, а над мастеровыми людьми в сплавке и в пробе руд бергмейстеру Блиеру.

И но получении сего, прислать тебе ко мне на Кунгур ведомость, что у тебя на заводах мастеровых и работных людей, какова чину, которых городов жители, кому почему жалованья даетца в год или в какое время, и у какой работы и строению чертеж. Також что у вас денег, припасов, снастей, руд, меди и железа ныне налицо. И колико приписным к тем заводам дворов крестьянских, и что в них мужеска и женска полу, почему на которого положено оброку, сколко на нынешний год взято, и что в доимке, и зачем кто не заплатил.

Також какие у вас есть дела, и почем нуд меди и железа наемными работниками ставитца, и что к предбудущему году требуетца.

Да выслать тебе с уктуских заводов ко мне на Кунгур горного человека Сергия Чюлгунова и з женою ево без замедления, дав ему до тех мест подводу.

При сем посылаю в Тобольск великого государя указы и писма с подьячим Андреем Годовым, с которым послать тебе урядника, и дать им подводы, отправить в Тоболеск немедленно. И оному уряднику велеть взять тамо указы, ехать суда.

Артиллерии капитан В. Татищев.

Кунгур, август 3 день. 1720.

На письме помета: «Подал на уктусских заводах в приказе подьячей Андрей Гобов 1720 году августа 9 дня»[497].

Требование такой по-татищевски основательной справки, предполагающей сведения о составе рабочей силы на заводе, сословной принадлежности работников, приписке к заводам, повинностях крестьян, техническом состоянии завода, вынудило Уктусскую заводскую контору провести розыски необходимых сведений, в том числе относящимся к первым двум десятилетиям истории Уктусского завода, но позволяющим оценить положение крестьян, приписанным и к другим заводам края. Эти данные были запрошены в Тобольской губернской канцелярии. Кроме того, некоторые материалы были отысканы и в Уктусе, очевидно, в тамошней земской конторе.

Результатом деятельности уктусских заводских властей стала подготовка нескольких вариантов «Ведомости Уктусского завода» и подборки архивных документов, в разной степени использованных при составлении «Ведомости». Всё это объединено в «Книге Уктусской заводской конторы присланным ис Тобольской губернской канцелярии указом и другим делам в одном переплете 1710, 1718 и 1720 годов». Книга находится в составе фонда «Уктусский золотопромывальный завод» (Ф. 29) Государственного архива Свердловской области. Этот источник вводится в научный оборот впервые.

В связи с тем, что в нём содержатся важные сведения о формировании рабочей силы на заводах Урала, остановимся на судьбах трёх социальных групп, оказавшихся связанными с возникавшей горнозаводской промышленностью, – крестьян, служилых, мастеровых и работных людей. Прежде всего, это черносошные крестьяне, превратившиеся за эти два десятилетия в приписных.

«Ведомость Уктусского завода» сообщает, что с начала строительства к нему были приписаны Арамильская, Белоярская, Калиновская, Мурзинская, Буткинская, Куяровская, Аяцкая, Юрмыцкая слободы. Однако точными сведениями об объёме и характере повинностей в первом десятилетии XVIII в. Уктусская заводская контора в 1720 году не располагала: «а взачет ли оных слобод крестьяна работали или нет – про то на уктуских заводах в приказе не ведомо»[498]. Зато «в приказе» оказались точные сведения о структуре, объёме, степени выполнения крестьянами повинностей, объёме недоимок во втором десятилетии XVIII в., то есть накануне проведения первой ревизии, введения подушного налога и распространения на приписную деревню знаменитого Плаката 1724 г., увязавшего объём труда с величиной подушного налога.

Структура повинностей черносошной деревни, приписанной к казённым заводам во втором десятилетии XVIII в., включала 5 основных групп сборов. Прежде всего, это сборы окладные. Затем -

• оброчные (включая банные, мельничные, кузничные, сборы с рыбных ловель, с кожевенных промыслов, с лавок, с пушкарей, с писчиков);

• запросные (на провиант, на «канальную перекопную работу», на город овую поделку, на работных людей, на покупку лошадей);

• верные и откупные сборы (винные, пивные, табачные, с конской площадки, таможенные);

• неокладные (в том числе приводные, пошлины с челобитья, с суда и пересуда, с подушных записей, штрафные)[499].

Среди этих повинностей, складывавшихся с XVII в., особое место заняли окладные сборы. Именно они оказались связанными с заводскими работами крестьян. «По указу великого государя велено… на уктуских заводах за те окладные подати по третям зарабливать, – указывает «Ведомость Уктусских заводов», – а что не заработают, то велено збирать денгами и держать те денги на уктусских заводах на дачю мастером и подмастерьем в жалованье и в наем работных людей и на другие расходы, бес чего пробыть невозможно»[500].

Раскладка окладных сборов проводилась по переписным книгам 1710 г. из расчёта 4 рубля с полтиной с двора.

В 1713 г. была установлена и норма оплаты приписных крестьян. По указу, присланному из Сибирской губернии, работавшим за денежные подати, «велено зачитывать конному по два алтына, пешему – по алтыну по две денги на день человеку»[501]. Крестьяне, приписанные к Уктусскому заводу, заработали и заплатили в 1713 г. без доимок 1 620 руб. 91 коп. Такое подозрительное для финансовой политики Российского государства времени Петра I обстоятельство стимулировало дальнейшие фискальные поиски. 31 января 1714 г. из Тобольска на Уктусские заводы пришёл указ собрать с крестьян по «шти рублев з двора, расположа на три срока». Податной эксперимент с увеличением окладных сборов с 4 руб. 50 коп. до 6 руб. немедленно повлёк за собой рост недоимок. Так, в Белоярской Пышминской слободе она составила 242 руб. 6 коп. из 786 руб., которые надлежало заработать и собрать деньгами; в Новопышминской слободе – из ожидавшихся 1 722 руб. недоимки составили 827 руб. 6 коп. 1 деньгу, в Арамильской слободе из 1 530 руб. в недоимке оказалось 948 руб.

Новые размеры окладных сборов повсеместно были отвергнуты деревней. По существу оказалась сорванной заводская работа, выполнявшаяся приписными (см. таблицу 1).

Таблица 1

Часть окладных сборов, зарабатывавшихся на заводах (в руб.)[502]

Итогом эксперимента стало то, что казна получила от приписных слобод меньше, чем до попытки увеличить размеры окладных сборов. Неудача оказалась настолько убедительной, что уже на следующий год, 20 октября 1715 г. было велено значительно уменьшить окладные сборы, сделав их даже меньше, чем до 1714 г. «…велено збирать положенныя денежныя подати против города Вятки по четыре рубли по четырнадцати алтын с полденгою з двора, и на 1714 год велено збирать по тому ж окладу, а буде на 714 год в зборе денежной казны было до оного указу, велено зачитать в вышеписанной настоящий оклад» [503].

В дальнейшем окладные сборы были восстановлены в их первоначальном объёме – 4 руб. 50 коп. – и так сохранялись до проведения первой ревизии и введения Плаката 1724 г.[504]

При сохранении объёма окладных сборов, приходившихся на один двор, власти искали более эффективные, на свой лад, способы привлечения рабочей силы. Прежде всего, была продолжена приписка к заводам новых слобод и острогов. Так, к Уктусскому заводу, кроме уже перечисленных выше трёх слобод, в августе 1718 г. был приписан Катайский острог, где было 333 двора. Почти одновременно с этим были расширены возможности использовать наёмных работников. По указу, отданному из Тобольской губернской канцелярии 28 марта 1719 г., разрешалось «для всякой заводской работы наймовать охочих людей…, а найм даетца им, смотря по их работе, по алтыну по две денги, и по десяти денег, и по два алтына на день человеку»[505]. Оплата вольнонаёмным работникам была равна тем расценкам, которые с 1713 г. устанавливались для зачёта труда приписных крестьян. Вместе с тем, нормы оплаты (от 4 до 6 копеек в день) примерно соответствовали будущим «плакатным» ценам пеших работников. Представляется возможным сделать предположение, что составители Плаката ориентировались на уже сложившуюся к этому времени практику.

Повинности приписных к казённым заводам, существовавшие накануне проведения в жизнь податной реформы Петра I, зафиксированы в Табели Уктусских заводов 1720 г. (см. таблицу 2 на с. 165).

Судя по Табели, окладные сборы занимали главное место среди всех других повинностей, составляя 61,7% из всех налогов, собиравшихся в приписных слободах и острогах. Они были и самыми тяжёлыми для крестьян. Удельный вес недоимок по этим сборам – 74,3 % из общей суммы недополученных казной денег.

Напомним ещё одно существенное обстоятельство: к концу второго десятилетия, к 1720 г., окладные сборы по-прежнему можно было и вносить деньгами, и зарабатывать. Большую часть вносили деньгами (60,5 %), меньшую (39,5%) – отрабатывали.

Велики были и запросные, чрезвычайные по своей природе, сборы. Их вводили по преимуществу в связи с потребностями Северной войны. Сборы «на рижский провиант», «на канальную перекопную работу», на покупку лошадей для армии составляли в пересчёте на один двор весьма ощутимую для своего времени сумму – около двух рублей в год.

В совокупности средний размер налогообложения составлял около 6 руб. 60 коп. на двор в год.

Естественно возникают вопросы. Как повлияло введение подушной подати, Плаката 1724 г. на приписное крестьянство? Каковы последствия замены пяти видов сборов, большинство из которых, в свою очередь, подразделялось на другие налоги, на единую подушную подать? Возросли ли поборы, собираемые с приписных?

Напомним, что по указу 1723 г. и Плакату 1724 г. подушная подать для приписных составляла 1 руб. 14 коп. (сумму, позже уменьшенную до 1 руб. 10 коп.)[506]. Попытаемся сопоставить объём новых, складывающихся уже после 1724 г., налогов со старыми. Так как старая единица налогообложения – двор, а новая – душа мужского пола, попробуем подсчитать, сколько душ мужского пола приходилось в среднем в эту пору на двор в приписных слободах и острогах Урала.

Таблица 2

Табель Уктусских заводов[507]

По данным государственных учреждений, ведавших горнозаводским делом на Урале, считалось, что в одном дворе жили четыре души мужского пола. Однако цифра эта была «расчётной» и, как выяснилось, не соответствовала действительности[508]. По данным И. В. Власовой, полученным на основе анализа переписных книг, в среднем приходилось в Верхотурском уезде 3,2, в Тобольском – 2,1, Туринском – 2,5 души мужского пола на двор[509]. Из этого следует, что если до введения подушной подати с двора собиралось около 6 руб. 60 коп., то после – от 2 руб. 28 коп. до 3 руб. 42 коп.

Можно ли на основании этого сделать вывод об уменьшении объёма повинностей крестьян? Казалось бы, этот вывод очевиден. Денежные сборы сократились, и сократились значительно. Однако нужно обратить внимание на то, как отбывалась новая повинность. Окладные сборы, предшествовавшие подушному окладу, можно было и зарабатывать, и вносить деньгами.

После введения Плаката 1724 г. положение меняется. Уже в начале 1725 г. в Сибирском обербергамте рассматривалась промемория из Тобольской казённой палаты «о невзыскании с приписных к заводам крестьян подушных денег в натуре, а о зарабатывании ими заводскою работою по Плакатам»[510].

Возможность откупиться от работы, внеся деньги за окладные сборы, существовавшая раньше, теперь была ликвидирована. Произошедшие изменения повлекли за собой необходимость всю сумму подушного сбора крестьянам зарабатывать на заводе, а значит, отрывать их на это время от своего хозяйства. Другое важное следствие: казённые заводы Урала получали гарантированную рабочую силу, необходимую для заготовки угля и добычи руды, для выполнения других видов работы.

Эти сведения об обязательном труде приписных, о невозможности для них откупиться деньгами от заводских контор заставляют не согласиться с категорическим мнением Н. И. Павленко, что «большинство приписных крестьян никакого отношения к заводам, кроме уплаты подушных денег в заводскую канцелярию, не имело»[511].

В начале третьего десятилетия XVIII в. связь крестьянства Урала с заводами значительно усилилась. Прежде всего, возросла потребность в использовании труда приписных в связи со значительным расширением заводского строительства[512]; усовершенствовался и был приближен к приписным слободам и острогам аппарат управления горнозаводской промышленности[513]. Плакат 1724 г. «о зборе подушном…»[514] связал подушную подать приписных крестьян с заводскими работами. Государственная деревня Урала оказалась с головой выдана заводским властям. Пётр I в инструкции, отданной в апреле 1722 г. генералу В. И. Геннину, отъезжавшему на Урал, заявил будущему начальнику Сибирского обербергамта: «что надобно будет к обоим заводам (Уктусскому и строившемуся будущему Екатеринбургскому. – Р. П.) каких деревень, и земель, о том писать в Сенат, откуда велели мы, к удовольствию тех заводов, чинить немедленную резолюцию»[515].

Как уже отмечалось, произошедшие изменения в структуре повинностей привели к возрастанию времени, которое приписные крестьяне должны были работать на заводах, отрываясь от своего хозяйства. Предупреждая возможность злоупотреблений заводских контор, В. И. Геннин указал, чтобы «приписных к заводам крестьян до разоренья не допускать… и сверх подушного окладу в заводские работы их не нарежать». Но тут же сделал дополнение, которое позволяло отменить всякие ограничения: «кроме самонужнейших работ, которые уже миновать нельзя»[516].

Так как критерий «самонужнейших работ» определяла непосредственно заводская администрация, то крестьяне оказывались в полной от неё зависимости.

1982 г.

Отношение к царской власти и социально-утопические представления

В истории общественно-политической мысли России позднего феодализма важное место занимают слухи, молва, ожидание каких-то «милостивых» указов и манифестов, надежды на появление «истинного» царя[517]. Бесчисленные слухи о подменном царе, истинных грамотах, освобождавших от разных повинностей, от власти помещиков и монастырей распространялись в течение XVIII в. по всей России. Урал не был исключением.

В слухах, ожиданиях мы встречаемся с социально-психологическим уровнем отражения общественного сознания. Болгарский исследователь В. Вичев отмечает, что обычно «ни распространяющий слухи, ни слушающий их, не могут «дефинировать» свои цели, но слухи выполняют роль отдушины, порождают надежды. Это извращённый и ложно адресованный способ проявить своё недовольство, желание бороться, не выступая прямо против противника»[518].

Власти Российской империи с особенным тщанием преследовали слухи «против персон блаженныя и вечнодостойныя памяти е. и. в. (Петра I. – Р П.), а также и ныне благополучно владеющей е. и. в. (Екатерины I. – Р. П.) и их высокой фамилии»[519]. Слухи об антихристовой природе царствующей династии продолжали бытовать и позже.

Впрочем, эти слухи в середине и второй половине XVIII в. отличались от тех, которые были зафиксированы в начале 20-х годов XVIII в. Тогда критике подвергалась непосредственно персона императора «и роды их царские неистовые». Позже объектом критики становятся главным образом отдельные элементы государственной эмблематики – деньги, присяга, паспорта[520]. При исследовании этих дел складывается впечатление, что доносчики не хуже своих жертв знали о слухах, направленных против государственных символов, а в конкретно-исторических условиях своего времени – против признаков царской власти. Доносчики в некоторых случаях формулировали слухи о «проклятой» власти смелее, чем то, что им удавалось подслушать. Так, целовальник по продаже соли Кушвинского завода Федор Колосов обвинил в 1745 г. жителя этого завода Ивана Уголникова в том, что тот на слова Ф. Колосова – «он человек присяжной», сказал: «Проклятая ваша присяга». Как выяснилось, дело было посложнее. Целовальник обманул Угольникова на три деньги, а когда покупатель стал ругать продавца-целовальника, то говорил: «присяжному человеку подлежит весить правильно». Горные власти увидели в доносе Колосова ложный извет, доносчик был наказан батожьём, а Угольников – плетьми (вероятно, за самую попытку разобраться в том, что положено и что не положено «присяжным людям»)[521].

«Проклятая присяга», осуждённая ещё участниками Тарского восстания, и позже нередко становилась поводом для возникновения политических обвинений.

Ранней весной 1725 г. на Уктусском заводе имел место массовый отказ от присяги Екатерине I. Капрал Тобольского полка, обходивший завод и с барабанным боем призывавший жителей идти в церковь, чтобы там присягнуть наследнице Петра I, встретился на торгу с людьми, которые, «слыша барабан, прочь отходят, которых де он (капрал. – Р. П.) спросил: «Чего ради в церковь к присяге не идете?» И они де сказали: «Мы де раскольники, и в церковь де нам идти невозможно. И хотя де голов наших не будет, то де к присяге не пойдем»».

Тут же арестованные за отказ от присяги Козма Калабродов, Трофим Серебряков, Тимофей Кудрявой, Петр Завьялов были допрошены. На стандартный для этого следственного дела вопрос – «У присяги ты когда, где был, и кто по воли е. и. в. избран будет наследником, чтоб тебе служить верно?» – следовал почти стандартный ответ всех подследственных – «Нигде де не бывал»[522]. «Нигде не бывал» – не бывал и на присяге «неназванному наследнику» в 1722 г., отказ от которой стал одной из причин восстания в Таре.

Необходимость присягать в церкви или посещать её и тем самым внешне засвидетельствовать политическую лояльность и в дальнейшем провоцировало конфликты между официально православными органами власти и подданными Российской империи – старообрядцами. Чем выше оказывалась степень принуждения, тем чаще «увещеватели» вынуждали своих оппонентов формулировать мысль об антихристовой сути царской власти.

Бытовой зарисовкой такой ситуации стало расследование, попавшее в протоколы секретных дел Главного правления заводов. На Пыскорском медеплавильном заводе один из добровольцев-увещевателей раскольников, фурьер Екатеринбургской роты, по дороге в церковь 27 июня 1747 г. встретил рудопромышленника, посадского Аввакума Кручинина, и стал донимать его вопросами: ««зачем не идешь ты в церковь? Сего де дни будет отправлятца о взятии победы пот Полтавою молебствие».

– На то он мне (фурьеру) сказал, что «не иду». Потому я ему сказал: «Что ты, разве кержак? И ежели ты кержак, кои по указам называются раскольниками, то оных велено по указам проклинать»».

Обозлившийся рудопромышленник, действительно записной раскольник, крикнул фурьеру: «Ты сам дьяволу служишь»[523].

Обвинения в «проклятой присяге» адресовались и солдатам. Рассыльщик Сылвинской заводской конторы Панкрат Бутаков в 1752 г. сказал караулившему заводскую контору отставному солдату Некрасову, прослужившему 27 лет – с 1722 по 1748 г. – «Служишь ты черту»[524].

Символом императорской власти служили государственный герб и изображения на деньгах. Они тоже стали объектом переосмыслений и перетолкований. В 1756 г. служитель Каслинского завода Фетчищев, попавший за какую-то провинность под плети, сделал извет «о новонапечатанных копейках, вот-де новые копейки стали в народе ходить, а напротив же того… объявленная вдова (жительница Каслинского завода) сказала, потом де и рублевики новые станут в народе ходить, а слышно, вместо орла напечатают уже на рублевиках змеи»[525]. Такие слухи, свидетельствовавшие в уверенности в «антихристовой природе» царской власти, широко использовались в старообрядческой литературе наиболее радикального толка русского раскола – странников[526]. В данном случае можно утверждать, что эти слухи, позднее попавшие в Цветник Евфимия, бытовали раньше, чем появился этот толк раскола.

В быту же власть олицетворяли паспорта, прямое порождение ревизий. Выше отмечалось, что уже проведение первой ревизии было расценено как нарушение основных законов человеческого развития. В старообрядческом Цветнике, бытовавшем на Урале в середине XIX в., давалась следующая оценка этим мероприятиям правительства: «сие установление их (ревизий. – Р. П.) не по прежде установлению благочестивых царей, но нечто особое вне границ православного правления… потому что всякого при своем житии крепко ограничивает»[527].

Эти аргументы служили внутренним самооправданием для беглецов, превращались в убеждение в праве искать убежища от преследований, вопреки всем паспортам и ревизиям. В начале 50-х гг. XVIII в. был арестован живший в Екатеринбурге московский купец третьей гильдии Иван Косов. Сведения, которые он сообщил при допросе в присутствии губернатора Сухарева, а затем в келье самого митрополита, вызвали оживлённую переписку между церковными, губернскими и заводскими властями Урала и Сибири, сохранившуюся в «Книге секретных дел» Главного правления Сибирских и Казанских заводов за 1750 год. И. Косов рассказал, что «тогда текущего 750 году Екатеринбургских и Демидовских заводов из расколников многия разбежались в Бухарскую и Контайшинскую земли и в Польшу за рубеж, всего девятьсот человек мужеска и женска полу»[528]. Сам Косов узнал это от своего знакомого, приказчика Нижнетагильского завода Ивана Андреева, который на вопрос Косова: «Каково у них на заводе житье?» сказал: «Ныне де у нас житье веема худо, и люди все находятся в страхе и сумнении и боятся де таковых присылок, в каковой Сибирскаго гарнизона порутчик Ебгарт находился. И по ево де Андреева отъезде со всех демидовских и екатеринбургских бежало из раскольников мужеска и женска полу до пятисот душ»[529].

Тогда Косов задал Андрееву новый вопрос: «А куда бес пашпортов могут ити, потому де бес писменного виду никому и пропуску не чинят?» Андреев ответил решительно: «Какие де им пашпорты надо было, кого как бог управит. Иные пройдут в Полшу за рубеж, а другие, коим полехче, в Сибирь, в Бухарскую и Контайшинскую земли. И в каком де месте нас бог жить приведет, толко бы от православия по старинным книгам и от двоеперстнаго сложения нас не отвращали»[530].

«Какие де им пашпорты»? Отсюда было недалеко до вывода, который сделал молотовой мастер Степан Просвиряков: паспорта годятся лишь для того, чтобы «ими… подтирать» (за что и был бит батожьём)[531].

Крайним воплощением неприятия паспортов, подрывом самой идеи паспорта стали так называемые страннические «духовные паспорта». Они бытовали в среде одного из радикальных направлений староверия и символизировали полное отрицание существовавших порядков. Представление о таких «паспортах» даёт берестяная рукопись из фондов Свердловского объединённого историко-революционного музея. На рубеже XVIII-XIX вв. (точнее, в 1802 г.) этот паспорт принадлежал некоему «висимскому мещанину»[532].

Внешне повторяя структуру официального документа, его формулу, «духовный паспорт» по существу пародировал, а пародируя, – отрицал те нормы, которые лежали в основе паспортной системы феодальной России. Он и выдавался «из града бога вышняго из сионской полиции и голгофскаго квартала. Приложено к сему пачпорту множество невидимых рук святых отец. Дан оной пачпорт от нижеписаново числа на один век, а по истечении срока явиться мне в место нарочито на страшный суд Христов…». Его обладатель —

«…раб божий имярек

уволен из Иерусалима, града божия,

в родные города и селения

ради души спасения,

телу же грешному ради всякого озлобления…

Ходити правым путем во Христе,

дабы не задеръжал враг раба божия нигде…

а кто мя ради веры погонит,

тот в яве себя со антихристом во ад готовит»[533].

Такой «духовный паспорт» противоречил официальному паспорту не только в полицейском смысле. Едва ли не главное, что он противостоял в мировоззренческом отношении. Основываясь на традиционных для крестьянства и нормах «теологического мировоззрения», приспособленных к объяснению политических реалий Российской империи, «духовный паспорт» доказывал незаконность, несостоятельность стремления задерживать «раба божия», тем более уходящего «ради души спасения, телу же грешному ради всякого озлобления».

Слова нижнетагильского приказчика и одного из руководителей уральского раскола середины XVIII в. – Ивана Андреева – прямой комментарий к тексту, содержащемуся в «духовном паспорте» – «какие де им пашпорты надо было, кого как бог управит». Так на мировоззренческом уровне трудящихся эпохи позднего феодализма возникло противопоставление светской власти – самому Богу, порядков Российской империи – «граду бога вышняго», а отсюда – и незаконность порядков, при которых «бес писменного виду никому и пропуска не чинят».

Личность и оценка итогов деятельности Петра I продолжала привлекать особое внимание трудящихся Урала. В историографии достаточно полно нашли своё освещение легенды «о Петре-антихристе», бытовавшие в широких слоях феодальной России[534]. Однако негативное отношение к Петру I – это лишь одна сторона противоречивых процессов развития общественно-политической мысли народных масс. Прежняя однозначность, активное неприятие и его самого, и его наследия, свойственное первой трети XVIII в., сменились более сложными, зачастую взаимоисключающими оценками к середине XVIII в. К сожалению, мы не располагаем сведениями об отношении к Петру I в среде крестьянства Европейской России этого времени. Материалы же истории Урала свидетельствуют о следующем. Одновременно с сохранением резкого осуждения Петра I, с которым продолжали связывать учреждение ревизских переписей, паспортов, введение иноземных порядков и т. д. (эта традиция отношения к императору была закреплена в старообрядческой книжности), появляются и сведения об идеализации Петра I и его времени.

Сошлёмся здесь на «Книги секретных дел» Главного правления Сибирских и Казанских заводов.

В январе 1750 г. в кабаке при Ягошихинском заводе деловой человек Строгановых Андрей Цивилев сокрушался, что «при прежнем государе было все хорошо, а ныне де не то»[535]. Услышав эти слова, унтер-шихт-мейстер Иван Богданов выкрикнул «слово и дело».

При допросах Цивилев утверждал, что говорил он не так, а «что первый монарх блаженныя и вечной славы достойные памяти государь император Петр Великий был славный монарх и многим ордам победитель, а таких слов, как в вопросе показано, что при первом государе было все хорошо, а ныне де не то, – не говаривал». Свидетель, крестьянин Ягошихинского завода Александр Марьин подтвердил, что Цивилев действительно говорил про Петра I, «что был славный монарх и многих орд победитель», но слышал, что Цивилев добавлял: «при прежнем де государе было все хорошо, а не так де, как нынешние»[536].

И даже деятельность сподвижника Петра I, того самого Акинфия Демидова, на «всеконечное разорение» от которого жаловались крестьяне в первые три десятилетия XVIII в., спустя двадцать с лишним лет стала оцениваться неоднозначно. Примечательны здесь обстоятельства ссоры из-за покосов крестьян деревни Треки казённых Чусовских пристаней и жителей Уткинского завода Демидовых, произошедшей в 1750 г. Крестьяне Трекинской деревни, доказывая свои права, сослались на «государеву данную». В ссоре уткинский житель Яков Григорьев Цыган опрометчиво сказал: «…на что так много казенного места захватили и сене много косите, и не толко де вам того сена приисть, но с етого сена и государь ваш умрет»[537].

Позже, оправдываясь перед судьями, Яков Григорьев говорил, что собирался сказать: «когда бы господин наш Акинфий Демидов был жив, то бы де государю пожаловался. Но когда ево Смоленцов (трекинский крестьянин. – Р. П.) отстегнул по ушам прутом, и от того не опамятовся, в сердцах своих может еще непристойные слова… и выговорил»[538]. Не так уж важно, что говорил или не говорил в ссоре из-за покосов житель Уткинского завода. Важно, что и позже, на суде он обратился к временам государя Петра I и Акинфея Демидова как к некоей положительной антитезе современным ему порядкам.

В изменении отношения к Петру I и к порядкам российского государства явственно проступают черты, свойственные «наивному монархизму» трудящихся XVIII в.

Поиск положительного идеала государственных порядков в условиях феодализма был исторически ограничен, он не выходил за рамки представлений о монархическом правлении. Однако этому идеалу не было и не могло быть в истории реального прототипа, поэтому образ идеального правления конструировался лишь в рамках народного сознания. Одной из закономерностей отношения к власти было противопоставление старых порядков, которые оценивались как законные, – новым и, следовательно, – незаконным. Так, прежде осуждавшиеся крестьянами размеры десятинной пашни, установленные в первой половине XVII в., во второй половине столетия стали восприниматься как единственно законные. Петровские времена, тягостные и разорительные, противопоставлялись «тихому и немятежному» времени правления царя Алексея Михайловича. Но и петровская эпоха, как никакая другая круто изменившая образ жизни уральских трудящихся, становится позже объектом идеализации.

Крестьянское сознание традиционно искало в прошлом опору для настоящего. Иллюзорность этой опоры тем более очевидна, что сравнительно недавние десятилетия петровского правления продолжают привлекать внимание «юристов» из среды приписных крестьян, мастеровых и работных людей. По их мнению, тогда была совершена несправедливая приписка крестьян к заводам, закрепление за заводами пришедших по своей воле людей, превращение их в «вечноотданных», «не помнящих родства», «свёрстанных с крепостными». И, тем не менее, в историческом сознании народных масс растёт представление о Петре I как крутом, но справедливом царе.

Эта тенденция вполне уживалась с рассуждениями о «неистовых царских родах», с традицией провозглашения царей, начиная с Алексея Михайловича, «предтечами антихристовыми», а то и прямо «воплощением антихристовым».

Именно в этих противоречиях – источник возможности сосуществования в одной среде различных форм социального протеста. Среди них подача челобитных на высочайшее имя и распространение слухов о неистовости императора, которые способствовали обоснованию отказа от участия в переписях, от признания паспортов и рекрутчины. Они ни в коей мере не мешали ожиданию истинного императора, представителя той же самой «неистовой» династии.

Одной из форм проявления «наивного монархизма» приписного крестьянства стало, как уже отмечалось, ожидание «милостивых» императорских манифестов, по которым должно было произойти освобождение от заводов.

Обер-секретарь Сената В. И. Крамаренков, автор «Выписки о горных делах», созданной в процессе подготовки манифеста о приписных крестьянах в 70-е годы XVIII в.[539], указывал, что «работы заводские от самого заведения заводов и потом всегда тягостными казались, сие можно видеть из многих побегов и упорств, приписными заводскими крестьянами в разные времена сказанных, которые не только были не малым препятствием успеху в построении заводов и в размножении оных действия, но нередко и управляющих заводами подвергали опасности…»[540]. Опираясь на многочисленные сведения, имевшиеся в его распоряжении, В. И. Крамаренков отметил, что приписные крестьяне, ссылаясь на различные правительственные указы и «толкуя [их] превратно, объявляли себя свободными… от заводских работ»[541].

Для этой цели были использованы указы от 12 октября 1760 г. об увеличении подушной подати; от 21 марта 1762 г. о запрещении покупать крестьян к заводам; от 6 июля 1762 г. о восшествии Екатерины II на престол с широковещательными обещаниями; от 27 мая 1769 г., объявившем об увеличении подушного оклада с 1 рубля 70 копеек до 2 рублей 70 копеек, но породившем надежду не отрабатывать деньги на заводе, а вносить подушную подать непосредственно а казну…

Надежда на освобождение «по закону» входила в систему социально-политических представлений приписного крестьянства. Она сочеталась с убеждением, что выполнению воли императрицы мешают местные власти, скрывая такие указы. Эти новости, распространялись в среде приписных, обрастали подробностями.

Попытки правительственной «контрпропаганды» оказывались малоуспешными. Волнения приписанных к заводам крестьян в середине XVIII в., особенно на первых этапах, до прибытия в начале 1763 г. следственной комиссии А. А. Вяземского[542], в значительной степени были связаны со спорами вокруг истинности указов, которыми пытались послать крестьян на заводские работы. Так, начало волнений крестьян Масленского острога и Барневской слободы в мае 1760 г. было связано с распространением там слухов, что они приписаны к Каслинскому и Кыштымскому заводам незаконно, что нет специального указа об их приписке. Когда же Шадринская управительская канцелярия 18 июля 1760 г. решила собрать представителей от крестьян, чтобы объявить им указ Сената, по которому им нужно было выполнять обязанности приписных, то триста пришедших в Шадринск крестьян «все закричали, что в заводские работы не идут, воля де в том великой государыни»[543]. Когда же в ответ на крестьянские челобитные Сенат и Берг-коллегия решили произвести расчёт с приписными, вернуть им переработанные сверх подушного оклада деньги, но, вместе с тем, заставить их работать на заводах, крестьяне воспротивились: «лутче до единого здесь помрем, а к Демидову на заводы не идем, да не извольте более нам резоны представлять, мы… уже давно и сами указы ведаем»[544]. «Дал нам ныне бог указ, чтоб в заводские работы не идти, теперь пускай идут хоть три полка, не испугаемся»[545].

Заслуживает быть отмеченной оценка, данная самими крестьянами таким указам. Приписанные к Ижевским заводам крестьяне, узнавшие о том, что на Авзяно-Петровском заводе действует указ, «по которому их посылать в работы не велено», решили, что «этот указ будет на пользу всему народу»[546].

Глубокая убеждённость, что императорская власть – заступница за крестьян, привела к появлению в крестьянской среде своего толкования сенатского указа о посылке на Урал следственной комиссии полковника Д. Лопатина, согласно которому (указу) последний, выполняя волю императрицы, не мог их усмирять «военною рукою» и был должен «на работы усильно и с принуждением не высылать»[547].

Распространялись слухи о том, как улучшилась жизнь приписных крестьян, которые отказались работать на заводах на основании этих указов. Разговоры, что «багарякские крестьяне (участники волнений против работы на Сысертских заводах. – Р. П.) отбились и живут, как именинники», велись на многих заводах Урала[548].

Характерная черта, присущая «наивному монархизму» приписного крестьянства[549], – противопоставление монарха чиновничьему аппарату Российской империи – отразилась и в фольклоре. Шадринским крестьянином А. Н. Зыряновым была записана и издана в 1859 г. сказка «Крестьянин и незнаемой человек»[550]. Фабула её традиционна: это один из вариантов новеллистического сказочного сюжета «Куда тратятся деньги»[551]. Суть его в рассказе о том, как крестьянин (портной, кузнец, солдат, дровосек, каменотёс) задает загадку встречному человеку (воеводе, боярину, чаще – царю) о том, на что он тратит деньги, когда одну часть своего заработка даёт взаймы, другою платит долг, третью бросает за окно. (Иногда здесь добавляется, что частью денег он платит налоги, а ещё часть тратит на себя и на жену). Позже он растолковывает, что платить долги – это кормить родителей, давать в долг – кормить сыновей, бросать в окно (в море) – кормить дочерей (тёщу). Царь загадывает эту загадку своим боярам, те обращаются за помощью к мужику, щедро вознаграждая его.

Сравним с этим запись сказки, сделанную А. Н. Зыряновым. К крестьянину, заготовлявшему дрова, подошёл незнакомый человек и спросил его: «Бог-помощь тибе, человек доброй! Скажи-ка, не солги, помного-ли нарубишь ты етих дров в день сажен и помного ли зарабываешь деньгами на етих дровах?»

Крестьянин сердито встретил этого любопытствующего: «Что тебе нужно знать? Что ты за ревизор ко мне приехал в лес? Поезжай-ко туда, отколя приехал!»[552].

Однако любопытство было вовсе не праздным. Незнакомец открылся, что он – царь. «То же я, по крайней мере, худо – не корысно, буду ваш царь, и это нужно знать царю».

Крестьянин-лесоруб объяснил, что зарабатывает он три полтины. Рассказал и о том, как их тратит. «Перву полтину заемну плачу (родителям. – Р. П.), а втору – взаймы даю (детям), третья – это – так уходит.

… Как то даром бросаешь?

А вот так, ваше царское величество: видиш-ли третью полтину даю писаришкам да господам…

На что то оне берут с вас ете деньги?

Кто? Писаришки-те, да господа-те? Ну, кто их знает, на что оне берут, как оне живут.

Не по нашему, да и не по вашему, царь»[553] (курсив мой. – Р. П.). Мужицкая логика показалась царю вполне убедительной. А дальше мужик при помощи царя посрамил князей, бояр и думных дьяков, получив с них деньги.

Записанный А. Н. Зыряновым вариант имеет ряд важных особенностей. Прежде всего отметим, что только в нём тема о напрасно истраченных деньгах оказывается связанной с «писаришками и господами». Во всех других записях – это деньги, которые тратятся на дочерей (в абсолютном большинстве текстов); в одном варианте, известном ещё по «Письмовнику» Н. Курганова, изданному в 1769 г. – это деньги на тёщу[554]. В текстах встречаются упоминания о налогах, однако они лишены какой-либо оценки, дело не шло дальше простой констатации, что налоги – это часть обычных расходов[555].

Здесь же эта тема переносится из нравственно-бытовой в социальную, приобретает совершенно иное звучание.

Изучавший записанные А. Н. Зыряновым сказки А. И. Лазарев отмечает, что «при пристальном рассмотрении зыряновских текстов можно заметить, что в них отразился не только крестьянский быт». Анализируя их, исследователь уточняет, что это быт приписной деревни и населения уральских заводов; и тексты сказок, записанных А. Н. Зыряновым, «безусловно свидетельствуют о влиянии на традиционную сказку горнозаводской среды»[556]. Сказка «Крестьянин и незнаемой человек» не стала здесь объектом специального исследования А. И. Лазарева.

Однако, по нашему мнению, горнозаводской быт достаточно полно отразился и в ней. Позволим себе высказать предположение, что возможно даже конкретизировать время, когда бытовые детали проникли в сказочный текст. Основанием для таких наблюдений служит то, что в бытовой сказке сказочное пространство и время обычно приближено к рассказчику и слушателю. До определённого момента сказка воспринималась как бытовой, вполне правдоподобный рассказ[557].

Напомним, что действие сказки в записи А. Н. Зырянова разворачивается в лесу, где крестьянин рубит дрова. Такая ситуация встречается в текстах этого сюжета[558]. Однако в уральском варианте привлекают характерные детали: «незнаемой человек» не просто интересуется тем, сколько зарабатывает и как тратит деньги лесоруб. Его интересуют «расценки»: «Скажи-ка, не солги, по много ли нарубишь ты етих дров в день сажен и помного ли зарабатываешь деньгами на етих дровах?» Вопрос о том, сколько нужно было платить за заготовку сажени дров для приготовления угля, был объектом специальных исследований органов уральского горнозаводского управления[559], служил причиной постоянных споров между властями и приписными крестьянами, отразившихся в огромном числе челобитных[560].

На делянках, где заготовляли лес, часто возникали конфликты с заводскими приказчиками. В челобитной крестьян Масленского острога и Барневской слободы, поданной в 1761 г., они жаловались на злоупотребления: «А хотя из нас, крестьян, приказом прикащиков и нарядчиков ошибкою отрубят и окоротят на вершок полено, то тех навяжут, яко татю или сущему злодею, и водят по всему дровосеку и шалашам. И у всякого шалаша немилостиво стегают плетми и кнутьем, приговаривая то: «Каково де ты полено рубил, тако де и тебя рубят…» Надсмотрщик и прикащики прикажут оставлять… пень вышиною от земли на одну четверть… А после объявят, якобы покинут высок. И за то, разве не домогаясь ли чего, они тех крестьян, которые дрова рубили, положа на рубленой пень, так плетми немилосердно секли, приговаривая при том: «Твой де пень не гладок, и когда де ево до земли брюхом своим згладиш, то и сечь перестанем»»[561].

Сравним с этим реакцию героя сказки – мужика – на появление на делянке «незнаемого человека»: «Что тебе нужно знать? Что ты за ревизор ко мне приехал в лес? Поезжай-ка туда, отколя приехал!».

Но выяснилось, что это царь, который хочет знать, как живут его подданные. Имя царя здесь не называется. В ряде других записей он именуется Петром[562]. Тема скитающегося царя была широко распространена в фольклоре XVIII века[563]. В 60-е годы XVIII в. среди приписных крестьян Урала и оренбургских казаков бродили слухи, что Пётр III «вживе и неоднократно де в Троицкую крепость вместе с… бывшим оренбургским губернатором Волковым приезжали для разведывания о народных обидах в ночные времена»[564]. Традиционный сказочный сюжет оказался «погруженным» в быт уральской приписной деревни XVIII в.[565] Так возникла возможность перенести в сказку свойственное политическому сознанию крестьян резкое осуждение «писаришек да господ», налогов и поборов, которые «даром бросаются», так как попадают к ним, а также надежду на освобождение от них при помощи царя.

Эта надежда с особой силой проявилась в событиях Крестьянской войны 1773-1775 гг. Уже не в сказке, а в жизни крестьяне обращаются к «Третьему императору» – Пугачёву – с просьбой о защите: «Еще великую надежду имеем, чтоб на него царское величество сердечно как бы избавило от лютых и дивиих зверей ядовитых, преломил бы вострые когти их, злодеев бояр и офицеров, как у нас в Юговских казенных заводах Михайла Ивановича Бышмакова, также Ивана Сидоровича Никонова, да в городе Кунгуре Алексея Семеновича Елчанинова…»[566]. Уже не в сказке, а в жизни крестьяне ждут от царя наказания «лютых и дивиих зверей ядовитых».

Именно в слухах – один из источников крупных социальных процессов, порождённых Великой Крестьянской войной XVIII в. – уходов приписных крестьян от заводов. Власти боялись возвращения домой приписных, оказавшихся в тех местах, где разворачивалось восстание, справедливо связывая с ними распространение идей Крестьянской войны. Оренбургская секретная комиссия, докладывая Екатерине II 21 мая 1774 г., писала: «что касается заводских крестьян, то они были всех прочих крестьян к самозванцу усерднее, потому что им от него также вольность обещана, тож и уничтожение всех заводов, кои они ненавидят и в разсуждение тягости работ и дальних переездов, для чего и исполняли с усердием насылаемые к ним на заводы из злодейской названной коллегии указы»[567].

Отметим в этой примечательной оценке приписной деревни одну черту: приписные «исполняли с усердием насылаемые к ним на заводы из злодейской названной коллегии указы». Непосредственный повод действий крестьян – «из злодейской… коллегии указы». Сами же крестьяне, в свою очередь, свидетельствовали, что уходят они с заводов «в силу оных указов». В приговоре приписных крестьян Авзяно-Петровского завода 23 октября 1773 г. они писали: «сего 1773 года октября 22 дня получили указ его императорскаго величества Петра Третьяго императора, и с тем, что не самовольно, в силу оных указов ехать з заводов повелено. Притом мы все, приписные крестьяне, оному повинились: ехать в свои отечества согласны»[568]. И здесь побудительный мотив – указ «Петра Третьяго императора». Однако внимательный исследователь Крестьянской войны на Урале А. И. Андрущенко выяснил, что ни в одном из известных повстанческих указов нет прямых данных о роспуске приписных с заводов[569]. Тем более хорошо известно, что такого указа не было в первый месяц Крестьянской войны.

Р. В. Овчинников, автор комментария к цитированному выше документу-приговору крестьян Авзяно-Петровских заводов, отмечает, что те были освобождены от заводской работы на основании указа Е. И. Пугачёва от 17 октября 1773 г.[570] Если мы обратимся к тексту этого указа, то обнаружим, что он содержит призыв служить «Петру Федоровичу Всероссийскому» «как деды и отцы ваши служили предкам моим», повеление исправить и скоро прислать «два мартила и з бомбами», а также пожалование крестом, бородой, рекой и землёй, травами и морями, денежным жалованьем, хлебом, провиантом, свинцом, порохом «и всякою вольностию»[571].

Прямого указания на то, что можно быть свободными от заводов, здесь нет. Но указы Пугачёва ждала та же судьба, что и «милостивые манифесты» Екатерины II. «Юристы» из среды приписных находили в них не существовавшие указания на то, что «крестьянам ныне быть от заводов свободными». Другое дело, что пожалование Пугачёвым «всякою вольностию» создавало для такого толкования реальные социально-политические предпосылки, отсутствовавшие в манифестах правительства.

Особо следует отметить обобщённость образа «истинного царя» в представлениях приписных крестьян. К этой роли подходил и Пугачёв – «Третий император», и Екатерина II. Даже карательные органы, созданные для подавления Крестьянской войны, становятся в слухах, как свидетельствуют документы, орудием императорской воли для освобождения крестьян от заводов.

В январе 1776 г. в Берг-коллегию поступило доношение от заводчика Евдокима Демидова. Сообщалось о казаке Иване Михайлове, который «приписным крестьянам делал разглашение, и при том уверял крестьян, что к вам де приедет завтрее наш табынский писарь… с указом определить вас на линию»[572] (т. е. осуществится давняя мечта крестьян – их не только освободят от заводов, но и превратят в казаков).

Следствие, проведённое по поручению Берг-коллегии оренбургским губернатором Рейнсдорпом и Уфимской провинциальной канцелярией выяснило следующее. Казак Иван Михайлов Тангин не поехал вместе с другими казаками к башкирским старшинам в Бурзянскую волость, а направился на Нижний Авзяно-Петровский завод «и стал сказывать партишным приписному к тем заводам крестьянину Петру Лаутову с товарищи, что молитися вы богу, вам не быть под заводом, а Демидов ваш взят закованный в железа и за караулом отправлен к графу Петру Ивановичу Панину в следствие. И оттоле приехал на Каслинский завод без ведома конторы и объехал караул, стал в доме у приписного крестьянина Ильи Марьина, и от того пошел в другой их дом к приписному крестьянину к Федору Талапину на свадьбу И стал им разглашать, что де я еду к старшинам с указами, а об вас читали в Табынске на базаре указ, что вам не быть под заводом. И завтра приедит к вам наш Табынский писарь, и с ним двое казаков с указом же, определить вас на линию в казаки, а за Демидовым вашим приехали ж казаки шесть человек гренадер и, заковав в железа, увезли в Казань»[573].

Слух распространился там, где всего 2-3 года тому назад бушевала Крестьянская война под знаменами «Третьего императора». Пугачёва казнили, но надежды на освобождение остались живы. Только слухи о том, что будет приписным избавление от завода, стали связывать не с «Третьим императором», а с императрицей Екатериной II.

Необычность ситуации выявляется неизменностью позиции приписной деревни – царская власть должна освободить от заводской неволи. В этом нравственное обоснование постоянной, не прекращавшейся буквально ни на один год, борьбы приписного крестьянства, вынудившего правительство на рубеже XVIII-XIX вв. отменить институт приписных и заменить их «непременными работниками».

Исследование социально-политических взглядов, отразившихся в памятниках общественно-политической мысли, позволяет высказать некоторые замечания о тех целях, достижения которых добивались приписные крестьяне.

Прежде всего, это стремление избавиться от повинностей, навязываемых заводскими властями, защитить свои права. При всей ограниченности положительного опыта, накопленного приписными, следует учитывать, что в ходе волнений крестьянам удалось, в конечном счёте, добиться отмены в 1807 г. самого института приписных[574]. Следует, на наш взгляд, учитывать и свойственное трудящимся представление о «дальних землях», находящихся вне границ феодального государства. Народные социально-утопические легенды о «Беловодье» исследованы К. В. Чистовым по преимуществу в связи с деятельностью религиозного направления в старообрядчестве – толком бегунов-странников[575]. Подробно изучена роль беглых крестьян, мастеровых и работных людей в заселении территорий юго-восточной Сибири, которые в народных представлениях находились на пути к «Беловодью», в работах Т. С. Мамсик[576].

Отметим, что слухи о «дальних землях» распространялись и на Урале XVIII в. Слухи можно разделить на две группы. Первая достаточно традиционна. Она связана с преданиями о том, что есть место в Сибири или ещё дальше – на востоке, в Бухарской и Контайшинской странах, – где бы «от православия по старинным книгам и от двоеперстного сложения… не отвращали»[577], а позже – с тем, что Екатеринбург включался в страннические «Дорожники», описывающие маршрут в «Беловодье»[578]. Однако большее распространение получила другая группа слухов, связанная с расчётами изменить свой статус, перейти в сословие казаков, переселившись на границы страны. Надежда эта проявилась в массовых волнениях начала XVIII в., уходе приписных крестьян в Сакмарский городок в 1726 г., позже – в стремлении стать казаками в ходе Крестьянской войны 1773-1775 гг. в слухах, что приписных крестьян освободят от заводов и определят в казаки, на этот раз уже по воле самой императрицы.

Во второй половине XVIII в., когда возможность уйти большому числу крестьян на новые земли в условиях Урала оказалась утраченной, слухи о переводе в сословие казаков распространились прежде всего среди тех приписных, которые жили в непосредственной близости к казачьим землям (на Авзяно-Петровском заводе в частности).

«Механизм» складывания народных социально-утопических легенд был превосходно изучен К. В. Чистовым. Исследователь выделил три основных типа социально-утопических легенд:

• о «золотом веке» (когда народные представления о справедливом социальном устройстве переносятся в прошлое);

• о «далёких землях», находящихся за пределами феодального государства и поэтому воплотивших в себе народный идеал социальной справедливости;

• и об «избавителях», символизирующих надежду на реализацию социально-утопических представлений конкретной действительности – «избавитель», согласно этим легендам, уже существует[579].

К. В. Чистов, отмечая, что исторические предания о «золотом веке» не получили в русской фольклорной традиции значительного развития, указывает, что в политических и юридических документах XVII-XIX вв. постоянно ощутимо присутствие в различных социальных слоях русского общества представлений о сравнительно недавно существовавшем на Руси «золотом веке» социальной справедливости. Это противоречие К. В. Чистов объясняет тем, что «основная масса фольклорных записей была произведена во второй половине XIX в., и позже, когда «прошлым временем» была уже не старая Русь, а крепостная эпоха, не дававшая ни реального материала, ни поводов для поэтической и социальной идеализации»[580]. Вместе с тем, представляется убедительным вывод исследователя, что идеализация прошлого в различных слоях русского общества получила религиозную форму или окраску[581], оказалась связанной с представлениями раскола.

Эти наблюдения позволили учёному подробно исследовать бытование в России эпохи позднего феодализма двух разновидностей народных социально-утопических легенд: об «избавителе» и о «дальних землях» (каждая из них в большей или меньшей степени связана с идеализацией прошлого «золотого века»). Обычный вариант «избавителя» – это царь, скрывающийся, потаённый, но обязательно возвращающийся на свой престол и устанавливающий справедливость в стране. Несомненно антифеодальное, противоправительственное содержание этих легенд.

На Урале в это время не было недостатка в слухах о царе-избавите-ле[582]. В фольклоре Урала сохранились следы этих легенд. Примечательно, что некоторые из них бытовали в старообрядческой среде, оказывались связанными с авторитетами местного старообрядчества. В преданиях часовенных Среднего Урала совершенно особое место занимают рассказы об отцах Германе, Максиме, Григории и Павле, живших в разное время в кельях на Весёлых Горах, вблизи крупнейших заводов Демидовых. После смерти к месту их погребения совершались паломничества, за неделю до Петрова дня там совершалась особая служба.

Исторические реалии, стоявшие за некоторыми героями этих преданий, уже частично выявлены[583].

Однако пока внимание исследователей не привлекла запись предания, зафиксированного в 1963 г. в посёлке Висим Свердловской области, неподалеку от Весёлых Гор. Это предание значительно отличается от бытующих там рассказов «об отцах». Процитирую его: «…Отец Павел – это Петр III. Когда Петру изменили, присягнули Катерине, то его приверженцы укрыли его, а вместо него убили солдата, а он пересек Урал и пришел в скиты… Однажды пришел черноисточинский солдат и признал его. Спрашивает старца: «Да ты же не старец Павел, а Петр III, и мы тебе служили». А Павел наступил ему на ногу и велел молчать, а потом сделал своим иноком. И настоящая правда. Например, у остальных трех святых отцов могилы простые, а отцу Павлу, т. е. царю Петру III, народ сделал мраморный памятник»[584].

В предании воспроизведена канва социально-утопических легенд, изученная К. В. Чистовым. Здесь есть структурные детали схемы, как отстранение избавителя, его чудесное спасение, странствование избавителя, его узнавание[585]. Хуже представлены социальные аспекты, связанные с такими легендами. Здесь нет указания на намерение избавителя провести преобразования, нет темы его возвращения и последствий этого возвращения. Они заменены рассказом о его причастности к староверию, что тоже несло, хотя и в несравненно меньшей степени, социальную нагрузку.

0 причинах подобных изменений можно высказать два предположения. Возможно, что бытование легенды в старообрядческой среде привело к ослаблению социальной темы в предании за счёт усиления конфессиональной – возвеличивания староверия вообще и скитов на Весёлых Горах – в особенности. Следует, по нашему мнению, учитывать и очень позднюю фиксацию этой легенды (1963), когда для информанта уже не представлялись важными подробности ожидаемой преобразовательной деятельности царя-инока.

На Урале распространялась и другая легенда, где тесно переплелись воспоминания о «золотом веке», рассказы о «благородном страдальце» – на этот раз не о царе, а о «царском секретаре» Игнатии Семёновиче Воронцове, и предания об истории местного раскола. Наше внимание к этой легенде обусловлено не столько её необычностью (преданий о деятелях староверия немало), сколько возможностью проследить этапы формирования и развития легенды, постепенное нарастание в ней старообрядческих мотивов. Материалы архивов дают редкую возможность соотнести героя предания с его реальным прототипом.

Впервые фольклорный вариант этого предания был зафиксирован в 1978 г. археологической экспедицией в селе Таватуй Свердловской области. Расспрашивая о прежних владельцах приобретённого здесь Титулярника (в списке 1676 г.)[586], мы услышали, что первоначальным владельцем этой книги был сосланный в Сибирь «за веру» «царский секретарь» Алексея Михайловича Игнатий Семёнович Воронцов, живший сначала в Тобольске, затем посланный на строительство города и завода Екатеринбурга.

О своём благородном происхождении Воронцов сообщил только накануне смерти. Умер он в Таватуе, где до последних дней о нём заботилась казачка Анна Никитишна.

Фольклорный характер предания, бытовавшего в Таватуе, не вызывал сомнения. Здесь присутствовали свойственные этому жанру необычная сюжетная ситуация, построенная на ярком эпизоде случайного самораскрытия персонажа, точно обозначены время и место действия и сам герой предания – Игнатий Воронцов – предстаёт как аскет-праведник, страдалец за веру в духе житийных повестей, мученичество которого оттеняется его благородным происхождением[587]. В Таватуе также были получены сведения о том, что ещё сравнительно недавно существовал сборник с текстом произведения.

Поиск повести об Игнатии Воронцове завершился находкой трёх списков в составе неизвестного ранее «Родословия поморской веры на Урале и в Сибири»[588]. Главным источником повести являются устные предания. Составитель повести пишет, что «лично и неоднократно приходилось читать и слышать… эта история сохранилась в памяти нашей доселе в полном виде незабвеною…»; ему довелось слышать эти предания от одного из героев повести – Стефана Кузмича Тельминова: «вышеописанное лично от Стефана Кузмича в тридцатых годах сего (XIX. – Р. П.) столетия устно вами передано».

Сообщив сведения о «гонительных временах, когда в нашем Российском государстве и отечестве поедал мечь и огнь любителей древняго благочестия за содержание древле церковных и святоотеческих преданий», о Кущунской гари и о роде крестьян-староверов Тельминовых, автор рассказывает о сосланном в Сибирь «знаменитого по происхождению его рода и страдальческих подвигов Игнатия Семеновича Воронцова». Сначала он был в Тобольске, а потом «прислан был в Сибирь высочайший царский указ, чтобы всех ссыльных переслать на работы, когда застраивали город Екатеринбург».

Знатное своё происхождение, как это положено в подобного рода легендах, ссыльный скрывал. Уже в глубокой старости, больной, он попросил у хозяйки – Анны Никитишны – в постный день молока. Когда же ему напомнили, что день постный, то «престарелый старец горько заплакал и говорит как бы сам себе: «Да, царский секретарь, прежде царскими делами управлял, а ныне не знаешь, какие дни идут»». «Перед самой смертью Игнатия Семеновича, – продолжает составитель повести, – Анна Никитишна со слезами его спросила, говоря: «Игнатий Семеновичь, теперь ты на кончине жизни своей, что же ты не поведаешь мне род свой, будучи столь годов я тебе служила, а настоящаго рода твоего не знаю». Игнатий Семенович на это ей, плача и говоря: «Но, Анна Никитишна, род мой такой, что с царем прочим Алексеем Великим в малолетстве вместе росли и играли и учились»»[589].

Далее составитель повести рассказывает, что, прослышав о знаменитом ссыльном, выговский киновиарх Семён Денисов направил для встречи с ним видных деятелей поморского староверия – Трифона Петрова и братьев Гаврила и Никифора Семёновых (Украинцевых)[590]. Посланцы Выга, отыскивая старца, воспользовались помощью зауральского крестьянина Кузьмы Тельминова, отца будущего руководителя местного поморского согласия. Он отвёз послов в Таватуй на своих лошадях, не забывает напомнить составитель повести, захватив с собой и десятилетнего сына Стефана. Там, в Таватуе, Гаврила Семёнов крестил Стефана. Древнее, дониконовское благочестие, символизируемое Игнатием Воронцовым, «царским секретарём», сохранённое в Поморье в Выговском общежительстве, перешло таким образом к крестьянскому сыну С. Тельминову.

В этом пафос старообрядца – составителя повести. Тема преемственности урало-сибирских поморов для него, безусловно, была главной ко времени окончательного оформления повести в первой половине XIX в. Однако отметим, что Игнатий Семёнович Воронцов в повести – это ещё и символ противопоставления новых «гонительных времён» – старым, когда он, царский секретарь, «прежде царскими делами управлял». Сравниваются времена, сравниваются и царские дела, прошлые и современные для героев повести.

Наличие многочисленных реалий, присущих этому историческому преданию, предполагало возможность найти прототип Игнатия Воронцова. Попытки найти его среди предков дипломатов и государственных деятелей Российской империи XVIII в. – графов Воронцовых – не удались. Неожиданные сведения были получены в «Книге секретных дел 1746 года» Главного правления Сибирских и Казанских заводов. Там содержалось делопроизводство по указу из Синода в 1745 г. Причиной указа стал донос в Синод жителя Екатеринбурга «шведского полоняника Федора Иванова сына Денисова», сообщавшего, что в Екатеринбурге, Шарташе, деревне

Становой живут многочисленные раскольники, которыми верховодит «поп Игнатий Семенов»[591].

Начатое по требованию Синода следствие установило, что поп Игнатий Семёнов – это ссыльный донской казак Игнатий Семёнович Воронков. Он оказался в Сибири вместе с семью другими казаками в 1728 г. за связь с участниками Крестьянской войны 1707-1709 годов. К нему и другим казакам, служившим в новом транжаменте[592], приезжал посланец от атаманов И. Некрасова и С. А. Кобыльского[593] Митька Минеев. Ему удалось уговорить казаков бежать на Кубань, где укрылись булавинцы. Власти в 1727 году схватили Минеева, с пыток он признался, был наказан кнутом. Подговорённые им казаки[594] были приговорены к наказанию кнутом, сосланы в 1728 г. в Тобольск. Там выяснилось, что ссыльные – староверы. Митрополит Антоний попытался воспользоваться указом 1722 г. о запрещении ссылки раскольников в Сибирь и обратился в Сенат с предложением отослать ссыльных казаков в Рогервик. Однако Сенат распорядился оставить ссыльных в Екатеринбурге, и быть там «в тяжелой работе вечно». Оттуда их на некоторое время послали на Полевской завод, затем они снова оказались в Екатеринбурге. Впрочем, Игнатию Воронкову удалось избавиться от «тяжкой работы». Он «находился в Екатеринбурге у господина генерала Геннина и у Хрущева ключником»[595].

Положение доверенного слуги при всесильном на Урале начальнике Сибирского обербергамта генерал-лейтенанте В. И. Геннине, а после его отъезда (1734) – при втором после начальника Главного правления Сибирских и Казанских заводов В. И. Татищева человеке в Екатеринбурге, советнике Адмиралтейской коллегии, капитане флота А. Ф. Хрущеве – избавило ссыльного донского казака от преследований за принадлежность к расколу, особенно сильных на Урале в 1735-1737 гг.

Следует специально отметить: Воронкова не захватил организованный Татищевым сыск раскольников, хотя Игнатий Семёнович действовал буквально на глазах Главного правления заводов, перекрещивая, исповедуя, причащая, венчая своих единоверцев[596].

Не случайно, по-видимому, для доноса на Воронкова «шведскому полонянику» пришлось обращаться не к горным властям Екатеринбурга и даже не к сибирскому митрополиту Антонию, а прямо в Синод. У Игнатия Воронкова были в Екатеринбурге сильные покровители, сломить сопротивление которых могло лишь непосредственное вмешательство Святейшего Синода.

При аресте у Игнатия Воронкова в доме в Екатеринбурге, где он жил, были найдены несколько книг – «святцы писменные», ветхая печатная псалтырь, Часослов, инструменты – «лестовочный льяк каменной», «сумка кожаная небольшая с гвоздьями и шильями», ножики, долото, куски стали «уклада», много холстов, почти 12 рублей денег. Вместе с Воронковым была арестована, допрошена в Екатеринбургской полиции, а затем выслана в Тобольск «подворница Воронкова – Авдотья Никитина дочь» (Анна Никитишна в предании об Игнатии Воронцове).

Таким образом, документы секретного делопроизводства Главного правления заводов не только дополняют сведения, сообщаемые в предании об Игнатии Семёновиче Воронцове-Воронкове, но и позволяют очень существенно уточнить историческую основу, на которой сформировалось это предание. Они позволяют проследить дальнейшую судьбу И. С. Воронкова.

Присланный в Тобольск 15 октября 1745 г., Игнатий Воронков был подвергнут увещеваниям митрополита Антония, которые закончились обвинением Воронкова «в тягчайших против самого бога и церкви его святой раскольничьих злодейственных винах»[597]. На этом злоключения Игнатия Воронкова не закончились. В марте 1749 г. его вызвали в московскую контору Канцелярии тайных розыскных дел по чрезвычайно опасному обвинению «по первому пункту» (т. е. делу, касающемуся «государевого здоровья и чести и бунта и измены»). Причиной нового следствия послужил донос «беглеца и вора» Акинфия Баланина[598]. Конкретные подробности обвинения нам неизвестны. Несомненно только, что Воронкову удалось выйти из канцелярии тайных розыскных дел. В следующем, 1750 году, он снова в Тобольске.

Отделавшись от застенков Тайной канцелярии, он вновь попал в монастырскую тюрьму. Его снова предали архиерейскому увещеванию, но и новый увещеватель – митрополит Сильвестр – не преуспел в отвращении Воронкова «от злой раскольнической ереси». Более того: духовным властям пришлось столкнуться с упорной проповедческой деятельностью Воронкова и в заточении. Он «некоторую из монашествующих персону подговаривал… и склонял к раскольнической ереси»[599].

И в архиерейской тюрьме Игнатий Воронков продолжал поддерживать тесные связи со своей екатеринбургской и зауральской паствой.

Неоднократно предпринимались попытки его освобождения. Весной 1750 года крестьянин из деревни Катарач Кирилл Журавлев попытался подкупить солдата, охранявшего Воронкова, для того чтобы встретиться с ним. Позже выяснилось, что готовился побег, собирались освободить и Авдотью Никитишну (в деле её называют женой раскольничьего попа Евдокией Павловой). Побег сорвался случайно: какой-то «малой мальчик» сказал по дороге караульному солдату, что раскольниц собираются «увести воровски неведомо куды». Для Журавлёва дело кончилось пытками, насильственным приобщением его, записного раскольника, в «истинную веру», попыткой самоубийства[600].

Неудача Журавлёва не остановила других приверженцев Игнатия Воронкова. В Тобольск для встречи с ним приезжали жители демидовских, «исетских» Екатеринбургского и Верх-Исетского заводов[601]. Почти ежедневные встречи посланцев екатеринбургского раскола с Игнатием Воронковым вызвали у охраны подозрения: «нет ли намерения ково из оных содержащихся под арестом раскольников скрасть и увесть куда с собою».

И после ужесточения режима содержания Игнатия Воронкова он отстаивал за собой известную независимость. Митрополит Сильвестр докладывал в Сибирскую губернскую канцелярию, что арестованный оказывается принимать тюремную пищу, «гнушаясь здешнюю от замерзлости злобы своей»[602]. Поэтому митрополит просил у губернатора караульного «ради покупки и приносу пищи и пития ко оному раскольнику и лжеучителю Воронкову» на тобольском базаре и «для особливого за ним караула».

Сведений о времени и месте кончины Игнатия Воронкова пока не обнаружено.

Итак, «царский секретарь Игнатий Воронцов» имел своим реальным прототипом донского казака, булавинца Игнатия Воронкова.

Перед нами – уникальная в своем роде ситуация. Судьба хорошо известного на Урале и в Западной Сибири в середине XVIII в. человека стала темой предания, содержавшего элементы социально-утопической легенды, использованного затем в старообрядческой повести – «Родословная поморского согласия на Урале и в Сибири».

Следует прежде ответить на вопрос: почему именно Игнатий Воронков стал героем предания?

Очевидно, превращению Игнатия Воронкова в героя предания, распространённого на Урале, способствовало несколько причин. Хотя обстоятельства его появления здесь достаточно обычны (ссыльных было немало), ему удалось, вопреки обыкновению, стать человеком влиятельным в Екатеринбурге. (При допросе у тобольского митрополита один из приезжавших к Воронкову так и говорил, что ключник генерала Геннина «был до него добр и дружен»). Связь его с екатеринбургскими властями, избавлявшая Воронкова два десятилетия от преследований, вероятно, уже в 30-х – 40-х годах XVIII в. породила вокруг ссыльного слухи о каких-то покровителях. Отсюда – рукой подать до слухов о его знатном происхождении.

Не случайно произошла замена Воронкова на Воронцова, казака – на «благородного по происхождению». Дело не только в созвучии фамилий. Фамилия Воронцовых стала хорошо известной на Урале, когда граф Р. И. Воронцов добился передачи ему казённого Верх-Исетского завода (1758) вместе с приписанными к нему старообрядческими деревнями Становой, Сарапулкой и Шарташом, а в 1750 году Воронцовы завладели медеплавильными Ягошихинским, Мотовилихинским, Висимским и Пыскорским заводами[603]. Р. И. Воронцов, как и старейшие заводчики Урала – Демидовы, оказывал фактическое покровительство местному старообрядчеству. Ответом на разорительный сыск раскольников в Шарташе, Становой и Сарапулке, начатый по инициативе митрополита Павла Конюскевича в 1761 году, стали жалобы графа в Сенат и Синод по поводу произвола сибирского духовенства.

Воспоминания о екатеринбургском ссыльном Воронкове, жившие на Урале во второй половине XVIII в., объединились с рассказами о знатном вельможе Воронцове – покровителе староверов. Воронков стал героем предания, донской казак – «страдальцем знатного рода».

Жизнестойкости предания о нём способствовало то, что образ Игнатия Воронцова оказался созданным по законам исторического сознания русского (здесь – уральского) крестьянства. В нём воплотился «наивный монархизм» среды, где бытовала эта легенда, «Антихристовым» властям российского государства противопоставлен тот, кто «прежде царскими делами управлял». Истинное, преследуемое, древнее благочестие представляет здесь человек, олицетворяющий справедливые, законные, старинные государственные порядки.

Именно поэтому в повести подчёркивается восходящая к фольклорному преданию черта «старины» Игнатия Воронцова, который был особенно близок к царю Алексею Михайловичу в дни его и своей молодости, то есть до церковных реформ середины XVII века, воспринятых народными массами как поворот к худшему и в гражданском, и церковном устройстве России. Устойчивость предания о «старце, знаменитом по происхождению своего рода», разделявшем тяготы ссылки вместе с крестьянами во времена строительства Екатеринбурга, оказалась обратно пропорциональной количеству деталей, характеризовавших его реального прототипа.

Жизнь старца Игнатия Воронкова, в отличие от донского казака, в последние годы тиха и немятежна. Лишь воспоминания о его знатном происхождении изредка беспокоят его. Не представлялись важными для людей рассказы о преследованиях, которым был подвергнут Воронков, о его спорах с двумя митрополитами в защиту «старой веры». Нет в предании никаких упоминаний о том, что прототип «царского секретаря» крестил, венчал, исповедовал, причащал и т. д.

Эти детали, важные для современников, «ушли» на той стадии, когда рассказы о ссыльном превратились в предание со своей идейной и художественной спецификой[604]. Важное место в нём заняло противопоставление прежних времён – нынешним (предание о «золотых временах», пользуясь терминологией К. В. Чистова). Игнатий Воронков приобрёл в предании некоторые черты «избавителя», причём это произошло опять-таки под воздействием крестьянского сознания. Отметим ещё одну черту: превращение ссыльного казака в страдальца знатного рода, в «царского секретаря» в корне меняло и ситуацию, обеспечившую дальнейшее бытование этого персонажа в фольклорной традиции Урала. Быть просто «страдальцем за старую веру» оказывалось явно недостаточно. Необходимо было дополнить эту тему деятельным участием «царского секретаря» во всех государственных делах юного царя Алексея Михайловича. Так возникла тема противопоставления не только старой и новой веры, но и старых (справедливых, в народном сознании) порядков – новым, несправедливым; прошлой царской власти, олицетворённой молодым Алексеем Михайловичем – нынешним государям. Старообрядческое в своей основе предание наполнялось социальным содержанием, присущим «наивному монархизму» жителей края.

* * *

«Наивный монархизм» стал синтезом политических и юридических воззрений народных масс Урала XVIII в. Значение «наивного монархизма» в истории общественной мысли эпохи позднего феодализма объясняется тем, что в его рамках сформулирована политическая альтернатива порядкам Российской империи. За «неправым толкованием е. и. в. манифестов» скрывалось стремление по-своему перетолковать законы абсолютистского государства, избавить приписную деревню от принудительного труда на заводах, вернуть «вечноотданным» мастеровым и работным людям права государственных крестьян, избавить трудящихся края от произвола и злоупотреблений чиновников. В этом смысле «наивный монархизм» был действенным средством, эффективность которого были вынуждены признавать и представители государственного аппарата Российской империи.

«Наивность» монархизма, исторически обусловленная уровнем развития общественного сознания, состояла в иллюзорности конечных целей, которые ставили перед собой трудящиеся эпохи позднего феодализма. Этими конечными целями провозглашались исторически себя изживший в XVIII в. казачий строй, восстановление прежних «справедливых» порядков «царём-избавителем», некое утопическое царство, свободное от угнетения.

1985 г.

К вопросу о мировоззренческих представлениях горнозаводского населения Урала

Традиционными объектами исследования общественной мысли народных масс России эпохи феодализма были либо отражение в общественном сознании социально-оппозиционных движений, либо проявления открытого социального протеста, такие, как восстания Разина и Пугачёва. При несомненной важности этого направления, следует признать, что широкий круг вопросов об отношении человека к миру, его устройству, месту человека и Бога в этом мире, влияние этих взглядов на ценностные ориентации, а иногда – и на повседневное поведение людей – остаются недостаточно изученными[605]. Термин «мировоззрение» не относится к числу тех понятий, которые употреблялись в исследуемый период – в XVIII – первой половине XIX в.[606] Однако это не меняет сути – жизнь каждого человека всегда основана на тех представлениях, которые бытуют в его среде об устройстве мира, человеческих отношениях и тому, что хорошо, а что – плохо. Горнозаводское население – люди, жившие и работавшие на заводах и при заводах, приписные к заводам крестьяне, поставлявшие древесный уголь, железную и медную руды, – это особая группа населения, которая сочетала ценности крестьянского мира с совершенно новыми явлениями, порождёнными становлением крупной промышленности.

Завод навязывал иные масштабы, время, образ жизни и культуры. В воде заводского пруда, раздвигавшего берега реки, отбрасывавшего от завода окрестные леса, отражалась могучая плотина, высокие здания «фабрик» – доменных, медеплавильных, молотовых, проволочных, укладных цехов, заводской припасной конторы, украшенные непривычными крышами с «новоманерными спусками». Уже на пути к заводу слышался его шум, звон металла и удары молотов в кузнечных, колотушечных, укладных, якорных «фабриках», гул воды, «скоро и сильно» вырывавшейся через лари-отверстия в плотине на колёса водяных двигателей, приводивших в движение сложные и разнообразные заводские механизмы.

Всё это отличало заводские посёлки от слобод и старых городов Урала, сжатых кольцами острогов, окружённых угловыми и проезжими башнями, сторожившими там покой.

Воздействие крупного горнозаводского производства было многоаспектным. С появлением горных заводов возрос поток людей на Урал. Обстоятельства появления новых работников были самыми разнообразными – от выполнения государственной службы и вольного найма до отбывания здесь каторжных работ или стремления найти убежище в побеге[607]. На заводах рядом с русскими работали пленные шведы, поляки. Хорошо известны заслуги рудознатцев башкир, татар, манси в открытии месторождений железа и меди на Урале[608]. Пленный калмык, беглый холоп стал священником Максимом и руководителем уральского старообрядчества в середине и второй половине XVIII в., «швецкий полоняник» Федор Иванов сын Денисов в 40-х годах XVIII в. специализировался на сыске «раскольников и их попов и учителей»[609], а взятый в плен в памятном для русской истории 1709 г. «чюхонской породы Петр Стефанов», судя по доносу, поступившему в Тобольскую митрополию в 1750 г., «наипаче к содержанию раскола есть подражатель»[610]. Условия жизни сближали людей, принадлежавших к различным этническим и национальным группам, делая «уральскую» часть их биографий удивительно похожей на судьбы русских современников.

Совместный труд, общие условия жизни и быта объединяли выходцев из различных концов страны. Заводы были не только больше, «люднее» слобод и, тем более, деревень Урала. Они вынуждали расширить контакты с внешним миром и крестьянство края. Приписанные к заводам крестьяне должны были по нескольку раз в год отправляться в неблизкий, как правило, путь до заводов, где им предстояло заниматься заготовкой древесного угля, руды, выполнять вспомогательные работы на заводе, сопровождать через всю страну «железные караваны», уходившие в Поволжье, Москву, Петербург. Разрывалась замкнутость крестьянского быта, границы мира расширялись.

В связи с не изученностью темы мы должны остановиться на источниках, которые будут привлекаться нами. Наряду с обычными для историков документами делопроизводства, отразивших мировоззренческие стороны сознания (прежде всего – в судебно-следственных материалах, а также в документах, сообщающих о повседневной жизни людей Урала XVIII в.), это ещё и памятники письменности (апокрифы, лечебники, тексты заговоров и др.), там нашли своё выражение существенные стороны общественного сознания народных масс феодальной эпохи. Все привлекаемые для анализа тексты бытовали в круге чтения народных масс Урала, дошли до нас либо в книжно-рукописной традиции края и стали объектом изучения в результате полевых археографических исследований, либо в составе книжных собраний, сложившихся на Урале в XIX – начале XX в.

Кроме того, мы обращаемся к записям этнографов и фольклористов, запечатлевших обычаи, обряды, бытовавшие на Урале. В отличие от актовых источников, названные материалы не могут быть абсолютно точно соотнесены с конкретными событиями прошлого. Однако цель исследования в данном случае – изучение судеб традиционного мировоззрения в условиях Урала эпохи позднего феодализма – избавляет нас здесь от необходимости точных датировок. Традиционность изучаемых явлений позволяет, по нашему мнению, привлекать источники, отразившие эти явления в более поздний период (в частности, во второй половине XIX и начале XX века, когда были проведены обстоятельные этнографические и фольклорные исследования быта Урала), для характеристики более ранних этапов истории тех явлений, которые зафиксированы в этих источниках.

Обязательным условием для использования источников является бытование этих памятников традиционной письменности, фольклорных произведений, обрядов на Урале. В связи с этим мы не рассматриваем весь комплекс вопросов, связанных с возникновением, развитием, различными формами бытования явлений культуры прошлого. Вопросы, безусловно, очень важные, имеют самостоятельное значение, выходящие за границы конкретного исследования.

Ослабление авторитета церкви в условиях установления прямой зависимости церкви как учреждения в её синодальном обличье не вызвало в конкретных условиях XVIII в. пересмотра всей системы «теологического мировоззрения». Ниже мы попытаемся доказать, что единство мифологических и генетических корней православия и староверия, бытование православия в его «народном варианте»[611] в среде трудящихся Урала, глубокие и прочные традиции «теологического мировоззрения» оказали воздействие на представление об общей картине мира, о наиболее общих законах, действующих в нём.

Заводское время. Труд на заводе создавал другое, отличавшееся от крестьянского, представление о времени. Производственный цикл заводского дела, сжатый в короткое время, был расчленён в условиях мануфактурного производства на ряд мелких операций. Заводские работы происходили, по сути, в новой среде, искусственно созданной людьми, – в доменных, молотовых и других мастерских, рудниках, шахтах. В каком-то смысле их можно было бы сравнить с многократно – сотни и тысячи раз – повторяющимся экспериментом, опыт которого, накапливаясь, служил залогом успешной деятельности. Здесь причинно-следственные связи, лежавшие в основе любого производственного процесса, выяснялись для самих людей, занятых в нём, несравненно полнее, чем в сельском хозяйстве, в огромной степени зависевшем от природно-климатических условий, подчинённом биологическим закономерностям, использовать которые труднее, чем те, на которых основана была металлургия Урала феодальной поры. К тому же и возможность повторить одни и те же сельскохозяйственные работы в одних и тех же природных, погодных и прочих условиях очень затруднена. Длительность сельскохозяйственного цикла – год, а в случаях применения трёхполья – соответственно три года, также ограничивала возможности накопления индивидуального опыта. Отсюда и важная роль традиции общины как носителя опыта многих поколений. Поэтому труд заводской не был мистифицирован в сознании самих тружеников так, как это случилось с крестьянским трудом[612].

Вместо установившегося в веках крестьянского аграрного календаря, пронизанного симбиозом языческих и христианских обрядов, которые должны были стимулировать плодородие земли, праздников, опосредованно отражавших различные стадии подготовки и проведения сельскохозяйственных работ[613], заводская работа подчинялась Адмиралтейскому регламенту 1722 г. Длительность рабочего года определялась числом рабочих и праздничных дней и состояла к концу XVIII в. из 261 рабочего, 52 воскресных и 52 нерабочих торжественных и праздничных дней[614].

Связь между праздничными днями и производительным трудом, живо ощущавшаяся крестьянством, была разорвана в условиях заводского производства. Воскресные и праздничные дни в заводских посёлках стали свободным временем, может быть, впервые свободным от прямой и опосредованной связи с производственной деятельностью. Свободное время предполагало возможность альтернативного варианта отдыха и деятельности, находившейся вне заводского производства. Вокруг соотношения рабочего и свободного времени уже с 60-х годов XVIII в. разворачивается борьба между заводовладельцами и мастеровыми и работными людьми. В 1760 г. молотовым мастером Северского завода было объявлено «слово и дело» на заводовладельца А. Ф. Турчанинова, обвинённого в том, что он заставлял молотовых мастеров работать «у ковки железа в праздничные и высокоторжественные дни…»[615]. Против попыток заводских властей заставить работать «на господския праздники и торжественные и воскресные дни» боролись мастеровые и работные люди Сылвенского завода[616]. Отказывались работать в воскресные дни молотовые мастера Сысертских заводов[617].

Примечательно, что требование ограничения рабочего времени у мастеровых и работных людей часто шло наряду с требованием улучшения оплаты труда. Вместе с отказом северских молотовых и подмастерьев, среди которых, по словам самого заводчика А. Ф. Турчанинова, «немало оказалось противников» работать в праздничный день[618], прозвучало также обвинение заводчиков в искусственном занижении оплаты их труда – «железо сходное берут за несходное». В опубликованной А. С. Орловым челобитной сылвенских мастеровых и работных людей, поданной в 1763 г. в следственную комиссию А. А. Вяземского, отказ от работы в воскресные и праздничные дни сочетался с несогласием с оплатой, установленной за полосовое железо, за железные крышечные доски; с протестом против размеров подённой оплаты, принятой на заводе; с требованием установить плату за обрезку железа. Сылвенские мастеровые, как и их северские собратья, протестовали против произвола заводской администрации при приёмке готовой продукции[619].

Работа в праздники была неизбежной в условиях непрерывного производственного цикла, свойственного металлургическому производству. Мастеровые требовали, чтобы им оплачивалась сверхурочная работа в воскресные и праздничные дни[620]. Так на уровне обыденного сознания формируется чрезвычайно важная мысль о связи между временем, трудом и оплатой. Сам праздник в среде мастеровых в известном смысле десакрализуется, лишается внутреннего содержания, связанного с выполнением обязательных обрядов, превращаясь прежде всего в день отдыха. Конечно, этот процесс в XVIII в. только намечался, однако и здесь ощутимо качественное своеобразие отношения ко времени в среде жителей горнозаводских посёлков в отличие от крестьянства этой эпохи.

Составной частью отношения ко времени у мастеровых и работных людей было осознание преемственности не только в родстве, но и в мастерстве, в трудовом и житейском опыте, в социальном положении. Воплощением этой преемственности стали широко бытовавшие на Урале предания о рабочих династиях. Устная память сохраняла долгий ряд предков. Старики, судя по фольклорным записям, сделанным В. В. Блажесом, требовали от детей и внуков знания своей родословной. «Меня дедушко все время заставлял учить нашу породу. Я и знаю: мой дедушко – Зотей, он родился от Григория, Григорий – от Никифора, Никифор – от Андрея, Андрей – от Петра, Петр – от Ефима, Ефим – от Ивана. Видишь: семь колен. От дедушки Зотея – сын Григорий, мой отец. И я вот – девятое колено»[621]. Есть основания полагать, что родословные сведения сохранились и в письменном виде, как правило, в форме родовых записей со сведениями о рождениях, крестинах, свадьбах, смерти, которые давались на листах месяцесловов, хранившихся в семьях и передававшихся из поколения в поколение.

Родословные предания несли ещё одну важную функцию. Повышенное внимание к истории предков, к их сословному статусу отражало обеспокоенность постоянными попытками заводских властей изменить этот статус в сторону всё большего усиления зависимости трудящихся от заводов. И в этом смысле твёрдые сведения о том, что предки были ясачными, монастырскими или приписными крестьянами, должны были предотвратить возможность превращения их потомков в вечноотданных или крепостных заводчиков.

Указывая на условия жизни трудящихся Урала XVIII в., повлиявшие на появление новых явлений в общественной мысли, следует вместе с тем подчеркнуть следующее. В это время в сознании народных масс продолжают сохраняться и глубоко традиционные представления об организации мира, о наиболее общих законах, действующих в природе и среди людей, о силах внешних по отношению к человеку, но могущих быть полезными или вредными ему.

Как устроен мир. Остановимся на некоторых традиционных сторонах мировоззрения, на той его части, которая и в XVIII в. по праву может быть определена как «теологическое мировоззрение». Разумеется, с учётом того непреложного факта, что здесь мы имеем дело не с ортодоксальной теологией, а с той её разновидностью, которая была порождена «народным вариантом» православия[622]. Важное место занимало объяснение обстоятельств сотворения мира.

Акт первотворения в ортодоксальном богословии всецело принадлежал богу, персонифицированному как бог-отец, Саваоф. «Теологическое мировоззрение» феодальной эпохи усвоило этот тезис как основополагающий. В рамках же «народного варианта» образ бога-Саваофа отождествлялся с Христом[623]. Христу и отводилась главная роль в создании мира. Об этом свидетельствует апокрифическое сочинение «Книга о седми небесах», бытовавшая среди крестьян Зауралья[624]. Самое сотворение мира представлено в ней как инициатива Христа. На предложение Христа – «сотворим человека по образу и подобию нашему» – «рече бог-отец: «Аще хощеши пострадати от них»[625]. Тексту в этой книге сопутствуют рисунки, иллюстрирующие каждый этап сотворения мира. Чтобы у читателей не возникало сомнения, что свет и тьму, землю и воду, деревья и цветы, рыбы, зверей и птиц сотворил именно Христос, – художник, оформлявший книгу, заботливо вписал в венец бога – Христос[626].

Исключение представлял лишь один сюжет. Сотворение Адама, по изображению неизвестного иллюстратора книги, было делом бога-Саваофа.

В рамках «народного варианта» православия, однако, бог не является единственной причиной первотворения. Вместе с богом мир творит огонь. В распространённом в рукописной традиции Урала апокрифе «Беседе трех святителей» на вопрос «от чего солнце сотворено» содержится ответ: «от риз господних и от огня»; «от светого духа и от огня», согласно другому апокрифу «анъгели сотворены»[627]. Огненная стихия после творения мира оказывается самостоятельной, а в некоторых случаях и противостоящей силе бога. В тексте заговора, обращённого к нечистой силе, есть такое обращение: «Пойду я к огненному царю, помолюсь и покорюсь, бога ненавижу. Огненной царь, пособи и помоги мне»[628]. Как хорошо известно по этнографическим сведениям, огонь, добытый трением, «деревянный огонь», имел самостоятельное лечебное значение[629], наделялся способностью отпугивать эпидемии. Уголь от «деревянного коня», закопанный под ворота, должен был служить средством от распространения горячки[630].

О структуре сотворённого мира сообщает апокрифическая «Благочестивая беседа всякого чина философа к людям», читавшаяся крестьянами Красноуфимского уезда. Процитируем этот памятник:

Что есть больше – небо или земля?

Ответ. Небо больши земли есть.

Вопрос. Столь солнце велико есть?

Ответ. Сколь земли велика есть, столько и солнце велико, а луна половина величеством. Святый Андрей, Христа ради уродивый рече: «Аще бы кто восхищен был на высоту и посмотрел бы оттуду на землю, не болше бы возьмнил быти пенязя».

Вопрос. Сколь звезды велики?

Ответ. Сколь солнце велико, толико и звезды велики. Но толко они поставлены на самой (высоте. – Р. П.), того ради и малы нам видятся за безмерную высоту…

Вопрос. Сколь есть высоко видимое нами небо?

Ответ. Сей вопрос выше человеческия силы есть, но только иже восхищенным до третьяго небеси сице рече: колико есть от земли до солнца и до месяца, толико от солнца до небес и до звезд…

Вопрос. На чем земля основана?

Ответ. Святый Иоанн Домаскин, то есть не на чем же землю основавый…, смотри, по всему подобна – желток в яйце пременено, яйце по всей твари, скорлупа – яко небо, плена – яко облацы, белок – яко воды. Желток яко земля. Якоже желток яко ничем придержим, так разумей и землю…[631].

В народных мифологических представлениях яйцо нередко служило не только ритуальной пищей, часть трапезы духам предков[632], но и как символ творения, источник живого. Здесь сама земля – источник и условие жизни – сравнивается с яйцом, олицетворением возобновления жизни.

Рай и ад – такие же составные, «физически конкретные» части мира в традиционных представлениях, как земля и луна, солнце, небо и звезды. И ад, и рай имеют, согласно этим представлениям, «топографически определённые» координаты. В «Книге, глаголемой Лусидориос, сиречь златый бисер», которую читали в 70-х – 80-х гг. XVIII в. крестьяне прикамского села Слудка, сообщалось, что ад находится в конце земли, «ад есть в персе узок, а в доле широк и глубок и никому не весть меру».

Кроме этого подземного ада, согласно этой книге, есть ещё один, верхний, на острове, на горе, где горит сера. Ещё более конкретно указано здесь местоположение рая. Он расположен около Индии, но туда не дойти, «понеже облежат великие горы и чащи лесныя», населённые превеликими драконами и лютыми зверями[633].

Человек между богом И ДЬЯВОЛОМ. Такова общая картина мира согласно «теологическому мировоззрению». Однако окружавшая человека действительность представлялась более сложной и не укладывалась полностью в эту схему, так как, наряду с богом, мир создавался и враждебной богу, но для человека – не всегда враждебной, а в некоторых случаях считавшейся и небесполезной силой. Её воплощение различно. Если мы обратимся к апокрифам и заговорам, то обнаружим в них сведения об образе, символизировавшем силу, противоположную богу. Первый ангел Сатанаил – воплощение той силы, которая сотворена Богом, но низвергнута им с небес. «Его же столь благолепна сотвори всемогущий творец, еще он прелстися от своего великого мнения и бе свержен за гордость с небеси в преисподни ад»[634].

Судьба человека оказывалась, согласно «теологическому мировоззрению», в зависимости от этих враждующих сил. Человеческая душа служила объектом борьбы между богом и дьяволом. Борьба эта, по традиционным представлениям «народного варианта» православия, носила постоянный характер. Представление об этом глубоко укоренилось в общественном сознании народных масс феодальной эпохи.

«Теологическое мировоззрение», отражая, описывая мир, намечая ценностные ориентиры, предполагало, вместе с тем, возможность воздействовать на события, происходящие в мире.

Обрядовая сторона жизни должна была снимать противоречие между иллюзорным миром и миром реальным, не только примирять их между собой, но и заставить силы иллюзорного мира служить человеку в его повседневной жизни. Монополия на использование божественной силы принадлежала церкви. Христианским символам – кресту, иконе, богоявленской воде – приписывается сила оберега. Однако церковь не смогла объять целиком все сферы жизни (это ясно проявилось в аграрной обрядности, где церковный месяцеслов оказался связанным с земледельческим календарём). Уже поэтому издревле церковному причту противостояли волхв и скоморох, наделённые определёнными сакральными функциями.

«Народный вариант» православия предполагал наличие особого места, которое находилось вне «оцерковлённого» пространства. Вне его действуют другие силы, жизнь идёт по другим законам. Граница между этими двумя мирами подвижна. Осознание её должно помочь человеку ориентироваться, заручиться поддержкой то одной, то другой противоборствующей стороны в своих интересах. Граница враждебных миров проходила, судя по этим представлениям, буквально по порогу дома. Здесь добывали «деревянный огонь», которым во время горячки растапливали печи, чтобы этим дымом окурить село; порогу отводилось особое место в заговорах. «Пойду из избы в двери, из двора через три высоких порога», – сообщалось в заговоре, бытовавшем на Шайтанском заводе[635]. «Пойду из дверей в двери» – обычный зачин многих заговоров [636], указание на переход из одного мира в другой, порог становился условием для совершения многих обрядов, связанных с заговорами.

Другой границей между мирами – обычным, контролируемым церковью, и другим, со своими законами и порядками, служит окно. Из дымового окошка бани, судя по заговору, видно болото, где «двенадцать лешаков водятца»[637]. Через окно в Красноуфимском уезде подавали нищему милостыню для того, чтобы маленькие дети скорее начинали ходить[638]. Велико обрядовое значение окна в колядованиях. Через окно можно было вступить в контакт с духами предков, приходившими в святки под окна домов[639]. Через окно, по спущенному специально полотенцу, они должны были проникать в избу накануне Родительского дня на приготовленную для них трапезу. Таким же путём, как считалось, попадали в дом души покойников на 20-й и 40-й день после смерти[640].

Ещё одна граница между двумя мирами проходила по берегам рек. «Мотив «переправы» первоначально был связан с миром умерших», – замечает Л. Н. Виноградова[641]. Человеку, выздоровевшему от лихорадки (т. е. ушедшего от болезни, из того мира, где властвуют дочки царя Ирода, олицетворявшие эту болезнь), было запрещено переходить или переплывать через реку[642].

Наконец, существовало убеждение, что есть места, где собирается нечистая сила. Это болота[643], баня – «пареная банюша». Накануне радуницы, в Понедельник на Фоминой неделе, судя по записям, сделанным в 80-е годы на Урале, в селе Копалине, полагалось топить баню для предков, туда приносили веник, шайку и бельё. Хозяева в этот вечер в баню не ходили. Это считалось делом опасным и грешным[644]. На святках баня становилась, по поверьям староверцев-поморцев Приуралья, местом разгула нечистой силы – «шуликонов». Мытьё в бане в это время было строго запрещено[645].

Нечистым местом в самом доме считался голбец (подполье). Там (иногда – во дворе) обитал домовой (суседко)[646]. Заговор, с помощью которого стремились заручиться поддержкой сатаны, полагалось читать «9 рас посреди самой ночи в лухом (лихом?) време в голпце в переднем угле»[647].

Конструируя в сознании «другой» мир в соответствии с нормами «теологического мировоззрения», его наделяли такими же признаками, как и оцерковлённый мир. Разница состояла лишь в том, что законы этого мира действуют в том, другом, – наоборот. Предполагалась достаточная эффективность заговоров, как средства повлиять и на этот, и на другой мир. Только в первом случае заговор основывался на обращении к богу или к святым. Сам заговор в этом случае должен был способствовать осуществлению какой-то положительной цели. К числу таких задач, решаемых средствами заговора, было избавление от болезней, помощь в сельском труде, присуха[648].

К тому миру следовало обращаться, чтобы «отсушить» мужа от жены или жену от мужа, напустить на кого-то порчу. Поэтому детали такого заговора, его построение, совпадая с лечебными, отличались от него «по знаку». Сравним, например, два таких заговора, бытовавших на Урале.

Первый – заговор «от ноктю»: «Стану раб божий благословесь, умоюся чистою водою, утруся белою пеленою, пойду из дверей в двери, в чистое поле на восток, под восточную сторону, под млад светел месец, и тем сам господь Исус Христос со своими ангелами са архангелами защищают и запланяют от нокту от ноздревова, от ноктю от сердцевова, от ноктю от костянова, от ноктю от мозговова, от ноктю от жилянова…»[649].

Другой заговор – «отсуха»: «Стану я раба (имярек) по утру рано не благословясь, не перекрестясь, не умоюсь, не обуюсь, господу богу не помолюсь, у отса с матерью не благословясь, пойду я в чисто поле, в широко раздолье. В этом чистом поле, в широком раздолье стоит полое прясло, за этим полым пряслом стоит пареная банюшка. Я, рабиса, зайду к этой пареной бане, поглежу я в дымно окошко – тут кочки и болота. На этих кочках и болотах двенадцать лешаков водятца, барахтаютца, друг дружку на очи не пушшают. Так бы раб (имярек) он бы водился и барахтался, на очи не пушшал (имярек). Как берег с берегом не сходятца, так бы раб (имярек) на путе на дороге не сходился, на очи не пушшал, не законной женой называл, в питьях не запивал, в едах бы заедал, в сну засыпал, в гулянках загуливал, никогда по нее не думал»[650].

Во втором заговоре – иное название человека, от лица которого заговор произносится. Не «раб божий», как в первом заговоре, а просто «раб» (в других заговорах этого типа уточняется: – «не раб божий»[651], «герой» заговора делает вёе наоборот: «не благословясь, не перекрестяся, не умоюсь» и так далее. Обращается он не к богу, не к святым, а к чертям и лешим.

Чёткое представление о созданном в рамках крестьянского сознания мире, где действует враждебная богу и опасная для человека сила, даёт анализ обряда, записанного Ф. Теплоуховым в конце XIX в. в глухой окраине Пермской губернии, в Чердынском уезде. Этот обряд был связан с поисками потерявшейся у крестьян скотины, которую, как считали крестьяне, уводил «лесной царь» – леший. С просьбой о возвращении животных к нему можно было обратиться лишь в том случае, когда было точно установлено, что заблудившуюся скотину не задрал медведь. В противном случае лесной царь мог разгневаться на колдуна, обращавшегося с просьбой, увести его в лес, повесить там за ноги или «захлеснуть лесиной».

Прошение лесному писали на куске бересты, углём. На нём изображался схематический план дорог и тропинок, где могла быть скотина. Писать его положено было левой рукой, справа налево, текст становился зеркальным отражением обычного. Ф. А. Теплоухов опубликовал текст одного из прошений, записанного там же, в Чердынском уезде. Приведём его здесь. «Лесному царю Митрофану Митрофановичу[652], прошение на лошадь; потеря же стала. У нас же лошадь сивая и рублей она пять десят стоит, чистое раззорение нам пришло. У нас лошадь вы отпустите добровольно, лесной ты царь Митрофан Митрофанович! Мы прокуды ничего тебе не думали сделать, а ты нам сделал. Пожалуйста, нам отпусти лошадь, за чертой ты у нас никуда не пошел. Если ты да не отпустишь, мы будем тебя тоже беспокоить, другое прошение писать. На этой стороне у нас лошадь жила должна быть у нас в руках. Есть у вас наша дорога своя, а крестьянская у нас особенная, куда лошадь пошла. Если ты добровольно отпустишь, мы будем тебя подарить. Так вы это отпустите, пожалуйста нам».

Когда кабала (именно так называется прошение) начерчена, хозяин шёл вместе с колдуном в лес, искали место, где перекрещивались дороги. Выбрав «на кресте дорог» дерево, хозяин скотины становится лицом в сторону, откуда они пришли, а спиной к дереву. Перед хозяином становился колдун. Затем колдун передавал кабалу «наотмашь», через левое плечо, хозяину. Тот, тоже «наотмашь» прикреплял прошение к дереву гвоздями или просто вешал на сучок. Когда всё готово, то и колдун, и хозяин пускались бежать из леса домой. Обычай запрещал им оглядываться, потому что лесной может зашибить деревом или убить из-за этого отыскиваемую скотину[653].

С миром, где находится лесной, можно связаться, лишь поступая наоборот. Наоборот следует писать прошение-кабалу, не лицом, а спиной нужно стоять к дереву, которое «принимает прошение», передавать прошение тоже следует наоборот – «наотмашь»[654].

Суть прошения – в том, что лесной нарушил границы крестьянского мира, забрал оттуда скотину. Поэтому-то на прошении и чертится план дорог и тропинок – крестьянских дорог, потому он и должен вернуть лошадь. «На этой стороне у нас лошадь жила, – пишут крестьяне. Есть у вас наша дорога своя, а крестьянская у нас особенная». На крестьянскую дорогу и нужно лесному вывести потерянную лошадь.

Отметим ещё одну деталь. Крестьяне не только просят, но и настаивают на том, чтобы лесной не вмешивался в их жизнь, их владения. «За чертой ты у нас», – пишут крестьяне лесному. «Мы прокуды ничего тебе не думали сделать, а ты нам сделал… Если ты да не отпустишь, мы тоже будем тебя беспокоить…»

Ф. А. Теплоухов видел в прошении черты канцеляризмов, следы отношения к «лесному царю» как к такому же начальнику, каким были русские чиновники. Однако в этом прошении можно разглядеть и очень архаичные черты.

Тип документа (если прошение лесному можно считать документом) – прошение, а если воспользоваться юридической терминологией феодальной эпохи – челобитная. Прошение же лесному называлось иначе – кабалой. «Слово «кабала», – писал историк русского права М. А. Дьяконов, – в смысле заемной расписки или долгового обязательства упоминается в наших письменных источниках со второй половины XIV в. Обыкновенно должники на занятые деньги платили резы или рост, то есть проценты. Но наряду с этим установился обычай вместо уплаты роста кредитору работать на него в его дворе»[655]. Из работы на заимодавца выросло такое явление в истории феодального права как служилая кабала. Термин «кабальные люди» упоминается в источниках с 1479 года[656]. Слово «кабала» употреблялось в ряде значений – как просто кабала, кабала выкупная, головная, заёмная, закладная, ростовая, служилая[657]. Одно из этих значений фигурировало в земельных спорах. Комментировавший ст. 16 Судебника 1550 г. Б. А. Романов привёл пример судебного разбирательства между неким Василием Облязом Лодыгиным и Киржачским монастырём о спорных землях, где Лодыгин, оправдывая свои требования на спорные земли, ссылался на выкупную кабалу[658].

Наше небольшое отступление в историю русского права должно помочь объяснить очевидное противоречие между формой прошения – челобитной к лесному – и обычным названием этого прошения – кабалой. Это противоречие будет устранено, если мы увидим, что перед нами – попытка заключить сделку между лесным и крестьянами. Для крестьян эта сделка вынужденная, она вызвана стремлением вернуть похищенный лесным домашний скот. Впрочем, возможно, что крестьяне считали её необходимой из-за того, что их скотина забралась в чужие владения – в вотчину лесного. Крестьяне, заключая эту сделку, не только обязывались не вмешиваться во владение лесного, но и должны были его одарить. Даже в случае неуспеха первого прошения, крестьяне приносили полштофа водки и рыбный пирог туда, где оставляли прошение – кабалу[659]. Кроме того, ценой сделки (точнее, отступления от неё) – может быть жизнь и здоровье колдуна и пострадавшего крестьянина, если они не выполнят какие-то процедурные условия заключения соглашения (напишут прошение, а лошадь или корову задрал медведь, или оглянутся на обратном пути после подачи лесному кабалы, или сама сделка оформлена не по правилам).

Своеобразно понимаемой правовой и мировоззренческой основой подобных сделок между человеком и нечистой силой было убеждение, что нечисть имеет своё, законное место в мире, и в случае вторжения человека в чуждое ему пространство эта сделка становилась неизбежной. Так повелось на земле с первых дней человеческой истории, свидетельствуют апокрифические «Беседа всякого чина философа к людям»[660] и «Слово о Адаме и Еве»[661]. После того, как Адам был изгнан из рая и должен был пахать землю, к нему «прииде… диавол и рече: «Не паши землю, моя бо земля, а божия небеса. Аще ли хощеши делати землю, иди паки в рай (!)»». Ввиду невозможности для Адама вернуться туда, откуда он был только что выгнан, а также рассчитывая, что бог сам сойдёт на землю и, в конце концов, изгонит оттуда дьявола, Адам «дас рукописание диаволу. Сице писа: чия есть земля, того есть аз и чада моя»[662].

А. И. Клибанов, изучивший этот текст по публикации Н. С. Тихонравова, пишет: «На языке народных понятий, образов и словаря нельзя было глубже и доступней изложить «политическую экономию феодализма»»[663].

«Чия есть земля, того есть аз и чада моя», – вот правовая основа для заключения рукописания – кабалы между человеком и дьяволом. Кабала крестьян-пермяков – частный случай общего принципа, с той только разницей, что надежда (и уверенность, убеждённость!) потомков Адама состояла во временном характере этой кабалы, которая утратит силу в тот момент, когда земля будет «божьей», а следовательно – крестьянской. Во всех случаях здесь признаётся наличие чужой (или чуждой) крестьянам собственности на часть мира.

Профессионалы волхования сами того не скрывали, что успех их предприятий был обеспечен связью с дьяволом[664]. В судебном процессе против «чертознаев» и их пособников, происходившем в Екатеринбурге в 1728 г., был арестован крестьянин Арамашевской слободы Фрол Пахомов.

«А в распросе, – сообщает следственное дело, – оной Пахомов во отвержении от Христа и во обязательстве же з дьяволом и в порче людей не запирался и хотел показать действительно трех дьяволов и привязать к ним»[665].

Несколькими годами позже, там же, в Екатеринбурге, в 1739-1740 гг. долго расследовалось секретное дело о заводском работнике Кузьме Тестове, обладателе большой коллекции заговоров, колдуне, как оказалось, обучавшемся специально, обслуживавшем в этом качестве целый завод – от солдат до управителя. Кузьма Тестов утверждал, что он связан с дьяволом. От этого утверждения он отказался уже под пытками[666].

Сведения о таком же деле по обвинению алтайского приписного крестьянина Артемия Сакалова были опубликованы Η. Н. Покровским[667].

Об обряде «заключения договора с сатаной» может дать представление заговор, сохранившийся в списке XIX в. в фондах Уральского общества любителей естествознания.

Пойду я к сатане, попрошу я у сатаны действие, чтобы мог я действовать, мрачить людей, бога я клену, сатану хвалю, дай мне, сатана, помогу людей мрачить, покажу деньги, буть простая гумага, будь лошадь, корова, волк, медведь из дерева и (и)з протчих буть лошадь, корова.

Пойду я к огненному царю, помолюсь и покорюсь, бога ненавижу. Огненный царь, пособи и помоги мне действовать, мрачить людей, из денег на 5 дней быть простой гумага деньги 5 дней.

Пойду я на окиян-море, на окияне-море стоит остров, в тем острову стоит столб, в тем столбе седит сатана. Я ему помолюсь и покорюсь, чтобы он мне помог на всяк день, на всяк час, чтобы злыя люди, злыя хищники не отворяли, зла думы не думали, чтобы мой дом казался как огневое пламя, штобы к моему дому не приступали некакия люди, я бы казался зляя волка и лева зверя, штобы боялись злыя люди меня, раба сатанина. Крест ненавижу, пояс проклинаю, крест и пояс богом сотворен. Бога ненавижу, сатана мне помогатель, помогает на всяк день, чтобы злыя люди против меня раба некаких слов не говорили, язык у них отменится, с места не воротится, глаза у них оловом покрыся, дума запекися, сам бы себя не чувствовал. Замок. Сия история взята от самого сатаны. Ету историю нехто не может извести. Измараг камень крепок и чист, так же мои слова и лепки.

Сию историю читай 9 рас посреди самой ночи в лухом (лихом?) време в голпце в переднем угле[668].

Процитированный заговор имеет сложную структуру. Здесь объединено «личное творчество», особенно ощутимое в начальной части, и какие-то более старые, устойчивые формулы, дошедшие в его составе. Активное авторское начало при создании заговоров не было редким случаем[669]. Вместе с тем, сам факт бытования заговора в книжной традиции свидетельствует об устойчивости текста. Следует отметить, однако, относительную редкость подобных текстов, и не только вследствие понятной секретности стоявших за ними действий, но и из-за редкости самого действия. Из-за того, что сам факт «заключения договора с сатаной» ставил человека, по его собственным представлениям, «вне общества», обрекая его в будущем на неизбежные, согласно убеждениям людей феодальной эпохи, смертные муки.

В рамках традиционного миропонимания феодальной эпохи обычный человек в обычной жизни (то есть не священник, не монах и не святой) оказывался «слугой двух господ». Поэтому уже при рождении человека церковному таинству крещения сопутствовали отнюдь не церковные, наполненные языческого смысла обряды «размывания рук», крестильный обед, постриги; свадьба скреплялась не только церковным венчанием, но и большим числом нецерковных действий, которые имели в глазах участников свадьбы важнейшее значение, так как по-своему тоже скрепляли будущую семью – это и расплетание косы невесты, и весь свадебный чин, пронизанный магией плодородия; за смертью человека следовало не только церковное отпевание, но и поминальная трапеза, и убеждение, что дух умерших предков приходит в дом их потомков в понедельник и вторник на Фоминой неделе. Основная деятельность большинства населения страны (и Урала) – крестьянства – также была переосмыслена и истолкована в связи с событиями церковного календаря и аграрными традициями, уходившими корнями в глубокую древность.

Заговоры. Заговоры стали способом повлиять на события окружающей человека жизни. Заговоры применялись в самых разных случаях для того,

• чтобы вылечить или выздороветь самому;

• в торговых делах, при обращении к властям, – чтобы начальники были добры;

• чтобы водились пчёлы и не болел скот;

• чтобы добиться взаимности любимого или любимой или избавиться от соперников;

• не заблудиться в лесу;

• чтобы хорошо росла рожь и можно было отыскать клад;

• сделать счастливой жизнь новобрачных или расстроить свадьбу [670].

Отсюда заинтересованность в том, чтобы иметь в доме списки заговоров, передать знания по наследству. Крестьянин Билимбаевского завода Екатеринбургского уезда, член Уральского общества любителей естествознания П. А. Шилков, автор большого числа публикаций о заговорах, бытовавших на Урале, писал в 1883 году: «в любом почти доме можно встретить какие-то списки безграмотных причудливых заговоров, или же старое поколение передает их устно молодому, считая эту передачу за обязанность, объясняя ее тем, что каждый знающий обязан передать перед концом своей жизни другому весь свой опыт и знания. Этим заговорам дается полная вера и колебать ее трудно»[671].

В этом смысле прочитать заговор может любой человек, так как и молитве, и заговору – заклинанию – присуща особая внутренняя имманентная им сила[672]. Но большего успеха добиваются люди, специально занимающиеся исполнением обряда и в известной степени отождествляющиеся с теми силами, посредством которых они добивались успеха. Для традиционного мировоззрения феодальной эпохи это священник или колдун (волхитник, шопотник, портун и т. д.). В конечном счёте, генетически их деятельность неотличима. И те, и другие основывались на едином в мировоззренческом смысле основании; и те, и другие видели в магии, в обряде средство достижения цели. Но для церкви занятие магией было корпоративной обязанностью, право на неё было узаконено феодальным государством на протяжении многих веков. Колдуны же становились конкурентами церкви, по форме магии, обращаясь к потусторонним силам, минуя церковную организацию и вопреки ей[673].

Звание знахаря, как считалось, могло быть передано по наследству, причём от матери – к сыну, а от отца – к дочери или в результате специального обучения[674]. Существовало поверье, что знахарь, знавшийся с «нечистой силой», не может умереть прежде, чем передаст свои сведения преемнику. Учились, согласно преданиям, по чёрным книгам. В XVIII веке существовали целые скриптории по переписке «волхитных книг». В статье Η. Н. Покровского приводятся многочисленные сведения о расследованиях, проводимых светскими и церковными властями по поводу хранения и размножения «заговорных» писем. В большинстве случаев речь шла о «присушных», «лечебных» заговорах. Исследователь отмечает, что люди, переписывавшие заговоры и исполнявшие соответствующие магические обряды, как правило, не считали, что они вступают в конфликт с православием. Однако для сколько-нибудь образованных и думающих представителей духовенства противоречие было очевидно. Разительное несоответствие между картиной мира в ортодоксальном православии и в апокрифической литературе приводило, как свидетельствуют документы, к весьма неожиданным результатам. Примером тому служит история, приключившаяся с дьяконом Пышминской слободы Андреем Васильевичем Топорковым, приехавшим в Тобольск для поставления в сан. В Тобольске, в доме отставного солдата, Топоркову попалась в руки целая библиотечка заговоров и апокрифов. Почитав их и, в особенности, «Сон богородицы», дьякон пошёл добровольно в канцелярию митрополита, заявив, что от того чтения «вне ума он Топорков состоит»[675].

«Вне ума» – это не показатель сумасшествия. Скорее – это мучительное осознание противоречия между тем, чему учили новопоставленного дьякона, и тем, что он прочитал в книге.

Книга, авторитет которой и без того был велик для людей этой эпохи, в данном случае сообщала читателям о своём чудесном происхождении, о том, что обретена она была «на горе Елеонстей, пред образом архистратига Михаила… Сей же лист бысть у гроба господня во Иерусалиме от Назаретского царя иудейского, и то слово от самого бога».

Чудесным образом появившаяся книга – «Сон богородицы» – обещала своим настоящим и будущим владельцам всяческие блага, блага сами по себе, вне связи с любыми другими христианскими обрядами. Достаточно было просто хранить список «Сна богородицы» дома, чтобы избавить дом от воров и грабителей, злых чародеев, от грома и молнии, от пожара, эпидемий, от вражеского оружия всех видов. Кроме того, «Сон богородицы» гарантировал «в море и реках тихое плавание, в торгу прибыток, в беседе честь, …в суде скорое оправдание», женщинам в этом доме – лёгкие роды, а всем живущим – избавление от вечных мук в будущем[676].

Именем богородицы, ссылаясь на самого Христа, апокрифический «Сон богородицы» по существу объявлял ненужной всю церковную обрядность. Было с чего пойти крэгом голове новопоставленного дьякона.

Дьякону, обратившемуся в канцелярию, чтобы, по всей вероятности, получить разъяснение этому противоречию, пришлось отправиться в ссылку в Далматовский монастырь на покаяние. Владелец библиотечки из 10 волхитных книг, школьник гарнизонной школы и его соучастник по переписке – архиерейский школьник – были высечены лозами. Широкий спрос на эти сочинения, зафиксированный при расследовании, позволяет предположить, что переписка заговоров стала для школьников едва ли не промыслом.

Ни тобольские школьники, переписывавшие заговоры, ни полевской рудокопщик Ульян Рудаков, у которого нашли «малую тетратку, которая следует наговорными словами, первое – о печали, второе – о присушке девок, третье – о присушке мужиков, четвертое – о излечении зубной болезни»[677], не были «профессиональными» волхвами и знахарями. В конечном счёте, эти занятия были достаточно обыденными, ставшими известными властям лишь в результате несчастливых для владельцев заговоров обстоятельств.

Распространены эти «заговорные письма» очень широко. Среди людей, пользовавшимися заговорами, были в XVIII в. представители разных сословий, люди разного уровня образования. Так было и на Урале. В 1728 г. Сибирский обербергамт разбирал дело, из которого следовало, что своеобразным центром по переписке и размножению такой литературы стала екатеринбургская школа вместе с её учителем, школьником в недавнем прошлом, Феоктистом Балакиным. При допросах была установлена целая сеть хранителей, переписчиков и потребителей этих «заговорных писем». Феоктист Балакин переписал «письмо якобы о присушке девок» от плавильного ученика Федота Храмцова, тот, в свою очередь, у другого плавильного ученика – Андрея Борисова, Борисов – у госпитального сторожа, пришлого из Кунгура, Перфила Балдина.

Сам Феоктист Балакин снабдил заговором, «в котором написаны слова, как приходить к судьям, чтоб были добры», пробирного ученика Кондратия Грамотчикова. У учителя этот заговор появился от Федота Храмцова. Нашёлся у Феоктиста Балакина и заговор, «в котором призывается дьявол якобы в помощь». Балакин и этот заговор дал переписать, на этот раз уже копиисту Ивану Залесову.

Наконец, распространением заговоров занимался и священник – камышловский поп Павел Васильев, снабдивший ими подьячего Андрея Попова. Кроме того, заговоры переписывали молотовой работник Никифор Пешков, копиист Иван Андреев, пышминский слободской пищик Михей Козмин[678].

Напомню, что школа в Екатеринбурге была в это время оплотом светского по своей сути образования, её заботливо снабжают в это же время книгами по арифметике, логарифмами для обучения школьников[679]. Феоктист Балакин – ещё и толковый специалист в системе горнозаводского управления, человек, в котором проявлял личную заинтересованность сам начальник Сибирского обербергамта генерал В. И. Геннин[680].

Очевидно, что заговоры, вроде тех, которые использовали «для присушки», для того, чтобы «судьи были добры», были достаточно обыкновенными, являлись частью бытовой культуры относительно широких слоёв населения в условиях XVIII в. Наконец, сами их владельцы зачастую не видели в хранении и использовании таких «заговорных писем» отступление от норм православия.

Колдуны выступали как носители злого начала. Другое дело – шепотники, волхители. Хотя по силе они и уступали «злым портунам», но зато считались способными лечить. В отличие от колдунов, они никак не противопоставляли себя православию[681], хотя обходились без церкви как учреждения, совершая свои магические действия.

Арсенал церковных средств, применявшийся с целью вернуть здоровье, разнообразием не отличался. На вопрос: «Во всякой всегда болезни, что нам врачество святии отцы повелевают…? – следовал ответ. – …Рекоша отцы святии: в болезни всегда врачество имен молитву, а врача бога, и благодать с нами во веки»[682]. Здесь же отмечена опасная конкуренция этому врачу от ворожей, шепотников, волхвов и чародеев. А по сему, кто «их послушает и к волхвам и к ворожеям не идет, хотя и лютую печаль и горькую болезнь терпит бога ради, аще ключиться ему от тоя болезни и умрети, и той воистину подобен мученику Христову, прейде от печали и от болезни в отраду»[683]. Вольно или невольно отказ от услуг лекарей-волхвов и ворожей здесь приравнен к добровольному мученичеству, и «лютая печаль и горькая болезнь бога ради» противопоставлена возможности выздоровления у волхвов.

Сразу же оговоримся, что рациональные приёмы, которые использовались колдунами в лечебных целях, не будут здесь рассмотрены. Отметим только, что они широко применяли при лечении травы (в конце XIX в. только в Красноуфимском уезде Пермской губернии использовались с лекарственными целями 165 растений)[684], массаж и т.д. Рациональные элементы лечения сочетались с убеждением, что болезнь представляет собой существо, вполне телесное и материальное[685]. Болезнь можно наслать на человека, можно и выгнать, использовав для этого известные волхиткам и шепотникам способы. М. И. Мизеров и Н. Л. Скалозубов зафиксировали в Красноуфимском уезде в конце XIX в. убеждение, что источниками болезней считались, в одних случаях – сатана, в других – «скверный человек, баба-самокрутка, девка-простоволоска, двоеженый, троеженый, двузубый, трехзубый, урочливый, черный, черемный, колдуница, колдун, – на встречу встречавшейся и с ветру приходящий»[686].

Болезни, возникавшие по первой причине, считались следствием греховности человека и, как полагали, протекали эти болезни тяжело. На Урале сохранялось убеждение, бытовавшее и в других областях России, что распространяли эти болезни дочери царя Ирода, которые в заговоре против лихорадки говорят про себя: «обучала нас мать жечь и палить, в мир ходить, христианский род трясти, знобить, мучить, тело сушить, кости ломить и жилы тянуть». На вопрос ангелов и архангелов, «что оне не девы?» «простоволосые, лукавые, окаянные» назвали свои имена, образованные от народных названий болезней или их проявлений: 1) Знобиха, 2) Ломиха, 3) Томиха, 4) Пухота, 5) Сухота, 6) Горькота, 7) Некрепа (понос), 8) Секея (ревматизм поясницы и суставов), 9) Зелена (?), 10) Огненная (горячка), 11) Железная (не поддающаяся лечению при неподвижности больного) и 12) Смертоздравная (с исходом в смерть)»[687].

Вторая группа заболеваний – наружные заболевания – «килы» и более лёгкие внутренние заболевания – «уроки». Считалось, что вылечить, изгнать эти болезни проще, но и «сглазить», изурочить может всякий человек, если будет хвалить чью-то силу, здоровье[688].

Для излечения следовало изгнать болезнь из больного, заклиная её именем какого-нибудь святого. В лечебнике, «своеручно и радетельно» переписанном уже упоминавшимся в этой книге строгановским крестьянином В. И. Демидовым в 1788 году, рекомендовалось: «аще у коня ноготь, и ты изговори трижды, едучи на коне: «Святый Стефан во имя отца и сына и святого духа. Аминь. Изыди ноготь из очью в уши, а из ушей – в хребет, а из хребта – в лядвей, из лядвей – в копыта, и ис копыт в сырую матерную землю и в горячей песок»»[689].

Болезнь стремились испугать. Именно на этом основано «лечение» ревматизма, описанное по наблюдениям, сделанным на Иргинском заводе в конце XIX в. Больного клали на порог так, чтобы ноги находились по разные стороны порога. Затем старший в семье должен был топором слегка рубить по липовой палочке, которую клали на спину больному. При этом положено было младшему в доме задавать вопрос: «чего рубишь?

– Утин.

– Руби гораздо, чтоб его не было век во веки, отныне и до веку»[690].

Очевидно, здесь сочеталось желание «засечь болезнь»[691] со стремлением запугать её и выгнать вон.

Из того же представления о материальности болезни, взгляда на неё как на существо и личность, вытекают другие приёмы борьбы с болезнью, применявшиеся и на Урале – изгнание её дымом, попытках смыть, загрызть болезнь[692]. Конечно, эти действия также мистифицированы: окуривали дымом от «деревянного огня», обливали водой с «урошной травки», обрызгивали больного водой, заговорённой «от уроков», и пр.

Такое отношение к болезни и к приёмам её лечения следовало из более общих представлений о причинах заболеваний, о действии в мире сил, враждебных или полезных человеку, свойственных мировоззрению человека феодальной эпохи. Вместе с тем, общественное сознание крестьян, мастеровых и работных людей оказывалось перед очередным противоречием, суть которого – традиционная несовместимость церковного неприятия волхования («аще кто призовет волхва, да призовет нечестие, сиречь бесов, 8 лет да запретится»)[693], и укоренившимся в жизнь, также традиционным обращением к волхвам за помощью от болезней и по многим другим поводам.

Настороженное, если не прямо враждебное, отношение к волхвам разделялось не только представителями официального православия, но и руководителями старообрядческих общин. Другое дело, что в расколе не было ни возможности отталкивать часть своих прихожан (к тому же грамотных), ни репрессивного аппарата, подобного тому, который имели конкуренты раскола. Жизнь ставила перед расколоучителями вопрос: «Аще из нашей братии находятся старухи, сиречь бабушки, называются християнами, а ходят в никониянские домы и лечат робят и родилниц, должествен ли с таковыми общение имети?» Отвечая на него, составитель ссылается на Кормчую, устанавливавшую двадцатилетнюю епитимию для волхвов, приравнивавшую их к убийцам. Составитель специально подчёркивает, что этот общий принцип должен быть применён и в том случае, когда «старухи, сиречь бабушки» «и святыя троецы имя нарицают, аще и святыя призывают, аще и знамение честного креста Христова творят». И в этом случае «бегати подобает от них и отвращатися»[694].

Принципиальная позиция руководителей раскола здесь оказалась неотличимой от такого же осуждения волхвов в официальном православии. Осуждая и волховавших бабушек, и их клиентуру, старообрядческий автор не мог, естественно, воспользоваться той системой наказаний, которая применялась в господствующей церкви, видевшей, вместе с государством, в колдовстве не только церковное, но и уголовное преступление[695]. Арсенал старообрядческой общины в области наказаний был несравненно уже. К тому же за ним стояло общественное мнение членов общины. Наказание здесь ограничено требованием «отстать» ворожеям от этого занятия. В этом случае волхиткам назначалась епитимия «по силе их», они на 20 лет отлучались от причастия, «а от молитвенного собора христианского не отлучатися».

Чтобы оценить серьёзность этого наказания, необходимо напомнить, что в условиях беглопоповских общин Урала причастие было исключительной редкостью, и оно никак не было связано с обрядовой практикой господствовавшего на Урале толка раскола – часовенных. Понятно, что в этом случае пропадал весь практический смысл отлучения от причастия.

Реальная связь с общиной – право быть на «молитвенном соборе» – у раскаивавшихся бабушек не отнималась. Контекст же вопроса «из нашей братии находятся старухи, сиречь бабушки, называются христианами», – заставляет предполагать, что до специального разбирательства эти бабушки, лечившие «робят и родильниц», продолжали оставаться полноправными членами «молитвенного собора».

Мистификация обыденной жизни была характерна не только для крестьянства. «Всякий первый добытчик, открыватель рудника или прииска как-то связывался с тайной», – писал Π. П. Бажов[696]. Труд на заводе, в руднике, на заготовке древесного угля, как уже отмечалось, был связан с сохранением и передачей производственных традиций, с искусством, с тайнами ремесла.

Заводская жизнь и «тайное знание» – границы применения. Развитие заводского дела на Урале, роль повседневного труда на заводах как источника пропитания для людей оказалась переосмысленной «народным вариантом» православия. Труд на заводе равноправен по своему происхождению с трудом крестьянина.

Если Адам – пахарь, его сыновья – Авель и Каин – пастух и земледелец, то сын Ламеха, судя по апокрифической «Благочестивой беседе философа», – кузнец-рудокоп. «Фафофелю, большему сыну, показа господь руду копати, молот и клещи»[697].

Большая роль «тайной силе» отводилась в работе горщиков и рудознатцев, где многое зависело от удачи, от счастья. Кроме знания рудных признаков, без которых вообще немыслима была их работа, сохранилось убеждение, что подземные богатства оберегаются «тайной силой»[698]. Знание многих тайностей, умение управляться с ними считалось условием успеха. Исследователь фольклора рабочих Урала В. В. Блажес пишет: «в любом поселке распространялись вымышленные объяснения удачи или знаний, опыта того или иного рабочего, и подобные мотивы проникали в семейно-родовые предания. Даже в XIX веке про некоторых удачливых рабочих говорили: «Словинку знает, пособничков, видно, имеет, да нам не сказывает», «в тот раз в кабаке похвалялся – полозов след видал, поэтому и золото находит»»[699].

Следует, однако, ещё раз подчеркнуть, что предания «о тайной силе» бытовали по преимуществу в среде рудничных рабочих и старателей, то есть тех групп горнозаводского населения, которые трудились вне заводских стен.

Совпадая во многом с крестьянским, общественное сознание горнозаводского населения Урала феодальной поры имело свои отличия. Заводской труд не мог быть мистифицирован с той последовательностью, с которой был переосмыслен крестьянский. И дело не только в той многовековой традиции, которая стояла за спинами крестьян. Работа на заводе, в конечном счёте, полнее раскрывала причинно-следственные связи внутри производственного процесса, которые были трудно уловимыми в сельском хозяйстве. Технические знания, изложенные на языке науки XVIII в., объясняли механику заводского дела, оставляли за границами мистики большую часть заводских производств. Мистика сохранила позиции лишь там, где велика была роль удачи, фарта.

На заводах в феодальную эпоху продолжали существовать разнообразные заговоры, «теологическое мировоззрение» в значительной степени сохраняло своё значение при объяснении общей картины мира, однако сфера заводского производства оказывалась секуляризованной.

В этом – важнейшее отличие процессов, происходивших в общественном сознании жителей заводов, от представлений их современников – крестьян.

На Урале и в Западной Сибири существовало убеждение, восходившее ещё к протопопу Аввакуму, его ученику Якову Лепихину, священнику Даниилу-Дементиану, что с наступлением «последних времён», которые олицетворяли реформы патриарха Никона и внутренняя политика Российского государства, уже не следует ходить в церковь, «не брачитися, сиречь не венчатися, не исповедатися, не причащатися, не креститися с тремя персты… Конечно же, пагуба огненной повелеваху ученикам предаваться, яко диаволское некое крещение умысли суть»[700]. В челобитной крестьян, укрывшихся в 1679 году в деревне Мостовке от преследований по обвинению в расколе[701], в Тарском «противном» письме, рождённом во время восстания Тарского гарнизона в 1772 году[702], переписке участников волнений[703] содержались доказательства возможности и неизбежности самосожжения как средства избавиться от «печати антихристовой» и тем самым спастись от будущих мучений.

Однако этой аргументации в расколе всегда противостояла другая точка зрения, отстаивающая самостоятельную ценность человеческой жизни, приравнивавшая самосожжение к самоубийству[704]. Запрещение «самоубийственной смерти» проникало в покаянную литературу раскола. В «Зонаре» XVIII в., бытовавшем на Иргинских заводах, самоубийцы – «добровольные мученики» – сравнивались с еретиками-донатистами, которые также «скидалися з гор, падали в огонь, топилися в воду, рекомо о вере и за Христа»[705]. Осуждая их, Зонарь содержал предупреждение, что «таковым не погребется яко христианин, ни поют его, но повергнут яко единого от поганых, аще и будет бога ради сотворил, да не пощадит ся, таковыя об смерти и добродетели не заповедал есть бы никому же»[706].

История Урала свидетельствует, что на горных заводах XVIII в., где трудились многие сотни и тысячи староверов, а в заводской округе существовали десятки скитов и келий, в центрах староверия (в черноисточинских, висимских лесах, на «Весёлых горах», в раскольничьем Шарташе) не произошло в XVIII в., судя по имеющимся сведениям, ни одного самосожжения. Одинаковые действия властей, проведение первой и второй ревизий, сыски староверов в 40-х и 50-х гг. XVIII в., вызывавшие волны самосожжений в крестьянском Зауралье – в Тюменском уезде, в Исетской провинции, – не приводили к подобным событиям на заводах Демидовых в Невьянске и Нижнем Тагиле, в многочисленных сёлах между Невьянском и Екатеринбургом, где проживала абсолютно большая часть староверов, учтённых в Тобольской епархии по второй ревизии.

Самосожжения не стали формой протеста на заводах. Ответом на постоянные преследования со стороны церковных властей здесь стали действия заводских старообрядцев из числа мастеровых и работных людей, служителей и приказчиков, использовавших различные формы протеста. От подачи многочисленных челобитных, доказывавших незаконность действий церковных и светских чиновников, вмешивавшихся в дела, «до горного ведомства относящиеся», до отпора с «з дубьем и кольями» воинским командам из Тобольска, сыскивавшим раскольников. Заводские власти в Екатеринбурге, а позже и Сенат, были вынуждены, исходя из заинтересованности горных властей в квалифицированном труде мастеровых и работных людей, сдерживать активность гонителей раскола, не без основания усматривая здесь опасность сокращения казённых доходов с заводов вследствие разорения заводских жителей от действий митрополичьих воинских команд[707].

При несомненной важности изучения догматических споров и отличий, существовавших в различных направлениях староверия Урала XVIII в., о правомерности самосожжений, нам представляется, что отказ от самосожжений – это в последнюю очередь догматический вопрос. Прежде всего, здесь отразилось гораздо более значимое явление общественного сознания: осознание ценности и уникальности человеческой личности, которое стало формироваться среди нового слоя – мастеровых и работных людей горных заводов Урала. Отношение к человеку складывалось, исходя из осознания самими заводскими работниками их особого места в государстве, непосредственной связи между своим трудом и «интересами государственными», наличия несомненно больших, чем у крестьян, возможностей защиты своих интересов, воздействия элементов светского мировоззрения, явлений новой культуры на жизнь и быт этого слоя людей, на их самосознание.

Семья. Семейно-брачные отношения справедливо расцениваются как своеобразный механизм передачи традиций. Но и здесь сказалось влияние крупных горнозаводских центров. Важнейшей новацией стало ослабление и разрушение сословных преград при заключении браков. И. Л. Злобина, проанализировавшая 934 записи о браках в метрических книгах трёх екатеринбургских церквей за период с 1761 по 1820 г., установила, что только 38% браков были заключены внутри одного сословия. В том числе внутрисословные браки у мастеровых составили 56,5%, среди крестьян, венчавшихся в Екатеринбурге, – 38%, внутрисословные браки у мещан и купцов составили 34 %[708].

Сравним с этими данными сведения о сословности брака у крестьян Верхотурского уезда. В 1764 г. внутрисословные браки в Ирбитской слободе составили около 92%; в Ницынской слободе – 90 %[709].

В отличие от привычного сельского труда, – где роли всех участников трудового процесса были распределены, казалось, раз и навсегда, а люди с возрастом лишь переходили от одной роли к другой[710]; где опыт сельского труда в конкретных условиях слободы или деревни был накоплен общиной и носил коллективный характер[711], – работа на заводе была иной.

В отличие от традиционных сельскохозяйственных работ, заводской труд предполагал необходимость специального обучения. Без специальных знаний немыслимо было

• сделать качественную засыпку доменных печей, оценить степень готовности меди в процессе плавки[712];

• провести сложную процедуру переделки меди из черновой в чистую от примесей;

• изготовить, наладить и работать на хитроумном механическом оборудовании, с помощью которого приводились в движение тяжёлые молоты, плющильные и проволочные станы, печатались медные монеты, обтачивались и сверлились артиллерийские орудия.

Во всех случаях этот труд предполагал не только физические силы работника, не только овладение им определёнными приёмами труда, но и знаниями. Поэтому заводские власти считали, что «искусного дела, которое требует разсуждения, без искусного мастера зделась и поврежденного исправить не могут». Отсюда и убеждение, что «шихтмейстеры взяты из школы, ученые арифметике и рисованию, …скоряе могут оные плавильные дела принять»[713].

Основное содержание обучения в горных школах, направленное на получение теоретических и практических знаний и навыков, необходимых для заводского производства, носило сугубо светский характер и объективно разрушало традиционные мировоззренческие представления, присущие крестьянству феодальной эпохи, различными путями рекрутировавшему рабочие кадры для заводов. Заинтересованность в «обученных мастерству» работниках породила создание беспрецедентной для России XVIII в. сети горнозаводских школ на казённых заводах Урала, где среди учеников 80 % были детьми людей, непосредственно занятых в заводском производстве (мастеров, подмастерьев, работников)[714]. Выпускники школ направлялись на работу в качестве подмастерьев, мастеров, заводских и конторских служителей. В обстановке роста уральской горнозаводской промышленности, испытывавшей потребность в управленческих кадрах, образование зачастую становилось важным фактором, способствовавшим изменению социального статуса, разрушению феодальной сословной замкнутости.

Показательны в этом смысле судьбы многих династий горнозаводских деятелей Урала. Основателем династии Грамматчиковых был дьячок Уктусской Никольской церкви Пётр Грамматчиков, некоторое время преподававший в Уктусской школе, основанной В.Н. Татищевым. Его сын – Ларион Петрович – плотинный мастер, участник строительства Верх-Исетского завода (1726), Алапаевской плотины и кричной фабрики (1741), внук – Фёдор Илларионович (1738-1797) уже имел чин маркшейдера, соответствовавший XII классу «Табели о рангах». Его дети уже были: один – Пётр Федорович (1781-1825) – управителем Екатеринбургской монетной конторой, другой – Яков Федорович (1756-1808) – горным офицером, чертёжником-картографом, третий – Александр Фёдорович (1782-1854) – управителем Каменского завода, помощником горного начальника и управляющим золотыми приисками. Основатель другой династии – Дмитрий Фролов был подручным правильщика на медеплавильных печах Полевского завода с 1726 по 1734 г., дослужился до шмельцера (плавильщика); его сын – выдающийся гидротехник Козьма Дмитриевич Фролов (1726-1800), закончив словесную и арифметическую школы при Полевском заводе, стал механиком на Алтайских заводах, работал в Олонецкой губернии, руководил горными работами на Берёзовских золотых рудниках. Его внуки: Павел Козьмич (1770-1815) – выпускник Петербургского горного училища – дослужился до должностей бергмейстера Турьинского рудника, члена Гороблагодатского горного начальства, помощника начальника Златоустовских заводов; Пётр Козьмич (1775-1839), также закончивший это училище, стал начальником Колывано-Воскресенских заводов на Алтае[715].

Подобный процесс был характерен и для частных заводов. Путь от крепостных крестьян Строгановых до государственных чиновников прошли Волеговы[716], Теплоуховы[717], на Нижнетагильских заводах Демидовых такой путь прошли династии Беловых, Мокеевых, Рябовых, Шориных.

Знания становились в это время силой, с которой связывали возможность улучшения своего положения. В горнозаводских центрах в среде трудящихся в течение XVIII в. выработалось глубокое убеждение в полезности учёбы, светских знаний.

Осознание места человека в мире – это один из центральных вопросов мировоззрения. «Теологическое мировоззрение» в его «народном» варианте в условиях Урала периода позднего феодализма целиком усвоило восходящее к апокрифическим легендам, сохранявшимся в древнерусской письменности с начальных этапов её истории. В рукописной традиции Урала нередко встречается апокриф «Как сотвори бог Адама», сообщающий о создании первого человека «от осми частей» – из земли, камня, огня, облаков, солнца, травы и Св. духа.

«Народное православие» отводило земле важную роль в процессе творения. Отношение к земле как к живому существу, как к продуцирующей силе глубоко укоренилось в сознании крестьянства Сибири и нашло отражение в обрядах, связанных с земледелием[718]. В Беседе трёх святителей содержится загадка на темы первотворения, пропитанная эротикой: «Что пророк у девицы просит: «Девица, дашь мне свое, аз вложу свое в твое, и поживет мое в твоем, и понадобится мне мое – аз возьму свое себе, аз твое тебе отдам». – О(твет). Бог Адама создал от земли, и вложи в него душу от своего светого духа, и когда Адам умре, тогда его тело пошло в землю»[719].

Земля – фольклорная «мать сыра земля» – условие появления человека, место упокоения его тела.

В апокрифической Беседе всякого чина философа к людям, дошедшей в списке начала XIX в. в составе Красноуфимского территориального собрания, эта традиционная тема раскрывается несколько иначе: «Вопрос: От коликих частей бог сотворил Адама? – Ответ: От осми частей. 1. Руками своима сотвори его бог. 2. Дух свой святый вложи в него. 3. Словом его сотвори. 4. Самовластная его учини. 5. Жену ему Евву от ребра его бог созда. 6. Царя его бог устрой. 7. И всю вселенную ему бог покори. 8. И за преступления из рая изгна».

В этой сжатой характеристике «начального этапа истории» в её «народно-православном» варианте обращается внимание, что сотворённый человек провозглашается самовластным, царём земли[720].

Следуя за Беседой всякого чина философа, мы читаем, что Адам стал пахарем, его дети – Каин и Авель – пастухом и земледельцем; правнукам же: «Фафофелю, большему сыну, показа господь руду копати, молот и клещи, и бысть кузнец. Вакуле устави гусли и свирели, а Ной-древодел, и повеле ему бог ковчег делати ради потопа».

Отметим, что следующей за профессией кузнеца-рудокопа названа профессия скомороха. Гусли составляли почти обязательный признак скомороха, хотя могли служить инструментом и в благочестивых целях – например, для царя Давида. Свирели же, наряду с домрами, гудками, бубнами, сурнами, волынками, – атрибуты скомороха[721]. Нетрудно оценить, что апокрифическая статья, по сути, оправдывала это занятие, приравнивая его с любым другим – земледельца, пастуха, кузнеца, плотника[722].

Определяя место человека в мире, этот апокриф сообщает, что сотворённый человек – самовластен, он – царь, хозяин Вселенной, однако состояние это было утрачено родоначальником рода человеческого после грехопадения[723].

Дуализм миропонимания, присущий общественному сознанию феодальной эпохи, распространялся на судьбу человека, которая оказывалась в зависимости от действия противоположных сил. Поведение человека должно было учитывать это противоборство. «Аще который со страхом божиим на трапезе ядят, и тогда же ангели господни пред ним с трепетом стоят и служаху им. Аще злыи кощуны начнут, или смехи, или костьми, или крохами метатися, и тогда ангели унывающе отходят от них, и темним беси приходяху, к ним и присвояху к себе таковых человек»[724].

Осознание скоротечности человеческой жизни, распространённость присущего «теологическому мировоззрению» феодальной эпохи убеждения, что простому человеку невозможно сохраниться от воздействия враждебной ему силы, неоднократно служили поводом для размышлений, запечатлённых, в частности, в духовных стихах. Процитируем здесь один из таких стихов, широко распространённый в рукописной традиции и фольклоре Урала:

Как трава растет, да как цветы цветут

Созрев, травонъка соспеет, да цветы отпадут,

Ино такожде человече живет, красуетъ,

Ино время быти человече жить, красоваться,

Что со утра же человече яко цвет цветет,

Да со вечера человече не размогается,

И по утру же человече во гроб готовится,

Ево стали же обмывати тело грешное,

Что расплачется душа его о тяшких грехах.

Вы пошто мое тело грешное обмываете,

Не обмыл-то я себя слезами пред образом

Вы пошто мое тело грешное облакаите,

Не облокся-то я в ризу да позлащенную,

Вы пошто мое тело во гроб да полагаете

Не почил-то я грешной батюшка и матушку.

Вы пошто же ко мне на гроб за свещи ставите,

Не сохранил-то я грешной заповеди господни.

Вы пошто мое тело грешное отпеваете

Не имел-то я у себя отца духовного.

Вы пошто тело грешное погребайте,

Не поведал некому-то я грехи тяшкия,

Ино должно бы мое тело ко псам бросити.

Без гвоздя карабь да не построити.

Бес писания человеку, да не спастись будет.

Корабль по морю бежит, да за ним и следу нет.

И такожде наш век пройдет да минуется.

Аминь [725].

Такое представление о жизни человека на земле – как временном состоянии, предваряющем «жизнь вечную» души и ответственность её за земные дела человека, оказывал активное воздействие на суждения о смысле жизни. В народной среде сохранялось убеждение о том, что богатство, знатность сами по себе не создают более счастливой судьбы. Эта тема звучала и в духовном стихе о двух братьях Лазарях, в котором противопоставлялось земное убожество – райскому блаженству бедного брата и земное богатство и честь богатого брата – его страданиям в аду. С ещё большей определённостью и социальной заострённостью эти рассуждения звучали в канте, бытовавшем в рукописной традиции Урала:

«Македонский Александр ужасен был миру

Многие царства покорил Персидскому Киру.

Целым светом завладела Августа держава,

Проникнула Петра Российского слава.

И тех всех царей смерть не убоялась.

Незапно под ними темна нощь подкралась.

Не надейтесь богачи, на то, что богаты,

Не сокроют вас от смерти камены палаты»[726].

«Демократизм» смерти, уравнивающей всех – богатых и бедных, заставляющей, по мысли людей феодальной эпохи, задумываться о будущей ответственности, становится темой «низовой» литературы, бытовавшей, в частности, в среде приписных крестьян, мастеровых и работных людей Урала. В то же время, в «низовой» литературе Урала, в общественной мысли XVIII в. вопрос о ценности земной жизни человека в конкретных обстоятельствах развития края находился в центре острой полемики. Её зарождение относится ещё к концу XVII в. и к спорам о правомерности самосожжений[727]. Выше мы уже писали, что осознанная ценность человеческой жизни исключила самосожжения из жизни населения горных заводов края, повлияла и на заводские центры раскола, которые не приняли чрезвычайно широко распространённые среди крестьян Зауралья аргументы в защиту самосожжений.

Вопрос о смысле человеческой жизни стал одним из центральных в памятнике «низовой литературы» – Разговоре между книжником и мальчиком. Этот памятник дошёл в составе Невьянского историко-литературного сборника, бытовавшего в семье невьянских мастеровых Овчинниковых с 30-х гг. XIX в.[728] История возникновения Разговора, как и сам памятник, до настоящего времени оставались практически неисследованными. Сведения о нём обнародовал впервые обнаруживший список этого сочинения В. Н. Перетц [729].

Старейший список памятника находится в составе Невьянского историко-литературного сборника (далее – Н). Это и самый полный текст, содержащий 11 вопросов юноши и 12 вопросов книжника (разделение текста на статьи наше). Списки тюменский (далее – Т) и северодвинский (далее – С) не только более поздние, но и менее исправные. Они близки между собой.

В них отсутствуют 3-й, половина четвёртого, 5-й, 6-й, 8-й вопросы юноши, 12-й вопрос книжника. Кроме того, в тюменском списке нет 11-го вопроса книжника и заключительной части памятника. О том, что текст, аналогичный тому, который находился в невьянском сборнике, первичен по отношению к двум другим, свидетельствует тот факт, что в четвёртом вопросе в двух других списках при сокращении оказалась потерянной сама формулировка вопроса, в тексте остался только ответ. Сравним:

В невьянском списке:

(4) М(альчик). Кто же глупее всех?

К(нижник), смеясь, сказал: кто ничего не разумеет.

М(альчик). Никак, господин филосов, а тот, кто хвалится всеми науками[730].

В тюменском:

(4) Кн(ижник). Кто ничего не разумеет.

Ма(льчик). Никак, господин филосовъфъ, а тот, кто хвалится всем наукам[731].

В северодвинском:

(4) Книжник. Кто ничего не разумеет.

Мальчик. Никак, господин философ, а ток, кто хвалится всеми науками[732].

Текст в списках Н, С, Т чётко разделяется на две части: в первой – вопросы мальчика и ответы книжника, во второй – вопросы книжника и ответы мальчика. «Конвою» памятника в большинстве списков свойственна связь с вопросно-ответными сочинениями. Следом за Разговором в списке Н идёт Беседа трёх святителей, в списке Т – загадки. Эта связь оказалась утраченной только списке С.

Существенные отличия в тексте памятника имеются в списке В. Н. Перетца (далее – список П). В нём утрачена структура Разговора. Сразу же после четвёртого вопроса мальчика начинаются вопросы книжника. Вопросно-ответная форма памятника создала возможность включения в его состав несколько переработанной Беседы трёх святителей, в которой было опущено название апокрифа, вопросы приписываются книжнику, а ответы – юноше. В памятнике нет состязательности, присущей Разговору между книжником и мальчиком.

Изучение текстов памятника даёт основание выделить три редакции. Первая представлена старейшим списком Н, наиболее полно и точно отразившим идейную и художественную природу памятника. Вторая – списками Т и С, представляющими собой сокращение списка Н. Сокращение коснулось тех вопросов, в которых отражалось отношение к официальной идеологии. Отсутствие их изменило идейное содержание памятника.

Возникновение третьей редакции связано с глубокой переделкой текста, приближением Разговора к более традиционным сочинениям вопросно-ответного типа (к Беседе трёх святителей в частности), утратой структуры памятника.

Подробнее на эволюции мировоззренческих представлений, которые отразились в движении текста памятника, мы остановимся ниже.

Памятник построен в форме диспута между учёным-книжником (философом) и мальчиком, в котором побеждает мальчик. Такой мотив традиционен для фольклора. Детский возраст героя выступает как элемент контраста, подчёркивающий мудрость. Построенный таким образом конфликт между мудрым ребенком и взрослым часто встречается и в древнерусской литературе[733].

Содержание спора книжника и мальчика позволило В. Н. Перетцу считать, что Разговор является произведением «низовой» литературы XVIII в., хотя памятник не стал объектом специального изучения. Действие Разговора начинается на берегу реки, где встретились юноша и «грамотей зело задумчивый», думающий о том, «где можно найти новых книг: ибо все книги сколко оных не было, я все прочитал и знаю их наизусть». Завязкой конфликта становится дерзкое предложение мальчика дать книжнику «катихизис, ведая, что вы его еще не читали и долго не прочитаете», если книжник сможет «исправно» ответить на детские вопросы. С самого начала спора определились резко отличающиеся позиции мальчика и книжника, за которыми стояли различные мировоззренческие представления. Процитируем памятник:

(5) М(альчик). Какое есть лучшее управление в свете?

К(нижник). Философа.

М(альчик). А то християнина.

(6) М(альчик). А какая есть славнейшая добродетель?

(Книжник). Военная храбрось.

М(альчик). Но твердость мирного союза ее превосходит.

(7) М(альчик). Какое есть труднейшее знание?

К(нижник). Трудно управлять худым народом.

М(альчик). Нет. Знание управлять самим собою и того труднее.

(8) М(альчик). Кто был славнейший богачь?

К(нижник). Крезус.

М(альчик). Удовольстие и того богаче.

(9) М(альчик). Кто свободнее из человек на свете?

К(нижник). Самодержавный царь и победитель всех своих неприятелей.

М(альчик). А я слыхал, что тот, кто не имеет ни страха, ни желанья и не покоряется богу и разуму[734].

Обращает на себя внимание, что философ-книжник излагает в состязании с мальчиком расхожие истины идеологии российского самодержавия второй половины XVIII в., выступавшего в обличье «просвещённого абсолютизма». Ценности, которые защищает здесь книжник, не только отобраны по шкале официальной идеологии российского абсолютизма. Они – внешние для человека, существующие независимо от него. Достижение этих ценностей достигается подражанием чужой модели поведения (путём чтения многих книг, совершения подвигов на войне и т. д.). Мальчику, на стороне которого симпатии автора и читателей, свойственно совершенно иное представление о том, что важно или неважно в жизни. Здесь не только «твёрдость мирного союза», которая «превосходит» воинскую храбрость (хотя эта черта сама по себе свидетельствует об отношении народных масс к многочисленным войнам, которые вела Россия в конце XVIII в.). Мальчик стремится противопоставить внешним ценностям философа другие, которые он ищет внутри самого человека. Позиции мальчика свойственно напряжённое внимание к внутреннему миру человека. Поэтому-то «управлять самим собою и того труднее», и свободней всех на свете не «самодержавный победитель всех своих неприятелей», – как полагал философ, а «тот, кто не имеет ни страха, ни желанья». Поэтому «добрая совесть» лучше «верного друга», а «пребольшое зеркало на свете» – не солнце, а «око человеческое, ибо в нем представляется не только солнце и луга, но и вся вселенная».

Перед нами – не просто отличия в оценках, изложенные устами двух литературных героев, за одним из которых стоит упрощённая система ценностей официальной абсолютистской идеологии, а за другим (а через него – и за заинтересованными читателями) – народная оценка тех же явлений, существенно отличающаяся, а иногда и противостоящая официальной. Такая точка зрения частично верна и не противоречит тексту памятника. Растерявшийся философ спросил у мальчика: «кто тебя научил такой мудрости?» – и получил ответ, что учителями его были отец и мать, «отец мой правда, а мать простота». Но за кажущейся простотой позиции мальчика содержится не только отличие народной (хочется сказать, следуя за памятником, простонародной) оценки от официальной.

Пожалуй, есть основания отметить здесь отражение крупных процессов, происходивших в общественной мысли России второй половины XVIII века, сказавшихся и на развитии литературы той поры. В стране в это время развернулась острая идейная борьба между различными направлениями общественной мысли. Официальной идеологией продолжает оставаться «просвещённый» абсолютизм. Однако нарастает разочарование в философии французского Просвещения, демонстративная солидарность к которому со стороны Екатерины II вовсе не приводила к улучшению положения народных масс. Более того, во второй половине XVIII в., по словам В. О. Ключевского, «…открылось неожиданное и печальное зрелище: новые идеи просветительской философии являлись оправданием и укреплением старого доморощенного невежества и нравственной косности»[735].

Другим полюсом общественной мысли становилось возникновение в России просветительского движения, в лице своих лучших представителей подвергнувшее критике крепостнический строй[736]. Изменения в общественной мысли повлекли за собой изменения в литературе. В последней четверти XVIII в. наметился кризис классицизма как литературного направления с присущими ему нормативностью, ориентацией на требования, выдвигавшиеся «просвещённым абсолютизмом». Сентиментализм, шедший на смену классицизму, изменил представления о внутреннем мире человека, выведя его из триады: долг – честь – страсть – на простор чувств и переживаний. Другим свидетельством кризиса классицизма стало распространение масонства. В общественной мысли России этого времени по-иному ставится проблема личной ответственности человека. В публицистике, непосредственно связанной с Н. И. Новиковым, на смену прежнему оптимизму рационализма приходит программное требование «познать самих себя». «Многие науку познания самих себя не почитают за нужную и требующую великого прилежания… И так удивительно ли, что познание самого себя есть наука, между людьми мало ещё известная?» (курсив Н. И. Новикова. – Р. П.)[737]. Познание самих себя – выступает как условие улучшения общества. «Не будем страшиться насмешливых и уничижающих остряков, которые нравоучительные сочинения за нечто старое и излишнее разглашают. Весьма униженную на свете добродетель возвести паки на ее величественный престол, а порок, яко гнусное человеческой природе противуреченное вещество, представить свету во всей своей наготе таковых трудов и одно намерение уже достойно похвалы» (курсив Н. И. Новикова. – Р.П.)[738].

Перекличка между новиковским журналом и Разговором не ограничивается только признанием трудности управления самим собой и обращением к внутреннему миру (в Невьянской рукописи) и призывами познать самого себя (у Н. И. Новикова); не только между убеждением в полезности нравоучений (у Н. И. Новикова) и в названии невьянского сборника («Выписки, нравоучения разговоров»). Она затрагивает другую, очень важную тему – отношение к науке, «внешнему» знанию. «Простота» мальчика противопоставлена книжности философа, отрицая полезность этой книжности, ее мировоззренческую состоятельность. Именно на этом построена вторая часть исследуемого памятника. Книжник, не нашедший верных ответов на вопросы, которые ему задавал мальчик, решил сам задать ему несколько загадок:

(3) К(нижник). Сколь велика вселенная?

М(альчик). Она так велика, что бог может ея обнять своею дланью.

(4) К(нижник). Пускай так, но скажи, мой друг, земля на воздухе висит или кто ея подъдерживает?

М(альчик). Никак. Ибо оную кто сотворил, тот и поддерживает.

(5) К(нижник). Изрядно. Слушай, мой дружок, когда ты столь сведом о боге, то скажи мне, что бог делал до сотворения мира?

М(альчик). Готовил ад, чтоб его наполнить теми, кто о сем безьполезно любопытствует…[739]

Вопросы книжника, сформулированные в системе «теологического мировоззрения», предполагали, тем не менее, рационалистическое объяснение. Невозможность такого объяснения, казалось, обеспечивала победу философа. Однако опять-таки на уровне «теологического мировоззрения» ответ был. Суть его – признание бога, исключившее в таком случае рациональное объяснение сущего. Подобным же путём шли и авторы в издаваемом Н. И. Новиковым масонском журнале. Показательны рассуждения о бессмертии души на страницах журнала Вечерняя заря: «Но можно ли, не касаясь откровения, доказать сие естественным образом? Сего-то всякий знающий, что есть доказательство в собственном названии, доказывать не осмелится. Ибо здесь речь идет о познании воли божьей. Разум довольно ясно открывает нам в рассуждении того, что мы должны делать; но он в рассуждении божиих определений не достигает оной; сие познание превышает всякое понятие…»[740].

«Воля божья» выступает как непостижимая сущность, предел разума. Опровергнуть ответы мальчика – значит встать на позиции последовательного атеизма, сломать основополагающие принципы «теологического мировоззрения». Невозможность этого в представлениях авторов Разговора предопределила поражение философа-книжника и победу мальчика.

Проявление произведения «низовой» литературы, испытавшей, по нашему мнению, воздействие публицистики второй половины XVIII в., свидетельствует об относительно широкой базе распространения произведений Н. И. Новикова и его соратников.

Вопрос о непосредственном воздействии публицистики, изданной Н. И. Новиковым, на рукописную традицию народных масс России эпохи позднего феодализма до сих пор не был предметом специального исследования историков и филологов. Вместе с тем имеются факты, свидетельствующие о бытовании изданий Н. И. Новикова в собраниях Урала XVIII в. Прекрасная подборка изданий типографии Московского университета была у заводского служителя П. Михайлова[741], находились они и в библиотеке Выйского училища на Нижнетагильских заводах конца XVIII – первой половины XIX в.[742] В. И. Малышев отмечал, что издания Н. И. Новикова встречались и у усть-цилемских крестьян[743].

По нашему мнению, Разговор может служить свидетельством определённого воздействия публицистики Н. И. Новикова и близких ему людей на развитие рукописной традиции на рубеже XVIII-XIX вв. Условиями, способствовавшими усвоению некоторых идей Н. И. Новикова и его сподвижников в иной социальной среде, были присущие изданиям Н. И. Новикова сострадание к трудящимся, стремление к улучшению существовавшего строя.

«Теологическое мировоззрение», мистицизм, характерные для масонских журналов Н. И. Новикова, создавали возможность усвоения отдельных положений этих публикаций в общественном сознании другой социальной среды, в данном случае – трудящихся Урала эпохи позднего феодализма.

Вместе с тем, необходимо указать и на глубокое отличие между позицией автора Разговора и взглядами Н. И. Новикова. Автор Разговора, отрицая по существу необходимость науки, выступает, пользуясь словами одной статьи из новиковского журнала, как «покровители и защитники необделанной грубости»[744]. Н. И. Новиков – сторонник науки, сочетающей знание и нравственность. Плох лишь тот учёный, «…ежели он при учености своей имеет злое сердце». Такой «…есть сущий невежда, вредной самому себе, ближнему и целому обществу».

Изучение идейного содержания и мировоззренческих представлений, присущих Разговору, и текстологии этого памятника позволяет проследить его место в рукописной традиции. Прежде всего, следует указать, что в списках первой редакции, наиболее полно сохранившей черты архетипа, отсутствуют какие-либо черты, свидетельствующие о его старообрядческом происхождении. Вместе с тем использование традиционного для фольклорного сознания противопоставления мудрого юноши и посрамлённого книгочея, а также наличие в памятнике своеобразно отразившихся элементов социальной критики, неприятие ценностей официальной идеологии, позволяют считать, что памятник возник в демократической среде. Этой средой, которой были доступны издания Н. И. Новикова, могли быть служители горных заводов. Не исключено, что создателями Разговора могли быть представители низшего духовенства.

В пользу предположения об уральском происхождении может служить то, что невьянский список памятника полнее всего сохранил идейно-художественную специфику памятника. Актуальные для современников, людей конца XVIII – начала XIX в., темы: опровержение мысли, что лучшее правление – философа, славнейшая добродетель – военная храбрость, труднейшее управление – управление «худым народом» и позаимствованное из арсенала эрудитов рассуждение о том, что богатейший человек – Крез, – были выпущены во всех более поздних списках. Эти статьи утратили свою актуальность в связи с изменениями общественно-политической мысли России первой половины XIX в. На первый план в нём выходит его фольклорная основа, вопросно-ответная форма, присущая многим популярным и традиционным для народной культуры памятникам. Сочинение, содержавшее элементы критики официальной идеологии, превращается в развлекательное и поучительное чтение. Любопытно отметить, что в тюменском списке второй редакции зафиксировано переходное состояние в истории текста, подготовившего в дальнейшем, во второй редакции Разговора, утрату первоначального текста и структуры памятника. Составитель сборника, переписав Разговор, поставил в конце значки-запятые, а следом за ними написал: «Еще загатька». В этом видно отношение составителя и среды, где бытовал сборник, к содержанию Разговора. В связи с этим становится понятным и появление третьей редакции, где Разговор оказался объединённым с Беседой трёх святителей.

Укажем также, что не старообрядческий по происхождению памятник – Разговор между книжником и мальчиком – сохранился в XIX и начале XX в. в рукописной традиции старообрядчества и отразил идейную борьбу своего времени.

Этот памятник – свидетельство определённой «открытости» культуры народных масс, усваивавшей некоторые положения просветительской литературы. Он находится в длинном ряду других произведений письменности, рождённых в иной социальной среде, в большей или меньшей мере связанных с культурой господствующего класса, но нашедших пристанище в среде жителей заводов. Он неотделим от школьного дела на горных заводах, от распространения здесь технических и научных знаний, необходимых для выполнения заводских работ.

* * *

Формирование мировоззрения жителей горнозаводских центров XVIII-первой половины XIX вв. оказывалось под воздействием двух мощных факторов. Генетически оно восходило к мировоззренческим представителям крестьянства. Многие представления о природе мира, действующих в нём законов для мастеровых и работных людей продолжали оставаться в рамках «теологического мировоззрения», присущего «народному варианту» православия крестьянства. Вместе с тем качественно новые условия труда на крупных мануфактурных предприятиях, каким были горные заводы Урала XVIII в., способствовали изъятию производственной деятельности – важнейшей части жизни тружеников завода – из системы «теологического мировоззрения».

Новые условия труда, жизни и быта горнозаводского населения создали предпосылки ещё одного важного фактора, влиявшего на его мировоззренческие представления и общественную мысль. Для общественной мысли этого слоя трудящихся характерен не только интерес к явлениям культуры и общественной мысли, возникавшим в рамках господствовавшей культуры, но и осознанное стремление поставить их на службу своим интересам.

1985 г.

Часть 4

Архивная революция в России двадцать лет спустя

Появлению этих статей я целиком обязан настойчивости светлой памяти Сигурда Оттовича Шмидта, принудившего меня написать об изменениях в архивном деле страны

Архивы для России. 1990-1991 годы[745]

В марте 1990 г. в Свердловске, в Уральском университете, где автор этой статьи работал первым проректором, выступал кандидат в народные депутаты РСФСР Б. Н. Ельцин. Было известно, что он будет добиваться должности Председателя Верховного Совета и введения поста Президента России. Университет был в числе организаций, выдвигавших его в депутаты. Поэтому в соответствии с традициями советской избирательной системы кандидату в депутаты полагались наказы избирателей.

В наказе, адресованному Ельцину как кандидату в народные депутаты, содержались предложения о развитии системы народного образования в стране. Частично эти предложения вошли в первый Указ Президента РСФСР, изданный 11 июля 1991 г., «О первоочередных мерах по развитию образования в РСФСР»[746].

Со своей стороны, я взялся написать Б. Н. Ельцину записку о состоянии и проблемах архивного дела в РСФСР.

Почему?

Во-первых, на историческом факультете с начала 70-х гг. существовало историко-архивное отделение, где мне пришлось без малого двадцать лет преподавать, а с 1986 г., – моего проректорства, – распределять выпускников по архивным учреждениям России и Союза.

Во-вторых, с 1974 г. существовала Уральская археографическая экспедиция, на основе которой возникла археографическая лаборатория, проводились полевые археографические исследования на огромной территории – от Западной Сибири до Поволжья[747]. Полевые археографические исследования были возможны лишь при научной координации с Археографической комиссией АН СССР, возглавляемой тогда С. О. Шмидтом и при согласии Главного архивного управления Совмина РСФСР.

Поэтому у меня были определённые знания и о материально-техническом состоянии российских архивов, и об уровне оплаты архивистов, и о составе архивных фондов, находившихся в юрисдикции Российской Федерации.

Моя записка касалась трёх вопросов, которые представлялись принципиально важными.

Прежде всего, я проинформировал Б. Н. Ельцина, что Россия давно, ещё в 1938 г., утратила право на управление российскими по происхождению архивными фондами. Это произошло при упразднении ЦИК СССР, когда Центральное архивное управление и все исторически сложившиеся центральные архивы России были переданы в союзное ведомство – НКВД СССР. После 1955 г. было восстановлено Главное архивное управление при Совмине РСФСР, которое получило право управлять только областными и краевыми архивами[748]. Теперь же, в условиях угрозы суверенизации союзных республик архивные фонды российского происхождения, оказавшиеся в центральных архивах союзного подчинения, могли быть безвозвратно утрачены. Вторая проблема – это неблагополучное материальное состояние архивной отрасли, нередко архивы находились в церковных зданиях, строительство архивов отнюдь не относилось к числу приоритетов. Третье – нищенская зарплата архивистов, нищенская даже по сравнению с оплатой других работников социальной сферы, не могла способствовать сохранению письменных памятников.

Тогда, когда я писал эту записку, то учитывал, что для Ельцина была важна проблема суверенитета России, а состояние архивного дела – это частный случай проявления суверенитета государственного. Кроме этого, нам был известен его искренний интерес к истории страны.

Записка «О состоянии архивного дела в РСФСР», как оказалось, не пропала в бурных событиях лета 1990 г. 15 октября 1990 г. меня вызвал председатель Совмина РСФСР И. С. Силаев, попросил прокомментировать её текст и тут же объявил, что на следующий день я должен выйти на работу в Главное архивное управление РСФСР.

16 октября 1990 г. я оказался на должности начальника ГАУ при Совмине РСФСР. Управление занимало несколько комнат на первом этаже Центрального государственного архива РСФСР на Бережковской набережной.

Знакомство с аппаратом управления было облегчено тем, что некоторых его сотрудников я знал раньше. Следует отметить, что аппарат российского главка был немногочислен (немногим более 40 человек) но очень квалифицирован. Особенно хотел бы отметить отделы комплектования (Г. Г. Бакалинская), обеспечения сохранности документов (Л. С. Шатенштейн, Т. Е. Шабанова), правового обеспечения (В. Г. Комлев) работы с персоналом (С. И. Касперская). У российского главка было много объектов управления – более 80 архивных управлений областей, краёв и республик РСФСР, проблем хватало везде – прежде всего – с обеспечением сохранности и с комплектованием. Работа была предельно конкретной – оказывать помощь на местах, разрабатывать методические указания и рекомендации, направленные на сохранение документов.

Позволю даже утверждать мысль не бесспорную, но мне близкую: в ряде случаев российские республиканские органы управления были сильнее, чем их союзные начальники. Так было с Министерствами высшего образования, российским и союзным. Так же было и с Главархивами. Объяснение тому простое. Союзные органы управляли только союзными объектами, относительно немногочисленными и в основном находящимися в Москве: для союзного главка – 12 центральных архивов в Москве и Ленинграде, один – в Ялуторовске, и один НИИ – Всесоюзный институт документоведения и архивного дела. Российскому главку приходилось руководить восьмью десятками областных и краевых архивных управлений.

5 ноября 1990 г. Главное архивное управление при Совмине РСФСР было преобразовано в Комитет по делам архивов при Совмине РСФСР, а 12 декабря 1990 г. Правительство определило вопросы деятельности Комитета, на который возлагались обязанности:

• формирование архивного фонда России;

• государственное регулирование архивного дела, координация деятельности по этим вопросам министерств и ведомств РСФСР во взаимодействии с местными Советами народных депутатов;

• подготовка проектов законодательных актов и нормативных документов, направленных на обеспечение сохранности, пополнение и использование документов Архивного фонда РСФСР;

• разработка проектов и реализация государственных программ развития архивного дела;

• создание информационной сети и баз данных по документам Архивного фонда РСФСР;

• организация издания архивных документов по истории народов России;

• контроль за соблюдением законодательства по архивному делу на территории РСФСР учреждениями, организациями и предприятиями независимо от их ведомственной подчинённости или формы собственности;

• развитие и координация зарубежных связей, участие в работе международных организаций по архивному делу и делопроизводству.

Новым для российских архивистов стали вопросы формирования фонда республики как самостоятельной задачи деятельности Главархива РСФСР, создание информационных баз данных по документам Архивного фонда, ведение международной деятельности по вопросам, связанным с архивным делом России, представление интересов РСФСР в международных архивных организациях.

Конечно, необходимо было учесть и немалый позитивный опыт, накопленный российскими архивистами. Знакомство с текущей документацией Главархива РСФСР свидетельствовало, что главк смог добиться важного Постановления Совмина РСФСР от 31 мая 1977 г., которым была предусмотрена программа строительства 25 зданий республиканских (АССР), краевых и областных и государственных архивов, подлежащих завершению строительством. И не вина архивистов в том, что стройка многих зданий оказалась классическим долгостроем. Уже попав в «титульные списки» – утверждённый Правительством перечень планируемых объектов строительства – архивные органы получали возможность настаивать на финансировании капитального строительства.

В ГАУ РСФСР в 1988 г. были подготовлены и приняты «Правила работы государственных районных и городских архивов»[749], своего рода энциклопедия внутриархивной деятельности.

Документы текущего архива Главархива РСФСР, с которыми я поспешил ознакомиться, свидетельствовали, что вопрос о возвращении ряда исторических архивов в российскую юрисдикцию мои предшественники пытались поднимать в 70-е гг., вели по этому поводу переписку с союзными органами власти.

Однако выяснилось и другое. Для органов власти архивы были «делом десятой важности». Главархив РСФСР и Главархив СССР знали, что называется, «свой шесток». Архивные органы занимались внутренними проблемами – собственно архивным делом и документоведением, – благо, что там хватало проблем, и отнюдь не претендовали на участие в решении общегосударственных вопросов. Не случайно, что проект Закона «Об архивах и архивном деле», внесённый для обсуждения в Верховный Совет СССР, подготовили люди, не имевшие никакого прямого отношения к архивам[750].

Огромные информационные ресурсы архивов органами власти и управления страны практически не запрашивались, дело ограничивалось, в лучшем случае, юбилейными датами. Для меня была очевидна задача: доказать важность и актуальность архивной информации для сегодняшнего дня. Для меня как историка было очевидно, что к концу XX в. Россия пришла с многими задачами, которые были сформулированы в конце XIX – начале XX в., над решением которых думали многие люди, искали, находили и ошибались. Итоги этих поисков, находок и потерь сохранились в архивах.

Поэтому было принято решение: организовать для народных депутатов РСФСР большую архивную выставку «История российской государственности: законодательство, управление, символика»[751]. Выставка была приурочена ко 2-му съезду народных депутатов РСФСР, на котором предполагалось рассмотреть закон о введении частной собственности на землю, принять новую Конституцию[752], создать Конституционный Суд.

Выставку готовили в очень сжатые сроки – открыть её надо было до 2 декабря – начала работы съезда. Огромную роль в её организации тогда сыграл В. Г. Комлев. Ему удалось договориться с руководством центральных архивов, с региональными архивами, с музеями – Эрмитажем, ГИМом, – которые представили документы и экспонаты, рассказывавшие об опыте российского законодательства – от Судебника 1497 г. до советских Конституций 1918, 1924, 1936, 1977 гг.; о деятельности четырёх созывов дореволюционной Государственной думы; об опыте местного самоуправления, существовавшего до революции; о российской государственной символике и её изменениях во времени.

Местом выставки стал российский «Белый дом» – здание Верховного Совета и Совмина РСФСР. Считаю важным отметить: экспозицию открывал Председатель Верховного Совета Б. Н. Ельцин; посещение выставки стало частью официального государственного протокола в течение следующего, 1991 г. Это означало ввод архивных материалов в контекст современного государственного управления. И тогда, когда народные депутаты, разглядывая документы и подписи к ним, вдруг признавались, что те законы, над которыми они работают, уже обдумывались раньше; что сходные законодательные акты существовали в прошлом, – я считал, что наша цель – привлечение государственного внимания к архивам – в известной мере была выполнена.

Подготовка документальных выставок, тематически приуроченных к заседаниям съезда народных депутатов, была сохранена и в дальнейшем. Выставка фотодокументов, позволявшая увидеть советскую историю в её неюбилейном разнообразии, была открыта в Большом Кремлевском дворце в марте 1991 года. 10 июля 1991 г. в Кремлевском дворце съездов впервые в истории России состоялась процедура вступления в должность Президента России. В фойе Дворца съездов, под гербами советских республик, были развёрнуты выставки основных законодательных актов России за всю её историю, государственных наград России и СССР с XVI до XX в., духовных реликвий – священных книг всех конфессий страны – православия, мусульманства, буддизма, иудаизма, католицизма и протестантизма.

Сложилась ещё одна функция у архивного ведомства. Оно стало источником представления исторической информации для руководства России. Причина ясна. Россия не имела ни своей Академии наук (существовали академии во всех союзных республиках, была АН СССР). Единственным учреждением, подчинённым российскому правительству и связанным с историческими исследованиями, стал Комитет по делам архивов при Совмине РСФСР.

В первый раз эта функция Роскомархива проявилась в связи с вопросом о геральдике России. На совещании у вице-премьера российского Правительства Н. Г. Малышева при обсуждении российской геральдики я выступил с предложением – рассмотреть вопрос о возвращении исторических геральдических символов – двуглавого орла и трёхцветного флага.

Аргументов было как минимум три.

Во-первых, советская геральдика была откровенно партийной, идеологической. В условиях реальной многопартийности эта особенность советской геральдики заранее закладывает поводы для политических конфликтов.

Во-вторых, необходимо учесть опыт стран восточной Европы, где повсеместно «слетели» социалистические государственные гербы, заменённые геральдическими символами с их многовековой историей.

И, наконец, российская геральдика – двуглавый орёл и трёхцветный флаг – символически связаны с созданием единого Российского государства в конце XV в., а также с победами Петра I. Они, по сути, могут выполнять функцию объединения граждан страны вокруг её истории и её символики.

5 ноября 1990 г. Правительство России приняло Постановление о создании Государственного герба и Государственного флага РСФСР. Была образована Правительственная комиссия, Комитету по делам архивов было поручено организовать работу «круглого стола» с участием историков, сотрудников музеев, народных депутатов, представителей общественности. Все заседания проходили открыто, широко освещались прессой. Обсуждение было сведено к поиску ответа на один из трёх вариантов:

• сохранить советскую символику;

• разработать принципиально новые символы государства;

• вернуться к исторической символике.

Совещания комиссии с участием художников, историков, музейщиков, народных депутатов РСФСР, журналистов проходили едва ли не еженедельно. Скоро отошли предложения по модернизации герба РСФСР.

Политическая символичность изображений, начиная от серпа и молота и заканчивая призывом к пролетариям всех стран объединяться, – мало соответствовала идее национального герба.

Бурно обсуждался вопрос – возможно ли создать новый герб России? После того, как рассмотрели все мыслимые варианты использования российской флоры и фауны, памятников архитектуры в качестве государственных символов – медведей, лосей, соболей, ласточек, берёз и рябин, храмов, кремлёвских башен и стен – всем стало и ясно, и смешно – путь этот был тупиковым. Тупик был очевиден даже тем, кто вносил предложение по созданию принципиально нового герба[753].

Но и со старым гербом, который был в России до февраля 1917 г. было не просто. Спорными вопросами стали:

• следовать ли русской традиции изображения всадника на гербе, сохранявшейся до 1856 г., или сохранить те изменения, которые были проведены по германской геральдической системе бароном Б. Кене и просуществовали до февраля 1917 г.?

• Какие цвета следовало использовать в гербе?

• Быть ли над двуглавым орлом изображениям императорских корон? За этими деталями скрывался главный вопрос. Должен ли новый

российский герб точно соответствовать старому, императорскому, или он будет воплощать новый этап в развитии государственности России, менявшейся, но сохранявшей верность историческим традициям? За этими, на первый взгляд, мелочами скрывались глубокие политические, исторические, культурные смыслы.

В марте 1991 г. Правительственной комиссии были представлены предложения: принять государственный бело-сине-красный флаг и изображение двуглавого золотого орла на красном поле в качестве государственного герба[754].

В структуре Роскомархива был образован отдел, позже – управление по геральдике, которым руководил заместитель директора Эрмитажа Г. В. Вилинбахов[755], один из активнейших и компетентных участников разработки предложений о новой государственной символике страны.

Архивистам пришлось представлять в Правительство сведения по организации государственной службы в Российской империи, истории казачества, ряду вопросов внешней политики СССР; участвовать в межправительственных комиссиях по военнопленным (Россия – США), по т. и. Катынскому делу и ряду других.

В России, как и в СССР, не было Закона об архивах. Недопустимость (и неприличие) такого положения привели к ряду попыток создать проект Закона об архивах СССР и предложить его для принятия Верховному Совету СССР. Практически одновременно были подготовлены два таких документа. Первый был разработан в Главархиве СССР, второй – группой историков и юристов[756]. В этих проектах ясно отразилась политическая борьба того времени. Первый, главархивовский, проект представлял собой стремление оформить в законодательном виде и сохранить ту практику, которая сложилась в деятельности Главархива СССР. Второй – радикальную попытку пересмотреть, а в ряде случаев и сломать эту практику.

Вместе с тем проект содержал положения, согласно которым постоянное государственное хранение могли осуществлять не только государственные архивы, но и министерства и ведомства СССР. Среди них Министерства иностранных дел, обороны, внутренних дел, общего машиностроения, атомной энергетики, КГБ и ряд отраслевых фондов министерств и ведомств.

В проекте ни слова не говорилось об отношении к архивному фонду КПСС. Архивный фонд СССР представлялся прежде всего государственным архивным фондом, государство имело право учёта документов не только в принадлежащих ему предприятиях, но и «в профсоюзных, кооперативных, творческих и иных общественных организациях», при этом порядок их учёта устанавливался государством.

Проект закона, по сути, предусматривал предоставление Государственной архивной службе, министерствам и ведомствам, ведомственным архивам право предварительной цензуры. Это право возникало из обязанности «министерств, государственных комитетов, ведомств, профсоюзных, кооперативных, творческих и иных общественных организаций, …граждан, пользующихся документами Архивного фонда СССР», нести ответственность за искажение или фальсификацию содержащейся в ней информации». Не трудно сообразить, что из этого бы следовал тотальный контроль и за предоставлением информации, и за её последующим использованием. В проекте содержалась и детальная проработка отдельных архивных технологий, более уместная скорее в ведомственном положении, чем в законе[757].

Альтернативный официальному проект был, прежде всего, попыткой дать не ведомственные инструкции, а определить именно правовые нормы регулирования архивной деятельности. Читая этот проект, трудно отрешиться от его оценки не только как правового документа, но и памятника политической мысли того недавнего времени. Предусматривалось, что Закон СССР об архивном деле и архивах будет законом прямого действия. Ясно просматривалось стремление исключить ведомственный произвол при его интерпретации. Ведомству – Главархиву СССР – составители не верили и попытались это ведомство истребить. На его месте предполагалось создать Главную архивную комиссию при Верховном Совете СССР, куда должны были войти народные депутаты СССР, представители КПСС и иных общественных организаций (уравнять в ту пору – летом 1989 г.[758] – КПСС с иными общественными организациями – это был поступок!), а также научных и религиозных объединений.

Через весь проект закона проходят три основных положения: право создавать и хранить архивы государству, общественным объединениям и гражданам, защита этого права от произвола государства, а также тщательно расписанные права граждан на получение архивной информации. В связи с этим проектом закона запрещалось создание тайных архивов, «то есть архивных учреждений, не заявивших о себе публично через средства массовой информации»; а также не допускалось создание отраслевых архивов, имевших право постоянного хранения документов. Обратной стороной этого документа стало наличие в нём ряда положений, либо не имевших отношения к практике архивного дела (например, статья об «архивной находке»), либо недостаточно чётко определявшими отношения государства с негосударственными архивными учреждениями, с архивными учреждениями субъектов СССР.

Попытки принять Закон об архивах, в любой его редакции, так и не были реализованы Верховным Советом СССР. СССР остался государством без архивного законодательства.

Союзного закона об архивах не было. Не было и российского. Поэтому с начала 1991 г. активизировалась работа над проектом российского закона. Первоначально следовало решить, на какой основе должен возникнуть документ. После споров было принято решение – создавать заново, учитывая, естественно, все предшествовавшие попытки. Тщательно изучался и международный опыт. В группу разработчиков вошли представители двух групп, считавшихся обычно соперничавшими: историки – «пользователи» и архивисты – «хранители». Во время разработки закона его авторами были:

• прекрасный знаток организации архивного дела, первый заместитель председателя Роскомархива В. А. Тюнеев;

• некоторые авторы инициативного проекта – заведующий кафедрой Историко-архивного института Б. С. Илизаров, организатор и директор первого в России общественного негосударственного архива, доцент РГГУ А. Б. Каменский;

• а также председатель Роскомархива Р. Г. Пихоя, председатель Археографической комиссии АН СССР С. О. Шмидт, учёный секретарь Отделения истории АН СССР д. и. и. В. П. Козлов, председатель Российского общества историков-архивистов член-корреспондент АН СССР Я. Н. Щапов.

Позже к разработке закона активно подключился начальник организационно-планового отдела Роскомархива А. Н. Артизов.

Так изначально закладывалась «проверка на прочность» каждой будущей статьи. Важно было то, что среди разработчиков были и сторонники союзного главархивовского проекта как более «технологичного», и их оппоненты – защитники тех подходов, которые были выражены в альтернативном проекте. То, что за одним столом собрались люди разных, зачастую противоположных подходов к организации архивного дела, уже было удачей. Авторы инициативного проекта отказались сотрудничать с союзным главком, заявив, что не дают «согласия на заимствование идей и положений нашего проекта» для Главархива СССР и его сотрудников[759].

Работа велась практически постоянно в течение полугода, пока не появился первый вариант Закона Российской Федерации «Об Архивном фонде РСФСР и архивах», представленный летом 1991 г. в Комиссию по культуре Верховного Совета РСФСР. Оставим вопрос о тех жарких дискуссиях, когда, казалось, исчезала сама возможность дальнейшей совместной работы. Тогда появлялась из приёмной секретарь Зоя Васильевна и приносила в мой кабинет, где и велись споры, чай с печеньем для всех участников обсуждения. После короткого перерыва обсуждение продолжалось. Интересы создания закона и неизменно профессиональные дискуссии создавали действительно творческую обстановку.

В процессе разработки проекта пришлось решить ряд новых задач. Первая среди них – это учёт федеральной природы России, распределение ответственности между федерацией и её субъектами. Закон обладает прямым действием по отношению к архивным учреждениям федерального подчинения, а в субъектах Российской Федерации его нормы должны осуществляться через местные нормативные акты. Вторая проблема была связана с учётом многообразия форм собственности, существующих в стране. Это, в свою очередь, потребовало предусмотреть в наличие в составе Архивного фонда России государственной и негосударственной части. Право постоянного хранения документов государственного происхождения архивное законодательство предоставляет только учреждениям Государственной архивной службы.

К лету 1991 г. проект закона «вчерне» был готов и мог быть представлен для обсуждения в комитетах и комиссиях Верховного Совета РСФСР.

Задача формирования (точнее – воссоздания) Архивного фонда России приобрела особую остроту после принятия Постановления Верховного Совета РСФСР от 25 декабря 1990 г. «О неотложных мерах по сохранению национального культурного и природного наследия народов РСФСР»[760]. Расположенные на территории РСФСР историко-культурные памятники объявлялись «достоянием многонационального народа РСФСР». Специально указывалось, что «не подлежат приватизации… ценности, хранящиеся в государственных музеях, архивах и библиотеках включая помещения и здания, где они расположены».

Важным случаем применения этого Постановления стал давний спор о российских архивах в союзной юрисдикции. Как уже отмечалось, после перехода Центрального архивного управления СССР и РСФСР в ведение НКВД СССР архивные учреждения в союзных республиках оказались в подчинении наркоматов внутренних дел этих республик. Но наркомат внутренних дел РСФСР был упразднён ещё в 1930 году. Поэтому центральные архивы Москвы и Ленинграда, хранившие важнейшие документы русской истории XV – начала XX в., были автоматически причислены к союзному ведомству. Так изящно-бюрократически был решён давний спор в советском архивоведении о том, какие документы имеют общесоюзное значение. Выяснилось, что эта роль была отведена российским историческим документам.

С конца 80-х гг., в условиях начавшейся суверенизации, положение стало меняться радикально. Именно тогда вслух заговорили о необходимости передать в союзные республики документы, «представляющие для них исторический интерес». Столь же неопределённая, сколь и агрессивнонаступательная тактика заставляла вспомнить о временах начала 20-х гг., когда, руководствуясь своеобразно понятой политической целесообразностью и полностью игнорируя мнение российских историков, руководство СССР обязало передать в союзные республики и ряду соседних государств значительные объёмы архивных документов. Причём отданы не только архивные фонды, эвакуированные на территорию России в годы I мировой и Гражданской войн (что можно объяснить), но и те, которые были созданы в России, но затрагивали в разной мере историю других народов, живших в Российской империи. Спор об истории архивного строительства в России утрачивал в этих условиях прежний академический характер. Возникла реальная угроза разрушения исторически сложившихся комплексов документов. Понятно, что особую тревогу вызывала судьба исторических архивов, хранивших дореволюционные фонды. Поэтому Роскомархив обратился в правительство РСФСР со своими предложениями. Правительство России поддержало позицию Роскомархива.

19 января 1991 г. Председатель Совета Министров РСФСР И. С. Силаев направил в Совет Министров СССР предложение о передаче РСФСР ряда центральных государственных архивов СССР. В письме сообщалось: «Руководствуясь Декларацией с государственном суверенитете России, Совет Министров РСФСР приступает к формированию Архивного фонда РСФСР. Практическое решение этой задачи поручено Комитету по делам архивов при Совете Министров РСФСР (Роскомархиву). Просим обязать Главное архивное управление при Совете Министров СССР передать Роскомархиву центральные государственные архивы СССР, хранящие документы, образовавшиеся в период Древней Руси, Русского централизованного государства и России XVIII – начала XX века, документы по истории литературы и искусства народов России, кинофотодокументы, научно-техническую документацию, созданную учреждениями, организациями и предприятиями, действующими на территории РСФСР, …а также документы высших органов государственной власти и органов государственного управления РСФСР до образования СССР, …хранящиеся в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР…»

В приложении к этому письму следовал перечень архивов, на которые претендовала Россия. Это были:

• Центральный государственный архив древних актов СССР;

• Центральный государственный исторический архив СССР;

• Центральный государственный военно-исторический архив СССР;

• Центральный государственный архив военно-морского флота СССР;

• Центральный государственный архив литературы и искусства СССР;

• Центральный государственный архив кинофотодокументов СССР;

• Центральный государственный архив научно-технической документации СССР.[761]

Кабинет Министров СССР поручил начальнику Главархива СССР Ф. М. Ваганову и заместителю министра СССР С. Г. Лущикову подготовить ответ российскому правительству.

29 января 1991 г. начальник Главархива СССР Ф. М. Ваганов ответил со всей решительностью и непримиримостью: «Постановка Советом Министров РСФСР вопроса о передаче РСФСР 8-ми Центральных государственных архивов СССР, хранящих документы Государственного архивного фонда СССР союзного значения, не имеет правовой основы. Общеизвестно, что правопреемником Российской империи является Союз Советских Социалистических Республик. Следовательно, и архивные документы, находившиеся до 1917 г. в ведении Российской империи, в соответствии с декретом СНК РСФСР от 1 июня 1918 г. “О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР”, подписанным В. И. Лениным, были национализированы и на их базе образован единый Государственный архивный фонд Советского Социалистического государства»[762].

Первый заместитель министра юстиции СССР И. С. Самощенко отвечал намного осторожнее. В письме сообщалось, что «в соответствии со статьёй 22 Закона СССР “О собственности в СССР” культурные и исторические ценности народов союзной республики находятся в собственности союзной республики. Вместе с тем, согласно Постановлению Верховного Совета СССР от 6 марта 1990 г. положения Закона “О собственности в СССР”, относящиеся к государственной собственности: общесоюзной собственности, собственности союзных республик, автономных республик, автономных областей, автономных округов и коммунальной собственности, вступают в силу по мере разграничения имущества между указанными видами собственности. …Полагаем, что вопрос, поставленный в письме Совета Министров РСФСР, может быть рассмотрен в ходе переговоров при выполнении указанного постановления, которым также предусматривается, что в собственность союзных республик должно входить имущество предприятий, учреждений и организаций союзного подчинения, передаваемых в собственность союзных республик» (курсив мой. – Р. П.)[763].

И, как говорил Президент СССР М. С. Горбачев, «процесс пошёл».

Премьер-министр СССР В. Павлов дал поручение вице-премьеру академику Η. П. Лавёрычеву, министрам культуры Η. Н. Губенко, юстиции – С. Г. Лущикову[764], начальнику Главархива СССР Ф. М. Ваганову, при участии Археографической комиссии, заинтересованных министерств и ведомств дополнительно рассмотреть письмо И. С. Силаева и внести предложения в Правительство СССР.

В свою очередь, председатель Совмина РСФСР И. С. Силаев 28 марта 1991 г. распорядился: руководителю Комитета по делам архивов при Совете

Министров РСФСР Р Г. Пихое и министру юстиции РСФСР Н. В. Фёдорову «принять участие в рассмотрении. О результатах проинформируйте Совет Министров РСФСР

Роскомархив не без ехидства отвечал, возражая на письмо ГАУ СССР: «Считаем… необходимым указать на политическую двусмысленность заявления об “общеизвестности, что правопреемником Российской империи является Союз Советских Социалистических Республик”. Такое утверждение не отвечает сути договорного процесса советских республик, объединившихся в Союз в декабре 1922 г.».

Указывалось, что заключение Ф. М. Ваганова «вступает в противоречие с Законом СССР “О собственности в СССР”, согласно которому культурные и исторические ценности народов союзной республики находятся в собственности союзной республики. …К сожалению, в заключении Главархива СССР обойден вниманием факт передачи в 30-х – начале 40-х гг. из ведения РСФСР в ведение СССР исторически сложившихся центральных архивов Российской Федерации, в которых к тому времени были сконцентрированы документы по истории России с древнейших времен»[765].

В обстановке нараставшего конфликта между Роскомархивом и Главархивом СССР, между союзными и республиканскими органами управления руководство союзного главка провело совещание с руководителями архивных ведомств союзных республик. 23-24 апреля 1991 г. в здании Центрального государственного архива древних актов, на втором этаже которого находилось ГАУ при Кабинете Министров СССР, собрались руководители органов государственного управления архивным делом 12 республик. На совещание не приехали архивисты Литвы и Эстонии, а также руководитель архивного ведомства Армении.

Совещание должно было ответить на один вопрос – как дальше управлять архивным делом в Советском Союзе, когда уже было ясно, что государство не сохранится в прежнем виде. Уже полным ходом шёл так называемый Ново-Огарёвский процесс, Президент СССР М. С. Горбачев вёл переговоры с руководителями союзных республик, подготавливался текст нового Союзного договора, и ясно было, что в будущем Союзе, если он состоится, не будет ни трёх прибалтийских республик, ни Грузии и Молдавии. В условиях «войны суверенитетов» республик и союзного центра начался болезненный пересмотр отношений между ведомствами.

Перед совещанием Главархив СССР разослал свои предложения о будущей системе государственного управления архивным делом. Вполне естественно, что в этих предложениях обосновывалась необходимость сохранения Главархива СССР и тех функций, которые были у него прежде. Это:

• сохранение архивного дела как самостоятельной отрасли, ведение единой архивной политики, единой системы архивных учреждений, единого Архивного фонда СССР;

• разработка перспектив развития архивного дела, решение вопросов об оплате архивистов, представление интересов отрасли в союзных органах власти и управления; подготовка кадров высшей квалификации по архивному делу[766].

Начальник Главархива СССР Ф. М. Ваганов выступал бюрократически правильно и скучно. Он сообщил, что Кабинет Министров СССР в своём Постановлении от 13 апреля № 176 «О порядке реализации Законов СССР «О Кабинете Министров СССР» и «О перечне министерств и других центральных органов государственного управления СССР», сохранил в числе органов государственного управления Главное архивное управление при Кабинете Министров СССР. Он сообщил, что в новом положении о ведомстве должно быть отражено, какие полномочия республики передают союзному ведомству.

Руководители республиканских архивных ведомств поддержали сохранение Главархива в системе союзных ведомств.

Процитирую стенограмму:

«Р. Г. Пихоя, председатель Роскомархива: Роскомархив считает целесообразным наличие союзного органа управления архивным делом в новых социально-политических реалиях развития СССР.

3. П. Махарадзе, начальник Грузинского республиканского государственного научно-производственного объединения „Мематиане“: Необходимо сохранение органов государственного управления архивным делом, повторяю, сохранение и развитие профессиональных, творческих и организационных связей между ними…

С. Б. Байжанов, начальник Главархива Казахской ССР: У казахстанских архивистов однозначное мнение – общесоюзный орган управления архивным делом в стране нужен и в новых условиях федеративного устройства и суверенности республик, нас устраивает единение, а не разъединение…

Б. В. Иваненко, начальник Главархива Украинской ССР: Орган по управлению архивным делом, несомненно, нужен. Это доказывает опыт цивилизованных стран. Но мы против сохранения Главархива СССР с его нынешними функциями, тем более практикой»[767]. Руководитель украинских архивов поднял проблему несоответствия функций союзного Главархива новым политическим реалиям. Эта тема в дальнейшем стала главной.

Представляя российское ведомство, я заявлял, что союзному главку следует делегировать только те функции, которые отсутствуют у республиканских архивных ведомств. «Прежде всего, это представление интересов государственной архивной службы СССР в союзном правительстве. Такое представительство целесообразно для решения проблем укрепления материальной базы архивов как центров культуры народов СССР, участия в защите социальных интересов работников отрасли. Другое дело, что союзный главк не проявил необходимой последовательности и настойчивости для постановки перед правительством решения этих проблем, и последний Указ Президента СССР коснулся лишь неотложных мер по развитию крупнейших библиотек страны, но не затронул архивы».

По моему мнению, Главархив СССР должен быть прежде всего научно-методическим центром, уже потому, что в его структуре были два научно-исследовательских центра – Всесоюзный научно-исследовательский институт документоведения и архивного дела и Научно-исследовательский центр космической документации СССР.

По мнению Роскомархива, союзный главк не должен дублировать республиканские органы управления. Зачем, например, Главархиву СССР рассматривать на своей коллегии вопрос о работе Лихославльского и Кувшиновского райгосархивов Тверской области по организации использования документов? Эта тема не союзного, а в лучшем случае областного уровня, годящегося для обсуждения в областных архивных отделах.

Наши предложения, что Главархиву СССР следует оставить функции представительства в союзных органах и научно-методическое обеспечение отрасли, поддержали руководители республиканских ведомств Грузии, Украины, Казахстана, Узбекистана.

Наиболее радикально высказался представитель Молдавии Μ. М. Гициу. Он заявил: «В прежнем виде Главархив СССР не нужен, он не будет удовлетворять требованиям всех, присутствующих на этом совещании. Главархив СССР как центр научно-методической работы – это воспринимается».

С серьёзными замечаниями выступил Б. В. Иваненко. Соглашаясь с ролью Главархива СССР как центра единой научной, технической, технологической политики, он подверг предложения союзного ведомства, вынесенные на обсуждение на этом совещании. «Вчитываясь в так называемые “Ориентиры…” для этой встречи, невооружённым глазом видишь главный ориентир – закрепить централизацию. Такой подход, на наш взгляд, мягко говоря, недиалектичен. Создаётся впечатление, что тот, кто расставлял эти “ориентиры”, не в полной мере чувствует, что происходит с нашим многонациональным государством. При представлении Закона об Архивном фонде СССР в Верховном Совете СССР и при определении формулы взаимоотношений между Главархивом СССР и органами управления архивным делом союзных республик нужно решительно уйти от стереотипов, попытаться создать гибкую модель, учитывая чрезвычайную остроту национального момента»[768].

На защиту союзного руководства бросились сотрудники Главархива СССР.

Э. С. Кузьмина, директор ЦГАНХ СССР: «Главархив СССР должен быть не только научно-методическим центром, но и иметь функции управленческого органа».

Директор ЦГАОР СССР Б. И. Каптелов напомнил, что не только архивные НИИ, но и центральные архивы «являются научно-методическими центрами по работе с документами своего профиля», что означало: эти архивы должны сохранить элементы управленческих функций в новых условиях.

В. А. Ильичёва, начальник отдела организационной и научно-методической работы Главархива СССР, заявила, что союзный орган управления архивным делом должен изучать, обобщать и распространять передовой опыт работы, в частности, разрабатывать документы по новому хозяйственному механизму, в частности, прейскуранты, связанные с оказанием платных услуг населению[769].

Однако руководители республиканских ведомств не собирались делегировать управленческие функции Главархиву СССР. Я напомнил о Постановлении российского Правительства о создании Роскомархива и о существенном расширении его прав и обязанностей.

Руководитель казахских архивов С. Б. Байжанов заявил, что «в соответствии с суверенитетом республик Главархиву СССР следует признать право республиканских архивных органов на полную самостоятельность: в решении вопросов развития архивного дела в своих республиках, в установлении непосредственных связей и контактов с архивами других республик СССР по горизонтали, с архивами иностранных государств, в заключении с ними локальных (двусторонних) договоров о сотрудничестве и обмене архивными документами, в допуске граждан иностранных государств для работы в архивах республики, в коммерческих сделках с ними при использовании архивных документов»[770].

Ему вторила заместитель начальника Главархива Таджикистана М. А. Спевак: «Учитывая суверенитет союзных республик, следовало бы передать союзным республикам решение ряда вопросов: об установлении органами управления архивным делом республик сроков хранений документов, тарифов и расценок на услуги, оказываемые архивными учреждениями».

Резкой критике была подвергнута деятельность (точнее – бездействие) Главархива СССР в работе над созданием Закона об архивах. Практически все представители республик заявили, что проект Главархива уже успел устареть, что республики работают над созданием собственных законов об архивах.

Перечитывая в наше время стенограмму апрельского совещания архивистов СССР, должен признаться, что, понимая неизбежность радикальных перемен в политическом устройстве СССР, ни я, ни мои коллеги не могли себе представить, что СССР перестанет существовать. Именно поэтому и я, и другие руководители республиканских архивных ведомств считали нужным сохранить союзный Главархив. Но понимание его роли в будущем представлялось нам иным, чем чиновникам союзного главка, – не управленческий, а представительский и научно-методический орган. Руководство Главархива СССР фактически продемонстрировало на этом совещании свою недееспособность, нежелание и неумение понять меняющуюся реальность.

Совещание выявило ещё одно обстоятельство, не попавшее в официальную стенограмму, но присутствовавшее при обсуждениях. Республики не скрывали своего желания переделить фонды центральных архивов.

Положение российского архивного ведомства осложнялось тем обстоятельством, что оно не вело международной деятельности, не было представлено в международных архивных органах (в частности, в Международном совете архивов при ЮНЕСКО). Следует учесть, что национальные органы власти – республиканские правительства и их МИДы – в полной мере использовали авторитет решений международных организаций. Особенно когда речь шла о спорных вопросах, о правах собственности на архивные фонды. Не надо было быть пророком, чтобы предвидеть: вскоре нашими оппонентами вскоре могут стать союзные республики, неуклонно двигавшиеся по пути суверенизации, и спорные вопросы о правах собственности на архивные фонды всплывут с неизбежностью.

В связи с этим в аппарате был создан международный отдел, который возглавил В. П. Тарасов, который, несмотря на свою молодость, был уже опытным архивным дипломатом, работавшим прежде в Главархиве СССР.

Важной частью деятельности международного отдела стало проведение переговоров и заключение летом-осенью 1991 г. договоров с архивными органами Белоруссии, Украины, Литвы, Латвии и Эстонии. Эти соглашения заключались по образцу межгосударственных договоров. Суть их сводилась к признанию приоритета национального государства над архивами, расположенными на его территории. Как оказалось, эти договорённости сыграли едва ли не решающую роль для сохранения союзных центральных архивов после распада СССР, наличии претензий руководителей новых государств на союзные фонды. Собственность России на архивы была к этому времени уже закреплена рядом договоров, и был создан прецедент на заключение двухсторонних международных договоров по архивам. Замечу, что претензии на фонды центральных архивов пытались высказывать и позже.

То, что изменения в государственном устройстве России неизбежны, явственно ощущалось весной-летом 1991 г. Полным ходом шла подготовка к подписанию нового Союзного договора, назначенному на 20 августа 1991 г.

В свою очередь, руководство ЦК КПСС по-своему готовилось к неприятному для него варианту развития событий. В Секретариат ЦК в марте 1991 г. была направлена совместная записка Общего и Организационного отделов ЦК КПСС «О некоторых вопросах обеспечения сохранности документов Архивного фонда КПСС». В записке сообщалось: «В последнее время усиливается опасность захвата партийных архивов антикоммунистическими и антисоветскими силами и использования документов КПСС в деструктивных целях. В этой связи уже сейчас приняты меры по усилению охраны партийных архивов в ЦК компартий Латвии и Литвы, в обкомах партии областей Западной Украины. Однако возникает необходимость более масштабных действий, позволяющих обезопасить архивы КПСС».

Этими мерами должна была стать эвакуация ряда фондов в хранилища ЦК КПСС, передача ряда документов в ведомственные архивы, но прежде всего – уничтожение ряда документов, в частности, по учёту руководящих кадров, персональные дела коммунистов, документы государственных и хозяйственных организаций, присланные в ЦК. Всё это, естественно, обосновывалось задачами «улучшения условий хранения, обеспечения сохранности, учёта и использования документов». Мероприятия эти предлагалось осуществить «в максимально короткие сроки».

На основе этой записки было принято постановление Секретариата ЦК КПСС № Ст-21/6г от 20.03.91 г., первым пунктом которого было записано: «согласиться с предложениями по данному вопросу, изложенными в записке Общего отдела и Организационного отдела ЦК КПСС».

Однако выполнение этого распоряжения натолкнулось на протест самих архивистов, служивших в партийных архивах. Это был едва ли не первый случай в истории партии, когда сотрудники партийных архивов позволили себе не выполнять прямое указание своего руководства. Именно от рядовых сотрудников партархивов общественность узнала об этом секретном постановлении, сведения о нём попали на страницы прессы. Позже Роскомархив установил, что в 12 республиках, краях и областях России работа по «чистке партархивов» вообще не проводилась.[771]

В других 64 республиках, краях и областях было подготовлено к уничтожению 6 млн 569 тыс. дел, фактически же было уничтожено 2 млн 324 тыс. дел. Процесс уничтожения архивных дел был окончательно остановлен телеграммой и письмом Роскомархива в связи с Указом Президента России от 24.08.91 г. № 83 «О партийных архивах»[772].

При всей полемике с союзными властями я не мог себе представить, что и Советскому Союзу, и его министерствам и ведомствам оставалось жить несколько месяцев.

События августа 1991 г. стали бороздой, поделившей отечественную историю на «до» и «после» путча. Они, эти события, оказали сильнейшее влияние и на состояние архивного дела в России. Августовские события, распад союзной системы управления, а следом и самого Советского Союза стремительно ускорил все процессы реформирования архивного дела в России.

В начале августа 1991 я ушёл в очередной отпуск и был намерен выйти на работу 19 августа, 20 августа предстояло подписание нового Союзного договора, а 21 августа в Роскомархиве было запланировано проведение очередной коллегии. Но рано утром 19 августа по телевизору я услышал о создании ГКЧП, о срыве подписания Союзного договора. Было ясно, что в случае победы ГКЧП всем попыткам реформ в России приходит конец. Поэтому вместо Роскомархива утром 19-го я был в здании Правительства России. Там с 10 часов дня началось экстренное заседание. Правительство поддержало Президента Ельцина, квалифицировало создание Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР как государственный переворот. С 19 по 22 августа мне пришлось пробыть в Белом доме в числе его защитников.

Уже 22 августа стало ясно, что прежняя политическая система СССР не смогла выдержать напряжения, вызванного ею же созданного ГКЧП. 22 августа стали поступать сведения о том, что в ЦК КПСС и КГБ начинают уничтожать документы. Я связался с С. В. Кулешовым, историком, работавшим раньше в Институте истории партии МГК и МК КПСС, имевшим определённое представление о системе организации хранения партийных документов, и попросил его вместе с моим заместителем в Роскомархиве В. П. Тюнеевым подготовить проект Указа о передаче документов КПСС в государственную собственность[773].

Утром 23 августа стали вновь поступать сведения о том, что в зданиях ЦК КПСС на Старой площади продолжается уничтожение документов. Ясно осознавалась и другая опасность – здания были окружены многотысячными толпами демонстрантов. В случае проникновения большого числа людей внутрь судьба документов могла оказаться непредсказуемой. Утром 23 августа я обратился к Президенту России с предложением о срочно обеспечить сохранность документов ЦК КПСС. За полчаса до начала встречи членов Верховного Совета РСФСР с Президентом Горбачёвым, вернувшимся из Фороса помощник Президента России А. И. Корабельщиков передал распоряжение Президента Ельцина: обеспечить сохранность документов ЦК КПСС. Для выполнения этой работы следовало установить посты милиции, подчинённой российскому МВД.

Добравшись до здания на Петровке, 38, удалось взять офицера милиции и, продираясь через толпы демонстрантов, зайти в здание ЦК. Из здания выходили испуганные и растерянные сотрудники аппарата ЦК, исчезла прежняя охрана ЦК, которую обеспечивал КГБ СССР, вместо неё появилась московская милиция и добровольные дружинники, которыми руководил А. И. Музыкантский, заместитель председателя исполкома Моссовета. Полы зданий ЦК были устланы толстым слоем уничтоженной текущей документации. В углах коридоров стояли забитые клочками бумаги контейнеры, выведенные из строя бумагорезки, так как второпях в них летели документы со скрепками. То ли на 4-м, то ли на 5-м этаже первого подъезда, святая святых ЦК КПСС, где находились кабинеты секретарей ЦК КПСС и самого Генерального секретаря М. С. Горбачева, я нашёл Г. А. Орлова, первого заместителя заведующего Общим отделом ЦК КПСС. Он и сам был встревожен проблемой сохранности документов.

Г. А. Орлов провёл меня по зданиям, указал два крупнейших собрания документов, известных нам к тому времени – Текущий архив ЦК, он же архив Общего отдела, и архив единого партбилета, а также некоторые отделы, где существовали свои архивы. Двери этих помещений я опечатал печатью для сургуча из архивного ведомства, случайно, но кстати оказавшейся у меня в кармане, а мастику без труда нашли в одном из кабинетов ЦК.

Ясно было, что предстоит громадная работа по приёму партийных документов. Было понятно и то, что требуется систематическое обследование всех помещений ЦК. Я тут же предложил Г. А. Орлову перейти на работу в Роскомархив в качестве своего консультанта, так как без специалиста, знающего систему делопроизводства такого громадного учреждения, как ЦК КПСС, невозможно организовать приём, а если точнее – спасение документов. Очевидна была и важность выполнения этой работы для будущего. Без анализа партийной документации невозможно изучение истории России XX в. Замечу, что Г. А. Орлов оказал большую помощь в сборе документов, в дальнейшем его перевели на работу начальником Управления делопроизводства и архива Аппарата Правительства Российской Федерации.

Вечером 23 августа был подготовлен проект Указа Президента РСФСР о передаче партийных архивов в ведение архивных органов России.

Утром следующего дня, субботы, 24 августа были изданы два Указа Президента РСФСР. Приведу эти небольшие, но исключительно важные для истории архивного дела документы, полностью.

Указ Президента

Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

Об архивах Комитета государственной безопасности СССР

В целях предотвращения незаконного уничтожения в РСФСР документов архивов Комитета государственной безопасности СССР\ создания условий по использованию их для нужд науки и культуры народов РСФСР постановляю:

1. Передать архивы центрального аппарата Комитета государственной безопасности СССР и его управлений в республиках в составе РСФСР\ краях, областях, городах Москве и Ленинграде в ведение архивных органов РСФСР вместе с занимаемыми ими зданиями, сооружениями, штатной численностью и фондом оплаты труда.

2. Контроль за выполнением Указа возложить на Прокуратуру РСФСР, Комитет государственной безопасности РСФСР и Комитет по делам архивов при Совете Министров РСФСР.

3. Настоящий Указ вступает в силу с момента подписания.

Президент РСФСР Б. Ельцин

Москва, Кремль

24 августа 1991 года

№ 82[774]

Указ Президента

Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

О партийных архивах

В связи с тем, что КПСС была частью государственного аппарата, образовавшиеся в ее деятельности документы подлежат государственному хранению.

В целях предотвращения незаконного уничтожения в РСФСР документов партийных архивов постановляю:

1. Передать Центральный партийный архив Института теории и истории социализма ЦК КПСС, текущий архив Общего отдела ЦК КПСС, партийные архивы обкомов и крайкомов КПСС, Московского и Ленинградского горкомов КПСС в ведение архивных органов РСФСР вместе с занимаемыми ими зданиями, сооружениями, штатной численностью и фондом оплаты труда.

2. Контроль за выполнением настоящего Указа возложить на Комитет по делам архивов при Совете Министров РСФСР.

3. Настоящий Указ вступает в силу с момента его подписания.

Президент РСФСР Б. Ельцин

Москва, Кремль

24 августа 1991 года

№ 83[775]

В этот же день в Роскомархиве состоялось совещание о подготовке к приёму партийных архивов. Обстоятельства огромной работы по приёму партийных документов подробно и весьма точно освещены в воспоминаниях В. П. Тюнеева[776]. Он пишет: «24 августа Р. Г. Пихоя провел в Роскомархиве совещание, на котором сказал о значении указов Президента Российской Федерации, сообщил в общих чертах о посещении им зданий ЦК КПСС на Старой площади. На меня была возложена ответственность за организацию выполнения указа о партархивах. Р. Г. Пихоя попросил особое внимание уделить текущему архиву Общего отдела ЦК КПСС. Другому заместителю председателя – В. И. Абрамову, прежде работавшему в аппарате Правительства РСФСР, была поручена организация выполнения указа об архивах КГБ».

В. П. Тюнеев стал организатором приёма, впрочем, уместнее использовать другие слова – собирания, перемещения, классификации документов ЦК КПСС. О масштабах этой работы свидетельствует его записка, датированная 19 сентября 1991 г. «…архивные подразделения аппарата ЦК КПСС располагали 43 хранилищами документов, 97 кабинетами для сотрудников и 27 рабочими комнатами для научно-справочного аппарата, оснащенными специальным оборудованием и оргтехникой. Их общая площадь более 7,3 тыс. кв. м. …Документы, находящиеся на архивном хранении, сгруппированы в 27 фондах, в состав которых входит около 432 тыс. дел и более 28,5 млн других единиц хранения. Из делопроизводства отделов, подразделений аппарата ЦК КПСС, ЦКК КПСС, ЦК КП РСФСР, ЦКК КП РСФСР в единый архив передано свыше 18 тыс. связок документов общим объемом порядка 190 тыс. дел. Для поиска необходимой информации, ведения справочной работы и использования документов формируемого ныне единого архива, имеется 35 различных картотек с общим количеством 16 млн карточек». По подсчётам В. П. Тюнеева, на обработку этого массива документов, проведение экспертизы ценности, обеспечение сохранности, создание условий для использования документов исследователями «потребуется около 90 тыс. человеко-дней. Иначе говоря, для этого потребуется до 100 работников на срок 5 лет»[777].

В Москве существовало три крупнейших собрания партийных документов, в прошлом непосредственно подчинённых ЦК КПСС.

Первый – это архив Общего отдела ЦК. Архив комплектовался документами, созданными в делопроизводстве Секретариата ЦК и его отделов. Он располагался на ул. Ильинка (тогда – ул. Куйбышева). Именно на основе этих документов было решено создавать новый архив, куда должны были быть перемещены документы текущего делопроизводства ЦК и ряда отделов, вроде Международного, где существовали свои собственные архивы.

Было принято решение создать новый архив – Центр хранения современной документации, в штат которого были приняты многие сотрудники архивных и делопроизводственных служб аппарата ЦК КПСС. Как пишет В. П. Тюнеев, «в составе рабочих групп Роскомархива они принимали непосредственное участие в концентрации архивных и делопроизводственных документов в доме 12 по ул. Куйбышева. Сюда из кабинетов, рабочих столов и сейфов работников ЦК КПСС и ЦК Компартии РСФСР архивисты в сжатые сроки, примерно за месяц, перевезли на тележках, перенесли на руках в общей сложности более 20 млн листов документов и материалов текущего делопроизводства в россыпи. Фактов уничтожения документов, учтенных в архивах ЦК КПСС или зарегистрированных в делопроизводственных картотеках его аппарата, выявлено не было ни тогда, ни позже»[778].

Кстати, тогда же произошло переселение Роскомархива в дом № 12 на ул. Куйбышева. То, что Роскомархив сменил адрес, означало не только расширение производственных площадей ЦГА РСФСР на Бережковской набережной, но и то, что поднимался статус архивного ведомства России, первым переехавшим в комплекс зданий бывшего ЦК КПСС.

Второй архив, комплектовавшийся документами Политбюро ЦК КПСС, сложился ещё в начале 20-х гг. Он был совершенно секретным, существенная часть его документов была в так называемых «особых папках» – высшей категории секретности, не отражённой в официальном советском законодательстве[779]. Часть архива располагалась в Кремле, в бывшей квартире Сталина. Его называли по-разному: кремлевский архив, сталинский архив, архив Политбюро. Официальное же название во внутреннем делопроизводстве ЦК КПСС – Архив 6-го сектора Общего отдела. Здесь хранились документы Политбюро и личные фонды высших партийных деятелей. Эти материалы предназначались для использования только в аппарате ЦК и только с санкции самого Генерального секретаря.

В результате провалилась попытка комиссии Верховного Совета СССР, возглавленной членом Политбюро А. Н. Яковлевым, получить в 1989-1990 гг. доступ к подлинникам секретных протоколов Пакта Риббентроп-Молотов, хранившихся в Архиве 6-го сектора Общего отдела. Без последствий было оставлено обращение кандидата в члены Политбюро министра обороны маршала Д. Т. Язова с просьбой разрешить группе военных историков использовать документы архива Политбюро для работы над исследованием по истории Великой Отечественной войны.

Указ Президента РСФСР «О партийных архивах» не распространялся на Архив Президента СССР, о чём сам Михаил Сергеевич Горбачев сообщил мне телефонным звонком. Так как СССР формально-юридически продолжал существовать, то особый статус этого архива, как Архива Президента СССР уцелел, и его документы тогда не поступили в ведомство Роскомархива. Позже, в начале 1992 г., Архив Политбюро – Архив Президента СССР стал Архивом Президента России.

Третий архив – это Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Архив располагался в сером здании на Пушкинской (сейчас – ул. Большая Дмитровка), украшенном барельефами Маркса, Энгельса и Ленина. Он создан в начале 20-х гг. историком-марксистом, академиком Д. Б. Рязановым. «По характеру деятельности и находившихся на хранении документов Центральный партийный архив являлся научно-историческим архивом КПСС, в отличие от текущего, оперативного архива ЦК партии, непосредственно входившего в структуру его аппарата», – отмечают авторы предисловия к путеводителю по фондам этого собрания[780].

Добавим, что, будучи научно-историческим собранием документов по истории партии, он комплектовался преимущественно по коллекционному принципу. В этот архив не поступали те документы, которые могли стать потенциально опасными для оценки в будущем исторической роли партии. Даже когда направлялись бумаги текущего делопроизводства ЦК КПСС, то и они поступали не в полном объёме – без «особых папок», многочисленных записок и аналитических материалов, прилагавшихся ко многим решениям Секретариата, Орг– и Политбюро ЦК. Сюда нередко отсылались копийные экземпляры, а подлинники продолжали сохранять в текущем архиве Общего отдела ЦК. Использование материалов Центрального партийного архива в полной мере подчинялось партийному регулированию, с той лишь разницей, что к ряду документов доступ мог быть санкционирован (а мог и не быть санкционирован) Политбюро ЦК.

Вместе с тем, источниковый потенциал бывшего Центрального партийного архива исключительно велик. Здесь сохранялись личные фонды Ленина, Сталина, ряда других руководителей партии, богатейшие фонды Коминтерна, документы делопроизводства Секретариата и Оргбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Этот архив по принципам организации хранения соответствовал стандартам советского архивоведения.

Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС был преобразован в Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории.

По предложению Роскомархива, на основе архива Общего отдела и документов других отделов ЦК КПСС был создан Центр хранения современной документации[781]. Параллельно с этим следовало организовать – через архивные органы в краях, областях и республиках России – приём и сохранность документов обкомов КПСС.

26 августа в автономные республики, края и области была отправлена телеграмма с поручением организовать передачу партархивов, текущих архивов рескомов, крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов в ведение архивных органов вместе со зданиями, сооружениями, штатной численностью и фондом оплаты труда. Предлагалось решить вопросы дополнительного финансирования архивных учреждений, охраны архивных фондов. В телеграмме указывалось, что партархивы должны войти в структуру республиканских, краевых и областных государственных архивов на правах архивохранилищ.

2 сентября 1991 г. Роскомархив направил указание местным архивным органам, которое предписывало:

Создать республиканские, краевые, областные центры документации новейшей истории, подведомственные архивным органам, на базе партархивов, занимаемых ими зданий и сооружений, штатной численности и фонда заработной платы;

Решить совместно с республиканскими, краевыми, областными финансовыми органами вопросы финансирования деятельности названных центров с учетом смет расходов и фактических затрат на содержание бывших партархивов;

Обеспечить подбор и расстановку кадров центров, проявив максимум внимания к специалистам бывших партархивов. Возложить на вновь назначенных руководителей персональную ответственность за сохранность принятых от парторганов и партархивов документов, а также учетного и научно-справочного аппарата к ним;

Прием дел должен быть организован с учетом местных особенностей. Обязателен поединичный прием комплекса учетного и научно-справочного аппарата, а также особо ценных документов, визуальный осмотр коробок (контейнеров). Проверка наличия фондов и дел проводится при необходимости по решению приемо-сдаточной комиссии;

Организовать прием в центры документации новейшей истории документов структурных подразделений республиканских комитетов, крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов КПСС и других фондообразователей, документы которых подлежали сдаче в партархивы. Эти документы могут приниматься на хранение в необработанном виде, систематизированные по организациям, структурным подразделениям. …

О результатах проведенной работы доложить Роскомархиву к 1 октября 1991 г.[782]

Вся эта поистине огромная работа по спасению документов партии – от текущего делопроизводства райкомов и обкомов до громадных документальных комплексов ЦК КПСС – шла под неусыпным общественным контролем, под беспрецедентным давлением отечественной и зарубежной прессы [783].

В ходе организации работы по принятию и использованию документов КПСС и КГБ возникало огромное число проблем, упиравшихся в отсутствие нормативно-правовой базы. Учитывая роль Верховного Совета РСФСР как законодательного органа, Роскомархив обратился в Президиум Верховного Совета с просьбой об образовании комиссии по организации передачи – приёма архивов КПСС и КГБ СССР на государственное хранение и их использованию. 14 октября 1991 г. вышло Постановление Президиума Верховного Совета, которым была создана эта комиссия, которую возглавил историк, генерал-полковник Д. А. Волкогонов (он был одновременно советником Президента Ельцина по вопросам обороны). Заместителем председателя комиссии был назначен Р. Г. Пихоя, председатель Комитета по делам архивов при Совете Министров РСФСР.

Членами комиссии стала большая группа народных депутатов РСФСР, отражавшая различные политические фракции; руководящие сотрудники Министерства безопасности, Службы внешней разведки, Роскомархива;

видные историки – академики И. Д. Ковальченко и Г. Н. Севостьянов, члены-корреспонденты АН СССР Η. Н. Покровский и Я. Н. Щапов; большая группа экспертов, представлявших общество «Мемориал», органы прессы; представители ряда министерств и ведомств.

Принципиально важно, что Постановление обязывало комиссию подготовить и представить на утверждение Президиума Верховного Совета РСФСР Временные регламенты – организации использования в научных и практических целях архивных документов КПСС и об архивных документах по КГБ, – которые должны были действовать до принятия законов РСФСР «Об архивном фонде РСФСР и архивах» и «О государственной тайне».

Слава богу, что у нас был подготовлен проект российского закона об архивах. Именно его положения легли в основу Временного регламента.

Перемены в стране неожиданно и по-своему закончили спор о праве России на центральные союзные архивы.

Союзная система управления разваливалась. Российское правительство было вынуждено передавать союзные структуры в российское ведение. 12 октября 1991 г. вышло Постановление Совета Министров РСФСР «О развитии архивного дела в РСФСР». В нём предписывалось:

1. Комитету по делам архивов при Совете Министров РСФСР принять от Главного архивного управления при Совете Министров СССР всю материально-техническую и финансово-экономическую базу указанного Главного управления и подведомственные ему центральные государственные архивы СССР\ научно-исследовательские организации и другие учреждения и предприятия, расположенные на территории РСФСР\ по состоянию на 1 сентября 1991 года.

2. Комитету но делам архивов при Совете Министров РСФСР:

обеспечить возможность использования документов государственных архивов, расположенных на территории РСФСР, учреждениями, организациями, предприятиями и гражданами союзных республик;

разработать совместно с Министерством экономики РСФСР и Министерством финансов РСФСР и представить в Совет Министров РСФСР предложения но программе развития архивного дела в РСФСР[784].

В тот же день вышло Постановление Совмина РСФСР «О Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории и Центре хранения современной документации». В нём сообщалось, что в соответствии с Указом Президента РСФСР от 24 августа 1991 г. «О партийных архивах» Совет Министров РСФСР постановил принять предложения Комитета по делам архивов при Совете Министров РСФСР о создании Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории на базе бывшего Центрального партийного архива Института теории и истории социализма ЦК КПСС; о создании Центра хранения современной документации на базе архивов бывшего аппарата ЦК КПСС; о сохранении в указанных учреждениях условий оплаты труда бывших архивных подразделений ЦК КПСС до проведения мероприятий по повышению заработной платы работников учреждений культуры и государственных архивов.

Комитету по делам архивов было поручено обеспечить возможность использования документов государственных архивов, расположенных на территории РСФСР, учреждениями, организациями, предприятиями и гражданами суверенных республик; разработать совместно с соответствующими российскими министерствами и представить в Совет Министров РСФСР предложения по программе развития архивного дела в РСФСР

На этом этапе архивного строительства речь шла о воссоздании системы российских архивов как существенной части культурного наследия республики.

Непосредственная работа по выполнению постановления была возложена на созданную Роскомархивом комиссию под руководством первого заместителя председателя комитета В. А. Тюнеева. Выступая на совещании перед руководителями областных архивных учреждений, В. А. Тюнеев подчеркнул, что принятое постановление Совмина не явилось неожиданностью. По его мнению, общий ход государственного строительства неизбежно подтолкнул к изменениям и в архивном строительстве. Вопрос этот ставился неоднократно, находя поддержку в республиканских органах, в то же время тормозился в союзных. Не было проявлено понимания важности этой проблемы и руководством Главархива СССР. В условиях возникшей конфронтации невозможно решать многие вопросы и это лишь вредит архивному делу[785].

Осень 1991 г. для Роскомархива была горячей. Проблемы сыпались одна за другой.

Требовались новые специалисты для архивного дела. Прежняя концепция архивного ведомства – прежде всего хранить – должна была быть сменена другой – сохранить и включить документы в научный и культурный оборот. Это уже другая задача. Для её решения требовались другие люди. Я обратился к коллегам-историкам из учреждений Академии наук. На работу в Роскомархив перешли К. В. Андерсон, В. Ю. Афиани, В. П. Козлов, С. В. Мироненко, Е. А. Тюрина.

Вторая проблема – это приём партийных архивов в республиках, краях и областях. Для местных архивистов – это необходимость собрать бумаги, текущее делопроизводство райкомов и обкомов, провести необходимые процедуры по приёму местных партийных архивов, обеспечить финансирование этой работы. В областных партийных архивах зачастую отсутствовали итоговые записи, дела фондов, карточки фондов. В Калужской области, например, были выявлены неучтёнными целые фонды, например, фонд «Партизанское движение», личный фонд первого секретаря обкома КПСС.

В большинстве областей сравнительно недавно были построены партийные архивы. Как правило, в них существовал определённый резерв архивных площадей. Для большинства архивных управлений появлялась возможность хоть отчасти расширить площади архивохранилищ.

Нужда в новых площадях была огромной. Начавшееся крушение союзных органов власти, переоформление и смена собственников прежде союзных предприятий приводило к тому, что ведомственные архивы оказывались лишними для новых хозяев, находивших для помещений архивов более полезное в экономическом смысле назначение. Архивы в буквальном смысле слова выбрасывали на улицу. При помощи Правительства Роскомархив требовал обеспечить от прежних собственников обеспечение сохранности документов, но в условиях административной неразберихи «крайними» оказывались архивисты, которые должны были отследить, что происходило с их «источниками комплектования», успеть принять меры по спасению архивов, найти место, куда поместить новые десятки и сотни тысяч архивных дел.

Это не снимало с архивов ответственности по удовлетворению социальных запросов, они должны были выдавать справки, подтверждать трудовой стаж, факты участия в боевых действиях и работы в тылу в годы войны и многое другое.

А у самих архивистов в регионах страны велись споры – нужны ли областные архивные отделы. Впрочем, их острота уходила в прошлое, когда в регионах началась огромная работа по приёму партийных архивов, документов ликвидированных предприятий и ведомств. Стало ясно, что никакой областной архив с такой работой не справится.

В Москве «завис» архив ЦК комсомола. На предложение Роскомархива передать архив и включить его документы в качестве отдельного фонда в один из Центров хранения документации директор комсомольского архива В. В. Хорунжий заявил, что указ Президента на него не распространяется. Но ВЛКСМ перестал существовать, архив финансировать стало некому, а потом его стали попросту выгонять из арендованного помещения…[786]В итоге, после многих сложностей, архив комсомола передали в Российский центр хранения и использования документов новейшей истории, то есть туда, куда Росархив предлагал передать с самого начала.

На станции Владивосток стоял эшелон с документами Центрального государственного архива Дальнего Востока, буквально выдранного из Томска в начале 1991 г. под давлением тогдашней заместительницы председателя Верховного Совета РСФСР, депутата от Владивостока С. П. Горячевой. Эта была авантюра – не было никаких условий для размещения архива, обеспечения его сохранности и использования документов. Роскомархив был решительно против этого волюнтаристского решения, но ничего сделать не смог, хотя делал всё, чтобы убедить: сначала подготовьте условия, а потом перевозите. Перевезли вопреки Роскомархиву[787]. Но ответственности за сохранность документов с Роскомархива это не снимало…

События архивной политики были во многом отражением политики союзной. Поражение августовского путча стало «плохой новостью» для союзных управленческих структур. На первый план выходил вопрос – что должно остаться в ведении Союза, а что – республик. 1 сентября состоялась встреча Горбачева с руководителями республик. На ней была достигнута договоренность заключить соглашение о сохранении единых Вооружённых сил и едином военно-стратегическом пространстве, радикальных реформах в армии, КГБ, МВД и прокуратуре. Говорилось о намерении подготовить и подписать договор о создании Союза суверенных государств.

Президент Ельцин принял решение лично возглавить Правительство в период реформ. Таким образом Роскомархив оказывался в прямом ведении Президента.

Остатки прежнего союзного Правительства сохранялись в Государственном совете СССР, работавшем под председательством Президента СССР при участии руководителей союзных республик. Первое заседание этого органа состоялось 11 октября 1991 г. Выступая, Горбачёв настаивал на возобновлении подготовки Договора о Союзе Суверенных Государств, заключении Экономического соглашения, сохранении единых Вооружённых сил. Такие предложения вызвали у участников встречи неоднозначную реакцию. Ельцин заявил, что Россия отказывается финансировать те союзные органы, которые не будут предусмотрены Договором[788].

Председатель Верховной Рады Украины Л. М. Кравчук был радикальнее. Он предупредил, что не может принимать участие в подготовке Союзного договора впредь до проведения на Украине референдума, на который были вынесены два вопроса: о выходе Украины из СССР и учреждении поста Президента Украины.

На втором заседании Государственного совета, 4 ноября, Ельцин критиковал союзный центр за то, что он пытается не замечать тех изменений, которые происходят в республиках в последние месяцы, и предупредил, что Россия пойдёт на резкое сокращение финансирования союзных ведомств; так, объём финансирования союзного Министерства иностранных дел будет уменьшен в 10 раз. Вместе с тем Ельцин настаивал, чтобы сохранилось единое управление Вооружёнными силами разваливавшегося СССР.

14 ноября на заседании Государственного совета состоялось бурное обсуждение проекта Союзного договора. Развернулся спор вокруг вопроса: союзное конфедеративное государство или конфедерация союзных государств. Горбачёв настаивал на союзном государстве, а когда не встретил поддержки, то пригрозил уходом. Его оппоненты – Ельцин, Шушкевич – предлагали другой вариант: конфедерацию государств, которая могла бы иметь единые вооружённые силы. Участники заседания Госсовета СССР согласовали текст последнего варианта Союзного договора, предусматривавшего государственное устройство Союза Суверенных Государств как конфедерацию, предусматривающую в будущем сохранение только трёх министерств.

Многозначительно, и как оказалось вскоре, совершенно точно обозначил будущее СССР Л. М. Кравчук в своём интервью, данном газете Труд 19 ноября 1991 г. «…И я думаю, – говорил Кравчук корреспонденту газеты, – что было бы неплохо именно сейчас, когда накопилась масса трудно решаемых проблем, …нескольким республикам, скажем, Украине, Беларуси и России выступить инициатором создания такого сообщества, в котором все входящие в него государства были бы равноправными… И решать их сообща, дружно, оставаясь государством без какого-либо политического центра»[789].

Такое отступление к политическим спорам внутри разваливающегося Советского государства представляется мне важным, так как без него трудно объяснить события, происходившие в союзной архивной отрасли. События в архивном деле России прямо и непосредственно влияли на ситуацию в других республиках. Следом за Россией, в большинстве республик были переданы в ведение архивных ведомств партархивы республиканских партийных организаций.

Постановление Совета Министров РСФСР «О развитии архивного дела в РСФСР» от 12 октября 1991 г. предписывало Роскомархиву принять союзные центральные архивы. Это решение имело очевидное влияние на союзное архивное ведомство.

19-20 ноября 1991 г. Главархив СССР собрал совещание руководителей органов управления архивным делом республик. На совещании были представлены: РСФСР, Украина, Грузия, Узбекистан, Туркменистан, Таджикистан, Беларусь, Казахстан, Армения, Кыргызстан. На этот раз Главархив СССР вынес на обсуждение проекты по созданию межреспубликанского совета по архивному делу, о центральных государственных архивах СССР и о финансировании архивного органа страны.

Начальник Главархива СССР Ф. М. Ваганов сообщил, что «сейчас идет упразднение ряда союзных министерств и ведомств, идет открытая и скрытая борьба за властные структуры. Государственный совет принял постановление, подписанное Горбачевым, о порядке рассмотрения вопросов о ликвидации союзных министерств и ведомств… Вопрос об организации архивного дела в условиях нового государственного устройства – непростой. …Какая система архивных учреждений должна быть в Союзе суверенных государств, мы должны посоветоваться»[790].

Мне пришлось возражать. Я сослался на то, что в последнем проекте Союзного договора, утверждённом на Госсовете 14 ноября 1991 г., предполагается сохранение только трёх союзных министерств. Остальные структуры ликвидируются. Существование союзного архивного ведомства не предусмотрено.

Возражая мне, Ваганов сослался на то, что «государственное устройство до конца не ясно. Правовой основой государственного устройства должен быть договор о политическом Союзе суверенных государств».

Ваганов и его коллеги из союзного главка не хотели видеть ни то, что произошло в политическом устройстве России, ни признать то, что происходит с так называемым «союзным центром», которому явно было не до архивов, культуры, образования…

3. П. Махарадзе, начальник Грузинского республиканского государственного архивно-производственного объединения «Мематиане», сообщил, что ни Грузия, ни Армения не подписали проект договора о Союзе суверенных государств. «Надо разобраться в этих вопросах: т. Ваганов одно говорит, т. Пихоя – другое. Все предложенные нам на рассмотрение документы составлены так, как будто не было постановления о передаче ЦГА СССР в ведение России. В этих документах нет ничего нового по сравнению с теми, которые мы рассматривали в апреле 1991 г. Все права, которые вы нам даете в этих документах, у нас уже есть. Дополнительно никаких прав архивным органам республик не предлагается и ничего от них не отбирается. Если будет создаваться межреспубликанский центр, то при ком он будет существовать? …Архивная служба будет жить так, как будет жить государство»[791].

Э. М. Савицкий, представлявший Беларусь, сослался на то, что его позиция согласована с его Правительством. «Мы исходили из того факта, что Главархив СССР упразднен. Полагаем, что должен быть создан новый орган управления архивным делом. Мы разработали положение о межгосударственном научно-методическом центре по архивному делу. …Финансироваться этот орган должен из средств тех республик, которые подпишут соответствующее соглашение. Нас беспокоит формулировка и. 2 в документе, зачитанном т. Пихоя, – документы должны быть доступны всем гражданам республик. Мы исходим из принципа недробимости фондов, но формулировка о доступности документов нас не устраивает, т. к. архивы не будут давать копировать фонд целиком. Я уже столкнулся с этим».

Представитель Казахстана В. М. Чупров высказался за сохранение союзного органа управления архивным делом. «Он нужен для координации научной, методической работы, руководства научными программами. В его ведении должен быть ВНИИДАД, передавать институт в ведение Роскомархива – нецелесообразно. …Этот орган должен управлять ЦГА СССР, НИЦКД СССР[792]. Мы не видим оснований, чтобы все это было в ведении российских архивных структур».

Б. В. Иваненко, начальник Главархива Украинской Республики, высказал свою озабоченность полной неопределенностью происходящего. «Никакой реакции президентских структур на проблему архивов нет. Союзный главк озабочен в основном своим выживанием. Передача архивов КГБ, партархивов главк не интересует. Нам трудно сейчас сориентироваться в отношении союзного архивного органа, т. к. не решены вопросы общего государственного устройства, на Украине также не решены проблемы государственного устройства. Создание союзной государственной структуры зависит от решения государственных властей. Главный вопрос сейчас в том, какой статус и новое положение ЦГА СССР. Вы знаете, как создавались фонды ЦГА СССР, как складывались эти архивы. Необходимо определить взаимоотношения ЦГА СССР с архивными учреждениями республик». По мнению Иваненко, «Межгосударственный совет по архивному делу – разумное предложение. Но ему также нужен рабочий аппарат, в Главархиве СССР есть опытные работники».

Μ. М. Моллаева, начальник Главархива Республики Туркменистан, высказалась за сохранение Главархива и против передачи России всех ЦГА СССР. «Этот вопрос, о ЦГА СССР, должен решаться с участием архивных органов республик, а не так, как поступило Правительство РСФСР».

Особенно примечательно было выступление 3. А. Дустмухамедова, начальника Главархива Республики Таджикистан. «Правительство и Главархив Республики Таджикистан возражают против Постановления СМ РСФСР от 12 октября 1991 г. “О развитии архивного дела в РСФСР”, – сообщил руководитель таджикских архивов. – У него нет правовой основы, чтобы относить документы ГАФ СССР к экономической основе суверенитета РСФСР. На президиуме Кабинета Министров Таджикистана обсудили вопрос о ЦГА СССР, правительство против того, чтобы ЦГА СССР переходили в ведение Роскомархива. Все должно быть согласовано с суверенными республиками, они на это имеют право. Ведь в ЦГА СССР есть документы по истории каждой республики, у нас же многих документов нет по истории нашей страны, которые хранятся в ЦГА СССР, и мы хотим иметь не равные права в пользовании этими документами (как предусматривает и. 2 постановления от 12 октября), а быть их полноправными хозяевами» (курсив мой. – Р. П.)[793].

К этой позиции присоединился Т. А. Абдыкаров (Кыргызстан). «Что касается ЦГА СССР, то фонды их уникальны, многих документов по истории страны у нас нет, они есть в ЦГА СССР (например, документы о земельных спорах, карты и планы земель и т. и.). Нет необходимости передавать ЦГА СССР в ведение одной республики (РСФСР). Пересъемка копий – это большой труд и деньги. Надо дать определенные права на эти документы и союзным республикам» (курсив мой. – Р. П.)[794].

Самые тревожные опасения стали реализовываться. Желание растащить центральные архивы «по национальным квартирам» проявилось со всей очевидностью. Бездействие и беспомощность союзного главка только стимулировали желание республик быть «полноправными хозяевами» документов Российской империи, союзного аппарата управления. Оставалось только радоваться, что уже принято Постановление российского Совмина от 12 октября 1991 г., уже включившее центральные архивы в российскую архивную систему.

Справедливость такого вывода подтверждается очень квалифицированным вопросом моего украинского друга Бориса Васильевича Иваненко. Он спросил Ваганова: «Как будут решаться вопросы финансирования?» Фёдор Михайлович Ваганов должен был признаться: «Этот вопрос еще не решен. Центральные государственные архивы СССР Роскомархив готов финансировать. Пока Минфин СССР не отказал в финансировании».

Мне осталось напомнить, что существование союзного Минфина не предусматривается.

Ваганов с горечью продолжил: «Вопрос о финансировании союзных архивных учреждений серьезный, но в стране некому на него ответить.

Нет правительства в стране. Россия знает, что она делает и зачем. Но Государственный совет СССР работает, возможно, он что-то сделает. Идет борьба не на жизнь, а на смерть по вопросам о государственном устройстве страны. Кто кого одолеет – не ясно».

Итог первого дня совещания подвёл В. А. Тюнеев, заместитель председателя Комитета по делам архивов РСФСР: «Позиция Роскомархива однозначна, она не может отличаться от позиции Правительства РСФСР. Постановлением СМ РСФСР от 12 октября Главархиву СССР отказано существовать на территории России и дано указание передать все, в том числе и ЦГА СССР, Роскомархиву. Каждое союзное ведомство может выступить с требованием его сохранения. Весь ход совещания свидетельствует о том, что мы не вправе сейчас решать все эти вопросы».

На следующем заседании, 20 ноября 1991 г., инициативу попыталась взять в свои руки В. А. Ильичёва, своего рода идейный лидер союзного главка. Она начала с того, что «Москва – столица не только России, но и Союза. Об архивном органе страны решать будет Государственный совет СССР. Орган управления архивным делом должен быть координирующим (в этом ни у кого нет сомнения), но другим и по численности, и по функциям. Структур в нем не будет, будут крупные специалисты, они будут координировать работу по направлениям. …Как специалисты, мы должны обосновать и обеспечить сохранение отрасли по архивному делу. Что касается ЦГА СССР, то в них есть документы и по истории суверенных республик. РСФСР не является правопреемником Российской империи, в ЦГА СССР сосредоточены документы Российской империи, территорий Кавказа и других, документы о деятельности армии. Правопреемником Российской империи является Союз государств. Так считают и ЦГА СССР[795]. …Финансироваться ЦГА СССР должны из союзного бюджета, его будут формировать все 10 республик. Этот вопрос будет рассматриваться на Государственном совете СССР. Как решится вопрос – не знаем, но профессиональную точку зрения мы должны высказать»[796].

Её коллега Э. С. Кузьмина предложила «подготовить короткое обращение нашего совещания с двумя пунктами:

1. О признании целесообразности функционирования координационного союзного архивного органа;

2. О целесообразности создания государственной ассоциации 12 ЦГА СССР, чтобы сохранить свой статус».

Эти предложения не только были открытым выражением неприятия постановления российского Правительства, но и создавали угрозы для будущего центральных архивов. Это был самый настоящий авантюризм.

Во-первых, какого государства будет эта ассоциация?

Во-вторых, кто станет финансировать нечто самодеятельное и никому не подчинённое?

В-третьих, в случае появления этот «кооператив из 12 архивов» будет растащен по республикам, что уже ясно проявилось в ходе предшествовавшего обсуждения.

Дальнейшее обсуждение свелось, пожалуй, к единственному вопросу: откуда деньги для архивов.

Процитирую стенограмму.

А. И. Чугунов: «Обращаюсь к вам с вопросом. Кто будет финансировать ВНИИДАД[797] с 1 декабря с. г.? …У нас на счету 19 тыс. рублей, а должно быть 400 тыс. Я должен искать другие формы существования института.

Р. Г. Пихоя (обращается к Ф. М. Ваганову): Можете ли вы обеспечить финансирование двух институтов, ЦГА СССР?

Э. С. Кузьмина: По решению правительства РСФСР Роскомархив нас взял, он и будет финансировать.

Р. Г. Пихоя: Нам нужно платить вам деньги, они у нас есть, но нужен акт о приеме-передаче. Я оставил акт т. Ваганову»[798].

До Беловежского соглашения оставалось 19 дней.

Союзные архивы, российские по происхождению, по истории формирования, по большей части по источникам комплектования – эти архивы возвращались под управление российского государства.

Огромный комплекс партийного делопроизводства был включён в состав Государственного архивного фонда.

Был разработан первый вариант российского Закона об архивах. Закон должен был гарантировать право всех желающих знать и изучать историю своей Родины, работать с документами архивов. Закон, в котором не должно было быть «серой зоны» чиновничьего (в т. ч. и архивно-чиновничьего) произвола. Чтобы там было ясно записано, что разрешено и что и почему запрещено. Чтобы не было документов кем-то «ограниченного доступа».

Было трудно, иногда страшно, очень интересно, потому что была надежда и уверенность, что дальше будет лучше. В том числе и для российского архивного дела.

Этим завершался первый этап реформ в архивном деле, этап поистине революционный.

2012 г.

Архивы в России. 1992-1993 годы[799]

Начнём с того, чем закончилась прежняя статья. 1991 год стал рубежом в истории страны. Начинался второй этап архивной революции. Основное содержание этого этапа:

• повышение государственного статуса архивной службы;

• доработка, согласование и принятие Закона Российской Федерации «Об Архивном фонде Российской Федерации и архивах»;

• принятие Временных регламентов, определявших доступ исследователей к документам;

• обеспечение социальных условий для сотрудников архивов и физической сохранности документов в обстановке галопирующей инфляции;

• информирование общества о прежде секретных документах, раскрывающих существенные страницы истории СССР;

• разработка концепции Постановления Совета Министров РФ «О государственном регулировании развития архивного дела в Российской Федерации».

Второй этап архивной революции завершился летом 1993 г. принятием Закона об архивах.

* * *

Начало 1992 года для российских архивистов ознаменовалось тем, что в тугой клубок заплелись и перепутались новые проблемы и старые беды архивной отрасли.

Перечислю лишь некоторые:

• дефицит бюджета архивов, как, впрочем, и всей бюджетной сферы в стране, ухудшение материального положения архивистов в условиях радикальной экономической реформы;

• необходимость срочно принимать и где-то размещать документы тысяч ликвидирующихся предприятий, ведомств, министерств;

• стремление обеспечить достойное место архивной отрасли в системе менявшихся органов государственной власти и управления страны;

• необходимость найти ответы на требование, звучавшее отовсюду – от Кремля и Верховного Совета до газет, отечественных и иностранных исследователей и журналистов – рассекретить архивы – и отсутствие нормативной и законодательной базы для этого;

• поток предложений о международном сотрудничестве и осознание необходимости соблюсти российские интересы и приоритеты…

Это далеко не всё, что спрессовалось в полтора года. Хронологическая последовательность изложения в этой статье будет нарушаться. Заранее прошу прощения у читателя. И, тем не менее, постараюсь выделить важнейшее, что происходило в архивном деле в эти в полном смысле драматические два года.

Арьергардные стычки за союзные архивы, в предыдущей статье я рассказал об острой борьбе за союзные архивы, когда столкнулись три подхода:

• союзных республик – поделить между собой всё союзное, в том числе и архивное наследие;

• Главархива СССР, пытавшегося продлить своё существование в новых политических условиях путём создания объединения союзных архивов как некоего автономного образования;

• Роскомархива – сохранить в России все архивы, которые оказались на её территории к 1991 г.

Напомню, что к 1991 г. путём заключения двухсторонних соглашений между архивными ведомствами России и Украины, Белоруссии, Латвии, Литвы, Эстонии были достигнуты договорённости, согласно которым утверждался принцип «чья земля – того архивы». Этот принцип был положен в основу переговорной позиции Роскомархива во взаимоотношениях с другими республиками.

После распада СССР споры о правах на союзные архивы переместились из архивного сообщества на политический уровень. В Протоколе совещания глав государств СНГ от 14 февраля 1992 г. министрам иностранных дел государств поручалось «подготовить документ о правопреемстве договоров, всей собственности, государственных архивов, долгов и активов бывшего Союза ССР» (курсив мой. – Р. П.)[800]. Реальность угрозы передела фондов союзных архивов была подтверждена «Соглашением о возвращении культурных и исторических ценностей государствам их происхождения», принятым в тот же день – 14 февраля 1992 г. подбор строки В преамбуле документа значилось: «возвращение народам их произведений искусства, памятников, музейных экспонатов, архивов, рукописей, документов и других раритетов культуры и истории будет служить благородной задаче возрождения национальных культур»[801]. Однако реализация этой «благородной задачи» почти автоматически вела к конфликтам. Протокол совещания глав государств не был подписан в этой части Президентом Б. Н. Ельциным. Договорённости не были ратифицированы Верховным Советом Российской Федерации.

Наличие ранее заключённых соглашений позволило найти выход из той сложнейшей ситуации, созданной появлением упомянутого выше Соглашения о возвращении культурных и исторических ценностей. В Минске 22-23 апреля 1992 г. состоялось совещание руководителей архивных служб республик бывшего Советского союза. На ней присутствовали представители Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии, Казахстана, Латвии, Литвы, Молдавии, России, Таджикистана, Узбекистана, Украины.

Переговоры были сложными, возникали острые дискуссии, но в результате возникло общее понимание необходимости гарантировать:

• доступ к архивам бывшего СССР;

• право копирования материалов бывших центральных архивов СССР для пополнения архивного фонда других республик;

• целостность и неделимость исторически сложившихся фондов;

• суверенитет государства по отношению к тем архивам, которые возникли и существовали на территории этих республик к 1991 г.

Итоги дискуссии и принятое в Минске соглашение были сообщены

политическому руководству стран СНГ. Мнение архивистов было учтено, и 6 июля 1992 г. в Москве главами государств СНГ было подписано специальное Соглашение о правопреемстве в отношении государственных архивов бывшего Союза ССР.

Этот документ закрыл споры о собственности на союзные архивы, провозгласив: «Стороны, исходя из принципа целостности и неделимости фондов, образовавшихся в результате деятельности высших государственных структур бывших Российской империи и Союза ССР, которые хранятся в государственных архивах, находящихся за пределами их территорий, не претендуют на право владения этими комплексами документальных материалов».

Положение, важнейшее для судеб центральных архивов дополнялось другим: «Стороны взаимно признают осуществленный в соответствии с их национальным законодательством переход под их юрисдикцию государственных архивов и других архивов союзного уровня, включая государственные отраслевые архивные фонды бывшего Союза ССР, находящиеся на их территории»[802].

Попытка экспертной комиссии из представителей государств-участников Содружества Независимых Государств возвратить в начале 1993 г. вопрос о разделе архивов в поле политических решений, вызвала резкое неприятие Государственной архивной службы России. 11 февраля 1993 г. архивная служба ответила на проект «Соглашения о Межгосударственной комиссии по проблемам собственности на культурные ценности, которые собраны в музеях, библиотеках, архивах и других хранилищах бывшего Союза СССР».

В ответе сообщалось, что, во-первых, Государственная архивная служба России считает необходимым, чтобы архивы были исключены из проекта Соглашения. Во-вторых, российские архивисты напоминали, что этот вопрос уже был рассмотрен на Совете Глав государств Содружества в Москве (июнь 1992 г.); что 6 июля 1992 г. главы десяти государств-членов СНГ подписали специальное Соглашение «О правопреемстве в отношении государственных архивов бывшего Союза ССР», в основу которого была положена концепция целостности в неделимости архивных фондов государств Содружества. «Таким образом, повторное рассмотрение вопроса об архивах на Совете Глав государств Содружества не вызывается необходимостью. Полагали бы целесообразным вывести архивы из вышеназванного Соглашения», – завершался ответ на проект Соглашения[803].

При внешней драматичности проблемы следует признать, что проблема правопреемства уже утрачивала для руководства Роскомархива свою актуальность.

Наваливались новые проблемы. Срочные. Неотложные.

Приём НОВЫХ документов. Радикальные перемены в экономике и системе государственного управления России повлекли за собой поток документации ликвидированных или приватизированных предприятий и ведомств. Закрывались многие заводы и НИИ. Министерства преобразовывались в акционерные общества. Прежние архивы новым хозяевам не были нужны. Зато нужны были площади, помещения, где раньше хранились служебные архивы. Документы в буквальном смысле выбрасывались на улицу. Нельзя сказать, что эта ситуация возникла внезапно. С момента создания 6 ноября 1991 г. Правительства реформ во главе с Б. Н. Ельциным и Е. Т. Гайдаром количество российских министерств было сокращено в несколько раз; с начала 1992 г. была запущена программа ускоренной приватизации государственных и муниципальных предприятий[804], следом за которой началось массовое изменение юридического статуса предприятий и учреждений.

Утрата ведомственных архивов с неизбежностью создавала опасные социальные последствия. В этом случае невозможно было бы установить производственный стаж работников, оформить пенсию, льготы и многое другое, жизненно важное для бывших и нынешних сотрудников приватизированных предприятий. Понятно и то, в случае гибели ведомственных документов сокращался источниковый потенциал архивов

По инициативе Роскомархива уже 14 ноября 1991 г. Правительство РСФСР приняло распоряжение № 8-Р об обеспечении сохранности документов ликвидированных министерств и ведомств СССР[805]. В распоряжении содержалось требование передать образовавшиеся в результате их деятельности документы, а также помещения для их хранения, штатную численность и фонд оплаты труда работников ведомственных архивов соответствующим органам государственного управления РСФСР, а при отсутствии – Роскомархиву.

Другим Указом Президент РСФСР обязал министерства и ведомства России, получавшие в свой состав бывшие союзные министерства и ведомства, обеспечить сохранность их архивов[806].

Эти указы создали необходимую правовую основу для сохранения документов из ведомственных архивов. Из 82 ликвидированных министерств и ведомств поступило более 5,6 млн дел, в том числе 0,97 млн дел постоянного хранения и 1,29 млн дел по личному составу. Сохранились 144 архивных помещения общей площадью 17,7 тыс. кв. м. и ставки для 135 архивистов. Конечно, за этим результатом стояли труд работников Роскомархива, прежде всего – В. П. Тюнеева, В. А. Еремченко, Г. Г. Бакалинской; сотрудников центральных архивов, куда поступали на постоянное хранение документы из ведомственных архивов (ЦГАОР, ЦГАНХ, ЦГАЛИ, ЦГА РФ), и непосредственно работников ведомственных архивов как бывших союзных, так и вновь образованных министерств и ведомств[807].

Большое значение имело постановление Правительства от 3 марта 1993 г. «О порядке ведомственного хранения документов и организации их в делопроизводстве». Установлено, что

центральные органы федеральной исполнительной власти, министерства, ведомства республик в составе Российской Федерации, государственные учреждения, организации и предприятия:

осуществляют временное хранение документов государственной части Архивного фонда Российской Федерации в создаваемых ими ведомственных архивах или других структурных подразделениях, на которые возлагаются соответствующие функции;

обеспечивают учет, сохранность, использование, своевременный отбор и подготовку документов государственной части Архивного фонда Российской Федерации к передаче на государственное хранение в соответствии с правилами, установленными Государственной архивной службой России;

передают документы государственной части Архивного фонда Российской Федерации в учреждения Государственной архивной службы России по истечении предельных сроков ведомственного хранения… Все работы, связанные с подготовкой и передачей документов на государственное хранение, выполняются за счет средств центральных органов федеральной исполнительной власти…[808]

Это постановление стало основой для заключения соглашений Росархива с министерствами и ведомствами, где предписывались конкретные требования обеспечения контроля над ведомственными архивами.

Другой серьёзной задачей архивного ведомства стало выполнение президентских указов от 24 августа 1991 г. о передаче на государственное хранение документов КГБ и КПСС[809].

Для приёма документов КГБ СССР и КПСС была создана специальная парламентская комиссия, которую возглавил Д. А. Волкогонов. В её состав вошли, кроме депутатов, большая группа историков и журналистов. Весьма обстоятельное изложение вопросов, обсуждавшихся на заседаниях этой комиссии, содержится в публикации одного из руководителей «Мемориала» Н. Петрова[810].

Пока в недрах комиссии бурно обсуждался порядок доступа к документам КПСС и КГБ, ситуация в стране стала быстро меняться. КПСС как политическая организация оказалась обречена. Её сменила Российская коммунистическая партия, утратившая все права на архивы КПСС. С проблемами, сложностями – процесс приёма и введения в научный оборот партийных архивов шёл относительно благополучно.

Совсем по-иному складывалась обстановка с передачей архивов КГБ в государственные архивы. Правовой основой должен был быть Указ Президента Б. Н. Ельцина от 24 августа 1991 г. о передаче, напомню, архивов центрального аппарата КГБ СССР «и его управлений в республиках в составе РСФСР, краях, областях, городах Москве и Ленинграде в ведение архивных органов РСФСР вместе с занимаемыми ими зданиями, сооружениями, штатной численностью и фондом оплаты труда».

Однако на практике выполнение этого указа стало тормозиться едва ли не с первых дней после его издания. Первая и главная причина состояла в том, что КГБ СССР, при всех его многочисленных реорганизациях, переименованиях, объединениях и разъединениях[811], по сути, сохранился и отнюдь не был намерен оставаться без своего ведомственного архива. С того момента, как структуры госбезопасности перешли в российское подчинение, у защитников сохранения ведомственного архива госбезопасности появились новые аргументы. Стало ясно, что получить архивы КГБ так, как были переданы архивы партии, уже не удастся.

В этих условиях удалось договориться с министром госбезопасности В. П. Баранниковым о некоем компромиссном варианте – об этапности передачи документов КГБ СССР на государственное хранение, что позволяло принять хотя бы часть документов. Так появилось совместное информационное письмо за подписями министра безопасности В. П. Баранникова и председателя Роскомархива Р. Г. Пихои от 3 февраля 1992 г. «О передаче архивов бывшего КГБ на государственное хранение». Письмо адресовалось руководителям республиканских, краевых, областных органов безопасности, начальникам управлений военной контрразведки и руководителям архивных органов республик, краёв и областей Российской Федерации, городов Москвы и Санкт-Петербурга. Сообщалось, что, в соответствии с Указом Президента и решением Комиссии Президиума Верховного Совета Российской Федерации по организации передачи-приёма архивов КПСС и КГБ от 23 января 1992 г., передаче на государственное хранение подлежали

«а) фильтрационные фонды;

б) архивно-следственные дела;

в) личные дела бывших сотрудников госбезопасности;

г) фонды секретного делопроизводства.

На первом этапе передаче подлежат документы групп „а“ и „б“». Письмо предписывало: «Передачу-прием фильтрационного и трофейного фонда и архивно-следственных дел на госхранение завершить не позднее 1.08.1992 г. Об исполнении доложить».

При выделении двух основных групп документов уже тогда было понятно, что последняя группа – личные дела сотрудников и фонды секретного делопроизводства – вряд ли будут переданы. Личные дела попадали под нормы охраны личной тайны.

Тем не менее с февраля 1992 г. архивные органы приступили к приёму фильтрационных и архивно-следственных дел, то есть архивных дел о реабилитированных. Приём документов КГБ шёл сложно.

На годичной коллегии Роскомархива в марте 1992 г. начальники областных и краевых архивных отделов • сетовали, «что установленные сроки передачи дел из КГБ не учитывают реальных возможностей на местах: не хватает помещений, необходимого оборудования, средств на научно-техническую обработку, методического обеспечения проводимых работ» (Н. И. Разгон, Алтайский край);

• отмечали опасность расшифровки агентурной сети, нерешённость вопросов со штатной численностью и фондом заработной платы работников архивов бывшего КГБ (Г. И. Черникова, Курская область).

Заведующий архивным отделом Вологодского облисполкома О. А. Наумова критиковала упомянутое письмо от 3 февраля 1992 г. По словам

О. А. Наумовой, этот документ не только не прояснил ситуацию с приёмом документов КГБ, а наоборот, запутал её. В письме, говорила она, «нет четкого разъяснения по документам личного состава, не определено, какие документы органов КГБ и за какие годы будут передаваться на го охранение, с учетом сроков их ведомственного хранения или нет? Например, судебные дела, документы по личному составу хранятся на месте 75 лет, т. е. на хранение в 1992 г. должны передаваться документы 1917-1920 гг., а не все документы. Как быть с документами по личному составу на внештатных сотрудников КГБ? Роскомархив и представители КГБ должны четко определиться по всем этим вопросам»[812].

Нужно отдать должное О. А. Наумовой. Она достаточно точно указала на те противоречия, которые были в нашей позиции по приёму документов КГБ. Это было понятно, впрочем, и авторам письма. За неясностями в письме скрывалось понимание того, что изменилось отношение политического руководства страны к будущему архивов КГБ.

Указ Президента об архивах КГБ фактически был отменён уже летом 1992 г. законами «О федеральных органах государственной безопасности» и «Об оперативно-розыскной деятельности в Российской Федерации»[813].

Первый из них определял, в частности, следующее. «Материалы архивов федеральных органов государственной безопасности, представляющие историческую и научную ценность, рассекречиваемые в соответствии с законодательством Российской Федерации, предоставляются для использования представителям науки, культуры, общественных объединений (организаций), средств массовой информации и гражданам в порядке, предусмотренном законодательством Российской Федерации о государственных архивах. Материалы федеральных органов государственной безопасности, содержащие сведения об их кадровом составе, лицах, оказывавших или оказывающих конфиденциальное содействие федеральным органам государственной безопасности, об используемых указанными органами методах и средствах решения оперативно-служебных задач, хранятся в архивах федеральных органов государственной безопасности».

Как не трудно заметить, архивы КГБ оставались на прежнем месте, за исключением тех документов, которые государственные архивные органы смогли получить в начале 1992 г. Порядок использования архивов КГБ, в конечном счёте, зависел от органов безопасности. Им предстояло рассекречивать документы «в соответствии с законодательством Российской Федерации»; выдавать «для использования представителям науки, культуры, общественных объединений (организаций), средств массовой информации и гражданам» или отказывать в этом.

Обращу внимание читателя и на то, что, в соответствии с Законом, оставались секретными данные «о методах и средствах решения оперативно-служебных задач». Расширительная трактовка этой нормы фактически закрывала доступ к большинству документов о массовых репрессиях 1920-1940-х гг., так как не сложно доказать, что в них содержатся данные об этих методах и средствах.

Иначе сложилась работа по приёму и обработке документов КПСС. Это было и просто, и сложно.

Просто – потому, что партийные документы были переданы на государственное хранение в течение очень короткого срока – в конце августа 1991 г. Архивы КПСС поступили в архивное ведомство вместе со зданиями и фондом оплаты труда сотрудников, что позволило сохранить квалифицированных сотрудников бывших партийных архивов. После этого политические наследники КПСС практически отказались от претензий на архивы.

А сложно – потому, что в течение десятилетий система партийных архивов развивалась независимо от государственной архивной службы, по своим собственным правилам. Сотрудники ВНИИДАДа, исследовавшие состояние научно-справочного аппарата бывших партийных архивов, писали: «Характерными ее (системы партархивов. – Р. П.) чертами являлись почти абсолютная закрытость от общества, строгие иерархичность и функционирование по определенным для каждого уровня правилам, четкая исполнительская дисциплина»[814].

Партийные архивы изначально были устроены не так, как государственные. Областные и краевые партархивы отличались от архивов ЦК КПСС, но и архивы 6-го и 7-го секторов Общего отдела ЦК (политбюро и секретариата) – от Центрального партийного архива ИМЛ при ЦК КПСС. Напомню, что архивы Общего отдела, где хранились документы, ценнейшие в историческом отношении, по сути, были тайными.

Принимая партийные документы на государственное хранение, необходимо было провести большую подготовительную работу – подготовить пользовательским научно-справочный аппарат, осуществить рассекречивание, создать условия для обеспечения сохранности.

В результате усилий сотрудников Центра современной документации, созданного на основе документации 7-го сектора ЦК (секретариата ЦК КПСС) и текущей документации аппарата ЦК, собранной в зданиях на Старой площади, весной 1992 г. был открыт читальный зал. С. В. Мироненко, тогда заместитель директора Центра хранения современной документации, писал в Отечественных архивах: «Со 2 марта начал работать читальный зал архива и первые исследователи, журналисты, представители общественности получили возможность изучать новейшую историю нашей страны на основе ранее совершенно недоступных и секретных документов КПСС. В распоряжении центра до 30 млн ед. хр. Его уникальные фонды охватывают период с 1952 по август 1991 г. Здесь хранятся протоколы заседаний секретариата ЦК КПСС и материалы к ним, документы отделов ЦК КПСС: организационной работы, идеологии и пропаганды, науки, культуры, торговли, промышленности…»[815].

Архивы бывшего ЦК КПСС открылись. Не полностью. С необходимостью рассекречивания огромных массивов документов. Без материалов, хранившихся в Архиве Президента. Документы так называемого 6-го сектора – архива Политбюро, «сталинского архива», позже – Президентского архива поступают в государственные архивы небольшими партиями до настоящего времени. Но они открылись. Прежде совершенно секретные, они стали доступны для учёных. Исследовательское поле для историков расширилось невероятно. Закончились ли разговоры о «недоступности архивов»? Нет[816]. Потому что спекуляции на эту тему служат и будут служить оправданием для умственной лености и нелюбви к работе с документами.

Деньги, которых нет. Новый, 1992 год начинался с безденежья. Денег не было в центральных архивах. Чуть лучше положение было с финансированием бывших партийных архивов. Там была сравнительно новая материальная база. Там не рвались трубы в хранилищах, не протекали крыши, не заливались документы. Там оставались какие-то деньги от переданного по Указу Президента фонда оплаты труда сотрудников бывших партархивов. В центральных архивах – слёзы! Старинные здания военноисторического архива в Лефортово, архива древних актов на Пироговке и исторического архива в Петербурге – прекрасные и разваливающиеся, требовали капитальных ремонтов. Гортехнадзор запретил использование лифтов в архивном городке на Большой Пироговской, 17, необходимо было менять кровли в нескольких архивах в Москве. Работа по созданию страхового фонда остановилась. Не было техники, плёнки, химикатов. Архивный городок в Москве и архив кинофотодокументов нуждались в технологическом обновлении и простом ремонте[817]. И самое тяжёлое – сотрудникам центральных архивов платили нищенские зарплаты, таявшие под напором инфляции.

В январе 1992 г. меня вызвали в архивный городок на общее собрание архивистов. Формально его организовал коллектив ЦГАОР, но фактически встретиться и спросить с председателя Роскомархива пришли архивисты и из архива экономики, и из ЦГАДА. О требованиях архивистов к архивной администрации ясное представление даёт резолюция общего собрания трудового коллектива ЦГАОР от 23 января 1992 г., оформленная по всем правилам, заверенная печатью архива. В резолюции, адресованной в Комитет по делам архивов и в московскую мэрию, сообщалось: «собрание сотрудников архива… констатирует резкое падение жизненного уровня сотрудников архивов, вплоть до обнищания».

Требования архивистов:

• установить должностные оклады за счёт бюджетных средств для сотрудников центральных государственных архивов с учётом прожиточного минимума в г. Москве в условиях инфляции;

• передать архивам площади, которые занимал в архивном городке Главархив СССР;

• увеличить финансирование материально-технического обеспечения архивов.

В случае непринятия своих требований архивисты угрожали забастовкой.

Из требований архивистов можно было скоро решить единственный вопрос – передать архивам помещения бывшего Главархива СССР, благо, что Роскомархив занял площади в здании бывшего ЦК КПСС на Старой площади, на Ильинке, 12. Надеяться на расширение бюджетного финансирования уже не приходилось. Шло падение оплаты труда. В условиях стремительно нараставшей инфляции зарплата выросла в номинальном исчислении с января 1992 по декабрь 1992 г. в 11,5 раз. Однако реальная заработная плата за 1992 год сократилась по отношению к концу 1991 г. более чем в два раза и составила около 40% по отношению к декабрьской зарплате 1991 г.[818]

Руководство Роскомархива обивало пороги в Правительстве, в Минэкономики, у курировавшего архивную отрасль заместителя министра М. Ю. Юсупова, пытаясь выпросить у него… не деньги! Хотя бы не сокращения и без того тощего бюджета в условиях секвестирования государственного бюджета. Напомню, что секвестирование – забытое ныне слово – означало отказ государства финансировать уже утверждённые прежде в бюджете статьи расходов. Казна финансировала только оплату труда, да и то время от времени уменьшала бюджетные деньги на 15-25%.

Положение было отчаянное.

Приходилось искать деньги везде, где только возможно было найти.

Инфляция увеличивала долги отрасли, а сокращение бюджета в очередной раз уменьшало возможности рассчитаться по долгам. Долги росли, расходы сокращались. Сетовать на тяжёлую ситуацию, оправдываться по принципу «всем тяжело» было бы просто безответственно. Роскомархив настойчиво добивался увеличения финансирования.

24 сентября 1992 г. Роскомархив писал исполнявшему обязанности Председателя Правительства РФ Е. Т. Гайдару о финансовом положении архивных учреждений в четвёртом квартале 1992 г. В письме сообщалось, что «выделенные ассигнования с учетом уровня заработной платы и цен в настоящее время покрывают всего 38% требуемых на IV квартал расходов». Не хватало:

• на зарплату сотрудникам федеральных архивов 35 млн руб.;

• по начислениям по оплате труда – 9,3 млн руб.;

• на хозяйственные расходы – 70,7 млн руб., в том числе: отопление – 13,4 млн руб., освещение – 1,2 млн руб., аренда – 12,4 млн руб.

Не было денег на охрану помещений, на реставрацию и обеспечение сохранности документов… «Практически выделяемые средства в сумме 13 161 тыс. руб. могут покрыть затраты только на зарплату и начисления на зарплату», – сообщалось в письме[819]. Добавлю – далеко не полностью.

Прошло 20 дней. Начальник отдела экономической и планово-финансовой работы, опытнейший и ответственный финансист Людмила Петровна Хвощ информировала, что ответа на это письмо не получено.

Просили помощи у Президента.

Письма были отосланы 29 мая, 6 августа, 25 декабря 1992 года[820]. Положительные резолюции Президента позволили получить от Правительства в ноябре 1992 г. 150 млн рублей на хозяйственные расходы и капитальный ремонт[821].

В последнем в 1992 г. письме Президенту в конце декабря Роскомархив информировал, что недофинансирование отрасли составило 222,9 млн рублей[822]. Справедливости ради следует отметить, что поручения Президента едва ли не были единственным средством некоторого ослабления финансовой петли.

Жизнь становилась труднее. С 1991 г. цены пошли вверх, взлетев уже в 1992 г. (см. таблицу 3).

Таблица 3

Средние цены на отдельные продовольственные товары

(на конец года; рублей за килограмм, литр)[823]

Как хотя бы частично смягчить последствия ухудшения материального положения архивистов? Прежде всего, надо было в максимальной степени использовать перевод сотрудников бюджетной сферы на новые условия оплаты, на единую тарифную сетку. Согласно ей, все виды труда в бюджетной сфере распределялись на 18 разрядов. Министерство труда Российской Федерации направило в Роскомархив проект Постановления Правительства об уровнях оплаты труда сотрудников бюджетной сферы. Однако предполагаемые условия оплаты вызвали наши возражения.

В письме, направленном в Минтруд 29 сентября 1992 г., Роскомархив настаивал: «намечаемая тарификация работников государственных архивов не соответствует возложенным на них обязанностям и предъявляемым к ним квалификационным требованиям…

В связи с тем, что архивные учреждения относятся к учреждениям и организациям науки и научного обслуживания, финансируются по разделу 202 «Наука» отдельным параграфом (§ 55) бюджетной классификации…, считаем необходимым выделить работников архивных учреждений в самостоятельный раздел, …повысить диапазон устанавливаемых разрядов»[824].

Далее в письме следовал перечень архивных должностей с нашими предложениями о размерах оплаты.

Эти предложения Роскомархива были практически полностью учтены в Постановлении Правительства РФ от 14 октября 1992 г. N 785 «О дифференциации в уровнях оплаты труда работников бюджетной сферы на основе Единой тарифной сетки», подписанном Президентом Б. Н. Ельциным. Учтено было и наше предложение о вычленении архивных учреждений в отдельный раздел классификации.

Процитирую этот документ[825]:

«Архивные учреждения

Главный специалист 11-14

Заведующие (начальники): отделами (секторами) по основной деятельности, лабораториями, архивохранилищами 11-14

Главный хранитель фондов 12-15

Директор (заведующий) архивного учреждения, директор филиала 10-16»

Что это значило? 16-й разряд присваивался директору академического института, ректору университета.

На некоторое время архивная отрасль по оплате труда оказалась конкурентоспособной по сравнению, прежде всего, с учреждениями Российской академии наук, рядовые сотрудники которой в новых условиях получали меньше, чем архивисты. Это позволило привлечь к работе в архивах очень квалифицированных работников.

Однако инфляция скоро догнала и уничтожила это кратковременное облегчение.

Росархив добился обсуждения в июле 1993 г. вопроса о государственной политике в архивном деле на Президиуме Правительства. (Подробнее об этом – ниже). Понятно, что вопрос о финансировании отрасли был одним из центральных. Это, в свою очередь, привело к тому, что Отдел науки, культуры и образования аппарата Правительства запросил Росархив о ходе финансирования в 1993 г. Ответ Росархива, сообщённый 18 августа

1993 г., содержит точную картину финансового состояния отрасли. В нём сообщалось: «Финансирование покрывает всего одну треть предельно ограниченных потребностей Федеральных архивов и осуществляется о большим опозданием, что создает социальную напряженность в коллективах. Повышение зарплаты в 2 раза в 01.04.93 г. и в 1,81 раза с 01.07.93 г. при открытии кредитов не учитывалось. Не обеспечивается должным образом финансирование основной функции архивов – сохранности документов Архивного Фонда России. Катастрофически не хватает средств на оплаты по договорам за милицейскую и пожарную охрану, коммунальные услуги, приобретение материалов и специального оборудования, необходимых для реставрации в создания страхового фонда уникальных и особоценных документов»[826].

К записке прилагалась справка о состоянии финансирования Росархива на 11.08.93 г. (в млн руб.)

Процитирую её[827].

Экономический кризис в России, шедший на фоне падения нефтяных цен, составлявших в 1993 г. от 13 до 15 долларов за баррель[828], не мог не влиять на состояние архивного дела в стране, и можно только выразить глубочайшую благодарность сотням архивистов в России, продолжавшим выполнять в этих условиях свои обязанности.

Международные соглашения о копировании документов. Роскомархив испытывал беспрецедентное давление прессы, отечественной и иностранной. Ждали исследователи, требовавшие открыть новые партийные архивы, передача которых в государственное ведение была одним из знаковых событий новой власти. И люди ждали реальных результатов этого события. Людей не волновало, что не было ещё правовой основы для использования документов, что требовалось элементарно организовать читальные залы там, где их прежде не было, подготовить для учёных необходимый научно-справочный аппарат. Они справедливо считали, что эти проблемы – проблемы ведомства.

В сложнейшей ситуации 1992 г. Роскомархив заключил несколько договоров о международном сотрудничестве. Самое квалифицированное исследование по истории их появления принадлежит, по моему мнению, начальнику отдела международных связей Росархива К. Г. Черненкову[829]. Речь идёт о проектах:

• по копированию и распространению документов по новейшей истории России совместно с Гуверовским институтом войны, революции и мира (США) и издательской компанией Чедвик-Хили ЛТД (т. и. «Гуверовский проект»);

• по копированию метрических книг для Генеалогического общества штата Юта (США).

Не останавливаясь на конкретных деталях этих соглашений, изложенных в статье К. Г. Черненкова, полагаю важным напомнить обстоятельства, повлиявшие на принятие решения о заключении этих договоров.

Прежде всего, хочу отметить беспрецедентное политическое давление, оказанное на Роскомархив, с настойчивыми предложениями о копировании документов КПСС, которые посыпались уже в первые дни после принятия Президентом Указа о передаче архивов КПСС на государственное хранение. Это давление шло от депутатов Верховного Совета, представителей Правительства, МИДа, известных диссидентов, пользовавшихся политической поддержкой в условиях крушения КПСС[830]. В английской Sandy Telegraph в ноябре 1991 г. появилась статья, в которой Норман Стоун, тогда профессор Оксфорда, объявил, что Президент России передал ему, Н. Стоуну, право монопольного изучения архивов ЦК КПСС на ближайшие два года. Эта хлестаковщина была бы смешной, если бы не воспринималось вполне серьёзно учёными коллегами этого профессора.

Поверить, что в России пытаются применить те же правила использования документов, что и в большинстве стран мира, было чрезвычайно трудно. Проще было убедить себя, что прежняя монополия «плохого парня» – КПСС – будет заменена монополией другого «парня» – политического противника КПСС, только похитрее и побогаче.

Немало учреждений или отдельных исследователей приезжали в Москву в конце 1991 – 1992 г. с предложениями решить все многочисленные проблемы архивной отрасли при условии предоставления им непременно «эксклюзивных прав на использование архивов КПСС и КГБ». По пути они раздавали устные и письменные заверения о неограниченных научных и финансовых ресурсах, правда, несколько позже выяснялось, что все они появятся после того, как им будут переданы пресловутые «эксклюзивные права…» Не стану даже перечислять те институции, отечественные и зарубежные, которые добивались, требовали, интриговали, угрожали, обвиняли меня «в непонимании политической ситуации» и необходимости срочно и тотально копировать архивы КПСС. Отчасти именно они стали в дальнейшем критиками и обвинителями руководства Роскомархива[831].

Считаю необходимым изложить мою позицию, которой я руководствовался в то время.

Я полагал, что,

• во-первых, Россия является преемницей СССР, а КПСС была важнейшей частью государственного аппарата. Поэтому отношение к документам КПСС должно быть таким же, как и документам государственного управления. Это предполагало необходимость анализа копируемых документов, исключающего возможность утечки реальных государственных секретов. Это обстоятельство решительно отличало мой подход от подхода В. Буковского, о чём он достаточно ясно написал в своём «Московском процессе»;

• во-вторых, возможность копирования части документов КПСС, обладающих огромным Источниковым потенциалом и служащих ценным свидетельством по политической (и не только!) истории СССР, должны стать доступными для отечественных и иностранных учёных;

• в-третьих, непременным условием договорённости о копировании должен стать паритетный характер соглашения. Он предполагал не только копирование российских архивов, но и получение такого же количества копий Россики из западного архива;

• наконец, но не в последнюю очередь, соглашение должно позволить решить ряд материальных проблем архивной отрасли в условиях сокращения государственного финансирования. За счёт западной стороны следовало создать собственный страховой фонд документов, микрофильмировать их в соответствии с действовавшими мировыми стандартами, а для этой цели надо было получить современные аппараты для микрофильмирования, плёнки, расходные материалы. Поэтому в качестве партнера был избран Гуверовский институт, располагающий одной из лучших за границами нашей страны коллекцией Россики.

Соглашение предполагало одновременное микрофильмирование ряда фондов Гуверовского института войны, революции и мира и трёх российских архивов: Государственного архива Российской Федерации, Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (ныне РГАСПИ) и Российского центра современной документации (ныне РГАНИ). Зарубежными партнерами по проекту были названный Гуверовский институт (Стэнфорд, США) и издательская фирма «Чедвик-Хили ЛТД» (Кембридж, Великобритания), специализировавшаяся на изготовлении микрофильмов архивных документов. В соглашении устанавливалось, что Гуверовский институт будет представлять, по выбору российской стороны, равный объём микрокопий своего архива[832].

Российская сторона оставляла себе плёнку (master-copy), которая могла служить основой для последующего копирования и создания страховых копий; копии всех (российских и американских) документов передавались в ГА РФ и в научно-техническую библиотеку Сибирского отделения РАН; в США – в Гуверовский институт и Библиотеку Конгресса США. Для отбора материалов с целью копирования был согласован состав редакционного комитета, куда вошли, в частности, академик Η. Н. Покровский и член-корреспондент РАН Д. А. Волкогонов. В соответствии с этим договором российская сторона получала в свою собственность микрофильмирующую аппаратуру (после завершения проекта), страховые и пользовательские копии всех произведённых микрофильмов, копии Русской коллекции Гуверовского института, а также соответствующие финансовые выплаты и отчисления от продаж.

Работа по копированию оплачивалась американской стороной. Деньги, полученные за осуществление этого проекта, буквально кормили сотрудников федеральных архивов, в том числе не занятых в проекте, в трудные месяцы 1992 и 1993 гг., когда проходило секвестирование заработной платы в архивах.

За период с 1992 по 1996 (а для ГАРФа – 2005 год) по всем трём архивам-участникам проекта было произведено около 14,5 млн кадров микрофильмов документов и описей архивов. Из них на ГАРФ приходится около 9,5 млн кадров, на РГАСПИ – около 3,5 млн кадров, на РГАНИ – около 1,47 млн кадров[833]. Российская сторона получила от реализации этого проекта около 3 млн долларов – более чем существенно в условиях 1992-1995 гг.

В центральной российской прессе был опубликован ряд критических статей, в которых руководителя архивного управления обвиняли в том, что «он подписал не только финансово невыгодный договор, но и согласился на условия, при которых микрофильмы документов будут скорее доступны в США, чем в самой России». Сам договор о микрофильмировании был назван «победой коммерции над наукой», указывалось на то, что «американцы и британцы выставили на продажу большую часть московских архивов, а российские историки чувствуют себя обманутыми»[834].

Прошло время. Стало ясно то, что и во время заключения договора было понятно для тех, кто хотел понять, а не спекулировать на извечной российской фобии – пугать иностранцами. Документы копировали, а не продавали. Ни одна бумажка не сменила места своего хранения. Документы стали (и оставались) доступными для всех исследователей. Более того, доступность этих документов стала больше, чем раньше. Информационная база российских архивов выросла за счёт того, что в Москве и Новосибирске появились копии документов Гуверовского архива. Добавлю к этому создание и обновление страхового фонда, то есть улучшение сохранности документов, оснащение ряда архивов современной копировальной техникой.

Я был и остаюсь решительным противником рассуждений о необходимости создания «приоритетных условий для отечественных учёных». За благостной формулировкой скрывается стремление оправдать лень и неразворотливость той части людей, для которых появление новых источников, расширение доступа к документам – это головная боль и покушение на прежнюю монополию в науке. Убеждён: наука конкурентна по своей природе. Там, где конкуренция заканчивается, начинается кризис науки.

Архивное ведомство в системе государственного управления.

Место архивного ведомства в системе государственного управления – ясное свидетельство отношения к историческому наследию государственной власти на каждом этапе её деятельности. В ноябре 1990 г. ГАУ при Совмине РСФСР было преобразовано в Комитет по делам архивов при Совмине РСФСР, а с ноября 1991 г. – в Комитет по делам архивов при Правительстве Российской Федерации. Параллельно с этим шло расширение полномочий органа управления архивным делом, роста количества объектов управления. Напомню, что с осени 1991 г. Роскомархив должен был принять под своё управление всё хозяйство союзного Главархива и партийные архивы ЦК КПСС, местных партийных организаций на территории России.

Осенью 1992 г. началась подготовка к очередной реорганизации системы государственного управления. Предполагалось преобразовать Роскомархив в федеральную службу Это вынудило меня обратиться 22 сентября 1992 г. к Президенту с запиской «О месте Роскомархива в системе центральных органов федеральной исполнительной власти». Там сообщалось, что в проекте Указа «О системе центральных органов федеральной исполнительной власти…» предусмотрено преобразование Комитета по делам архивов при Правительстве в Федеральную службу архивов. Это предложение, на наш взгляд, не может быть принято, так как служба, в отличие от комитета, не наделяется функциями межведомственного контроля. Постановлением Правительства РФ от 15 января 1992 г. «Вопросы Комитета по делам архивов при Правительстве Российской Федерации» на Роскомархив возложены обязанности государственного регулирования развития архивного дела в Российской Федерации, ответственности за его состояние…»[835].

Результатом этого обращения стало то, что архивная служба получила особый статус – она была преобразована не в федеральную, а в Государственную архивную службу[836]. Функции межведомственного контроля были закреплены сохранены.

Постановлением Правительства Российской Федерации от 22 декабря 1992 г. утверждено Положение о Государственной архивной службе. Государственная архивная служба Российской Федерации (Росархив) определялась как центральный орган федеральной исполнительной власти, осуществляющий государственную политику в области архивного дела и геральдики. Среди его межведомственных функций были объявлены:

• государственное регулирование развития архивного дела и научно-технический прогресс в этой области,

• единая политика в вопросах создания и использования официальных государственных символов,

• координация деятельности центральных органов федеральной исполнительной власти в области архивного дела, геральдики и организации документов в делопроизводстве,

• развитие совместно с центральными органами федеральной исполнительной власти государственной системы делопроизводства и унифицированных систем документации; взаимодействие по этим вопросам с органами исполнительной власти республик в составе Российской Федерации, краев, областей, автономных образований, городов Москвы и Санкт-Петербурга.

Росархиву было представлено право:

• получать от центральных органов федеральной исполнительной власти, учреждений, организаций и предприятий, независимо от их ведомственной подчиненности и форм собственности, необходимые материалы о работе архивов и об организации документов в делопроизводстве;

• заслушивать представителей центральных органов федеральной исполнительной власти, учреждений, организаций и предприятий по вопросам работы архивов и организации документов в делопроизводстве, а также по вопросам геральдики;

• давать, в пределах своей компетенции, центральным органам федеральной исполнительной власти, учреждениям, организациям и предприятиям обязательные для исполнения письменные указания по работе архивов и организации документов в делопроизводстве, а также по вопросам геральдики.

В Росархиве вводилась должность Руководителя – Главного государственного архивиста России, назначаемого и освобождаемого от должности Президентом Российской Федерации.

Росархив перешел в непосредственное подчинение Президента, в число так называемых «ведомств под звездочкой» – наряду с МИДом, Минобороны, ФСК и рядом других.

С 1992 г. руководство архивной отрасли начало долгую борьбу за отнесение архивной службы к виду государственной службы. Обращаясь к Правительству, мы писали, что «основную часть хранящихся документов Архивного фонда России составляют акты органов государственной власти и органов государственного управления…». Обеспечение органов государственной власти документной информации – это важнейшая обязанность архивистов. Мы обращали внимание на то, что сотрудники ведомственных архивов – аппарата Правительства, Администрации Президента, министерств и федеральных ведомств уже являются госслужащими, а сотрудники федеральных архивов, которые хранят и обеспечивают использование несравненно большего комплекса документов государственного аппарата, тех же министерств и ведомств – не являются государственными служащими. Мы обращали внимание на то, что речь идет о сравнительно небольшом количестве человек. В 1992 г. насчитывалось 9 951 человек, из которых 3 535 работали в федеральных архивах и центрах документации, а остальные – в республиканских, краевых и областных архивах.

Мы ссылались на международную практику, на опыт государственных архивов США, ФРГ, Франции, сотрудники которых являются государственными служащими в своих странах[837].

Убеждён в том, что именно принадлежность к государственной службе должна радикально и позитивно изменить статус архивиста в России.

Нельзя не отметить ещё один важный документ, прямо повлиявший на архивную отрасль. 12 ноября 1992 г. был издан Указ Президента РФ № 1352 «О закреплении имущества за органами и учреждениями Государственной архивной службы России». В нём говорилось: «В целях обеспечения сохранности документов Архивного фонда Российской Федерации и укрепления материально-технической базы органов и учреждений Государственной архивной службы России постановляю:

1. Установить, что имущество, в том числе недвижимое, находящееся или передаваемое в оперативное управление органам и учреждениям Государственной архивной службы России, закрепляется за ними на праве бессрочного владения, пользования и распоряжения им.

2. Запретить собственникам закрепленного за органами и учреждениями Государственной архивной службы России имущества, передаваемого им в оперативное управление, изымать это имущество или перераспределять его между другими созданными ими юридическими лицами»[838].

Понятно, что этот Указ стал средством стабилизации и укрепления архивной отрасли, только что принявшей в свой состав по всей стране и в Москве многие десятки зданий бывших партийных архивов. Подчеркну: право архивной отрасли на бессрочное владение, пользование и распоряжение своим имуществом в дальнейшем с большим трудом и спорами вошло в Закон об архивах, и ссылка на действующий Указ была серьёзным аргументом в нашу пользу.

Архивная служба и обеспечение органов власти исторической информацией. В предыдущей статье я уже писал, что Росархив стал инициатором возвращения исторической геральдики. 5 ноября 1990 г. было принято Постановление о создании Государственного герба и Государственного флага, я был назначен председателем Правительственной комиссии по созданию герба и флага.

В структуре Роскомархива был создана (20 февраля 1992 г.) Государственная геральдическая служба РФ, которую возглавил по совместительству известный геральдист, заместитель директора Государственного Эрмитажа Г. В. Вилинбахов. 22 декабря 1992 г. она была преобразована в Управление геральдики Государственной архивной службы России. Ход работы над Государственными гербом и флагом и президентским штандартом описаны в книге Георгия Вадимовича[839].

В 1994 г. по предложению Росархива в структуре Администрации Президента была создана Государственная герольдия. Отмечу только, что деятельность по созданию герба и флага шла под пристальным вниманием общества и прессы и завершилась тем, что 30 ноября 1993 г. Президент Б.Н. Ельцин утвердил новый государственный герб.

Огромный объём исторической информации потребовался с мая по ноябрь 1992 г. для Конституционного суда, исследовавшего так называемое «Дело КПСС», или, точнее, «Дело о проверке конституционности Указов Президента Российской Федерации от 23 августа 1991 г. «О приостановлении деятельности Коммунистической партии РСФСР», от 25 августа 1991 г. «Об имуществе КПСС и Коммунистической партии РСФСР» и от 6 ноября 1991 г. «О деятельности КПСС и КП РФ», а также о проверке конституционности КПСС и КП РСФСР».

Для нужд Конституционного суда была проведена громадная работа по выявлению документов и их рассекречиванию в архивах Секретариата и Политбюро ЦК КПСС. Достаточно сказать, что в ходе этой работы были обнаружены подлинники докладной записки наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии И. В. Сталину с предложением поручить НКВД СССР рассмотреть в особом порядке дела на польских граждан, содержащихся в лагерях для военнопленных НКВД СССР и тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии, датируемой мартом 1940 г. и выписка из протокола №13 заседания Политбюро ЦК ВКП (б) «Вопрос НКВД СССР» (пункт 144) от 5 марта 1940 г., которыми санкционировался бессудный расстрел польских пленных[840].

В процессе выявления документов мне было поручено докладывать важнейшие документы Президенту. Так, пришлось выполнить поручение Президента и в качестве его специального посланника доставить 14 октября 1992 г. копии так называемых «катынских документов» Президенту Польши Л. Валенсе.

Эти и многие другие поручения, которые выполнялись в 1992-1995 гг. для Президента и Правительства, служили дополнительным доказательством важности Росархива для органов государственной власти и позволяли более успешно решать ряд насущных вопросов архивной жизни новой России.

Создание нормативно-законодательной базы архивной отрасли. Рассекречивание. Грифы секретности имели до 90% партийных и до 20 % документов федеральных архивов. Оставались засекреченными материалы 50-, 60– и даже 70-летних сроков давности. Полностью были засекречены все данные о массовых репрессиях, большинство сведений о деятельности высших органов госаппарата, партии.

Архивисты на некоторое время оказались в двусмысленном положении – они были в равной степени уязвимы для критики и в том случае, когда выдают считавшиеся прежде секретными материалы, и в том, когда пытаются руководствоваться старыми инструкциями и ограничениями. Выходом из создавшегося положения стало не только принятие упомянутого выше Постановления Верховного Совета, но и создание специальной Комиссии по архивам под руководством заместителя Председателя Правительства РФ Μ. Н. Полторанина, которая рассматривала наиболее сложные документы, созданные, как правило, сравнительно недавно.

Ситуация, сложившаяся после августа 1991 г., заставила нас обратиться в Верховный Совет для того, чтобы была создана специальная комиссия по приёму-передаче архивов КПСС и КГБ. Такая комиссия была создана Президиумом ВС. Ее возглавил Д. А. Волкогонов.

Комиссия подготовила совместно с Роскомархивом «Временные правила доступа и использования к архивным документам», которые в основном базировались на положениях проекта закона. Эти правила были утверждены Верховным Советом 18 июня 1992 г. Был установлен 30-летний срок секретности для государственных документов, 75-летний для документов, содержащих тайну личной жизни. Постановление установило равные права доступа к архивным материалам для российских и иностранных исследователей. Эти нормы в полной мере соответствовали международной практике. Благодаря постановлению Верховного Совета впервые появилась правовая основа для деятельности архивов, хотя оно далеко не исчерпывала содержание будущих Основ законодательства РФ «Об Архивном фонде Российской Федерации и архивах».

Работа над созданием проекта Закона растянулась на 1991-1992 гг. Непосредственное участие в разработке принимали участие Руководитель Росархива Р. Г. Пихоя, заместители Руководителя Росархива В. А. Тюнеев, В. И. Абрамов, А. С. Прокопенко, В. П. Козлов, начальник отдела Росархива А. Н. Артизов, профессор РГГУ Б. С. Илизаров, Председатель Археографической комиссии РАН, академик РАО С. О. Шмидт, член-корреспондент РАН Я. Н. Щапов.

Всю вторую половину 1992 и первую половину 1993 г. заняла работа с Верховным Советом Российской Федерации. Верховный Совет уже тогда раздирался острыми политическими спорами, едва ли не основным вектором политического процесса стало противостояние президентской и представительной властей. Росархив был частью президентской власти. Тем важнее было отвести будущий Закон от политической суеты. Я и мои коллеги работали со всеми фракциями – от ЛДПР и коммунистов до Демократической России и «Смены – новой политики». Нужно отдать должное депутатам – они понимали важность этого закона для России[841].

Закон был принят и 7 июля 1993 г. подписан Президентом. Впервые в истории нашей Родины появился закон об архивах.

Полагаю, что принятием этого закона завершается второй – самый трудный и самый важный период архивной революции в России.

2012 г.

Завершение. 1994-1995 годы[842]

Третий этап «архивной революции» я датирую временем с середины 1993 г. (Закон об архивах, политико-конституционный кризис августа-декабря 1993 г., принятие новой Конституции России) – до 1996 г. (значительные изменения в деятельности Росархива: снижение статуса Государственной архивной службы, утрата ею прямой подчинённости Президенту РФ и преобразование в Федеральную архивную службу). Эту пору отличают

• осложнение позиций исполнительной власти под воздействием думской оппозиции и, как следствие, усиление критики деятельности Росархива при рассекречивании документов и в области международного сотрудничества;

• нарастание проблем, связанных с рассекречиванием партийных документов, и создание в Администрации Президента комиссии по рассекречиванию документов КПСС;

• попытки Росархива распространить статус госслужащего на сотрудников Государственной архивной службы.

* * *

Вторая половина 1993 г., казалось, не предполагала проблем в грядущем, 1994 году. В 1992 – первой половине 1993 г. аппарату Росархива удалось решить две стратегически важные задачи:

Во-первых, согласовать в многочисленных фракциях, комитетах и комиссиях Верховного Совета проекта Закона «Об Архивном фонде Российской Федерации и архивах» и принятие этого Закона. Удалось заручиться поддержкой большинства депутатов. Закон был принят 7 июля 1993 г., перед парламентскими каникулами и, как позже оказалось, он стал одним из последних законов вскоре разогнанного Верховного Совета[843].

В Постановлении Верховного Совета Российской Федерации «О порядке введения в действие законодательства Российской Федерации об Архивном фонде Российской Федерации и архивах» Совету Министров – Правительству Российской Федерации предписывалось:

«до 1 августа 1993 года представить в Верховный Совет Российской Федерации предложения об установлении уголовной и административной ответственности за порчу, уничтожение, хищение, незаконную скупку, продажу, приобретение и вывоз архивных документов;

до 1 сентября 1993 года привести действующие нормативные акты об архивном деле в Российской Федерации в соответствие с указанными Основами»[844].

Во-вторых, на этот год пришлось завершение (как тогда казалось) подготовки и принятия правительственного документа – «Программы развития архивного дела в Российской Федерации до 2000 г.».

Этот документ готовился долго и тщательно. Его подготовкой занимался тогдашний начальник отдела анализа и регулирования развития архивного дела А. Н. Артизов. Появлению решения Правительства предшествовали консультации и споры как в аппарате Правительства, так и непосредственно на заседаниях Правительства во время обсуждения вопросов, в разной степени касавшихся архивной отрасли. Целый ряд вопросов были согласованы с министерствами и ведомствами, обладавшими ведомственным правом хранения документов.

Наконец, 23 августа 1993 г. Совет Министров – Правительство Российской Федерации приняло Постановление № 838 «О реализации государственной политики в архивном деле». Позволю себе достаточно полно изложить содержание этого документа, ставшего, по моему мнению, едва ли не самым важным программным документом в истории российского архивного дела. Другое дело, что многие положения этой программы остались нереализованными по причинам, о которых я скажу ниже.

Преамбула документа гласила: «в целях реализации единой государственной политики в архивном деле, направленной на сохранение, пополнение и использование Архивного фонда Российской Федерации, являющегося неотъемлемой частью историко-культурного наследия народов Российской Федерации, улучшения обеспечения органов государственной власти, учреждений, организаций и предприятий ретроспективной документной информацией, а также удовлетворения законных прав и интересов граждан» Правительство Российской Федерации постановило: «…центральным органам федеральной исполнительной власти, органам исполнительной власти республик в составе Российской Федерации, автономной области, автономных округов, краев, областей, городов Москвы и Санкт-Петербурга принять меры по усилению государственного влияния на развитие архивного дела, улучшению деятельности государственных и ведомственных архивов, укреплению их материально-технической базы и финансового положения, обеспечению кадрами, социальной защищенности работников архивных учреждений».

Государственную архивную службу России обязывали:

«представить в 3-месячный срок на утверждение Совета министров – Правительства Российской Федерации проект Положения об Архивном фонде Российской Федерации, определяющего порядок организации хранения и использования архивных документов; …

расширить использование документов Архивного фонда Российской Федерации для объективного изучения и освещения отечественной истории, раскрытия демократического облика новой России. Завершить в основном в 1993 году работу государственных архивов и центров документации по снятию необоснованных ограничений на использование архивных фондов и рассекречивание архивных документов по 1962 год включительно в соответствии с действующим законодательством».

Правительство устанавливало порядок взаимоотношения архивной службы с фондообразователями – министерствами, ведомствами, промышленными предприятиями.

Архивной службе полагалось, в частности:

«усилить контроль за состоянием архивного дела и организацией документов в делопроизводстве государственных учреждений, организаций и предприятий, работой государственных и ведомственных архивов по отбору документов на государственное хранение…;

внести в IV квартале 1993 г. на рассмотрение Совета Министров – Правительства Российской Федерации предложения по вопросам улучшения организации хранения документов по личному составу учреждений, организаций и предприятий и использования их при рассмотрении социально-правовых запросов граждан…»

Министерству печати и информации, Министерству культуры и Комитету РФ по кинематографии было предписано в 3-месячный срок «…рассмотреть и согласовать с Государственной архивной службой России порядок передачи на государственное хранение киновидеофотодокументов… государственных киновидеотелестудий, информационных агентств и редакций периодических изданий…»

Исключительное значение имели те разделы документа, в которых речь шла о финансировании архивной отрасли и развитии её материальной базы. Постановление обязывало «выделить Государственной архивной службе России в III квартале 1993 г. из резервного фонда Правительства Российской Федерации на ликвидацию последствий чрезвычайных ситуаций 586 млн руб. для проведения работ по предотвращению аварийных ситуаций в архивохранилищах и укрепления их противопожарной безопасности.

…Министерству финансов Российской Федерации и Министерству науки и технической политики Российской Федерации, – гласило Постановление, – предусматривать начиная с 1994 года увеличение ассигнований на содержание федеральных государственных архивов и центров документации, капитальный ремонт и охрану занимаемых ими зданий, приобретение реставрационного, микрофильмирующего, копировально-множительного и другого оборудования для обеспечения сохранности и использования документов». А Министерству науки и технической политики следовало предусмотреть с 1994 г. финансирование программы «Информатизация государственных архивов Российской Федерации» как составной части программы «Информатизация России».

Госкомитет по управлению государственным имуществом отвечал за сохранность и передачу архивных документов реорганизованных и ликвидированных ведомств и промышленных предприятий. Названному ведомству предписывалось «рассмотреть в месячный срок вопрос о предоставлении Государственной архивной службе России служебного помещения площадью не менее 7 тыс. кв. метров для использования его под архивохранилище».

Министерство экономики должно было предусмотреть «выделение Государственной архивной службе России лимитов централизованных капитальных вложений на реконструкцию и строительство объектов подведомственных архивных учреждений, относящихся к федеральной собственности; рассмотреть предложения Государственной архивной службы России… о реконструкции архитектурных ансамблей, занимаемых Российским государственным историческим архивом и Российским государственным военно-историческим архивом».

Принципиальное значение имело поручение Правительства Министерству труда и Министерству финансов «в месячный срок рассмотреть вопрос о введении надбавок за выслугу лет работникам государственных архивных учреждений и внести предложения в Совет министров – Правительство Российской Федерации».

Государственной архивной службе России, Минфину и Государственной налоговой службе поручалось «в месячный срок подготовить для представления в Верховный Совет Российской Федерации предложения об освобождении учреждений Государственной архивной службы России от налога на прибыль и земельного налога…, а также от налога на добавленную стоимость при оказании архивных услуг»[845].

Я подробно процитировал это постановление Правительства, так как в нём содержались положения, которые, в случае их выполнения, могли решить все основные проблемы архивной отрасли.

Однако надеждам, подкреплённым решениями Правительства, не суждено было свершиться. Спустя месяц, с 21 сентября 1993 г. страна погрузилась в глубокий политико-конституционный кризис. Президент издал Указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации». Этим указом Президент распускал Съезд народных депутатов и Верховный совет, объявлял о проведении референдума по проекту новой Конституции и выборах Государственную Думу 11-12 декабря 1993 года.

Во всем многообразии проблем, порождённых политико-конституционным кризисом, была и архивная тема. В разгар конфликта мне пришлось обратиться к Президенту с предложением об обеспечении сохранности архива и текущей документации Съезда и Верховного Совета РФ. Историческая важность этих документов была очевидна.

Противостояние Президента и Верховного Совета поставило страну на грань гражданской войны. 2 октября в Москве начались бои между вооруженными сторонниками Верховного Совета и милицией, внутренними войсками. 3 октября 1993 г. здание Верховного Совета было расстреляно из танков, в верхних этажах вспыхнул пожар.

Очевидно было, что если не принять срочных мер, то документация Верховного Совета будет просто уничтожена, выброшена как мусор в ходе предстоявшего ремонта здания.

5 октября было издано распоряжение руководителя администрации Президента С. А. Филатова о создании комиссии по передаче имущества Верховного Совета. В состав этой комиссии был включён заместитель Руководителя Государственной архивной службы В. А. Еремченко. Весь аппарат Росархива и архивисты федеральных архивов в течение двух недель обследовали все помещения здания Верховного Совета, собрали всю текущую документацию, находившуюся там. 22 октября издано распоряжение Президента «О сохранении исторических документов, связанных с деятельностью бывшего Верховного Совета Российской Федерации».

Свыше 48 тонн документов были доставлены в Государственный архив Российской Федерации[846]. Эти документы предстояло разобрать, провести экспертизу, превратить груду бумаги в превосходный фонд № 10026 – «Съезд народных депутатов, Верховный Совет Российской Федерации и их органы», охватывающий период с 1990 по 1993 год.

Изменения в политической организации государства ускорили принятие Государственного герба РФ, подготовленного при участии геральдического управления Государственной архивной службы. 30 ноября 1993 г. Президент Б.Н. Ельцин подписал Указ № 2050 «О Государственном гербе Российской Федерации».

Государственная архивная служба последовательно добивалась перевода сотрудников архивной отрасли в разряд государственных служащих. Эта позиция была поддержана Советом по кадровой политике при Президенте. В качестве аргументов мы использовали и давнюю историческую традицию, со времён петровского Генерального регламента, включавшего архивистов в число государственных служащих, и то обстоятельство, что в любом современном министерстве есть свой ведомственный архив, сотрудники которого относятся к числу сотрудников министерства. Замечу: сотрудники федеральных архивов, где хранятся основные массивы управленческой документации органов власти, министерств, ведомств относились, по тогдашней классификации государственного бюджета, к разделу «Наука и научное обслуживание». Необходимо было, на мой взгляд, учитывать и мировой опыт, где архивисты – от Болгарии, Чехии до ФРГ и США – относятся к госслужащим.

В дискуссиях на Совете по кадровой политике я доказывал, что архивисты прежде всего и главным образом связаны с организацией делопроизводства, обеспечением сохранности государственной документации, с информационным обеспечением органов государственной власти. И в этом – коренное отличие архивистов от структур министерства культуры или Академии наук.

В результате этих усилий Президент своим Указом «О структуре федеральных органов исполнительной власти» от 10 января 1994 г. отнёс Государственную архивную службу к числу органов федеральной исполнительной власти, подведомственных Президенту РФ «по вопросам, закрепленным за ним Конституцией Российской Федерации, либо в соответствии с законодательными актами Российской Федерации».

Особый статус сотрудников ГАС был отмечен в Указе Президента от 17 марта 1994 г. «Об утверждении Положения об Архивном фонде Российской Федерации и Положения о Государственной архивной службе», где содержалось следующее положение: «По представлению Совета по кадровой политике при Президенте Российской Федерации отнести работу на штатных должностях в федеральных государственных архивах и центрах хранения документации к федеральной государственной службе».

Существенно улучшилась комплектация федеральных архивов. ГАС стала единственным ведомством, куда поступали документы государственного происхождения. Это положение зафиксировано Основами законодательства РФ «Об архивном фонде Российской Федерации и архивах» и конкретизировано Указом Президента России от 17 марта 1994 г. № 552. Указ предусматривал заключение специальных соглашений между Росархивом и рядом министерств и ведомств. В этих соглашениях предусмотрены вопросы срока хранения архивных документов в ведомствах и передачи их учреждения Росархива, порядок использования архивных материалов, хранящихся в ведомственных архивах. Росархив подписал соглашения с министерствами обороны, внутренних дел, Минатомом, Федеральной службой внешней разведки, Федеральным агентством правительственной связи, Росгидрометом, Роскомкино и целым рядом других ведомств. Заключены соглашения с Администрацией Президента и Аппаратом Правительства

РФ в части, регулирующей отношения с Архивами Президента и Правительства Российской Федерации.

Казалось, ситуация складывалась для архивистов весьма благоприятно.

Но нельзя быть благополучным ведомством в условиях нараставшего неблагополучия в стране. 1994 год открыл новый этап экономического кризиса в стране (см. таблицу 4).

Таблица 4

Показатели экономической динамики. Россия, 1990-2001 гг.

Продолжилось падение валового внутреннего продукта в стране (см. таблицу 5).

Таблица 5

Объём валового внутреннего продукта в России

(в реальных сопоставимых ценах 1997 г., млрд руб.)[847]

Резко выросла безработица (см. таблицу 6).

Таблица 6

Безработица в России[848]

Социальная напряжённость в стране не спадала. Это отражалась на результатах выборов в Государственную Думу первого и второго созывов. Там сложилась мощная политическая оппозиция, подвергавшая Президента и Правительство критике по большинству вопросов внутренней политики. В январе 1994 г. произошёл очередной правительственный кризис. Его причиной стало расхождение членов кабинета по вопросу перспектив экономической политики, требования отказаться от нарастания бюджетных трат для того, чтобы сократить дефицит бюджета.

Целый ряд важнейших решений, принятых в 1993 году, «повисли в воздухе». Проект Закона о государственной службе, который был подготовлен, отложили, как позже выяснилось, до 2003 года[849]. Это было серьёзным ударом по надеждам улучшить положение архивистов и архивной службы как таковой.

Однако это было только началом. Вместо ожидавшегося расширения финансирования, 1994 год оказался хуже, чем предыдущий.

Расходы, запланированные федеральным бюджетом на 1994 год, оказались совершенно недостаточными для самого существования архивной отрасли. Федеральный бюджет выделял на 1994 г. федеральным архивам 6,3 млрд руб. Проект федерального бюджета на 1995 год был ещё меньше. Но расходы отрасли росли. Сумма платежей за электричество, тепло, воду, налоги на землю за эти месяцы составила 4,6 млрд руб. Росархиву нечем было оплачивать милицейскую охрану федеральных архивов. Федеральные архивы предупреждены о снятии с охраны, отключении тепла, электроэнергии, водоснабжения, связи и т. и. И мы, и МВД зависели от федерального финансирования. Наши совместные с министром внутренних дел просьбы, адресованные в Правительство о том, чтобы между Росархивом и МВД был произведён взаимозачёт, поддержки не нашли. По нашим прогнозам, к концу 1994 г. долг должен был достигнуть 7,7 млрд руб.

Бюджет финансировал единственную статью – зарплату. Но и ту не полностью. Секвестр распространялся и на фонд оплаты труда. Спасительными становились заработки по Гуверовскому проекту Существенная часть этих денег волевым порядком направлялась на зарплату. Как временная мера это спасало. Но создавало свои проблемы. Те архивы, которые реально осуществляли этот проект – РЦХИДНИ, ЦХСД и ГАРФ – были, по понятным причинам, недовольны тем, что ожидаемые ими доходы уходили от людей, проводивших работу по подготовке и микрофильмированию документов.

В этой обстановке руководство Росархива обратилось 3 октября 1994 г. к Президенту с отчаянным письмом, которое я позволю себе процитировать:

Глубокоуважаемый Борис Николаевич!

Государственная архивная служба России считает необходимым доложить, что вследствие недооценки законодательными органами, экономическими и финансовыми структурами политического, социально-экономического, историко-культурного и другого значения архивных документов для граждан, общества и государства в федеральных архивах сложилось катастрофическое финансовое положение, грозящее невосполнимыми утратами наиболее важных документов Архивного фонда Российской Федерации.

Постановление Правительства Российской Федерации от 23 августа 1993 г. N 838 «О реализации государственной политики в архивном деле» в части укрепления материально-технической базы и финансового положения федеральных архивов, обеспечения их кадрами, социальной защищенности архивистов не выполняется.

Федеральным бюджетом Российской Федерации на 1994 год предусмотрено выделение на содержание архивных учреждений всего 6,3 млрд, руб. или 36,9 процента от 17,2 млрд, руб., намечавшихся федеральной подпрограммой «Развитие архивного дела». Наши неоднократные обращения в Правительство Российской Федерации и Минфин России по вопросу улучшения финансирования архивных учреждений не дали ощутимых результатов…

Президенту сообщали, что из-за долгов архивы остаются без милицейской и пожарной охраны, что долги министерству внутренних дел к октябрю 1994 г. составили более 560 млн руб., что долги за выполненные работы по ликвидации аварий в архивах составили 611 млн руб., что федеральные архивы предупреждены об отключении тепла, электроэнергии, водоснабжения, связи, прекращении предоставления других коммунальных услуг. У архивов нет средств для подготовки к зиме, налицо задолженность работникам архивов по зарплате.

«Просим Вас, глубокоуважаемый Борис Николаевич, – заканчивалось письмо, – изыскать возможность выделения Росархиву дополнительных ассигнований на покрытие финансовой задолженности федеральных архивных учреждений с учетом того, что в соответствии с Указом «О структуре федеральных органов исполнительной власти» Государственная архивная служба России подведомственна Президенту Российской Федерации»[850].

Это письмо сработало. Оно было направлено в Правительство с положенными резолюциями[851], что породило указание вице-премьера О. Сосковца:

Минфину России (С. К. Дубинину), Минэкономики России (Я. М. Уринсону)

1. Считаю недопустимой сложившуюся ситуацию в части финансирования государственных архивов.

2. Прошу обеспечить в кратчайшие сроки погашение задолженности Росархиву за 1994 год и предусмотреть необходимое финансирование Росархива при подготовке федерального бюджета на 1995 год.

Доложите.

О. Сосковец 11 октября 1994 г.[852]

Главным следствием нашего обращения стало не только некоторое увеличение финансирования, что оттянуло угрозу отставить архивы без охраны, света, воды и тепла.

Главное было в другом. В проекте бюджета на 1995 г. впервые было предусмотрено финансирование федеральных архивов и центров хранения документации по разделу 01 «Государственное управление»[853]. Это давало надежду на более стабильное существование федеральных архивов.

Стремясь, по возможности, повлиять на процесс принятия государственного бюджета страны на 1995 г., Росархив был вынужден лоббировать во фракциях и комиссиях Государственной Думы свои предложения к финансированию архивной отрасли. В письмах, направленных, в частности, депутатам М. Ю. Глазьеву, Г. А. Явлинскому, С. М. Шахраю, содержались сведения о недостаточности средств, запланированных в проекте госбюджета на 1995 г.

Мы прекрасно понимали, что полностью наши заявки не могли быть полностью удовлетворены. Но в условиях секвестирования бюджета и продолжавшейся инфляции, обесценивавшей деньги, удалось увеличить объёмы финансирования на следующий год.

Выживание архивов стало главной задачей Росархива на 1994 год.

Но не единственной.

Изменение политической ситуации в стране, усиление «левых» настроений в Думе создало качественно иную ситуацию, связанную с рассекречиванием архивов КПСС и, прежде всего – архивов ЦК КПСС. Было рассекречено 4,85 млн архивных дел за время с 1991 по 1993 г., в том числе в 1992 г., – когда был снят ограничительный гриф с 2,867 млн дел (из этого числа в федеральных архивах 2,614 млн дел). Но в 1994 г. процесс рассекречивания сильно затормозился.

Формальная проблема, препятствовавшая этому – отсутствие фондообразователя. В переводе с архивного на русский это означало: нет учреждения, создавшего или получившего эти документы, – не к кому обращаться за разрешением на рассекречивание. Следовательно, деятельность по рассекречиванию документов ЦК КПСС оказывалась вне правового поля, а попросту незаконной, что в новых политических условиях оказывалось просто небезопасной.

Требовалось политическое решение.

Руководство Росархива обратилось к Президенту с предложением создать в Администрации Президента специальную комиссию по рассекречиванию.

22 сентября 1994 г. в ответ на это обращение вышло распоряжение Президента. В нём говорилось:

1. Образовать Комиссию по рассекречиванию документов, созданных КПСС, на правах структурного подразделения Межведомственной комиссии по охране государственной тайны.

2. Утвердить прилагаемый состав Комиссии по рассекречиванию документов, созданных КПСС.

3. Возложить на ФСК России, СВР России, МИД России и Росархив разработку порядка рассекречивания архивных документов, находящихся в закрытых фондах государственных архивов, центрах хранения документов и ведомственных архивах, и продления сроков их секретного хранения.

4. Федеральным органам государственной власти, руководители которых наделены полномочиями но отнесению сведений к государственной тайне:

пересмотреть до конца 1994 года хранящиеся в их архивах и в архивах подведомственных им учреждений, организаций и предприятий архивные документы, созданные по 1963 год включительно, в части обоснованности их засекречивания и соответствия установленной ранее степени секретности;

организовать в установленном порядке своевременную передачу документов, сроки ведомственного хранения которых истекли, в государственные архивы и центры хранения документов;

рассмотреть вопрос о делегировании полномочий по рассекречиванию архивных документов, находящихся на хранении в закрытых фондах государственных архивов и центрах хранения документов, руководителям этих архивов и центров.

5. Администрации Президента Российской Федерации совместно с Росархивом организовать в течение 1994-1995 годов поэтапную передачу из Архива Президента Российской Федерации в ведение архивных учреждений Росархива подлинных документов бывшего архива Политбюро ЦК КПСС, созданных по 1963 год включительно.

6. Установить, что Комиссия но рассекречиванию документов, созданных КПСС, ежеквартально представляет Президенту Российской Федерации отчет о проделанной работе[854].

Руководителем комиссии был назначен первый заместитель руководителя Администрации Президента С. Н. Красавченко, в состав комиссии вошли академики Б. В. Раушенбах, А. Н. Яковлев, Г. Н. Севостьянов, а также Ю. Н. Семин – начальник Историко-архивного центра Генштаба ВС РФ, А. О. Сурков, помощник руководителя Администрации Президента, замминистра внутренних дел Е. А. Абрамов, А. А. Краюшкин – начальник управления ФСК России, И. В. Лебедев – начальник Историко-документального департамента МИДа России, депутаты Государственной Думы Д. А. Волкогонов, Б. А. Золотухин, представители Росархива – Р Г Пихоя (заместитель председателя комиссии), В. И. Козлов, И. А. Кривова (ответственный секретарь комиссии).

Президент утвердил 21 ноября 1994 г. порядок работы этой комиссии, которой вменялось в обязанность:

• определять критерии и порядок рассекречивания документов, созданных КПСС;

• принимать решения о рассекречивании документов и материалов, созданных ВКП (б) – КПСС, в том числе органов коллективного руководства ВКП (б) – КПСС – съездов, конференций, пленумов Политбюро, Оргбюро, Секретариата, Центральной Контрольной Комиссии, отделов и учреждений ЦК КПСС, Коминтерна.

Необходимо пояснить, почему в этом документе появилось упоминание об архиве Президента.

Напомню, что архив Президента возник из архива 6-го сектора Общего отдела, где с начала 20-х гг. хранились документы Политбюро. Этот архив, известный ещё как архив Сталина[855], относился к числу совершенно секретных даже среди партийных хранилищ документов. По своему характеру, архив 6-го сектора выполнял три функции. Во-первых, именно сюда поступали документы делопроизводства Политбюро[856], и он выполнял роль служебного архива. Во-вторых, это был справочный архив, в котором информация тщательно комплектовалась по проблемам. В архивных делах находились документы разного времени и различного происхождения, объединённые лишь одним: вопросом, который был или мог быть важным для высшего руководства страны. И, в-третьих, этот архив хранил сверхсекретную политическую информацию коммунистической власти. В 1992 г. в этом архиве хранилось 59 фондов, включавших документы КПСС и коллекции документов (в том числе 50 личных фондов). Самые ранние документы датировались 1919 годом.

После учреждения поста Президента СССР архив 6-го сектора был переименован в архив Президента СССР. 24 августа 1991 г. М. С. Горбачев потребовал, чтобы его архив – архив Президента СССР – был выведен из-под действия российского указа о передаче партийных архивов на государственное хранение, лично звонил мне, напоминая, что документы 6-го сектора относятся к ведомству Президента СССР. После прекращения существования СССР архив Президента СССР стал архивом Президента России. Указ о создании архива Президента РФ вышел 31 декабря 1991 г.

Тогда, когда сведения об архиве Президента стали известны историкам и прессе, он стал своего рода «притчей во языцех». Витали легенды, что там хранятся все действительные и мнимые секреты СССР. Легенды подогревались реальными фактами, что именно там находились так называемые «пригласительные письма», отправленные рядом руководителей Чехословакии в ЦК КПСС в 1968 г. накануне ввода войск стран Варшавского договора; секретные протоколы пакта Молотов-Риббентроп и материалы к ним, документы о Катыни.

Не было сомнения, что две части некогда единого комплекса ЦК КПСС – Секретариата и Политбюро – оказались рассредоточенными и необходимо объединить их, сделать доступными для исследователей. В Российский центр хранения документов новейшей истории должны были быть переданы документы:

• ф. 3 (Политбюро за период с 1919 по 1952 г.);

• ф. 9 (Постоянные комиссии и совещания при ЦК РКП (б) – ВКП (б));

• ф. 22 (Государственный комитет обороны);

• 34 личных фонда – С. И. Аллилуевой, А. А. Жданова, М. И. Калинина, Н. К. Крупской, И. В. Сталина, Л. Д. Троцкого и других политических деятелей первой половины XX в.

В Центр хранения современной документации, сложившийся на основе делопроизводства Секретариата и текущих материалов аппарата ЦК КПСС, должна была поступить, по нашему мнению, та историческая часть архива Президента, которая датируется 1952-1990 гг. Это фонды:

• № 1 – (Съезды КПСС), начиная с XIX съезда 1952 г.;

• № 2 (Пленумы ЦК КПСС), за тот же период;

• № 3 (Политбюро (Президиум) ЦК КПСС);

• № 9 (Постоянные комиссии ЦК КПСС), с 1952 г.;

• № 10 (Международные совещания и переговоры с коммунистическими и рабочими партиями), с 1956 г.

Кроме этого, в ЦХСД должны были поступить личные фонды партийных деятелей середины – второй половины XX в. – А. И. Микояна, Н. С. Хрущева, Л. М. Кагановича, Л. И. Брежнева, М. А. Суслова, Ю. В. Андропова и ряда других.

Ряд фондов следовало передать в ГА РФ, в частности:

• ф. 23 – коллекция материалов МИД СССР, МВТ СССР, Министерства обороны за 1919-1951 гг.,

• ф. 66 – коллекция трофейных материалов периода Великой Отечественной войны.

Часть документов, сохранявших актуальность для Президента России, мы предлагали оставить в архиве. В основном это были документы, со времени создания которых прошло менее 30 лет – срока секретности, установленного законодательством.

1 марта 1993 г. Президент издал поручение о передаче на государственное хранение исторической части своего архива. Спустя почти год – в январе 1994 г. – ЦХСД и РЦХИДНИ отчитывались о выполнении этого поручения.

В РЦХИДНИ поступило за это время 1250 дел, а в ЦХСД – более 5,5 тыс. дел. При кажущемся значительном количестве документов, архивисты были явно и откровенно не удовлетворены качеством переданных материалов. В отчётах, подписанных заместителем директора РЦХИДНИ О. В. Наумовым и директором ЦХСД Н. Г. Томилиной, отмечалось, что некомплектность передаваемых документов значительно понижает их источниковый потенциал. Руководители архивов указывали на необходимость передачи ряда фондов, особенно личного происхождения. «… Рассматривая проведенную в 1993 г. работу как первый этап, – писал в январе 1994 г. О. В. Наумов, – полагаю целесообразным обратиться… в соответствующие инстанции о продолжении приема-передачи… в систему государственной архивной службы отдельных комплексов документов и фондов бывшего Политбюро»[857].

Первый опыт передачи документов из архива Президента позволял сделать вывод: попытки «напрямую» установить связи между государственными архивами и архивом Президента, даже на основе его специального распоряжения, оказались не слишком удачными. Руководство архива Президента опасалось передать в госархивы больше, чем следовало. И критиковать их за это бессмысленно. Это типичная позиция архивиста, который стремится не отдавать «свои документы». Добавьте к этому ещё и огромную ответственность сотрудника Администрации Президента[858].

Требовалось политическое решение.

Решение было достигнуто созданием комиссии по рассекречиванию. Её деятельность была правильно-бюрократической. Она пришла на смену радикальным архивным реформам 1991-1993 гг. Пожалуй, это было неизбежно в политической реальности 1994-1995 гг.

Сложился определённый алгоритм передачи документов. Представление о нём даёт письмо Руководителя Администрации Президента С. А. Филатова Президенту.

С. А. Филатов писал:

Уважаемый Борис Николаевич!

В соответствии с Вашим распоряжением № 489-рп от 22 сентября 1994 г. и в связи с обращением руководителя Росархива Р. Г Пихои представляю на Ваше утверждение перечни документов бывшего архива Политбюро ЦК КПСС, предполагаемых к передаче из Архива Президента Российской Федерации в Государственную архивную службу России.

Передача указанных комплексов документов не снизит потенциал Архива Президента Российской Федерации в части оперативного информационного обеспечения Президента Российской Федерации, Администрации Президента Российской Федерации и высших органов государственной власти и управления Российской Федерации.

Сверху, на письме, была резолюция: «Согласен. Б. Ельцин. 21ноября 1994 г.»[859].

К письму прилагался перечень документов, предварительно согласованный с руководством архива Президента, включавший 50 фондов объёмом более 12 тысяч дел.

Распоряжение Президента от 22 сентября 1994 г. о создании комиссии по рассекречиванию документов, созданных КПСС, влияло на ситуацию с рассекречиванием документов по всей стране. Это был сигнал о необходимости продолжения рассекречивания. Темпы рассекречивания значительно упали. В 1994 г. было рассекречено свыше 900 тыс. дел. – в два раза меньше, чем в прежние годы – 1991-1993. Но в качественно новых политических условиях это было тоже немало. Во-вторых, регулярные заседания комиссии по рассекречиванию за период с конца 1994 до середины 1995 г. позволили дать исследователям 8,45 тыс. важнейших и прежде секретных документов высших органов власти страны. И, в-третьих, сложилась практика регулярной передачи документов из архива Президента на государственное хранение.

Неожиданный и очень болезненный разворот получили международные дела Росархива. Поводом для него послужила история с французскими архивами в России. В 1945 г. войска Красной Армии захватили трофейные архивы, в составе которых были и архивы ряда стран-союзников СССР во Второй мировой войне[860]. Архивы попали в состав так называемого Особого архива. О существовании французских документов в СССР страна и мир узнали из статей журналистки Известий Эллы Максимовой, опубликованных в феврале 1990 г. после интервью тогдашнего директора «Особого архива» А. С. Прокопенко.

Французское правительство потребовало возвратить свои архивы. Разбираться с ситуацией пришлось уже не союзным, а российским властям. Позиция МИДа состояла в том, что следовало передать все французские трофейные документы во Францию. Позиция Росархива была сложнее. Во-первых, в трофейных фондах находились конфискованные нацистами документы русских эмигрантов. Во-вторых, как выяснилось, французские архивы в России никогда не копировались. С ними никогда не работали отечественные историки. Передача архивов во Францию делала их практически недоступными. Поэтому Росархив настаивал на том, чтобы условием возвращения архивов стало предварительное копирование части французских архивов по выбору российских специалистов на средства Франции и оставление в России подлинников документов российской эмиграции.

Наше предложение было поддержано Правительством России.

Начались непростые переговоры с французской стороной. Она, после долгих дискуссий, согласилась. В 1992 г. было подписано соглашение с Францией о сотрудничестве государственных архивных служб. Специалисты-историки из Института всеобщей истории РАН, архивисты выявляли в фондах ту информацию, которую следовало скопировать. За счёт Франции были приобретены аппараты для микрофильмирования, плёнка, на которую переснимали документы. Выявлялись русские материалы. Проект был поддержан Международным советом архивов.

Реализация этого проекта столкнулась ещё с одной сложностью. Она прямо была связана с острой политической проблемой реституции – в данном случае – возвращения культурных ценностей, вывезенных одним из воюющих государств с территории другого. Это болезненная, кровоточащая проблема для России, пережившей Великую Отечественную войну, где гибли люди, горели города, расхищались музеи и картинные галереи, под бомбами и снарядами разрушались монастыри и дворцы.

Почему им отдавать, а нам кто отдаст? – это не только настроения, распространённые во всех слоях российского общества. Это ещё и отсутствие к тому времени правовой базы для реституции. У Росархива было только распоряжение Правительства, предписывавшее нам подготовить передачу документов Франции.

Долгая трудная трёхлетняя работа по подготовке и выполнению условий договора заканчивалась к маю 1994 года. 20 мая 1994 г. основная партия французских документов ушла за рубеж. МИД объявил об этом специальным пресс-релизом.

…Майским утром я шёл по Невскому проспекту в Петербурге в Российский государственный исторический архив. Готовилась коллегия о состоянии дел в РГИА. И вдруг из уличных громкоговорителей я услышал трансляцию из Москвы о том, что Государственная Дума поставила вопрос о законности вывоза французских архивов из России, потребовала к ответу меня. Но вместо меня пришлось отвечать думцам первому заместителю Руководителя Государственной архивной службы В. А. Тюнееву, он «держал удар», точно и спокойно проинформировал депутатов о существе дела.

Тем не менее, Дума потребовала остановить выполнение договора с Францией впредь до принятия специального Закона о реституции.

Выполнение договора было приостановлено[861]. В ноябре 1997 г. Правительство России возобновило выполнение этого соглашения, и последние документы были отправлены в Париж. А закона так и не было! Он появился 15 апреля 1998 г. как Федеральный Закон N 64-ФЗ «О культурных ценностях, перемещённых в Союз ССР в результате Второй мировой войны и находящихся на территории Российской Федерации». Президент отказался подписать этот закон (!). Конституционный суд признал Закон конституционным и обязал Президента его подписать.

Вмешательство Думы в деятельность Государственной архивной службы стало первым явным признаком изменений в политическом статусе Росархива. События с французскими архивами представили Росархив как противника «левых» фракций Думы. Конечно, рассуждать о политических симпатиях ведомства – глупость. Но за этими рассуждениями стояло совсем неглупое наблюдение. Если Росархив – ведомство, непосредственно подчинённое Президенту, то критиковать Росархив – целиться в Президента. Споры о масштабах рассекречивания, о равном доступе российских и иностранных исследователей, о выставках, организуемых ведомством, – всё принимало политический подтекст.

Новым поводом для критики Росархива в Думе стала грандиозная выставка документов и научная конференция, посвящённая 50-летию Победы. В числе её организаторов, кроме Росархива, были МИД, Минобороны, Минкультуры, ФСБ. В выставке участвовали все республики СНГ и страны Прибалтики. Выставка была открыта 23 февраля 1995 г. в Инженерном корпусе Третьяковской галереи. Экспонировали большое число уникальных документов – от подлинников пакта Риббентроп-Молотов, рукописи знаменитой речи В. М. Молотова 22 июня 1941 г. – до рационов жителей блокадного Ленинграда, карт боевых действий, дипломатических документов переговоров с союзниками и актов, завершавших войну. На научной конференции звучали доклады историков из Украины, Латвии, Литвы, Эстонии, Польши, США. Были представлены различные мнения о целях войны, её влиянии на советское общество, иногда не совпадавшие с российскими.

Эта выставка получила неоднозначную оценку и в прессе, и в Думе. Зачем давать трибуну тем, которые не разделяют «наши» взгляды на войну?

1995 и 1996 гг. стали годами выборов. В 1995 г. переизбрали Государственную Думу. Итоги выборов красноречиво свидетельствовали о сдвиге влево (см. таблицу 7).

Таблица 7

Итоги парламентских выборов в 1995 г. в сравнении с итогами выборов в 1993 г.[862]

Значительно усилили свои позиции коммунисты. Провалились на выборах проправительственные «Выбор России», «Партия российского единства и согласия» (ПРЕС), Демократическая партия России (ДПР). «ЯБЛОКО» быстро переходило на антиправительственные позиции.

Впереди были выборы Президента России. Надежда на его переизбрание была невелика. Его общественная поддержка ослабла. Разнузданная, разухабистая критика Ельцина переполняла оппозиционную прессу.

Одной из тем, активно эксплуатируемых политическими противниками Президента, стала критика деятельности Росархива. Рассекречивание, международные связи, публикация документов – всё становилось поводами для критики. Критика шла от осторожного – «наше общество еще не готово для восприятия этой информации», «у нас отсутствует необходимая инфраструктура для рассекречивания и ознакомления всех историков с новыми данными» до прямых обвинений, что «всё отдали иностранцам», «распродают наше культурное наследие».

Дальнейшее осуществление программы архивной реформы, последовательная реализация норм законодательства «Об Архивном фонде и архивах» становились невозможными.

Не буду скрывать: весной 1995 г. я подал заявление Президенту с просьбой об отставке. Заявление не подписали.

Осенью 1995 г. конфликт вспыхнул уже в аппарате Росархива. Ряд членов коллегии Росархива во главе с В. П. Козловым выступили против участия Росархива в Гуверовском проекте. Я не буду подробно останавливаться на этом конфликте. Среди претензий были и вполне понятные, здравые. Но едва ли не важнее стало для ряда людей засвидетельствовать свою лояльность новым политическим тенденциям в условиях ожидавшейся смены власти в стране. Я был убеждён и остаюсь уверенным, что Гуверовский проект был выгоден и важен для нашей страны, что он был равноправен и в равной степени выгоден и российской, и американской стороне.

Для меня этот спор на коллегии, когда большинство высказалось за разрыв договора, стал последней каплей. Очередное заявление было передано Президенту. Глава Администрации С. А. Филатов вызвал меня и передал, что у Президента нет замечаний к моей работе. Я спросил у С. А. Филатова:

«Сергей Александрович, можно ли рассчитывать на политическую поддержку архивной отрасли?

– Рудольф Германович, я сам подал заявление об отставке, – ответил мне С. А. Филатов.

– Тогда отдайте моё на подпись».

В январе 1996 г. я ушёл в отставку с формулировкой «по личной просьбе». Договор с Гувером вскоре был перезаключён. Росархив был преобразован из Государственной архивной службы в Федеральную архивную службу и утратил свою подчинённость Президенту.

Президент Ельцин провёл отчаянную предвыборную кампанию и был переизбран на очередной срок.

Подведу итоги.

Всякая революция имеет свои критерии, периодизации, надежды и разочарования. Архивная революция – часть тех огромных, революционных изменений, которые произошли в стране в конце 80-х – 90-е гг. XX века. Изменения в архивах подчинялись общей логике перемен в государстве, власти, обществе.

Специфика архивной революции в России означала:

• создание законодательства, регулировавшего архивное дело вне зависимости от ведомственной принадлежности;

• признание права на создание негосударственных архивов;

• обеспечение равных прав граждан на доступ к архивной информации;

• передача архивов КПСС на государственное хранение;

• повышение социального статуса архивиста.

Исторические события 1990-1992 гг. создали угрозу утраты части фондов бывших центральных архивов. В этих условиях удалось сохранить все архивы, находившиеся на территории России.

Выше я уже определял периодизацию архивной революции.

Первый этап я датирую 1990 – августом 1991 г.

Содержание этого этапа:

• борьба за передачу фондов и центральных архивов, образовавшихся на территории Российской империи и РСФСР, в ведение Главархива РСФСР;

• подготовка основ архивного законодательства РСФСР.

Второй этап начинается с конца августа 1991 и длится до середины 1993 г.

«Нижняя дата» – Указ Президента от 24 августа «Об архивах КПСС», «верхняя» – до конца 1993 г.,

Содержание этого этапа:

• приём и обработка архивов КПСС;

• создание по всей стране центров хранения документации – архивов, где хранились документы КПСС;

• принятие «Временного положения о порядке доступа к архивным документам», обеспечивавшего единый порядок доступа к документам впредь до появления специального закона;

• массовое рассекречивание документов, срок создания которых был более тридцати лет;

• вхождение Архивной службы в систему международных архивных связей;

• принятие 7 июля 1993 г. Основ законодательства РФ «Об Архивном фонде Российской Федерации и архивах»;

• повышение статуса Архивной службы в системе органов власти;

• участие Архивной службы в создании государственной геральдики России.

Третий этап – с середины до декабря 1993 г. – выборов в новую Государственную Думу до 1996 г., выборов Президента России. Положительными результатами можно считать:

• укрепление связей Архивной службы с ведомственными архивами;

• организацию передачи документов Президентского архива в государственные архивы.

Негативными результатами стали:

• свёртывание масштабов рассекречивания (Создание комиссии при Администрации Президента по рассекречиванию документов КПСС было, конечно же, паллиативом);

• изменение политического климата в стране, «полевение» общества. Архивная революция на всех её этапах происходила в исключительно

тяжёлых финансовых и материальных условиях, когда денег не хватало на всё – от зарплаты до средств на ремонты и капитальное строительство. Безденежье выматывало и людей, и ведомство.

Надежды. Они были незамысловаты. Надо успеть сделать как можно больше тогда, когда можно сделать. На то и надеялся. То, что за каждой реформой следует контрреформа, известно любому историку. Я не был исключением. Что сделано, останется, как остались в России её центральные архивы.

Разочарования. Главное разочарование, боль – это незавершённость, а в дальнейшем, уже во второй половине 90-х гг. – отказ от борьбы за статус государственного служащего для архивистов. То, что вся подготовительная работа, уже принятая нормативная база о распространении государственной службы на архивистов местных и федеральных архивов ушла в небытие, а архивисты оказались в Минкульте, – это и есть главное разочарование. Важность архивов для будущего, для понимания путей развития страны так и не дошла до общества. Огорчает актуальность пушкинских слов о том, что «нас возвышающий обман» важнее, чем «тьмы низких истин», что красивый миф полезнее точных архивных данных.

2012 г.

Часть 5

Статьи последних лет

Расходный материал «строительства социализма»

К вопросу о судьбе зауральских крестьян Ельциных[863]

Хозяева. Род Ельциных происходит из Зауралья, из южных местностей Тобольского уезда, земель, освоенных во второй половине XVII в. по преимуществу крестьянами – выходцами из Верхотурского уезда[864]. По социальному составу – это черносошные крестьяне, позже – приписные к казённым заводам, с начала XIX в. – государственные крестьяне, не знавшие крепостного права.

«Земли вообще хлебородны…, оба уезда (Камышловский и Шадринский. – Р П.), – писал в середине 40-х гг. XIX в. исследователь Сибири П. Словцов, – наиболее Шадринский, волнуются между возвышенных и веселых равнин… Уезды сии считаются житницами заводов, и в случае неурожая в западных уездах Тобольской губернии, уделяют ими от своих избытков… Урожай там бывает, следовательно, и бывал, в 7-10 крат более против посева»[865].

Житель Шадринского уезда, корреспондент Русского географического общества в пореформенные годы А. Н. Зырянов отмечал, что этот уезд был по преимуществу земледельческим, «исстари славящимся богатством почвы и хлебородием… неурожаи составляют лишь исключительное и редкое явление. Плодородием обязаны наши земли, без сомнения, тучному рыхлому чернозему, преобладающему во всех местностях по Шадринскому уезду. …Чернозём здесь до того хорош, что, несмотря на вековую деятельность его под рукою земледельца, не утратил своей силы и тем особенно приковал к себе внимание своего обладателя»[866].

Сохранявшимся чертам традиционного хозяйства соответствовало и широкое распространение среди жителей уезда старообрядчества[867]. При сравнительно небольшой абсолютной численности населения в Шадринском уезде в 1913 г. насчитывалось 22 127 староверов.

Ельцины (другое написание фамилии, встречающееся до начала 30-х годов XX в., – Елцыны, Ельцыны) упоминаются в переписных книгах и ревизских сказках с середины XVIII в. Ельцины жили в нескольких сёлах Басмановской волости Шадринского уезда, в 20 верстах от Буткинской слободы[868].

В документах Государственного архива Свердловской области, сохранившем данные о местном самоуправлении пореформенной Басмановской волости, сведения о Ельциных немногочисленны[869]. Самые ранние сообщения о прямых родственниках Б. Н. Ельцина обнаружены мной в списках должностных лиц волостного и сельского управлений Басмановской волости за 1893 г.[870] Среди десятских упоминаются Игнат Екимов Ельцын, 28 лет, будущий дед Президента, и двоюродный брат Игната Ельцина Петр Саввин Ельцин, 25 лет[871].

Более подробные сведения о родственниках Б. И. Ельцина содержатся в списке домохозяев Басмановского сельского общества. Всего в селе было учтено 324 двора[872]. В документах сельского схода в 1908 г. среди домохозяев, имевших право голоса, указаны Еким Саввич Ельцын и его сын Игнатий (дед Б. Н. Ельцина), Пётр Саввич, Пётр Лукич, Илья Лукич Ельцыны, Виктор Евдокимович, Михаил Евдокимович и сын его Пётр, а также Андрей Митрофанович и Михаил Григорьевич Ельцыны.

Уральское село пережило революцию и Гражданскую войну, понеся тяжёлые потери. На Урале посевная площадь сократилась в 1922 г. по сравнению с 1916 г на 68%, численность лошадей уменьшилось на 48%, крупного рогатого скота – на 63 %, мелкого рогатого скота – на 68 %, а свиней – даже на 90 %. Изменилась и ухудшилась структура посевных площадей, сократились посевы пшеницы[873].

Судя по сохранившимся документам, Ельцины не воевали ни за красных, ни за белых. Большая семья Игната Екимовича Ельцина была вполне зажиточной. В списке 1920 г. плательщиков государственного натурального налога Шадринского уезда Басмановской волости с. Басмановского записан Ельцын Игнатий Екимов, в его семье значилось 7 человек. И. Е. Ельцын (дед Президента) засевал 6 десятин, должен был платить налог в 20 пудов ржи или 15 пудов, если уплата будет пшеницей. Замечу, что размер налога И. Е. Ельцина был одним из самым больших в Басмановском. Налог И. Е. Ельцын[874] должен был оплачивать полностью, его имущественное положение определено как «зажиточный». Впрочем, материальный статус И. Е. Ельцина, соответствовал среднему обеспечения сибирского крестьянства на рубеже веков[875]. Хозяева должны были расписаться в том, что они ознакомлены с размерами налога. И. Е. Ельцин был неграмотен. Вместо него расписался его односельчанин Иван Берсенев[876].

Позже, уже в 1934 г., председатель Басмановского сельсовета сообщал по запросу ОГПУ, что Игнат Екимович Ельцин, отец арестованных в Казани Николая и Андриана Ельциных, владел в прошлом водяной и ветряной мельницами, молотилкой, жаткой, пятью рабочими лошадьми, четырьмя коровами, владел землёй площадью до 5 га, арендовал и засевал до 12 га. Он же сообщал, что в 1924 г. Игнат разделил хозяйство на три части, по всей вероятности, между двумя взрослыми сыновьями Иваном и Дмитрием и собой[877].

О том, что Иван Ельцин около 1924 г. стал обзаводиться собственным, отдельным от отцовского, хозяйством, есть косвенное свидетельство. В протоколах (1925) президиума Буткинского районного исполкома Шадринского округа Уральской области учтены десятки крестьян, оштрафованных за самовольную рубку леса. Среди них Феоктист Екимович Ельцин, дядя Ивана Ельцина, и сам Иван Игнатьевич Ельцин. Хронологическое совпадение данных о разделе имущества Игната Екимовича Ельцина и сведений о заготовке леса его сыном Иваном могут быть истолкованы, как начало строительства Иваном своего дома[878].

Отмечу и то, что Иван Ельцин работал в Басмановском сельсовете с 1924 по 1928 г. и даже замещал должность председателя сельсовета, когда тот в 1926 г. был в отпуске[879]. Он сумел получить начальное образование.

Итак, дела Игната Ельцина и его семьи в первые послереволюционные годы шли определённо неплохо.

Отмечу, что в многочисленном клане Ельциных были жители Басмановской волости:

• Василий Петрович, член волостного совета, неграмотный, бедняк, земледелец, беспартийный, служебный стаж с 9 ноября 1923 г.[880];

• в деревне Поротниково Ельцины Фёдор Степанович, Степан Николаевич, Киприан Спиридонович, Никита Иванович, Степан Дмитриевич, Яков Михайлович;

• в деревне Коновалово Ельцины Степан Дмитриевич, Филипп Васильевич, Еремей Иванович, Александр Спиридонович[881], Иван Михайлович[882]. Имущественное положение представителей этого рода было различным.

Среди жителей Поротниковского сельсовета Никита Иванович, Степан Дмитриевич и Александр Спиридонович, Фёдор Степанович Ельцины были лишены избирательного права, но оно было возвращено им в октябре 1925 г., и тогда же Яков Михайлович Ельцин был лишён избирательного права[883].

В зауральской деревне периода НЭПа продолжали сохраняться элементы местного самоуправления, уходившие своими корнями в прошлое. Другое дело, что эти традиции реализовывались уже в советской форме. Практиковались выездные сессии Буткинского райисполкома, на заседании которых присутствовали десятки местных жителей. На одной из таких сессий, происходившей 19 декабря 1926 г. в деревне Поротниково, кроме районного начальства и членов Поротниковского сельсовета присутствовало 67 человек «неорганизованного населения деревни Поротниковой», «общества», как по старинке обмолвился председатель Буткинского райисполкома Овчинников.

Овчинников отчитывался перед населением об агротехнических мерах, сообщал, что лошадей и крупного рогатого скота у жителей достаточно, но лошади в основном старые, а коровы малодоходны, сельхозинвентаря недостаточно, так как он дорог, и необходимо добиться в округе разрешения на получение долговременных кредитов для покупки техники. Овчинников сетовал, что «наш район по лесистости в округе почти первый, первый и по лесохищениям тоже. В особенности в Поротниковском сельсовете деревни Коноваловой», что «обществу» необходимо нанять лесную стражу. По словам Овчинникова, неудачно прошла коневодческая выставка, на которую представили только 18 лошадей. Он рассказал, что кредитные товарищества работают плохо, они мелкие.

Обсуждение продолжили другие члены «общества». Они жаловались на плохую работу фельдшера, на нехватку средств для ремонта школы в деревне Коновалово.

Депутат сельсовета С. Д. Ельцин задавал вопросы: «Интересно узнать скидку сельхозналога по погибшим посевам, и как таковая производилась? Так как одним гражданам представляли скидку, а другим – нет. В отношении облагаемого единым сельхозналогом посева в 43 рубля десятину. …По-моему, это не совсем верно. Возьмем, к примеру, Смолинские и Катарацкие земли дают гораздо больше урожаю, чем наши, Поротниковского сельсовета. В дальнейшем необходимо через агронома произвести проверку грунта земли нашей пашни по урожайности (и сравнить) с другими сельсоветами».

Другой сотрудник райисполкома – С. К. Самохвалов – тоже говорил о недостатках в налогообложении. «Необходимо отметить не вполне правильное обложение единым сельхозналогом кустарей, так как таковые от кустарного производства дохода получают больше, чем крестьяне от сельского хозяйства». Он поддержал Ельцина: «Некоторые граждане Поротниковского сельсовета обижаются на недоходность своих земель. Я с этим согласен, и скажу – верно, никогда не получить урожайности с Поротниковских земель столько, сколько получают граждане Катарацкого сельсовета»[884].

Шла обычная жизнь зауральской деревни со своим тяжёлым крестьянским трудом и своими радостями. В 1925 г. Урал заготовил и сдал государству такое количество хлеба, которое превосходило объёмы поставок из всех регионов страны, за исключением Украины. Николай Игнатьевич Ельцин участвовал в хлебозаготовках, был заведующим хлебозапасными магазинами (складами) при Басмановском сельсовете с 1926 по 1928 г.[885]

Но эта жизнь заканчивалась.

Курс – на ликвидацию кулачества как класса, в декабре 1927 г. состоялся XV съезд ВКП (б), провозгласивший курс на коллективизацию. Обстоятельства, обусловившие перемену правительственного курса по отношению к деревне, имеют огромную историографию. Отмечу здесь прежде всего исследования и важнейшие публикации документов, подготовленные В. П. Даниловым[886].

XV съезд ВКП (б) поставил задачу наступления на кулачество. На этом этапе основным способом этого наступления стало новое налогообложение. Для так называемых кулацких хозяйств вводился прогрессивный налог: от 5 до 25 % дохода. Кулаки должны были платить с одного гектара в 8 раз, на наёмного работника в 21 раз, на своё хозяйство в 30 раз больше, чем бедняки или середняки.

Изменение налогообложения способствовало началу деградации экономики деревни. Крупные хозяйства начали сворачивать производство из-за его невыгодности. Практически немедленно стало сокращаться производство сельскохозяйственной продукции.

Следствия такой политики оказалось вполне предсказуемым. Началось «самораскулачивание» (см. таблицу 8).

Таблица 8

Состояние сельского хозяйства Урала в 1926-1929 гг.[887]

Статистики Уральской области констатировали: «в истекшем 27-28 гг. …определенно выявился ряд отрицательных моментов замедленности, простановки роста, а в зерновом хозяйстве даже сокращения». Сокращение посевных площадей отмечалось прежде всего в тех хозяйствах, которые владели землёй от 8 гектаров и больше. Наибольшее снижение посевных площадей в 1928 г. произошло именно в центральном и южном Зауралье – на 8,3 %, отмечали статистики[888].

«Посевная площадь и крупный рогатый скот за последние два года дают снижение, которое объясняется, главным образом, сокращением производства зажиточной верхушки деревни и общей неблагоприятной рыночной конъюнктурой для зернового хозяйства и маслоделия», – констатировали авторы статистического отчета.

Для того чтобы переломить нараставшие негативные процессы в селе, нараставший дефицит хлеба, власть резко усилила репрессивные меры воздействия на крестьян. В январе 1928 г. Сталин лично отправился в Сибирь для проведения хлебозаготовок. Там он утвердился во мнении, что трудности в хлебозаготовках связаны с противодействием кулачества, с «кулацким саботажем». В телеграмме ЦК ВКП (б) 14 января 1928 г. об усилении мер по хлебозаготовкам, подписанной И. В. Сталиным, он требовал: «надо сейчас же ударить по скупщику и кулаку, надо арестовывать спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен… Без такой политики мы не добьемся изоляции спекулянтов и кулаков на рынке, не добьемся решительного перелома на фронте хлебозаготовок».

С весны 1929-го в практику налоговых служб внедряется так называемый «урало-сибирский метод самообложения». Его реализация происходила под прямым контролем и давлением местных партийных и советских органов, но маскировалась решениями местных сходов, требованиями бедняков и середняков. Параллельно с этим происходит лишение зажиточных крестьян избирательных прав, изгнание их из кооперативных и местных советских органов[889].

То, что происходило в стране, было и в зауральской деревне.

Шадринский окружком ВКП (б) 16-17 февраля 1929 г. проводил совещание партактива округа. Главной темой стали заготовки хлеба. Годовой план за 1928 год был выполнен по состоянию на 11 февраля лишь на 55 %. По отдельным районам положение было ещё хуже. В Каргапольском план был выполнен на 43,08, в Шадринском – на 52,26, в Буткинском – на 53,90 %[890].

В процессе обсуждения столкнулись различные подходы к тому, как должна осуществляться политика хлебозаготовок в деревне. Что важнее – экономическая заинтересованность или политическая целесообразность?

Каргапольский секретарь Тимофеев жаловался, что беднота агитирует хлебозаготовителей, но это не помогает. Финансовые рычаги не действуют. Хлеб есть, но крепко держится и медленно сдаётся. Зажиточные говорят: дай вам 5 пудов, а потом приедет другой и его надо удовлетворить.

Буткинский секретарь Патракеев возражал: «Я думаю, что если мы методы работы по хлебозаготовкам на 75% будем пересыпать чрезвычайными мерами, то далеко не уйдем». Но и штрафов, по мнению Патракеева, крестьяне не слишком боятся. «В Буткинском районе финансовые рычаги ничего не дадут по хлебозаготовкам, так как крестьяне деньги имеют от побочных работ». Экономический бойкот на крестьян, по мнению Патракеева, не действует, так как «он (крестьянин) продаст в городе 20 пудов и получит товаров».

Партакееву вторил шадринский партийный деятель Фоминов, сетовавший, что вместо сдачи хлеба крестьяне везут на шадринский рынок гусей, продают и из полученных денег платят налоги.

Огурцов, представлявший на этом совещании Уральский обком ВКП (б), указывал на то, что крестьянам просто нечего купить в местной кооперации, а следовательно, у них нет и стимула продавать хлеб здесь, на месте. «Когда я приехал из Округа, – говорил он, – то мне… сказали, что на места промтовар заброшен, а на самом деле в низовках, в лавках потребительского общества только крысы бегают (Басманке, Калиновке). Работники кооперации за последнее время совершенно опустили руки…» Да и «вербовка хлеба», по его словам, производится комсомольцами годов по 14-15. «По-моему это не верно, ибо крепкие крестьяне и нас уже слушают плохо. …Есть тенденция к размычке бедняков с середняками, особенно со сдатчиками хлеба».

Журналист Белоглазов, редактор газеты, был самым радикальным. «Тов. Гендель неправ, когда говорит, что лишение кулака промтоваров на него не влияет. Надо только лишить его всех товаров и везде… Красные обозы надо пока что решительно осудить, ибо под маркой обоза, везя 5-10 пудов, скрывается кулак». Досталось и кооператорам, которые, по его мнению, только пьянствуют.

Попытка запретить хлебную торговлю, оставить город без хлеба и при этом устранить парткомы от организации «красных караванов» вызвала решительный протест одного из участников совещания. Берюхов (Четкарино) говорил, что он не согласен с Белоглазовым, что красные обозы не должна организовывать партячейка. Что, кулаки должны организовывать? – задавал он вопрос, ответ на который был очевиден. Тут же он пожаловался, что округ планировал 16% для изъятия хлебных излишков, то для нашего района он спланирован в 31%.

Берюхов поднял ещё одну тему, которая также оказалась в центре обсуждения – отношение к кадрам. Он говорил, что к коммунистам, имеющим крупные запасы хлеба, надо применять самые решительные меры, вплоть до отобрания партбилета.

Ему возражали. Нужно оказывать поддержку низовому работнику. В прошлом году сняли 38 работников, если так продолжим, то совсем останемся без работников.

Спор продолжался. Другой выступающий рассказывал про председателя сельсовета в Каргопольском районе. Это коммунист, имеет 6 лошадей, 5 коров, 14 десятин посева, не сдал государству ни фунта, дискредитирует власть…

Подводя предварительные итоги, председатель Уралоблисполкома М. К. Ошвинцев ввёл уральские проблемы в общесоюзный контекст. Он сообщил, что в 1928 г. «Украина и Кавказ имели… большой неурожай…, в силу чего план хлебозаготовок по Уралу с 42 увеличен до 49 млн пудов». Он говорил о важности хлебозаготовок для индустрии, требовал мобилизовать актив деревни, предупреждал о предстоящей чистке кадров, призывал не рассчитывать на административные меры.

Установки вышестоящего руководства оперативно воплощались на местах. Уже 29 марта 1929 г. состоялось внеочередное заседание Буткинского районного исполнительного комитета. Оно началось с констатации, что, «…принимая во внимание полное отсутствие хлебных продуктов на местном рынке, снабжение продовольствием (мукой) рабочих и служащих продолжать из Буткинского кредитного товарищества.

О изложенном довести до сведения Окрик и Окрторготдела»[891].

На этом же заседании рассматривался вопрос об утверждении постановлений общих собраний земельных обществ о принятии самообложения. Президиум РИК утвердил эти постановления. «Принимая во внимание, что нарушений закона допущено не было, постановления общих собраний, о принятии самообложения, земельными обществами Даниловским, Береговским, Боровушкинским, Поротниковским, Непеинским, Казаковским, Булатовским, – утвердить. Земельной части проследить за выполнением! Здесь невольно обращает на себя внимание формулировка «нарушений закона не было», – похоже, что члены РИКа сами себя пытались успокоить.

В длинной повестке этого заседания содержался пункт о рассмотрении ходатайств граждан о восстановлении в избирательных правах. Среди людей, уже лишённых избирательных прав, значились жители деревни Коноваловой Иван Игнатьевич Ельцин, в прошлом один из депутатов Басмановского сельсовета, и Степан Дмитриевич Ельцин, совсем недавно депутат сельсовета, активно интересовавшийся в 1926 г. порядком налогообложения. В ходатайстве о восстановлении избирательных прав им было отказано[892].

В июле президиум Буткинского РИК оштрафовал десятки крестьян за укрывательство посевов от налогообложения. Среди них был Филипп Васильевич Ельцин, оштрафованный на 7 рублей за укрытие посева размером в 0,25 га[893].

Летом 1929 г. власть приняла несколько ряд решений в области сельского хозяйства[894]. Кулакам было запрещено вступать в колхозы, созданные с их участием колхозы объявлялись «лжеколхозами».

Программные положения политики по отношению к кулачеству и коллективизации И. В. Сталин сформулировал в своей речи на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г.

«Вот почему мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса.

Ну, а как быть с политикой раскулачивания, можно ли допустить раскулачивание в районах сплошной коллективизации? …Смешной вопрос! …Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на кулачество, сломить его сопротивление, ликвидировать его как класс и заменить его производство производством колхозов и совхозов. Теперь раскулачивание производится самими бедняцко-середняцкими массами, осуществляющими сплошную коллективизацию. …Вот почему смешно и несерьезно распространяться теперь о раскулачивании. Снявши голову, по волосам не плачут.

Не менее смешным кажется другой вопрос: можно ли пустить кулака в колхоз. Конечно, нельзя его пускать в колхоз. Нельзя, так как он является заклятым врагом колхозного движения.

Кажется, ясно»[895].

Острие государственной политики оказалось повёрнутым против зажиточного крестьянства – кулаков. Спешно началась подготовка документов по «ликвидации кулачества как класса», определяли темпы коллективизации в различных регионах страны. Была создана комиссия Политбюро под руководством Молотова «для выработки мер в отношении кулачества». В состав комиссии вошёл первый секретарь Уральского обкома ВКП (б) И. Д. Кабаков. Общее число кулаков, выселяемых по первой и второй категориям, по всей стране было увеличено до 210 тыс. семей[896].

Однако с точки зрения Уральского управления ОГПУ, «уральская квота» на высылку была явно недостаточной. «Считаем необходимым выдвинуть перед вами вопрос об увеличении цифры выселяемых с Урала до 15 тыс. семейств, так как 5 тыс. семейств, данных на Урал, ни в коем случае не соответствуют действительной потребности чистки области от кулацкого и контрреволюционного белогвардейско-бандитского элемента… Уралобком, в соответствии с имеющимися у него материалами по изучению деревни, также категорически настаивает на увеличении цифры выселения до 15 тыс. семейств»[897].

Требования свердловских товарищей были удовлетворены. 5 февраля 1930 г. было принято постановление бюро Уральского обкома ВКП (б) о ликвидации кулацких хозяйств в связи с массовой коллективизацией[898]. Все кулаки были разделены на три категории:

1 – контрреволюционный кулацкий актив, подлежащий немедленному аресту;

2 – наиболее зажиточные кулаки и полупомещики, которых должны были выслать на север области;

3 – остальные кулаки, которых расселяли на плохих колхозных землях. По первой категории предполагалось выслать до 5 тысяч, по второй – 15 тысяч[899].

Третью категорию не считали.

Власть создавала юридическую базу для раскулачивания. 16 января 1930 г. в один день были приняты:

• Постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О мерах борьбы с распродажей сельскохозяйственного инвентаря, рабочего и пользовательского скота крестьянскими хозяйствами, вступающими в колхозы и другие сельскохозяйственные производственные объединения»[900], и

• Постановление ЦИК И СНК СССР «О мерах борьбы с хищническим убоем скота», – ставшие инструментом и обоснованием репрессий. Исполкомам райсоветов разрешили отбирать у обвинённых землю, скот, сельскохозяйственный инвентарь. Кулаков следовало кроме этого привлекать к судебной ответственности, «причем суд применяет к ним лишение свободы на срок до двух лет с выселением из данной местности или без выселения»[901].

С появлением этих законодательных актов начинается крушение не только крестьянского клана Ельциных, но и самостоятельного, самодеятельного крестьянства России.

2 февраля 1930 г. на заседании Буткинского РИКа началась кампания по раскулачиванию.

Сначала отбирали имущество.

Первым вопросом заседания президиума значилось: «Описи имущества кулацких хозяйств на предмет отчуждения за неуплату налогов и сборов».

«Постановили: – гласит стенограмма президиума, – принимая во внимание, что нижеуказанные хозяйства упорно не сдают причитающиеся с них налоги и сборы, передать часть имущества согласно описей в колхозы через райкредитное товарищество».

Дальше следовал длинный перечень крестьян Зарубинского, Катарацкого, Буткинского, Смолинского, Горокинского, Казаковского сельсовета.

Затем последовал перечень судебных преследований.

Отдельным пунктом было утверждено:

«Нижеуказанные хозяйства за умышленное уничтожение скота, семян, имущества и свертывание своего хозяйства и отказ от проводимых мероприятий соввластью, привлекаются к ответственности через суд на основании Постановления ЦИК и СНК от 16 января 30 г. с конфискацией всего или части имущества».

В «нижеуказанных» были перечислены крестьяне, с которых началось раскулачивание. Приведу этот список полностью. По Нижне-Деревенскому сельсовету: Иван Савич Заверткин, Федор Матвеевич Кокшаров; по Басмановскому сельсовету: Филипп Алексеевич Аксенов, Тит Павлович Шабунин, Глебов Александр Ан. (так!), Василий Егорович Старыгин, Игнатий Екимович Ельцин, Глебов Василий Степанович; по Калиновскому: Микушин Гурьян Хрисанфович, Степанов Савва Лукьянович; по Буткинскому сельсовету: Земеров Иван Федотович, Сорокин Андрей Юдич, Рыжков Иван Яковлевич, Земеров Димитрий Видонович, Земеров Афанасий Прокопьевич; по Зарубинскому сельсовету: Обласов Федор Наумович, Тельминов Иван Емельянович, Саночкин Филарет Евстигнеевич, по Поротниковскому сельсовету: Ельцин Никита Иванович, Поротников Андриян Филиппович, Поротников Марк Вавилович[902].

Специально отмечу – раскулачили Игната Екимовича Ельцина и его свояка – Василия Егоровича Старыгина. Их дети – Николай Игнатьевич Ельцин и Клавдия Васильевна Старыгина – стали мужем и женой.

А далее началось выселение крестьян. Выдерживалась следующая процедура. Сначала было решение бедняцкого собрания сельсовета, утверждалось протоколом президиума Буткинского райисполкома, а далее – Шадринским окрисполкомом[903]. Всего из Шадринского округа предполагалось выслать 1300 семей.

Судя по информации Уральского обкома ВКП (б) «О ходе работы по ликвидации кулачества, как класса. (За январь, февраль месяцы)», датированной 7 марта 1930г., уже после знаменитой статьи Сталина о «Головокружении от успехов», при раскулачивании происходили бесчисленные злоупотребления. Имущество не учитывалось, его грабили, (так было, в частности, в Буткинском районе), вещи присваивали члены комиссий по раскулачиванию, отнимали валенки, шубы, шапки, еду, раздевали даже детей в сильные морозы, пьянствовали в домах раскулаченных, грабили всё – от золотых часов до последних детских рубах[904].

Высылка. Высылка из Шадринского округа началась в феврале 1930 г. Судя по отчётам ОГПУ, было отправлено в ссылку 844 семьи, 3 489 человек, 1177 мужчин, 1173 женщины и 1139 детей[905].

В. П. Бирюков, известнейший краевед, житель Шадринска, человек, всегда и всячески доказывавший лояльность Советской власти, записывал в феврале 1930 г. в своём дневнике:

Опять возвращусь к питанию. Картошки для еды почти нет… Почти нет также и корму для скота…

…Раскулаченных оставляют в одном тряпье и отправляют в Шадринск для дальнейшего выселения. Я ни от кого не добьюсь, куда же выселяют.

…Жена моего брата Аркаши… передавала, как она подслушала возмущение начальника Шадринского отдела ГПУ, Мовшензона, но поводу отправки ребят и женщин в стужу.

…По словам Лизы, несмотря на протест одной беременной женщины, которой надо было уже родить, ее все-таки повезли. Дорогой она родила, ребёнка оставили в ближайшей деревне, а сама уехала в Шадринск в больницу. Это уж совсем жутко. Не менее жутко и то, как рассказывал С. С-ч, что при отправке раскулаченных из д. Мишагиной в Шадринск привезли четырех замороженных ребят. Очень возможно, что замороженных но округу вообще много, так как отправляют нередко почти голых[906].

Семью Игната Екимовича Ельцина раскулачивали в соответствии с классификацией Уральского обкома по второй категории как «наиболее зажиточных кулаков и полупомещиков», и они «должны были высланы на север области». Сам Игнат Ельцин был сослан в Надеждинск, на север Урала был сослан его свояк – Василий Егорович.

Колхозники. Сыновья Игната Ельцина Иван, Дмитрий, Николай, Андиан и их сестра Мария остались в ссылке «по третьей категории» – в своём районе, – но должны были оставить всё имущество. Из владельцев мельницы они стали работниками, обязанными чинить её и обеспечивать помол. Они числились в буткинском колхозе «Красный май»[907].

В новообразованных колхозах тоже было несладко. В декабре 1929 – январе-феврале 1930 г. от организации животноводческих и зерновых товариществ местные власти перешли к созданию коммун, существовало убеждение, что в Шадринском округе главный путь движения – это коммуна[908].

В хозяйствах колхозников запрещали держать не только скот, но и птицу. Дело дошло до того, что в некоторых колхозах женщин насильственно стригли, для того, чтобы сдавать волосы во вторсырье[909].

Понятно, что такие действия властей вызывали протест. В докладной записке (от 25 апреля 1930 г.) Шадринского окружного комитета ВКП (б) об антисоветской деятельности, поджогах и террористических актах, проявляемых кулачеством, сообщалось, что «со стороны кулачества и антисоветски настроенных элементов за последнее время, особенно весь апрель месяц, стала замечаться особо (вписано от руки) активная деятельность против колхозов, представителей власти на селе и крестьян-активистов». 6 апреля при попытке командированными правлением коммуны – увести скот – они были изгнаны толпой женщин. А 8 апреля – при повторной посылке за скотом 9 коммунаров и одного милиционера – собрались около 100 женщин, возглавленных жёнами раскулаченных, которые при выводе скота отобрали лошадей, плевали в глаза коммунарам и кричали: «Вас надо всех перестрелять, грабителей, оборванцев, арестантов и т. д.». (По этому поводу арестовано 5 человек раскулаченных – дело ведёт ГПУ). В деревне распространялись слухи, что скоро конец Советской власти, Сталин испугался и изменил свою политику, но всё же к нам скоро придут казаки и они покажут тем, кто активно принимал участие в раскулачивании[910].

Начинался голод. Уже летом 1930 г. органы ОГПУ информировали, что «в Троицком, Ишимском, Курганском, Челябинском, Шадринском и Тюменском округах, в прошлом году пострадавших от недорода, испытывается сильная нужда в продовольствии. Запасы продовольствия на местах совершенно недостаточны для удовлетворения потребности нуждающихся. Регистрируются многочисленные случаи употребления в пищу суррогатов, заболевания и опухания на почве голода. В ряде мест зарегистрированы факты убоя молочного скота и размола семзерна на питание»[911].

В следующие, 1931-1932 годы, положение стало ещё хуже. По сводке ОГПУ, на Урале «в декабре продзатруднениями было охвачено 20 колхозов в 10 районах, в январе 146 колхозов в 18 районах, в феврале 202 колхоза в 22 районах. Отмечен ряд случаев употребления в пищу суррогатов, трупов павших животных, травы, в результате – опухание колхозников и отдельные случаи смерти. На почве продзатруднений в 5 районах отмечается массовое нищенство»[912].

Не случайно именно в 1932 г., 7 августа был принят знаменитый «Закон о трёх колосках» – Постановление ЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности».

Голод вынуждал спасаться бегством из колхозной деревни в города, где нужны рабочие руки. К этому времени в семье Николая Игнатьевича Ельцина родился сын Борис. С грудным ребёнком Николай, его жена Клавдия Васильевна, брат Николая Андриан бегут в Казань, на строительство авиазавода. Там, на стройке, платят зарплату, дают паёк. Опытные плотники (а мельник не мог не быть опытным плотником), они находят там работу. Это было только начало долгого и мучительного процесса раскрестьянивания старинного крестьянского рода[913].

Свидетельство о рождении, или проверяйте документы! Запись акта о рождении. Так называется первый документ, который получил Борис Ельцин. 14 февраля 1931 г. сотрудник Буткинского ЗАГСа заполнил стандартный бланк под номером 26/11. Там было написано:

Фамилия: Ельцин.

Имя – Борис.

Пол – мужской.

Время рождения – 12 февраля 1931 г.

Сведения о родителях:

Отец: Ельцин Николай Игнатьевич, возраст – исполнилось 24 лет.

Национальность – русский.

Профессия (должность, занятие, ремесло и пр.) – земледелие.

Социальное положение (1. рабочий, 2. служащий, 3. хозяин, 4. член семьи, 5. свободной профессии).

В документе:

Мать – Ельцина Клавдия Васильевна,

Возраст – исполнилось 22 лет,

Национальность – русская,

Профессия – земледелие,

Социальное положение – хозяйка.

Так вот, уважаемый читатель, не верьте документам, даже если на них стоят печати, помещённые на официальные бланки!

Правда лишь в том, что мальчик родился, и у него есть мама и папа.

Почти всё остальное – не так или нуждается в уточнении.

День рождения Бориса определён со всей точностью – 12 февраля. Однако в семье, а позднее во всех других документах – от паспорта, партийного билета до официальных биографий называется другое число – 1 февраля.

Мне представляется, этому возможно несколько объяснений. Первое, и самое простое – ребёнка зарегистрировали позже. Роды проходили дома, (какие там роддома в уральской деревне в 1931 г.!), понятно, что никаких справок не выдавали, выживет или не выживет новорождённый – надо подождать, а потому и регистрировать понесли с ближайший ЗАГС, в Бутку, когда стало ясно, что выживет, отсюда и дата на десять дней позже.

Но могла быть и иная, более замысловатая история. День рождения в семье зафиксировали по старой церковной хронологии. Так было принято. Так записывали в семейный месяцеслов столетиями. Система записи семейных событий на листах церковного календаря дала сбой уже в первый советский год – в 1918 г. Тогда 24 января 1918 г. Совет Народных Комиссаров РСФСР принял «Декрет о введении в Российской республике западно-европейского календаря». По этому декрету датой, следующей за 31 января, было не 1, а 14 февраля. В свою очередь, чтобы перевести день рождения с советского на церковный календарь, надо было проделать определённые пересчёты. Они были необходимы для того, чтобы обозначить церковный день рождения. Эти пересчёты производили не специалисты по исторической хронологии, а крестьяне, не слишком сведущие в переходе с грегорианского на юлианский стиль. Ошибки были почти неизбежны. Так могло появиться 1 февраля как день, который считался церковным днём рождения Бориса Ельцина, стал его семейным днём рождения, а позже – и официальным.

Но это мелочи. Куда важнее определение профессии и социального положения родителей. Они уже не хозяева и не земледельцы. В феврале 1931 г. они – «раскулаченные». Они «раскулаченные по третьей категории», то есть лишены имущества и поселены в том же районе в соседнюю Бутку – районный центр в 15 верстах от старого дома. Николай Ельцин и его жена были хозяевами только в упоминании в старой статистической форме. Хозяева были упразднены, ликвидированы как класс.

Из нового, только что построенного дома в Басмановском их выселили в Бутку, в избу, где поселилась вся многочисленная родня, такие же «раскулаченные по третьей категории». В Басмановском в своём доме осталась только сестра Николая Ельцина – Мария Игнатьевна, в замужестве Гомзикова. Скорее всего, именно там, в Басмановском, где были более или менее подходящие условия для роженицы, и появился на свет Борис Ельцин.

Так что проверяйте сведения даже в самых заверенных печатями документах!

Спецпоселенцы. О положении раскулаченных, выселенных на север Урала[914] можно судить по материалам комиссии под руководством члена коллегии Наркомзема РСФСР и заместителя Наркомзема В. Г. Фейгина, которая посетила посёлок Гремячий в районе поселка Усьва Кизеловского района и Усьвинские копи.

Докладывая 4 августа 1931 г. об итогах работы комиссии в Уральском обкорме ВКП (б), Фейгин постарался расставить новые акценты в положении спецпереселенцев. По его словам, их «посылали «под углом изоляции, а не хозяйственного использования». А теперь «стоит вопрос о наиболее рациональном хозяйственном использовании»[915].

Спецпоселенцы рассматривались прежде всего как рабочая сила. Из неё следовало извлечь максимум. Следовательно, необходимо было исключить нерациональное использование. Именно хозяйственная целесообразность стояла во главе угла оценок Фейгина и его комиссии. Поэтому недопустимо, по его мнению, когда здоровые люди не работают на лесозаготовках, а вместо них посылают стариков и больных. Плохо, что зарплату не платят по году и больше. Люди живут за счёт пайков, «поэтому нет стимула для большой выработки.... Никакого стимула для выработки не создается»[916]. Деньги пойдут «не туда, куда следует». «Тут ошибка не только хозяйственников, а это было запрещение комендатуры, что это спецпереселенцы и ничего учитывать не следует».

В области жилищного строительства дело обстоит отвратительно. Запрещают в лесных районах самозаготовки для самстроя. Для ссыльных на севере (!) стоили избы без печей. На копях Усьвы строят двухэтажный барак на 420 человек, на который предусмотрено две печи, две плиты, четыре уборных. «Вообразите положение, когда 210 человек должны готовить пищу на одной плите!» – возмущался Фейгин[917].

По мнению комиссии, целесообразно перевести ссыльнопоселенцев на самообеспечение. Поэтому следует разрешить ссыльным иметь огороды – а то власти «опять должны мучаться со снабжением продовольствием и т. д., при неиспользовании детей (!)». Дети постарше должны работать на огороде.

С маленькими – хуже. «Маленькие дети перемерли, остались только 6-8 летние дети, которые могут питаться хлебом, которым не столько нужно молока, как маленьким детям, они живут, хотя вид очень тяжелый. От любой царапины развиваются опухоли …слепота, трахома и другие заболевания. – Фейгин продолжал. – На распределительном пункте, куда прибывают новые партии, где мы видели маленьких детей, они, несомненно, умрут, нет молока, у них жуткий вид».

Нет медицинского обслуживания. Фейгин уточнял: «Я ставлю вопрос не только с точки зрения опасения жизни, а с точки зрения производства» (курсив мой. – Р П.) До 30-40% ссыльных, по его сведениям, превратились в инвалидов, руки и ноги в чирьях[918].

Не кормили, не лечили, но заставляли работать, в прямом смысле под страхом смерти. При невыполнении нормы мужиков при минус 30 сажали ночевать на 30 суток в нетопленную баню, баб – на 8 суток, а днём отправляли работать. За то, что норма не выполнена, даже расстреливали[919].

Замечу, что эти ужасы бесстрастно сообщает руководитель правительственной комиссии, сообщает об этом в обкоме партии, и главное, что его заботит, – то, что ресурс – человеческий труд – используется недостаточно эффективно!

Другой участник совещания в обкоме – Разказчиков – позволил себе более эмоциональные и, если угодно – человеческие оценки. По его словам, за одно нарушение ссыльного наказывают многократно – лишают пайка, переводят на паёк нетрудоспособных, отбирают продукты «по линии комендантов», лишают выходных дней. «Выходит, человек должен работать, как скотина, скотина и та имеет отдых и за ней ухаживают»[920].

В ходе совещания была предложена своего рода классификация ссылки и ссыльнопоселенцев.

Первая группа – это ссыльные, которых заставили заняться сельскохозяйственным трудом. Они «очень недурно ведут своё хозяйство».

«Есть другой вид переселенцев – на лесозаготовках. Это самое тяжелое дело. Тут хуже всего обслуживание и хуже всего снабжение и малоизвестная отрасль нам. …

И, наконец, спецпереселенцы в промышленности. Это привилегированная группа. Сюда за счастье считают попасть. На новостройках есть спецпереселенцы, живущие лучше, чем основные рабочие на рудниках» (курсив мой. – Р П.)[921].

Из спецпоселений бежали. В 1934 г. числился в бегах Игнат Ельцин[922]. Борьба с побегами стала постоянной заботой власти, ОГПУ Урала сообщало 12 июня 1930 г., что

«1) Во всех пунктах кулацкой ссылки среди кулаков введена круговая порука с выделением от каждого десятка ответственного старшего с обязательством вести наблюдение над вверенным десятком и немедленно сообщать обо всех случаях и попытках к бегству. В связи с введением круговой поруки установлено отобрание подписок как с группы кулаков, так и у старших десятков.

2) В округах с кулацкой ссылкой приняты меры к привлечению населения к заинтересованности поимки бежавших кулаков с выдачей единовременного вознаграждения до 30 руб. Причем с пойманных кулаков устанавливается штраф за побег в размере 100 руб.»[923].

По сравнению с этим, положение семьи Николая Игнатьевича Ельцина, по сути бежавшего в Казань на «стройку социализма» – Казанский авиационный, будущий туполевский завод, – было куда как лучше. Во-первых, стройка отчаянно нуждалась в рабочих руках, а это создавало какую-то защищённость (иллюзорную, как станет ясно позже); во-вторых, ему и его брату Андриану как хорошим плотникам выделили по комнате в бараке на Авиастрое. Правда, окна были не застеклены, а двери не навешаны, но это дело наживное. В-третьих, на стройке платили и кормили. В-четвёртых, большая стройка требовала квалифицированных, умных рабочих, и Николай Ельцин стал бригадиром плотников, причём бригада его работала хорошо[924]. Николай Игнатьевич Ельцин в Казани поступил на учёбу в вечерний строительный техникум, работал и учился.

Но Николаю и Андриану Ельциным, как и их товарищам по бригаде, по большей части таким же раскулаченным, не довелось стать жителями Казани. Их забрали, как говорили тогда в России. В апреле 1934 г. братья Ельцины были арестованы. Арестованы были и другие члены бригады. На них донесли, что в бригаде велись «антисоветские» разговоры, а именно: жаловались на плохое качество еды в столовой, на нежелание подписываться на займы. Но главное – они были раскулаченными.

Арестованные виновными себя не признали, были осуждены Особым совещанием по статье 58-10 УК РСФСР. Братья получили по три года исправительно-трудовых лагерей и были направлены на очередную великую стройку социализма – на строительство канала Волга-Москва,=прямого наследника Беломорско-Балтийского канала[925], – в Дмитлаг, к 190 тысячам заключённых.

Ужас положения для жены Николая Ельцина был в том, что она осталась с трёхлетним ребенком буквально на улице. Ещё недавний мощный род Ельциных-Старыгиных был размётан по лагерям и ссылкам. Ехать туда, в ссылку – это обрекать на смерть сына – трёхлетнего Бориса. Её спас фельдшер, оказавшийся в одной камере с Николаем, Василий Петрович Петров, 1878 г. рождения. Он, по просьбе Николая, приютил Клавдию Васильевну Ельцину и её сына Бориса. Они прожили у Петровых три года – до возвращения Николая Ельцина из Дмитлага [926].

Березники. В 1935 г. был арестован, осуждён и отправлен в ссылку старший брат Николая – Иван. Его обвинили в «саботаже» и отправили из колхоза в ссылку на строительство Березниковского химического комбината[927].

О Березниках начала 30-х гг. оставил свои воспоминания Варлам Шаламов, попавший туда в ссылку ещё в 1929 г. «Вскоре Березники были затоплены потоком заключенных разного рода – и ссыльных, и лагерников, и колхозников-переселенцев – по начавшимся громким процессам… Сам содовый завод, бывший Сальвэ, стал частью Березниковского химического комбината, влился в одну из строек-гигантов первой пятилетки – Березникхимстроя, вобравшего сотни тысяч рабочих, инженеров и техников – отечественных и иностранных. На Березниках был поселок иностранцев, простых ссыльных, спецпереселенцев и лагерников. Только лагерников в одну смену выходило до десяти тысяч человек. Стройка текучести невероятной, где за месяц принималось три тысячи вольных по договорам и вербовке и бежало без расчета четыре тысячи. Стройка эта еще ждет своего описания»[928].

Один из доносчиков на Н. Ельцина, бывший батрак, сообщал сотруднику ОГПУ: кулаки в бригаде заняли руководящие посты, а бедняков не пускают. Им, кулакам, чаще доставались талоны на усиленное питание. Ему вторили сводки ОГПУ – раскулаченные чаще становились десятниками, бригадирами. Работящие, умные люди оказывались востребованными системой, вынужденной использовать их труд. Становились, вопреки официальной политики, которая и там, в лагерях, продолжала преследовать раскулаченных как «классово чуждых», противопоставлять им так называемых «классово близких» власти «тридцатипятников» – людей, осуждённых по уголовным статьям[929].

Новой «точкой притяжения» для Ельциных становится стройка Березниковского химического комбината – ещё одна «великая стройка социализма». Первым там оказался старший из сыновей Игната Ельцина – Иван. Сюда переезжает после смерти Игната Ельцина его вдова – Анна. Сюда едут Дмитрий, Николай и Андриан Ельцины. Сюда перебирается выжившие в ссылке отец и мать Клавдии Васильевны Ельциной – Василий и Афанасия Старыгины.

Именно там – в круговороте людей, стройки, дел – укрылись Ельцины.

Крестьянский род пресёкся.

В заключении книги об истории строительства Беломорско-Балтийского канала им. Сталина, – посвящённой XVII съезду ВКП (б), изданной под редакцией и при непосредственном участии Максима Горького, – содержатся замечательные слова: «Практика Беломорстроя – одно из свидетельств того, что мы вступили в эпоху бесклассового общества»[930].

Лучше не сказать.

Как хоронили Сталина, или Жизнь после смерти[931]

На даче под Москвой умирал старый одинокий человек. Он лежал на полу, разбитый инсультом, потерявший сознание, полупарализованный. Поздно вечером, почти ночью, его нашли, переложили на диван.

Люди, которые многие годы клялись ему в верности, стали торопливо делить наследство умиравшего.

Этим стариком был И. В. Сталин, глава огромного государства, генералиссимус, создатель политического устройства СССР, вождь партии, лидер мирового коммунизма. Его прославление было частью официальной идеологии и обыденной жизни. Газеты, радио годами и десятилетиями вещали: «Сталин! Нет более дорогого, более близкого имени для нас, его современников, для десятков миллионов советских людей, которые… воздвигли впервые в истории величественное здание социалистического общества… Сталин! Это имя стало для трудящихся земного шара символом действительной свободы и человеческого счастья. Это имя – знамя победоносной борьбы за социальное и национальное раскрепощение всех народов Европы, Азии, Африки, Америки, всех пролетариев и угнетенных» [932].

И вот пришла смерть, великий и неотвратимый уравнитель и проявитель прошлого и будущего.

5 марта 1953 г. пролегло бороздой, поделившей советскую историю на две эпохи – сталинскую и послесталинскую.

Как он умирал. 1 марта 1953 г. Сталин был на даче, в Волынском. Он уже две недели не появлялся в своём рабочем кабинете в Кремле. В последний раз он был там 17 февраля, когда принимал посла Индии Менона.

Охрана не видела Сталина. Заходить к нему не полагалось. В каждой комнате дачи стояли домофоны, и хозяин сам вызывал к себе. Однако на этот раз обычный распорядок жизни «ближней дачи» был нарушен. Охрана была встревожена тем, что в малой столовой, где находился Сталин, слишком тихо. Один из его «прикреплённых», М. Старостин, решил проверить и, под предлогом – передать почту, поступившую из ЦК, – зашёл в комнату Сталина. То, что он увидел, его потрясло. На полу лежал Сталин и хрипел. Говорить он не мог. На часах было 11 ночи.

Охранник бросился к телефону и начал вызывать начальство. Прямой начальник – министр госбезопасности Игнатьев, велел звонить «выше» членам Президиума ЦК Г. М. Маленкову и Л. П. Берне.

Берия и Маленков прибыли на сталинскую дачу в 2 часа ночи 2 марта. Осмотрев перенесённого к этому времени на диван Сталина, велели его не беспокоить и уехали.

Врачи появились в 7 утра. Они констатировали: у Сталина кровоизлияние в мозг (инсульт), произошедший на фоне гипертонической болезни (кровяное давление у него в момент осмотра было 190 на 110); была парализована правая сторона тела[933].

Тогда же было оформлено Постановление Президиума ЦК КПСС, в котором были одобрены меры врачей по лечению Сталина. Это было важно для медиков: «дело кремлёвских врачей-вредителей», начатое в 1952 г., обрекало каждого врача на подозрения, что же говорить о тех, кому суждено было лечить самого Сталина…[934]

Но слухи о заговоре, о врачах, уморивших Вождя, поползли по стране. И по сей день встречаются утверждения об его убийстве, отравлении. На выставке, открывшейся 28 февраля 2003 г. и организованной Федеральной архивной службой России, были представлены многочисленные документы, сообщающие о том, как и от чего лечили Сталина. Но, пожалуй, особый интерес представляет вывод, сделанный профессором Московской медицинской академии им. Сеченова доктором медицины А. В. Недоступом. Отвечая на запрос одного из организаторов выставки директора Госархива С. В. Мироненко о причинах смерти Сталина, врач пишет: «Изучение документов, связанных с состоянием здоровья И. В. Сталина и его последней болезнью, не дает оснований для подозрений о насильственных причинах его смерти. Тяжелый инсульт, произошедший, по-видимому на фоне гипертонического криза, практически не оставлял шансов на благополучный исход. Лечебные мероприятия, проводившиеся консилиумом специалистов, были адекватны тяжести состояния больного и в полном объеме соответствовали уровню медицинских знаний своего времени»[935].

Врачи лечили правильно.

Но правдой было и то, что Сталин в течение нескольких часов – всю ночь – оставался без медицинской помощи. Но за это – спрос не с врачей, а с соратников вождя.

Наследство Сталина. Главное в его наследстве – власть. Именно её и бросились делить соратники. 2 марта в 10 часов 40 минут в сталинский кабинет в Кремле вошли – именно в такой очерёдности – Берия, Ворошилов, Каганович, Маленков, Микоян, Молотов, Первухин, Сабуров, Хрущёв, Шверник, Шкирятов. Вместе с этими партийными вождями зашли И. И. Куперин, начальник лечебно-санитарного управления Кремля, назначенный 1 сентября 1952 г. на должность, освободившуюся в ходе «дела врачей», и А. С. Толкачёв, инструктор отдела партийных органов ЦК КПСС.

Через 10 минут Куперин и Толкачёв уже вышли. Впереди у них было много дел. Куперину предстояло организовывать «Правительственные сообщения о болезни т. Сталина». Толкачёву и аппарату ЦК предстояло срочно вызвать в Москву участников будущего Пленума ЦК. То, что Сталин умирает, было ясно. Совещание в Кремле прошло быстро. Уже через 20 минут кабинет Иосифа Виссарионовича был пуст.

3 марта из Москвы был разослан срочный вызов ко всем членам ЦК прибыть в столицу для участия в Пленуме[936]. 3-4 марта заместитель Председателя Совмина СССР Л. П. Берия подготовил и согласовал с другим заместителем Председателя Совмина, Г. М. Маленковым, записку, в которой были заранее распределены важнейшие государственные посты.

5 марта 1953 г. в 20 часов началось «Совместное заседание Пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР». Председательствовал на нём секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв. Участникам заседания сообщили о тяжёлой болезни Сталина, затем слово было передано Маленкову, который сообщил, что Бюро Президиума ЦК КПСС поручило ему «доложить вам ряд мероприятий по организации партийного и государственного руководства». Но докладывать о них было велено Берии. И понятно, почему. Берия сообщил, что «Бюро Президиума ЦК… вносит предложение назначить Председателем Совета Министров СССР тов. Маленкова Г. М. …Мы уверены – вы разделите это мнение о том, что в переживаемое нашей партией и страной время у нас может быть только одна кандидатура на пост Председателя Совета Министров СССР – кандидатура тов. Маленкова. (Многочисленные возгласы с мест: «Правильно! Утвердить!»)».

Поясним нашим читателям, что в 40-х – начале 50-х гг. пост Председателя Совмина СССР был высшим постом государства, Сталин занимал этот пост с 1941 г. до своей смерти. Кроме того, по традиции, существовавшей в партии, именно Председатель Совмина вёл заседания Политбюро ЦК.

Получив поддержку, Маленков начал выступать вновь. Он объявил, что на должность первых заместителей Председателя Совета Министров рекомендованы Берия, который одновременно назначался на пост министра внутренних дел, В. М. Молотов, возвращавшийся на пост министра иностранных дел, Н. А. Булганин – министр обороны, и Л. М. Каганович [937].

Хрущёв оставался секретарём ЦК КПСС и фактическим руководителем аппарата ЦК КПСС.

Заседание длилось недолго – 40 минут, закончилось в 20 часов 40 минут.

А через час с небольшим – в 21 час 50 минут – врачи констатировали: Сталин умер.

Триумвират: «считаем обязательным прекратить политику культа ЛИЧНОСТИ». К власти в стране пришёл триумвират: глава государства – Маленков, руководитель партии – Хрущёв, министр внутренних дел – Берия. Три человека, три «центра силы» в СССР. За каждым стояли свои люди, свои структуры в государственном и партийном аппарате, свои интересы. Именно между ними развернулась борьба, борьба в полном смысле не за жизнь, а насмерть, где цена победы была – власть, власть единодержавная, а поражение означало смерть – физическую (как для Берии), или политическую (как случилось с Маленковым и его сторонниками).

Урок борьбы за власть – как часть политического наследства Сталина – был превосходно усвоен его соратниками.

Наследники Сталина на десятилетия вперёд сохранили практически неизменными:

• систему управления, построенную по принципу номенклатуры – полной зависимости чиновника от того, кто его назначил, и практической безответственности перед нижестоящими звеньями управления и, тем более – гражданами;

• социально-экономический строй – «общенародную собственность на средства производства», плановую экономику, колхозно-совхозную деревню.

• идеологические и политические цели государства – строительство коммунизма, задачи догнать и перегнать капиталистические страны и прежде всего – США;

• приоритеты во внешней политике, сочетавшие принципы «пролетарского интернационализма» и «помощи странам, борющимся против колониального ига», с участием в «холодной войне»;

• участие в разорительной гонке вооружений.

Историческим парадоксом стало то, что соратники Сталина унаследовали свойственное ему неуважение к своим предшественникам. Мёртвый Сталин не должен был мешать живым. Канонизация Сталина могла стать серьёзным препятствием для осуществления давно необходимых преобразований. А нужда в них была огромной. Страна не могла прокормить себя. Даже в Москве не хватало самого простого – картошки. Крестьяне, разорённые налогами, стремились при любой возможности уйти из деревни. В стране было две громадных армии – армия как армия, существовавшая фактически по штатам военного времени, и равная ей по численности армия заключённых, занятых на «великих стройках коммунизма» – строительстве гидроэлектростанций, дорог, громадных заводов. Следовать «сталинским заветам» – это жить по придуманным им экономическим законам социализма, предполагавшим отказ от торговли, от товарно-денежных отношений. А абсурдность таких новшеств была понятна всем. Поэтому мало было похоронить Сталина. Надо было «втихую» прикрыть и волну его почитания, нейтрализовать его «теоретическое наследие».

На следующий день после похорон, 10 марта, Маленков, выступая на Президиуме ЦК КПСС, подверг критике советскую печать, потребовав: «считаем обязательным прекратить политику культа личности». Π. Н. Поспелову, секретарю ЦК по пропаганде, было приказано контролировать прессу, а Хрущёв должен был проследить за материалами о Сталине, которые собирались публиковать[938].

А дальше начались удивительные вещи. 14 марта – на девятый день после смерти Сталина – состоялся Пленум ЦК КПСС[939]. Председатель Совета Министров СССР Маленков попросил освободить его от обязанностей секретаря ЦК КПСС, «имея в виду, – как было записано в постановлении Пленума, – нецелесообразность совмещения функций председателя Совета Министров СССР и секретаря ЦК КПСС»[940]. Рушились краеугольные камни сталинской системы организации власти – явно определилось стремление отделить партийную власть от государственной. То, что Маленков, мог председательствовать на заседании Президиума ЦК, в зачёт не шло: только один член Президиума – секретарь ЦК Хрущёв – не имел государственной должности. Состав Президиума ЦК фактически дублировал руководство Совета Министров СССР.

Пропагандистский аппарат по инерции призывал навечно сохранить память о Сталине – «гениальном вожде и учителе, великом продолжателе дела Маркса-Энгельса-Ленина». Предполагалась широчайшая программа пропаганды сталинского наследия. Было объявлено, что в стране будет сооружён «Пантеон – памятник вечной славы великих людей Советской страны». Предполагалось соорудить его напротив Кремля, на другом берегу Москвы-реки, на Софийской набережной, или неподалеку от высотного здания МГУ, на прямой линии от Кремля до Ленинских гор. До этого времени останки Сталина должны были находиться в Мавзолее Ленина, переименованного по этому поводу в Мавзолей Ленина – Сталина.

16 апреля два директора – Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и Центрального музея Ленина – обратились с письмом к секретарю ЦК Π. Н. Поспелову с предложением о преобразовании Центрального музея Ленина в Центральный музей Ленина-Сталина. Для реализации этих планов требовалось отселить несколько квартир из Исторического проезда, где располагался музей…

Ответ пришел через месяц, 14 мая 1953 г. В нём сообщалось: «Моссовет не может отселять граждан, …а также предоставить служебную площадь организациям и учреждениям, …о чем просят в своем письме тт. Обичкин и Морозов». Ответ был подписан управляющим делами ЦК. Ответ замечателен тем, что директоры уважаемых идеологических центров КПСС просили «служебную площадь» во исполнение решений ЦК. Другое дело, что эти решения уже следовало забыть.

Стремительно «ушли в песок» планы строительства Пантеона, как будто их и не было[941].

Дачу, где умер Сталин и где, по логике, должен был быть организован музей (такой, как музей Ленина в Горках), в мае 1953 г. стали передавать в Министерство здравоохранения, для того чтобы открыть там детский санаторий. Санаторий не открыли, но и музей Сталина, который попытались создать, просуществовал не долго. Не закончили даже издание собрания сочинений вождя…

От какого наследства отказались. Чего не хотела и не собиралась допускать правившая элита – это сталинского террора, нередко обращавшегося против высшей номенклатуры. Этот слой, сложившийся ещё до войны, выдержавший военные испытания, пережил на себе послевоенные репрессии, инициированные Сталиным. Через тюрьмы и лагеря прошли родные и близкие практически всех представителей политической элиты тогдашнего СССР. Угроза репрессий витала над каждым из них. Роли палачей и жертв менялись с удивительной лёгкостью, иногда – и по нескольку раз.

Вскоре после войны под суд по абсурдным обвинениям пошли командование Военно-воздушных сил и Военно-морского флота, генералы и офицеры Главного артиллерийского управления. Затем со средневековой жестокостью были репрессированы «с чадами и домочадцами» руководители ленинградской партийной организации, деятели науки и культуры, обвинённые по делу «Еврейского антифашистского комитета», врачи Кремлёвской больницы, высшие чины Министерства госбезопасности во главе с министром В. С. Абакумовым… Любое из этих «дел» расходилось по стране, как круги по воде, втягивая в смертельный омут всё новые и новые жертвы.

Этот – правящий – слой требовал от власти гарантий своей безопасности и невозможности повторений репрессий прошлого. Политическая элита СССР, партийное и государственное чиновничество добивалось стабильности, защищённости своего положения. Поэтому уже в первые дни после смерти Сталина власть устами министра внутренних дел Берии заявила о необходимости пересмотра дел бывших сотрудников МГБ СССР, работников Главного артиллерийского управления Военного министерства СССР 3 апреля 1953 г. Президиум ЦК КПСС заявил о «полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по так называемому «делу о врачах-вредителях»», и «о привлечении к уголовной ответственности» следователей, обвинённых в фальсификации этого дела. Это сообщение было напечатано в Правде и стало символом реальных перемен, наступавших после смерти Сталина[942].

4 апреля Берия подписал приказ, в котором запрещалось применять, как писалось в этом документе, «изуверские «методы допроса»». Там содержались требования:

• запретить применение к арестованным «мер принуждения и физического воздействия»;

• «ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрьмах организованные руководством б[ывшего] МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки, – уничтожить» [943].

Ненависть к репрессиям недавнего прошлого была столь велика, что

любой шаг, исключавший возможность «повторения пройденного» почти автоматически вызывал поддержку высшей номенклатуры.

Вопрос об отношении к Сталину возник на Пленуме ЦК 3-5 июля 1953 г., когда обсуждалось пресловутое дело Берии. Среди участников Пленума, соревновавшихся в том, чтобы побольнее ударить недавнего «министра страха», нашлись те, кто вспоминал, что Берия «оскорблял, изображал Сталина самыми неприятными, оскорбительными словами. И все это, – говорил Каганович, – подносилось под видом того, что нам нужно жить теперь по-новому». Кагановичу вторил другой старый член партийного руководства – А. А. Андреев. Берия «начал дискредитировать имя товарища Сталина, наводить тень на величайшего человека после Ленина. На самом деле появление материалов за подписью Берия в протоколах Президиума по делу врачей, по Грузии и др., где на имя товарища Сталина бросается тень, – ведь это же его дело». Кагановича и Андреева подержал Ворошилов.

И тогда слово взял Маленков. «Здесь на Пленуме ЦК говорили о культе личности и, надо сказать, говорили неправильно. Я имею в виду выступление т. Андреева. …Поэтому мы обязаны внести ясность в этот вопрос».

Маленков подверг критике пропаганду «за отступление от марксистско-ленинского понимания вопроса о роли личности в истории… Но, товарищи, – продолжал Маленков, – дело не только в пропаганде. Вопрос о культе личности прямо и непосредственно связан с вопросом о коллективном руководстве. …Вы должны знать, товарищи, что культ личности т. Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены, критика и самокритика в нашем высшем звене руководства вовсе отсутствовала».

Для Маленкова «культ личности» – это беззащитность перед произволом главы партии. Механизм преодоления «культа личности» он видел в «коллективном руководстве», что на практике должно было выразиться в создании баланса сил в Президиуме ЦК КПСС.

Похоже, именно на этом Пленуме Хрущёв понял, что обращение к временам Сталина, обвинение в преступлениях сталинского времени может стать важным средством борьбы с его сегодняшними политическими противниками. Берия стал первым, на которого были повешена ответственность за преступления прошлого. «Дело Берии», имевшее широчайший общественный резонанс, бросило тень на Сталина.

Однако критика Сталина никогда и нигде не должна была перерастать в критику системы, советского социализма.

Год за годом тема Сталина и участие соратников Сталина в репрессиях всё больше становится оружием в политической борьбе. Инициативу здесь захватил Хрущёв, ставший из «просто» секретаря ЦК – первым секретарём ЦК, раньше других понявший силу партийного аппарата и в Москве, и по всей стране.

На январском Пленуме 1955 г. Хрущев напал на Маленкова, обвинив в том, что тот был виновен в организации «ленинградского дела». Благодаря этому, Хрущёву удалось снять Маленкова с должности Председателя Совета Министров. В июле того же года объектом критики, и опять-таки за прошлое, за следование в фарватере сталинской политики, становится Молотов. Он был снят с поста министра иностранных дел и заменён Д. Т. Шепиловым, которого считали ближайшим помощником Хрущёва. «Проблема Сталина» приобретала особый политический смысл и актуальность. И не Сталин в этот момент интересовал первого секретаря ЦК КПСС Хрущёва, а соратники Сталина и его, Хрущёва, соперники. Впрочем, критика соратников была тайной в полном смысле этого слова, за семью печатями, критикой секретной, для посвящённых.

Логика политической борьбы требовала следующего шага – сказать об этом вслух.

История доклада Хрущёва на XX съезде – это особая тема, нашпигованная почти детективными подробностями. Отмечу только, что Хрущёв выступал со своим «секретным докладом» перед делегатами уже после официального окончания съезда. Замечу и то, что люди, писавшие Хрущёву проект его доклада[944], сделали всё, чтобы свести вопрос о репрессиях к временам 30-х гг. Виноватыми объявлялись Сталин и наркомы внутренних дел Ежов и Берия. Тщательно обходился вопрос об участии в репрессиях Маленкова, Молотова, Ворошилова, Кагановича и, конечно, самого Хрущёва.

Хрущёв же всё изменил. Не Сталин главный «антигерой» советской истории, а Маленков, прежде всего – Маленков, и уж потом – Молотов, Каганович и др.

Хрущёв не ограничился тем, что доклад был зачитан (правда, действовало запрещение обсуждать его). Он настоял на том, чтобы текст доклада прочитали во всех партийных организациях, во всех крупных предприятиях страны.

Неосталинизм. Отношение к Сталину стало ощутимо меняться уже со второй половины 60-х гг. Устанавливался неосталинизм – верность старым идеологическим ценностям, «идеологической дисциплине», помноженной на неведомую при Сталине «стабильность в руководстве». Неосталинизм – это ещё и отказ от попыток реформировать общество, так как истинные социалистические ценности – в прошлом, и задача власти – равняться на них.

В 1969 г. в Политбюро ЦК КПСС вспыхнул спор – следует ли отмечать 90-летие со дня рождения Сталина. Надо опубликовать юбилейную статью, – настаивали М. А. Суслов, Π. Е. Шелест, К. Т. Мазуров, А. Н. Косыгин, Ю. В. Андропов. Им возражали Н. В. Подгорный, А. Я. Пельше и Б. Н. Пономарев, пытавшиеся напомнить своим коллегам, что все они единодушно осуждали Сталина на XXII съезде.

Победили сторонники публикации юбилейной статьи[945].

Статью опубликовали. В 1970 году на могиле Сталина появился его бюст, изваянный скульптором Н. В. Томским. Началось тихое возвращение сталинского политического наследия.

Жаркие споры об отношении к Сталину стали разворачиваться в литературе, в среде интеллигенции. В апреле 1970 г. КГБ докладывало в ЦК о том, что в Москве распространяется машинописный текст пародии на роман В. Кочетова «Чего же ты хочешь?» Автором пародии, по мнению «литературоведов в штатском», был сатирик 3. Паперный. Последуем за текстом пародии:

«…У рабочего человека Феликса Самарина не было конфликта отцов и детей с отцом.

– Давай, отец, потолкуем, – сказал сын.

– Изволь, – согласился отец, – но только о заветном. Размениваться на пустячки не намерен. Что тебя заботит, сынок?

– …Давно хотел спросить. Скажи, пожалуйста, был тридцать седьмой год или же после тридцать шестого сразу начался тридцать восьмой?

– Тридцать седьмой! Это надо же! – уклончиво воскликнул отец. Его взгляд стал холодней, а глаза потеплели.

– Уравнение с тремя неизвестными, – сказал он молча, икс, игрек, зет…

– Прости, отец, опять к тебе, – сказал Феликс, входя. – Так как же всё-таки – был тридцать седьмой год или нет? Не знаю, кому и верить.

– Не был, – ответил отец отечески ласково, – не был, сынок, но будет».

Был ли тридцать седьмой год – год символ советской истории? Всё чаще официальная пропаганда старалась руководствоваться рецептом сатирика: «после тридцать шестого сразу начался тридцать восьмой».

Отношение к Сталину, к политическим репрессиям прошлого получило политически актуальный смысл. Сталин надолго был поставлен в один ряд с Хрущёвым, а его, Хрущёва, реформы оценивались властью как по преимуществу вредные. Тема Сталина стала частью политических рассуждений на Политбюро. 30 марта 1972 г., обсуждая вопрос, что делать с Солженицыным, Соломенцев вспомнил про Хрущёва. «Это он, Хрущев, открыл и Якира, открыл и поднял Солженицына…» М. А. Суслов добавлял, что эту ответственность вместе с Хрущёвым разделяет и Микоян.

Подобные обсуждения – уже не споры – продолжались и позже. На заседании политбюро 12 июля 1983 г. К. У. Черненко рассказал своим коллегам о встрече с Молотовым, который был восстановлен в КПСС. Слова Черненко разбередили память о прошлом.

Начал маршал Д. Ф. Устинов: «А, на мой взгляд, Маленкова и Кагановича надо было бы восстановить в партии. …Скажу прямо, что если бы не Хрущев, то решение об исключении этих людей из партии принято не было бы. Вообще не было бы тех вопиющих безобразий, которые допустил Хрущев по отношению к Сталину. Сталин, Сталин, что бы там ни говорилось, – это наша история. Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина… В оценке деятельности Хрущева я, как говорится, стою насмерть. Он нам очень навредил. Подумайте только, что он сделал с нашей историей, со Сталиным. По положительному образу Советского Союза в глазах внешнего мира он нанес непоправимый удар…»

Громыко. Фактически благодаря этому и родился так называемый «еврокоммунизм».

Тихонов. А что он сделал с нашей экономикой! Мне самому довелось работать в совнархозе.

Горбачев. А с партией, разделив ее на промышленные и сельские партийные организации!»[946]

Нет, не Сталин был отрицательным героем советской истории для членов политбюро. С позицией маршала Устинова, что Хрущёв, критикуя прошлое партии и государства нанес больше бед, чем любые враги, – были согласны все члены Политбюро.

Сталин как торговая марка. Бурный, полный надежд и иллюзий период гласности, перестройки, породил попытки понять наше историческое прошлое, а вместе с этим – и осмыслить перспективы на будущее. Исторические штудии о советской истории, заквашенные на дрожжах «Краткого курса истории ВКП (б)», лишившись спасительной для них политической цензуры, не выдерживали никакой критики. Появился феномен общественной мысли конца 80-х – начала 90-х годов – рассуждения о неких «белых пятнах» истории, которые, как казалось, можно легко закрасить новым знанием. Огонёк, Московские новости, Аргументы и факты со статьями о ГУЛАГе, политических репрессиях разлетались мгновенно. Книги «о природе сталинизма», такие, как «Иного не дано», «Суровая драма народа» и другие расходились многосоттысячными тиражами. Невозможно было достать книгу А. Рыбакова «Дети Арбата», ставшую беллетристическим изложением отечественной истории конца 30-х гг.

Спор об отношении к Сталину, начатый после публикации (1988) статьи Н. Андреевой в Советской России, стал одним из крупнейших политических событий, радикализировавших общество и подготовивших демократическую революцию 1989-1991 гг.

Что дальше?

Любопытно сопоставить данные двух социологических исследований исторической памяти граждан России, которые проводились в 1990 и 2001 гг. учёными Института социологических исследований Российской академии государственной службы.

В 1990 г. Сталин оценивался как один из самых непопулярных деятелей прошлого – его положительно оценивали только 6% опрошенных (положительная оценка Петра I составила 74, Ленина – 57, а маршала Жукова – 55 %)[947].

Спустя 11 лет положительно деятельность Сталина оценивали уже 32,9% (соответственно Петра I – 90,2, Ленина – 39,9, Жукова – 80,8%).

Почему произошли столь радикальные изменения в историческом сознании?

Причин много. Попытаемся их проанализировать. Прежде всего, эпоха Сталина ушла. Яростный антисталинский заряд публицистики конца 80-х утратил мишень – коммунистический строй. Изучение Сталина стало не признаком политической дерзости, а рутинным историческим исследованием, уже поэтому лишённым массового интереса. Удивительные по богатству информации, по доказательности, документальные публикации о Сталине и его эпохе редко выходят тиражом больше 3 тысяч экземпляров. Зато идет вал книг о Сталине как вожде, победителе, благодетеле…

Сегодняшний быт – с ростом цен, с отсутствием социальных гарантий, с очевидным и часто бессовестно демонстрирующим неравенство людей, – не может не вызывать ностальгических воспоминаний о прошлом, об утраченном порядке, сильной и справедливой руке…

Из актуального политического настоящего Сталин и его эпоха ушли в прошлое, перестали поэтому быть опасными и превратились в некий символ утраченной державы. И на глазах рождается новый миф. Громкая, пёстрая, яркая, создававшаяся талантливыми людьми символика сталинской эпохи продолжает обладать магией «большого стиля империи», она дразнит воображение памятью о Советском Союзе – сверхдержаве. И усатый Вождь в кителе с маршальскими погонами и сапогах оказывается востребованным лукавыми продавцами от политики, и не только – на этот раз – как товарный знак.

2003 г.

Источники по истории заговора против Хрущёва[948]

Заговор – тайное согласие многих действовать против власти, крамола, тайное приготовление к мятежу.

В. Даль

Классическое определение Владимира Даля не только соответствует обстоятельствам вынужденной отставки Хрущёва, но и оставляет мало надежд на поиски письменных источников. Однако сохранились некоторые документы, проливающие свет на единственную в нашей истории удавшуюся попытку выбросить из политики и отправить на пенсию первого секретаря ЦК КПСС, председателя Совмина СССР.

Я оставляю за границами статьи вопрос о глубинных причинах отставки Хрущёва[949]. Замечу сразу, что немногочисленные воспоминания участников заговора, содержащие большое число деталей о политических настроениях начала 60-х гг., не отвечают на главные вопросы: кто, когда, где; записанные во время «перестройки», когда Хрущёв оценивался по преимуществу как реформатор, эти воспоминания отводят главную роль в антихрущёвском заговоре Брежневу[950]. Мемуаристы склонны преуменьшать своё участие в этих событиях, не разглашать «неудобные» для них детали.

Остановимся потому именно на письменных источниках. Они были выявлены в фондах Архива Президента России – в прошлом – в архиве 6-го сектора Общего отдела ЦК КПСС, больше известного как архив Политбюро. Важным вкладом в расширение Источниковой базы стало издание документов по истории свержения Хрущёва[951]. Выделим четыре основных группы документов, положив в основу нашей классификации не столько делопроизводственный или какой-либо иной собственно источниковедческий принцип, сколько хронологию самого заговора. (Впрочем, для каждого этапа была свойственна известная специфика и в делопроизводственном отношении).

К первой группе отнесём документы, созданные в ближайшем окружении Хрущёва летом 1964 года и адресованные относительно широкому слою высшего партийного руководства – членам ЦК, первым секретарям обкомов, крайкомов, республиканских организаций, высшей партийной, военной и государственной бюрократии. К ним относятся:

• стенограмма Пленума, состоявшегося 11 июля 1964 г.;

• записка Хрущёва от 18 июля в Президиум ЦК «О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации»[952];

• материалы заседания Президиума ЦК КПСС 19 августа 1964 г., на котором при обсуждении вопроса об оплате сельскохозяйственных рабочих вспыхнул открытый конфликт между членом Президиума ЦК КПСС Полянским и Хрущёвым[953];

• проект Постановления ЦК КПСС и Совмина СССР, подготовленный по заданию Президиума ЦК членом Президиума ЦК Д. Полянским и секретарем ЦК В. Поляковым и датированный 27 августа 1964 г., «О руководстве сельским хозяйством в связи с интенсификацией и специализацией производства»[954].

Эти документы посвящены одной проблеме – предстоящей радикальной реформе управления сельским хозяйством и следовавшей за ней реформой партийных органов. Судя по стенограмме Пленума, Хрущёв, вопреки повестке[955], выступил на Пленуме с большим докладом, в котором попытался обосновать необходимость создания так называемых специализированных производственных управлений. Эти учреждения должны были создаваться по отраслям – производство зерна, сахарной свёклы, хлопка, растительного масла, картофеля, мяса и молока и т. д. Новые органы должны были вытеснить партийные комитеты из управления сельскохозяйственным производством, Напомню, что двумя годами раньше Хрущёв фактически ликвидировал самые массовые партийные органы – сельские райкомы партии, заменив их парткомами производственных управлений. Теперь он, по сути, настаивал на подчинении этих парткомов хозяйственным руководителям.

На июльском (1964) Пленуме ЦК КПСС Хрущёв заявил о желании отказаться от семилетнего принципа планирования и введении восьмилетних народно-хозяйственных планов. В высшем эшелоне власти было практически общепризнана неудача с введением семилетних планов, и все плановые органы полным ходом вели подготовку к тому, чтобы, начиная с 1966 года, вернуться к пятилеткам. Это заявление означало плохо скрытую попытку уйти от ответственности и «смазать» экономические итоги семилетки, которая была провалена по большинству показателей. Переход к восьмилетке означал ещё и кошмар для всей советской бюрократии. Снова требовалось собрать сведения – от района и до Союза СССР, пересчитать их по десяткам тысяч характеристик, предусмотреть распределение фондов на 8 лет вперёд и прочее, что выводило административно-управленческую вертикаль и плановую организацию экономики из сколько-нибудь нормального состояния.

Основные положения предстоявшей сельскохозяйственной реформы были изложены через неделю после окончания Пленума неделей позже в специальной Записке Хрущёва. В ней содержалась подробная аргументация тех положений, которые были высказаны им на недавнем пленуме. Записка эта существует в двух редакциях. В первой, более радикальной, автор настаивал на создании огромного числа союзно-республиканских управлений по отраслям сельского хозяйства; резко критиковал партийные органы за их методы командования производственными управлениями; издевался над тогдашней Академией сельскохозяйственных наук и её сотрудниками, которые «пытаются выводить сорта на городском асфальте» и «ловко обходят предложение о переселении научных учреждений из городов на поля совхозов и колхозов»[956].

Во второй редакции Записки эта критика приглушена, хотя все основные положения были сохранены. Внимательное изучение документа позволяет утверждать следующее. Хрущёв готовил новую реформу управления, затрагивавшую не только сельское хозяйство, но и другие отрасли. 20 июля 1964 г. на Президиуме ЦК было решено разослать записку Хрущёва (второй редакции) на места, с тем, чтобы получить оттуда замечания [957].

Президиум ЦК принял решение о проведении в ноябре 1964 г. обсуждения этой Записки. По заданию Президиума ЦК Д.С. Полянский и В.И. Поляков подготовили в августе 1964 г. соответствующий проект постановления ЦК КПСС и Совмина СССР «О руководстве сельским хозяйством в связи с интенсификацией и специализацией производства»[958].

«Залп» хрущёвских выступлений об очередных реорганизациях запустил механизм массового недовольства первым секретарём со стороны высшей партийно-государственной бюрократии, подготовила, говоря словами В. Даля, «тайное согласие многих».

Вторая группа источников – это документы, созданные непосредственно участниками заговора во время, предшествовавшее перевороту, то есть до заседания Президиума ЦК 12 и 13-14 октября и Пленума ЦК 14 октября. Нам известно два документа. Первый – это донос В. И. Галюкова, бывшего начальника личной охраны Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР Н. Г. Игнатова А. И. Микояну о подготовке заговора[959].

Понятно, что большая часть решений принималась устно, а если и были письменные документы, то они уничтожались. Так как устранить Хрущёва планировалось в ходе Пленума ЦК, то было необходимо подготовить материалы к предстоявшим заседаниям Президиума ЦК, где и готовилось будущее решение Пленума.

В фондах архива Политбюро был найден важнейший документ – проект доклада, который должен был быть произнесён от имени Президиума ЦК КПСС на предстоявшем пленуме ЦК. Это большой доклад объёмом в 70 машинописных страниц. Документально засвидетельствовано участие в подготовке этого текста (будем именовать его далее «докладом Полянского») тогдашнего члена Президиума ЦК КПСС, заместителя председателя Совмина СССР Д. С. Полянского. Свидетельством этому стало письмо Полянского заведующему Общим отделом ЦК В. Н. Малину с просьбой приобщить этот текст к материалам Пленума ЦК, состоявшегося 14 октября 1964 г. То, что материал готовился именно как проект основного доклада на Пленуме, говорят его первые строки: «Товарищи! Президиум ЦК КПСС считает нужным доложить членам ЦК КПСС, кандидатам в члены ЦК КПСС, членам Центральной Ревизионной комиссии о положении, создавшемся в Президиуме ЦК в результате неправильных действий т. Хрущёва». Одновременно доклад, точнее, изложенные в нём аргументы, должны были использоваться и на заседании Президиума.

Доклад представляет собой обстоятельнейший разбор деятельности Хрущёва и положения в стране, сложившегося, по мнению авторов доклада, по вине Хрущёва. Последний обвинялся в том, что полностью отказался от «ленинских принципов и норм руководства партией», пренебрегал мнением членов Президиума и секретариата ЦК, оскорблял их. В вину Хрущёву было поставлено то, что он пытался насаждать культ собственной личности, провоцировал постоянные конфликты со своими партнёрами по руководству. «Он перестал считаться даже с элементарными приличиями и нормами поведения, и так старательно сквернословит, что, как говорится, не только уши вянут – чугунные тумбы краснеют. …А наиболее «ходкие» (выражения. – Р. П.), к которым он прибегает гораздо чаще, никакая бумага не выдержит и язык не поворачивается произнести», – утверждали авторы доклада.

В документе обстоятельно проанализирована внутренняя политика Хрущёва. По мнению авторов, это сплошная цепь ошибок. Статистика, приведённая в докладе, свидетельствовала о провале всех планов ускоренного строительства коммунистического строя. Годы «расцвета» деятельности Хрущёва характеризовались как время резкого падения темпов роста экономики. Если в 1950-1956 гг. среднегодовые темпы прироста колебались от 10,6 до 11,1%, то с 1959 по 1963 г. они упали от 6,9 до 5,0%.

Как однозначно негативные оценивались действия Хрущёва в сельском хозяйстве. Они привели к тому, что, через 20 лет после войны в стране стали вводить карточную систему. 860 тонн золота были направлены для того, чтобы закупить хлеб в капиталистических странах. Хрущёву припомнили скот, пущенный под нож, чтобы отчитаться по авантюристическим планам. Провалились, по мнению авторов доклада, все планы по подъёму уровня жизни жителей деревни. Трудодень колхозника вырос с 1958 по 1963 год всего на 36 копеек – с 1,56 руб. до 1,89 руб. Ежемесячная оплата колхозника составляла всего 37-40 рублей. Авторы доклада допустили опасное сравнение: положение колхозников по отношению к 1940 г. не только не улучшилось, но и ухудшилось.

Отдельная тема этого документа – критика бесчисленных хрущёвских реорганизаций. «Положение в народном хозяйстве после перестройки управления… ухудшилось, – и это – беспощадный приговор новой системе. Она породила невиданный параллелизм в руководстве, неразбериху, бюрократизм и просто бестолковщину». Особую критику вызывало деление всех – партийных, государственных, советских – организаций по «производственному принципу». «Среди партийных, государственных, хозяйственных работников, да и среди широких масс трудящихся идет ропот. Люди открыто говорят: «Осточертели перестройки. Работать некогда из-за них. Не хватает хлеба и овощей, молока и мяса, зато изобилие перестроек». И они правы», – констатируют авторы проекта доклада.

Резкой критике была подвергнута внешняя политика Хрущёва. Его обвиняли в авантюризме, в том, что он несколько раз ставил страну на грань войны. Сначала – Суэцкий кризис, «когда мы находились на волосок от большой войны», затем – «берлинский вопрос». Хрущёв, по словам авторов доклада, предъявил президенту США Кеннеди заведомо невыполнимый ультиматум: либо Берлин – вольный город, либо – война. Но «нет у нас таких дураков, которые бы считали бы, что надо воевать «за вольный город Берлин»». Третий случай, едва не приведший к войне, это когда Хрущёв «настоял на том, чтобы на Кубу были направлены наши ракеты. Это вызвало глубочайший кризис, привело мир на грань ядерной войны». Как опасные и безответственные оценивались его экстравагантные высказывания – угрозы капиталистам «забить на три метра в землю», стук ботинком в ООН, угрозы немецкому послу: «мы вас, всех немцев, перебьём, сотрём с лица земли».

По вине Хрущёва, утверждалось в документе, были испорчены отношения с социалистическими странами. Хрущёв оскорблял Мао Цзедуна, именовал его «старой калошей»; лидера Румынии Георгиу Дежа учил сельскому хозяйству; в беседе с алжирским лидером Ахмедом Бен Беллой назвал его друга – Фиделя Кастро – быком, который бросается на любую красную тряпку. Политика оказания помощи странам «третьего мира» оценивалась в докладе как неэффективная, убыточная и в экономическом, и политическом смыслах.

Вызывали недовольство и методы, которыми Хрущёв осуществлял внешнюю политику – многодневные, длившиеся до месяца, его поездки за границу с большой свитой и со всеми родственниками. Авторы доклада подсчитали: в 1963 г. он был за границей 170 дней, к октябрю 1964 г. – 150 дней. Вызывало раздражение то, что у Хрущёва фактически роль министра иностранных дел выполнял его зять – главный редактор Известий Аджубей.

Авторы доклада «замахнулись» даже на новую программу партии. «Даже беглого взгляда на итоги трех лет достаточно, чтобы убедиться в нереальности многих сроков по многим показателям, записанным в Программе, – говорилось в докладе. – Одна из причин этого заключается в том, что готовили ее без глубоких экономических обоснований и расчетов, силами людей, знающих экономику в теоретическом плане, но очень далеких от жизни».

Авторы этого материала позволили себе критиковать позицию Хрущёва по отношению к культу личности Сталина. Поддерживая «ленинский курс нашей партии на осуждение культа личности», они замечают, что «не раз пытались поправлять его, выражали свое несогласие»[960].

В проекте доклада содержались будущие оргвыводы:

• освободить Хрущёва от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совмина СССР;

• категорически запретить впредь совмещать посты первого секретаря и предсовмина;

• повысить роль Пленумов ЦК КПСС, ежегодно обсуждать на Пленуме итоги деятельности Президиума ЦК;

• устранить разделение партии «по производственному признаку». Отметим, что этот доклад тщательно подготовлен. Он насыщен специальной информацией, которой не мог располагать по роду деятельности член Президиума ЦК Д. С. Полянский, отвечавший в то время за сельскохозяйственную политику. В докладе содержится экономическая статистика, явно подготовленная именно для этого документа. Она касается так называемых макроэкономических характеристик – замедления среднегодовых темпов прироста общественного продукта, ухудшения соотношений так называемых групп «А» и «Б», падения производительности труда в стране, нарастание объёмов незавершённого строительства. Сбор этих сведений и подготовку статистических материалов подобного рода в это время можно было проводить только с санкции ЦК или, как, вероятно, и было в этом случае, по просьбе Комитета партийно-государственного контроля при ЦК и Совмине СССР[961]. В докладе много данных, которые могли быть получены только от Министерства иностранных дел и КГБ.

Подготовка этого материала должна была потребовать значительного времени.

Тщательности подготовки содержания документа противоречит внешний вид текста. 70 страниц доклада напечатаны опытной машинисткой (или машинистками), профессионально располагающей текст на странице, в том числе и такие сравнительно сложные элементы текста, как таблицы, выдерживается единообразие пробелов между словами и предложениями. Но напечатан текст на старых машинках со сбитым шрифтом, не обеспечивающим равномерную прокраску букв. На первой странице напечатаны листы с первого по 48-й. На второй – листы 49-70. Машинки отличаются шрифтами. Первая машинка – буквы с округлым «очком», текст более светлый, «прореженный». Вторая машинка – буквы, вытянутые вверх, расположены более «тесно», текст «плотный». Замечу, что шрифт второй машинки сохранился лучше. Но обе машинки, скорее всего, старые. Об свидетельствует отсутствие в клавиатуре обеих машинок буквы Ъ, заменяемой по всему тексту доклада знаком ” (например, с”езд)[962]. В любом случае эти внешние особенности машинописи говорят о том, что текст создавался вне обычного делопроизводства ЦК КПСС или другого высшего государственного учреждения этого времени[963].

Отмечу и ещё одно обстоятельство, удивительное для традиций делопроизводства ЦК. Полянский отправил 21 октября 1964 г. в Общий отдел так называемый «второй экземпляр». Это могло произойти только тогда, когда у Полянского не было «первого экземпляра», необходимого для этого случая. Отсюда не сложно сделать вывод, что в соответствии с тогдашней традицией, Полянский передал «первый экземпляр» кому-то, кто был выше его по иерархии, в данном случае – иерархии заговора. Позже, уже после Пленума, отставки Хрущёва и провозглашения Брежнева Первым секретарем, Полянский не дал распоряжения перепечатать этот текст.

Документами, созданными непосредственно во время переворота, то есть в период с 12 по 14 октября (12 – заседание Президиума ЦК без участия Хрущёва, 13-14 – с присутствием Хрущёва и 14 – Пленум ЦК), были:

• перечень участников заседания Президиума ЦК КПСС 12 октября и постановление Президиума за этот день;

• проект выступления Брежнева на заседании Президиума ЦК КПСС 13 октября;

• рабочие записи заведующего Общим отделом ЦК КПСС Малина в ходе заседания Президиума ЦК КПСС 13-14 октября;

• стенограмма Пленума ЦК КПСС 14 октября 1964 г.

Сведения о заседании Президиума 12 октября. Стенограмма или какие-либо записи его не сохранились. В фондах Политбюро есть только протокольные данные, свидетельствовавшие, что заседание Президиума началось 12 октября. На этом заседании присутствовали члены Президиума: Г. И. Воронов, А. П. Кириленко, А. Н. Косыгин, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, М. А. Суслов, Η. М. Шверник; кандидаты в члены Президиума: В. В. Гришин, Л. Н. Ефремов; секретари ЦК: Ю. В. Андропов, Π. Н. Демичев, Л. Ф. Ильичёв, В. И. Поляков, Б. Н. Пономарёв, А. П. Рудаков, В. Н. Титов, А. Н. Шелепин.

Председательствовал на заседании Л. И. Брежнев.

В результате этого заседания было принято следующее постановление Президиума, датированное 12 октября 1964 г.: «О возникших вопросах по поводу предстоящего Пленума ЦК КПСС и разработок перспективного народнохозяйственного плана на новый период».

В постановлении сообщалось:

1. В связи с поступающими в ЦК КПСС запросами о возникших неясностях принципиального характера по вопросам, намеченным к обсуждению на Пленуме ЦК КПСС в ноябре с. г., и в разработках нового пятилетнего плана признать неотложным и необходимым обсудить их на ближайшем заседании Президиума ЦК КПСС с участием т. Хрущёва.

Поручить тт. Брежневу, Косыгину, Суслову и Подгорному связаться с т. Хрущёвым по телефону и передать ему настоящее решение с тем, чтобы заседание Президиума ЦК провести 13 октября 1964 г.

2. Ввиду многих неясностей, возникающих на местах по записке т. Хрущёва от 18 июля 1964 г. (№ П1130) «О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации», разосланной в партийные организации, и содержащихся в ней путаных установок отозвать указанную записку из парторганизаций.

3. Учитывая важное значение характера возникших вопросов и предстоящего их обсуждения, считать целесообразным вызвать в Москву членов ЦК КПСС, кандидатов в члены ЦК КПСС и членов Центральной Ревизионной Комиссии КПСС для доклада Пленуму итогов обсуждения вопросов на Президиуме ЦК КПСС.

Вопрос о времени проведения Пленума ЦК КПСС решить в присутствии т. Хрущёва».

По хронологии к этому комплексу примыкает конспект проекта выступления Брежнева на заседании Президиума 13 октября, написанный самим Брежневым. О существовании этого документа стало известно из мемуаров его многолетнего помощника – А.М. Александрова-Агентова. Он получил от Брежнева написанные красным фломастером несколько листов бумаги сразу же после окончания заседания Президиума и Пленума ЦК со словами: «Пусть будут у тебя, никуда не сдавай и никому не отдавай».

Изучение текста, опубликованного в 1994 г. Александровым-Агентовым, позволяет уверенно утверждать, что Брежнев не был знаком с «докладом Полянского».

Брежнев записывал, готовясь к выступлению: «Вы, Никита Сергеевич, знаете мое отношение к Вам на протяжении 25 лет, Вы знаете мое отношение, в трудную для Вас минуту – я тогда честно смело и уверенно боролся за Вас, за Ленинскую линию. Я тогда заболел, у меня (был) инфаркт миокарда, – но, и будучи тяжело больным, я нашел силы для борьбы. Сегодня я не могу вступать в сделку со своей совестью и хочу по партийному высказать свои замечания».

Здесь и дальше в тексте Брежнев писал о своём личном отношении к Хрущёву. «Если бы Вы, Н. С., не страдали бы такими пороками как властолюбие, самообольщение своей личностью, верой в свою непогрешимость, если бы вы обладали хотя бы небольшой скромностью, – Вы бы тогда не допустили создания культа своей личности, – и Вы, наоборот, все делали для того, чтобы укрепить этот культ. Вы не только не принимали мер к тому, чтобы остановиться на каком-то рубеже, – но, наоборот, поставили радио, кино, телевидение на службу своей личности».

Брежнев обвинял Хрущёва в том, что он вмешивался во все дела, в том, что он организовал и поддерживал авантюру печально знаменитого рязанского секретаря обкома партии Ларионова, выгнал секретарей ЦК Аристова и Кальченко, «пошло исключение кадров из партии». «Нам предстоит серьезно заняться экономической структурой нашей промышленности, – писал Брежнев, готовясь к выступлению. – Нельзя формировать структуру промышленности за обедом».

Особое возмущение у Брежнева вызывало отношение Хрущёва к его коллегам по «коллективному руководству». «Как Вы отзываетесь о товарищах, о Секретариате? – писал Брежнев. – Вы ведь не знаете работу секретариата. Он ведет большую работу. А вы говорите, что мы, как кобели, сцим на тумбу. …А кто из нас ходит без ярлыков?»[964]

Текст Брежнева очень эмоциональный, но фактов не много. Ясно, что писалось это без предварительных заготовок. Брежнев появился в Москве, вернувшись из заграницы 11 октября. Днём позже было первое заседание Президиума. 13-го предстояла главная схватка – члены Президиума ЦК против первого секретаря ЦК.

Рабочие записи В. Н. Малина на заседании Президиума ЦК КПСС 13-14 октября 1964 г. «Я не знаю, существует ли стенограмма заседания Президиума ЦК в ночь с 13 на 14 октября 1964 г., но сомневаюсь, что она есть», – написал в своих мемуарах А. М. Александров-Агентов [965].

Александров-Агентов ошибался. Заведующий общим отделом ЦК КПСС В. Н. Малин, присутствовавший на этом заседании, вёл краткий конспект выступлений. На одиннадцати стандартных карточках из тонкого картона, предназначенных для того, чтобы фиксировать на них основные вопросы, обсуждавшиеся членами Президиума, он кратко, но достаточно точно записал все выступления. Записи Малина позже оказались в архиве Политбюро, были недавно там обнаружены и расшифрованы.

При передаче этих документов в архив Политбюро или при обработке фонда была допущена ошибка в нумерации карточек. Это, в свою очередь, может исказить воссоздание порядка выступлений. Восстановить правильную датировку позволяют пометы Малина. Пять карточек датируются 13 октября; остальные шесть – 13-14 октября. Утреннее выступление Полянского 14 октября открывает новый день заседания Президиума. Ему должна предшествовать та карточка, записи на которой ясно свидетельствуют о том, что Малин был вынужден прекратить записывать и оставить, вопреки обыкновению, недописанной оборотную сторону карточки. Записи за новый день начинались с нового листа. Конспект выступления Полянского и начинается с нового листа, которому предшествует пустой оборотный лист.

13 октября в Москву прибыл Хрущёв, вызванный из отпуска из Пицунды. Одновременно на заседание Президиума приехали Микоян, отдыхавший вместе с Хрущёвым, кандидаты в члены Президиума ЦК, первый секретарь ЦК Компартии Грузии В. П. Мжаванадзе, первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии К. Т. Мазуров, первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Ш. Р. Рашидов, первый секретарь ЦК Компартии Украины Π. Е. Шелест.

Краткость и фрагментарность записей Малина, позволяет, тем не менее, дать возможность воссоздать атмосферу заседания и реконструировать аргументы, которые использовались его участники.

Начал заседание Брежнев. Он объяснил факт созыва Президиума и Пленума тем, что секретари обкомов ставят вопросы: что означает восьмилетка, выражают недовольство разделением обкомов по производственному признаку, частыми структурными изменениями. Брежнев критиковал Хрущёва за то, что он заявил о восьмилетке, не посоветовавшись. Он заявил, что Хрущёв общался с членами руководства через свои записки. Закончил он выступление предложением высказаться о положении, сложившемся в Президиуме ЦК из-за непартийного обращения к его членам со стороны Хрущёва.

Следом за Брежневым говорил Хрущёв. Его выступление, судя по краткой записи Малина, было, скорее, уклончиво-осторожным. Он признал аргументы Брежнева вескими, заявил о своей любви к партии и о желании быть полезным партии. Он выразил сожаление, что «не замечал и не ожидал» такой негативной реакции на свои записки, которые «посылал членам Президиума по всем вопросам». Хрущёв защищал разделение обкомов. По его мнению, это не противоречит единому руководству. Тут же признал, что «допускал раздражительность» по отношению к другим людям. Но сразу заявил, что считает участников заседания своими «друзьями единомышленниками» и заявил, что готов работать, «насколько хватит моих сил».

Следом за Хрущёвым выступил Шелест. Выступление первого секретаря ЦК компартии Украины имело особое значение. Украина традиционно была вотчиной Хрущёва. Шелест, сказав стандартные слова об огромных успехах, достигнутых партией и страной, заявил, что на этом фоне «резко видны недочёты и промахи». По его словам, существует переоценка успехов и новых идей. И дальше он подверг Хрущёва сокрушительной критике. Волевые решения, срывы, возникает много вопросов, нужно давать ответы… Пленумы партии, по его мнению, превращались в партактивы. Шелест заявил, что не согласен с Запиской Хрущёва о реорганизации управления сельским хозяйством, приложенной к документам по подготовке ноябрьского Пленума ЦК КПСС, так как в предложениях принижается роль парторганов. По словам Шелеста, из-за бесконечных реорганизаций невозможно набрать людей для работы в партийных органах; провалились объявленные Хрущёвым в 1957 г. намерения «догнать и перегнать Америку», не выполнены планы по строительству жилья, обещали повысить зарплату – тоже не выполнили. «О разделении обкомов, – не на правильном пути стоим, – записывал Малин слова Шелеста, – нельзя молчать. О планировании – коллективно надо решать, а не единолично решать. Последнее заседание о плане – мы ничего не поняли – ответственность и права республик ответственность есть, а прав нет».

Воронов заявил: «В результате неправильного и непартийного отношения т. Хрущёва создалась нетерпимая обстановка. Возник новый культ личности Хрущёва. …По существу коллективного руководства нет. Не терпит никаких замечаний. …окрики, оскорбления».

Ф. Р. Козлов, к этому времени уже тяжело больной человек, в недавнем прошлом «второй секретарь ЦК КПСС», с горечью и личной обидой говорил, что Хрущёв – «гибрид инженера с агрономом», запрещал вмешиваться в дела управления: «в такие то вопросы не лезь, их т. Хрущёв ведет». «Запрещаете ездить по областям, – говорил Козлов, обращаясь к Хрущёву. – Вы заявляете мне – на экскурсию захотел. Мне говорил – Вы самый опасный человек, говорил – запрещаю заниматься сельским хозяйством. Оборонной техникой не занимаюсь». «Разве можно принижать райкомы? – комментировал Козлов планы Хрущёва по реорганизации сельского хозяйства. – В записке – много чепухи. В Ваших рекомендациях – не знаешь, что правильно. Реорганизации – только и сидим на этом». Козлов осудил раздел обкомов по производственному признаку и заявил о необходимости «прекратить практику сосредоточения власти в одних руках». Именно Козлов первым на этом заседании предложил «отпустить на пенсию» Хрущёва.

Выступление Шелепина отличалось тщательной подготовкой. Запись Малина свидетельствует о том, что в основе речи Шелепина лежал доклад, подготовленный Полянским. Совпадает структура этих двух текстов; отличия касаются, главным образом, обстоятельств «озвучивания» этих текстов. Шелепин, опытный оратор, учитывал реакцию своих слушателей. Поэтому он начал с обращения к Хрущёву: «Говорю искренне – зачем Вам было выступать с вступительным словом?»

Дальше следовало осуждение единоличной власти Хрущёва; то, что пленумы при нём превратились в митинги; что он, сосредоточив в своих руках власть, стал ею злоупотреблять, в результате чего сложилась нетерпимая обстановка и культ личности, что Хрущёв нарушает ленинские принципы руководства. «Характеристика, данная Лениным Сталину, – полностью относится к Вам, – заявил Шелепин. Зачем Вы натравливаете друг на друга? Роль членов Президиума ЦК принижена. Среди членов

Президиума ЦК нет друзей, окружили себя сомнительными людьми. Т. Поляков[966] гнусную роль играет. Потеряли скромность».

Близость к «докладу Полянского» особенно видна в экономическом разделе выступления Шелепина. «Откуда Вы взяли, [что] дела у нас идут хорошо? Темп за 10 лет – упал, национальный доход – с 11% до 4% упал. Волевые указания наносят вред. О строительстве – строит 4-5-этажные дома. В сельском хозяйстве – карусель. 130 тыс. ёлочек[967] лежит, на 36 коп. за 5 лет увеличилась материальная заинтересованность», – конспектировал Малин следом за Шелепиным, не подозревая, что тот слово за словом воспроизводил «доклад Полянского».

Шелепин обвинял Хрущёва в попытках разогнать Академию наук, в том, что перестройки в промышленности оторвали науку от производства.

Объектом резкой критики Шелепина стала внешняя политика Хрущёва. Председателю КПК не нравился курс на мирное существование («С империалистами мы должны быть на страже. Отступаете от главной линии») и авантюры Хрущёва в Суэце, в Берлине, на Кубе. «Кубинский кризис – авантюра, жонглирование судьбами народа», – заявлял Шелепин.

Не забыл он и о «рязанском деле», о том, с каким удовольствием Хрущёв принимает всевозможные премии, и даже об утверждении Хрущёва, что «Октябрьскую революцию совершили бабы».

С осуждением Хрущёва выступили Кириленко, Мазуров, Ефремов, Мжаванадзе. Они критиковали Хрущёва за эксперименты в сельском хозяйстве, в партийном строительстве, за авантюризм планов «догнать-перегнать», за грубость и хамство, за то, что «национализм процветает».

Влиятельнейший член Президиума ЦК Суслов, выступая, заявил, что «нет здоровой обстановки, в Президиуме – ненормальная обстановка, с точки зрения деловой. Генеральная линия правильная. Нарушение ленинских принципов руководства, и далеко пошли в нарушении, практически невозможно высказать иное мнение, оскорбительно относитесь к работникам, все положительное приписывается Хрущёву, недостатки – обкомам. Поощряете подхалимов, – записывал Малин за Сусловым, – сигналам придаете большое значение – от семьи. Семейные выезды. Поездки Аджубея неполезны. Талантливый – торопливость есть, шумиха в печати, самореклама, во внешней политике – апломб. В беседе с японскими социалистами – наговорили много лишнего».

Выступавшие следом за Сусловым Гришин, тогда профсоюзный функционер, председатель ВЦСПС, и Рашидов – первый секретарь ЦК компартии Узбекистана, – в основном повторили основные положения предшествовавших выступлений, расцветив их подробностями из своих сфер деятельности. Гришин сетовал на непонимание Хрущёвым роли профсоюзов, а Рашидов критиковал эксперименты с планированием.

После этого в заседании Президиума состоялся перерыв, скорее всего – на ночь. Записи Малина свидетельствуют, что на следующий день, утром 14 октября, именно Полянскому было предоставлено первое слово. Ему предстояло «добивать» Никиту Сергеевича.

Полянский заявил, что «линия съездов правильная, другое дело осуществление ее». Полянский определил заседание, которое шло утром 14 октября, как «историческое». «Другой Хрущев стал, – утверждал он. – В первую пятилетку вел хорошо себя. В последнее время захотел возвыситься над партией – стал груб… Сталина поносите до неприличия, неудовлетворительные дела в деревне. 300 тыс. деревень – Пошехонье. Седеет деревня. Вы отстранили всех от сельского хозяйства. О 8-летнем (плане. – Р. П.). О группировке пятилеток (в ЦСУ), о ценах (глупость высказывали), руководство через записки. Лысенко – Аракчеев в науке. Вы 10 академиков Тимирязевки не принимаете два года, а капиталиста сходу принимаете[968]. Тяжелый Вы человек, теперь Вы другой. Заболели манией величия».

Судя по записям Малина, именно Полянский довёл до логического конца поток обвинений против Хрущёва. «Вывод: уйти вам со всех постов в отставку».

В этот момент за Хрущёва попытался заступиться Микоян. Эта попытка сразу же была пресечена Шелепиным: «т. Микоян ведет себя неправильно, послушайте его». Микоян не нашёл поддержки на Президиуме.

Хрущёва уже «добивали».

Косыгин, выступая, заявил, что он «удовлетворен ходом обсуждения, линия правильная… Президиум характеризует единство, ЦК весь поддержит. Полумерами не удастся решить. Стиль т. Хрущёва – не ленинский». Косыгин критиковал Хрущёва зло и аргументировано. Он напомнил, что Хрущёв всё брал на себя, на XXII съезде выступал с двумя докладами. Противопоставил себя Президиуму и ЦК, интригует, «замазывает» трудности, возникшие по его вине. Понятно, что он как первый заместитель председателя Совмина СССР не забыл о хрущёвских записках, о попытках ввести восьмилетку, о том, что Хрущёв монополизировал военные вопросы. Он процитировал высказывание Хрущёва о социалистических странах: «Был бы хлеб, мешки найдутся». Выводы Косыгина были жёсткими – созвать пленум и освободить Хрущёва от всех его постов, разделить посты председателя Совмина и первого секретаря ЦК КПСС, ввести должность второго секретаря ЦК КПСС.

Выступавший следом Подгорный заявил, что согласен со всеми выступлениями, кроме выступления Микояна и полностью присоединился к предложениям Косыгина об отставке Хрущёва. «Как отразится на международном отношении и внутреннем отразится? – задавал он вопрос сам себе и участникам совещания, и тут же отвечал: «ничего не случится. Лучше, если бы сам попросил освободить».

Тут пришла очередь выступать Брежневу, который вёл заседание Президиума и должен был унаследовать пост первого секретаря ЦК КПСС за Хрущёвым. Краткий конспект Малина свидетельствует, что Брежнев выступал, строго придерживаясь своего конспекта. Повторим, что в выступлении нет следов влияния «доклада Полянского». Выводы Брежнева содержатся уже в записи Малина: «освободить т. Хрущёва от занимаемых постов, разделить посты».

Секретарям ЦК осталось только подтвердить мнение будущего первого секретаря: «т. Андропов – правильно делает Президиум, предложения поддерживаю, т. Пономарев – поддерживаю предложения, т. Ильичев – согласен, т. Титов – согласен с выводами, т. Демичев – согласен с предложениями, т. Рудаков – согласен с выводами, т. Поляков – согласен с выводами… т. Шверник – Никита Сергеевич неправильно повел себя. Лишить, удовлетворить просьбу».

Сдался Микоян: «говорил что думал, согласен с предложениями».

Под потоком обвинений сдался и Хрущёв. Процитирую его выступление по записи Малина: «С Вами бороться не могу, потому что с вами боролся с антипартийной группой. Вашу честность ценю, по-разному относился, прошу извинения за грубость [у] т. Полянского и Воронова. Главная ошибка – слабость проявил, а потом не оказал сопротивления. О совмещении постов. Совмещать пост первого секретаря ЦК и пост председателя Бюро ЦК по РСФСР – подумать. Грубость по адресу Сахарова[969] признаю, Келдыша – тоже. Зерно и кукуруза – придется вам заниматься». Хрущёв протестовал против обвинений в ошибках во внешней политике. Никита Сергеевич закончил следующими словами: «Не прошу милости – вопрос решен. Я сказал т. Микояну – бороться не буду, основа одна. Зачем буду искать краски и мазать вас. И радуюсь – наконец, партия выросла и может контролировать любого человека. Собрались – и мажете говном, а я не могу возразить. Чувствовал, что я не справляюсь, а жизнь цепкая, зазнайство порождало. Выражаю с просьбой об освобождении. Если надо – как надо поступить, я так и поступлю. Где жить? Спасибо за работу, за критику»[970].

Хрущёв сдался и отказался от дальнейшей борьбы, подписал заранее подготовленное Л.Ф. Ильичёвым[971] заявление о собственной отставке.

Итогом заседания Президиума 13-14 октября 1964 г. стало принятие постановления[972], в котором сообщалось, что «в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущева, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства», сложилась ненормальная обстановка в самом Президиуме; что Хрущёв, объединив посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров, стал выходить из-под контроля ЦК КПСС[973]. В решении Президиума заявлялось, что «при сложившихся отрицательных личных качествах как работника, преклонном возрасте и ухудшении состояния здоровья т. Хрущёв не способен исправить допущенные ошибки и непартийные методы в работе». Отсюда вывод: принять заявление Хрущёва об освобождении от всех партийных и государственных постов «в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья», признать нецелесообразным в будущем объединять посты первого секретаря ЦК и председателя Совмина.

В постановлении указывалось, что должен был быть немедленно собран пленум ЦК. Ирония судьбы состояла в том, что пленум уже был собран и ждал только одного – когда объявят решение Президиума ЦК, впрочем, уже заранее известное участникам пленума.

14 октября пленум начал работу[974]. Он был хорошо отрепетирован. По сути, была использована та модель решения организационных вопросов, которая была применена самим Хрущёвым против маршала Жукова в 1957 г. Короткое вступительное слово Брежнева, подробный доклад «штатного докладчика» на подобных пленумах – Суслова[975]. Он последовательно отделял Хрущёва от партии и государства. К минимуму были сведены сведения о кризисных явлениях в стране в конце 50-х – начале 60-х гг. Из доклада «пропала» критика внешней политики Хрущёва, данные об авантюрах первого секретаря ЦК в берлинском и карибском кризисах. Не осталось там и осуждения политики Хрущёва по отношению к маоистскому Китаю.

Хрущёв не выступал на пленуме, доклад не обсуждался. Партийная массовка – «голоса из зала» – сказала то, что должна была сказать: «Всё ясно. Предлагаем прения не открывать»; Брежнева избрали первым секретарём ЦК, Косыгина – председателем Совета Министров; и с голосами из зала – «Да здравствует наша могучая ленинская партия и её Центральный Комитет» – пленум закончил работу[976].

По итогам пленума в Правде 16 октября была опубликована краткая информация. Более подробные сведения направили в крайкомы и обкомы партии. Но дискуссий не предполагалось. На этот раз не было послано никаких «закрытых писем» для рядовых коммунистов. Опыт середины 50-х годов был учтён.

Анализ сохранившихся письменных источников позволяют дополнить, а в ряде случаев и существенно уточнить прежние сведения о заговоре.

Рассматривая тексты выступлений на Пленуме через призму «доклада Полянского», можно установить, что А. Н. Шелепин, традиционно и справедливо считающийся лидером так называемых «молодых» в партийно-государственном руководстве СССР начала 60-х гг., выступал прямо по тексту этого доклада. Практически не ощутимо влияние «доклада Шелепина» в выступлениях Брежнева, Косыгина, Шелеста, Суслова. Это были люди, политическая биография которых состоялась ещё при Сталине.

«Доклад Полянского» свидетельствует: в окружении Шелепина и Полянского обстоятельно готовились к свержению Хрущёва. «Молодые» критиковали не только лично Хрущёва, но и многие аспекты политики государства периода правления Хрущёва. Несомненно и то, что «молодые» надеялись занять ключевые позиции в руководстве государством. «Доклад Полянского» готовился именно как главный доклад на предстоявшем Пленуме по снятию Хрущёва. Однако «молодые» проиграли уже в первые часы реализации заговора. Свидетельством этому стало то, что главный доклад на Пленуме делал представитель старой, ещё сталинской гвардии, М. А. Суслов. Похоже, Брежнева и его будущих соратников по партийному руководству – Суслова, Косыгина, Подгорного – встревожила радикальность «доклада Полянского» и той группы, которая стояла за этим докладом. «Молодые» в ЦК КПСС могли стать опасными для «стариков». «Старики» выиграли в схватке за власть.

Поэтому и не стали перепечатывать «доклад Полянского», сведя его роль до некоего справочного документа в материалах Пленума.

…Хрущёв уходил проигравшим, но не побеждённым. Заговор, обставленный как регулярное заседание Президиума, вполне партийно-легитимный, но безнравственный по сути, превращал Хрущёва в жертву. А жертва в России часто становится политической легендой, симпатичной и мало похожей на свой реальный прототип.

Политбюро ЦК КПСС и предыстория введения военного положения в Польше: хроника событий[977]

С 70-гг. в Польше начались массовые выступления жителей страны против существовавшего политического режима. Польша стала первой страной «социалистического содружества», в которой реально возникала альтернатива политической власти. Влияние движения «Солидарность» стремительно распространялось среди населения страны.

Особенностями этой ситуации были, во-первых, то, что в польском варианте оппозиция укрепилась среди рабочих, той силы, которая, по идеологическим представлениям, должна была быть опорой режима и, во-вторых, в ЦК КПСС существовало традиционно осторожное, если не настороженное, отношение к своим польским коллегам. Кроме этого, Польша была крупнейшим западным соседом СССР, отделявшим Советский Союз от «потенциального противника» – стран НАТО.

С лета 1980 г. начались интенсивные контакты советского и польского политического руководства. В июле в Крыму первый секретарь ПОРП Э. Терек и Л. Брежнев обсуждали ситуацию в Польше. Брежнев убеждал Терека «решительно пресекать все попытки использовать национализм для насаждения антисоциалистических, антисоветских настроений, исказить историю советско-польских отношений…, развернуть непримиримую контрпропаганду против стремлений смазать классовое содержание социалистического патриотизма под лозунгом «все поляки – братья», …в политической борьбе с антисоциалистическими элементами не уходить в оборону, а вести против них последовательное наступление».

Спустя короткое время, 21 августа, Брежнев направил Тереку письмо, а уже 25 августа, было принято специальное постановление Политбюро ЦК КПСС «К вопросу о положении в Польской Народной Республике» [978].

В постановлении было записано:

«1. Одобрить информацию т. Брежнева Л. И. об обстановке, складывающейся в Польской Народной Республике.

2. Образовать Комиссию Политбюро ЦК в составе: тт. Суслов М. А. (созыв), Громыко А. А., Андропов Ю. В., Устинов Д. Ф., Черненко К. У., Зимянин М. В., Архипов И. В., Замятин Л. М., Рахманин О. Б.

Поручить Комиссии внимательно следить за складывающейся в ПНР обстановкой и систематически информировать Политбюро о положении дел в ПНР и о возможных мерах с нашей стороны. Предложения по мере необходимости вносить в Политбюро ЦК КПСС».

«Комиссия Суслова» подготовила предложения для переговоров с польским руководством, которые были утверждены политбюро 3 сентября 1980 г.

В них содержались следующие положения:

1. Дать точную оценку ситуации и занять ясную позицию по отношению к соглашению с т. н. «объединенными забастовочными комитетами» (ОЗК) в Гданьске и Щецине. …Соглашение по существу означает легализацию антисоциалистической оппозиции. …

2. …Задача состоит в том, чтобы готовить контрнаступление и вернуть утраченные позиции в рабочем классе, в народе. …

3. …Необходимо первостепенное значение придать укреплению руководящей роли партии в обществе. …

…В срочном порядке осуществить меры по повышению боевитости всех партийных организаций с учетом политического кризиса. Решительно избавляться от явно чуждых партии людей, сообразуясь со специфическими условиями, существующими сейчас в стране. …

4. Для восстановления нарушенной связи партии с рабочим классом осуществить коренное обновление профсоюзов. Сделать все, чтобы не допустить роспуска или самороспуска существующих профсоюзов (ЦСПС) и их организаций. …Направить усилия на ограничение деятельности и влияния т. н. «самоуправляемых» профсоюзов в массах, осуществляя эту задачу преимущественно путем соответствующей мобилизации общественного мнения. Активно внедрять в т. н. «самоуправляемые» профсоюзы преданных партии людей. …

5. С учетом опасностей, создаваемых деятельностью антисоциалистических сил, осуществлять по государственной линии необходимые меры по укреплению социалистического правопорядка.

– Усилить внимание к армии, уделив особое внимание военно-политической подготовке личного состава. Использовать возможность привлечения командных армейских кадров к партийно-хозяйственной работе.

– Принять необходимые меры по разоблачению политического лица и замыслов главарей оппозиции.

6. В области средств массовой информации и пропаганды сосредоточить усилия на дальнейшем укреплении партийного руководства и контроля за их деятельностью. …Средствам массовой информации показывать, что события в Польше вызваны не недостатками социалистической системы, а ошибками и просчетами, а также некоторыми объективными причинами (стихийные бедствия и т. д.)… Освещать экономическую выгодность сотрудничества с СССР и другими братскими странами…[979].

Кремлёвское руководство было раздражено отсутствием решительных действий ЦК ПОРП против оппозиции. Это недовольство открыто прорвалось на заседании политбюро 29 октября 1980 г., когда обсуждалась подготовка предстоявшего визита польской партийно-правительственной делегации, в которую должны были войти первый секретарь ЦК ПОРП Каня и Председатель Совета Министров ПНР Пиньковский[980].

Рабочая запись заседания зафиксировала полное единомыслие членов Политбюро:

«Андропов. Действительно, прямой постановки вопроса о том, что в Польше налицо контрреволюция, ни в печати, ни по радио, ни по телевидению нет, не говорят об этом и польские руководители.

Брежнев. У них уже сейм начинают отбирать, а они говорят о том, что якобы армия стоит на их стороне. …Может быть, действительно потребуется ввести военное положение. …

Устинов. Если не ввести военного положения, то дело будет очень осложнено и будет еще сложнее. В армии имеются шатания. Но Северная группа войск у нас подготовлена и находится в полной боевой готовности. …

Громыко. Надо польским друзьям сказать твердо и резко. …Что касается т. Ярузельского, то, конечно, он человек надежный, но все-таки сейчас начинает как-то говорить без особого пыла. Он даже так высказывается, что войска не пойдут против рабочих. В общем, я думаю, что полякам надо сказать обо всем и очень резко. …Что касается введения чрезвычайного положения в Польше, то это нужно иметь в виду как меру для спасения революционных завоеваний… Нам нельзя терять Польшу. Советский Союз в борьбе с гитлеровцами, освобождая Польшу, положил 600 тысяч своих солдат и офицеров, и мы не можем допустить контрреволюцию».

Прибывшим на следующий день польским вождям в Кремле не доверяли. Андропов предложил не отдавать делегации подготовительных материалов: «Если мы их передадим, то не исключено, что они могут попасть к американцам.

Брежнев. Это действительно может быть.

Русаков. Пусть они внимательно слушают Леонида Ильича и записывают…

Горбачев. Я считаю, что очень правильно поступило Политбюро, что пригласило польских руководителей для беседы в Москву. Польским друзьям следует сказать прямо и решительно. Они пока не принимают должных мер, занимают какую-то оборонительную позицию, а при такой позиции долго не продержаться, их самих могут сбросить. Беседу нужно начинать, Леонид Ильич, Вам. Текст, по-моему, очень хороший, никаких замечаний нет. В нем есть все идеи, которые нужно высказать польским друзьям. Затем после Вашей беседы можно будет и их выслушать».

Членам политического руководства было ясно, что без крупной экономической подпитки режим в Польше не уцелеет. Поэтому требовалось оказывать дальнейшую экономическую помощь. Однако ресурсы самого СССР сокращались. Председатель Госплана СССР Н. К. Байбаков рассуждал на заседании: «Что мы можем дать? Мы можем, конечно, пообещать им продлить кредит в сумме 280 млн рублей, затем дать кредит в сумме 150 млн рублей. Это краткосрочный кредит, который нужен им сейчас для уплаты процентов по займам. Далее сказать, что мы можем несколько увеличить поставки топлива в 1981 г., например, на 500 млн рублей. Может быть, можно согласиться с сокращением импорта товаров из Польши примерно на 250 млн рублей, а в общем получится, что мы окажем им таким образом помощь в сумме около 1 млрд рублей. Я думаю, что, может быть, следует нам все-таки подготовить письма братским партиям. …Придется снять поставки нефти со всех стран, кроме Кубы, Монголии, Вьетнама. Можно было срочно предоставить Польше зерна – 500 тысяч тонн, несколько больше хлопка, увеличить поставки дизельного топлива – 200 тысяч тонн».

31 октября 1980 г., подводя итоги уже прошедшего визита, Брежнев рассказывал: «Мы прямо спросили Каню, есть ли у партии план на чрезвычайный случай, когда возникнет открытая угроза народной власти. Он сказал, что план на этот случай есть, что они знают, кого нужно будет арестовать, как использовать армию. Но, судя по всему, к такому шагу они пока не готовы, отодвигают его на неопределенное время. …Каня, как я уже сказал, проявил определенную сдержанность лишь в вопросе введения чрезвычайного положения. Что касается других предложенных нами мер, то он заявил, что согласен с ними. У нас было полное взаимопонимание и в оценке причин кризиса и размеров контрреволюционной угрозы»[981].

5 декабря 1980 г. в Москве состоялась встреча руководящих деятелей государств-участников Варшавского Договора. Общая позиция лидеров социалистических стран мало отличалась от советской. Бессменный идеолог КПСС М. А. Суслов, информируя членов Политбюро, сообщал: «В выступлениях всех остальных товарищей содержались советы польским друзьям, как поступать, насколько решительно надо наступать на антисоциалистические элементы. Тов. Гусак, например, привел немало примеров из практики 1968 г., когда ЦК КПЧ пришлось вести упорную борьбу с правыми элементами. Тов. Кадар также говорил о выступлениях контрреволюционных элементов в 1956 г. в Венгрии, когда ему пришлось применить резкие административные меры для того, чтобы сокрушить контрреволюцию. Тов. Чаушеску, верный своей традиции, говорил больше о самодеятельности, суверенитете, о невмешательстве во внутренние дела и т. д.».

Опасаясь влияния идей «Солидарности» на советское общественное мнение, ЦК КПСС приказал ограничить распространение в СССР польских газет и журналов[982], был сокращён туризм между двумя странами [983].

Давление советской стороны на польское руководство продолжалось непрерывно. 22 января 1981 г. на заседании политбюро министр обороны СССР Д. Ф. Устинов сообщал об итогах визита в Польшу главнокомандующего войсками Варшавского договора Маршала Советского Союза В. Г. Куликова. «Впечатление т. Куликова таково, что в Польше серьезного перелома нет. Нам нужно постоянно нажимать на польское руководство, постоянно его подпитывать. Мы намечаем в марте провести маневры в Польше. Мне кажется, что следует эти маневры несколько приподнять, то есть, иначе говоря, дать понять, что у нас силы наготове»[984]. О том, что «социалистическую Польшу в обиду не дадим», заявлял на XXVI съезде КПСС 23 февраля 1981 г. Брежнев.

30 марта, разговаривая с Каней, Брежнев обвинял его и руководство ЦК ПОРП, что, стремясь предотвратить всеобщую забастовку в стране, они пошли на серьёзные уступки «Солидарности», Брежнев даже называл их капитуляцией[985]. По словам Громыко, произошла легитимизация «Солидарности».

На заседании 2 апреля 1981 г. была достигнута договорённость о секретной встрече в Бресте Андропова и Устинова с Каней и Ярузельским. Громыко, обсуждая предстоящую встречу, рекомендовал: «Если они пойдут, как говорится, на частичное введение чрезвычайных мер, то нужно спросить их, будут ли они уверены в том, что армия, МВД и органы госбезопасности будут на их стороне. Я думаю, что было бы правильно сделать глубокий анализ, …является ли армия основной силой и можно ли опираться на нее… При любом положении нам нужно идти на то, чтобы высказать польским товарищам необходимость принятия более жестких, я бы сказал, чрезвычайных мер для наведения порядка и что дальнейшее отступление для них совершенно неприемлемо, дальше отступать уже совершенно нельзя»[986].

Ему вторил Андропов. «Нам нужно действительно… сказать о принятии строгих мер, не бояться того, что это вызовет, может быть, и кровопролитие. Они ведь вместо строгих мер суют нам так называемое «политическое урегулирование». Мы говорим им о принятии военных мер, административных, судебных, но они постоянно ограничиваются политическими мерами. Вместе с тем, нам нужно серьезно поставить вопрос перед польскими друзьями о том, чтобы они заставили «Солидарность» отвечать за дела в Польше. А то ведь сейчас как складываются дела? Экономический хаос, неразбериха и все недостатки в снабжении продовольствия и другими делами вызваны по вине «Солидарности», а отвечает за них правительство»[987].

Брежнев советовал: «Надо будет им сказать, что значит введение военного положения и разъяснить все толком».

«Правильно, – продолжал Андропов, – надо именно рассказать, что введение военного положения – это означает установление комендантского часа, ограниченное движение по улицам городов, усиление охраны государственных, партийных учреждений, предприятий и так далее». Андропов заметил и то, что польские события начинают оказывать влияние на СССР – на Белоруссию и Грузию в особенности.

9 апреля 1981 г. Андропов и Устинов докладывали об итогах встречи в Бресте. «Мы с Устиновым Д. Ф. в соответствии с договоренностью с польскими товарищами выехали в Брест, – рассказывал Юрий Владимирович, – и там, вблизи Бреста, в вагоне состоялась наша встреча. Встреча началась в 9 часов вечера и закончилась в 3 часа ночи с таким расчетом, чтобы польские товарищи не обнаружили себя, что они куда-то выезжали».

Каня был вынужден сказать, отметил Андропов, что контрреволюция сильнее власти. «Что касается ввода войск (советских. – Р. П.), они прямо сказали, что это совершенно невозможно, точно также нельзя вводить военное положение. Говорят, что их не поймут, и они будут бессильны что-либо сделать. Товарищи подчеркнули в беседе, что они наведут порядок своими силами»[988].

На секретной встрече обсуждался даже текст документа о введении военного положения. Проект его был привезён из Москвы, но Каня и Ярузельский по существу отказались это сделать, оговорив возможность подписания в более позднее время[989].

23 апреля на заседании политбюро была представлена очередная записка «комиссии Суслова» – «О развитии обстановки в Польше и некоторых шагах с нашей стороны»[990].

Записка открывалась констатацией: «Внутриполитический кризис в Польше принял затяжной хронический характер. ПОРП в значительной мере утратила контроль над процессами, происходящими в обществе. В то же время «Солидарность» превратилась в организованную политическую силу, которая способна парализовать деятельность партийных и государственных органов и фактически взять в свои руки власть. Если оппозиция пока не идет на это, то прежде всего из опасения ввода советских войск и надежд добиться своих целей без кровопролития, путем ползучей контрреволюции».

«Комиссия Суслова» выделяла три группировки в руководстве ПОРП. К правому флангу были отнесены Фишбах, Верблян, Раковский, Яблоньский. Их определяли как «ревизионистов», имеющих поддержку в партийных организациях, попавших под влияние «Солидарности». На левый фланг комиссия зачислила Грабского, Жабиньского, Олыповского, Кочелека. Их оценили как «наиболее близким к нашим позициям». Центристами были объявлены Каня и Ярузельский. Отмечалось, что они стоят на позициях дружбы с СССР, за сохранение обязательств по Варшавскому договору. «Оба они, особенно Ярузельский, пользуются авторитетом в стране. В настоящий момент фактически нет других деятелей, которые могли бы осуществлять партийно-государственное руководство».

Рекомендации Записки были направлены на укрепление единства ПОРП, сохранение позиций «левого крыла» в руководстве, усиления влияния партии в армии, МВД.

Казалось, всё развивалось по уже знакомому чехословацкому сценарию 1968 г. Кризис в стране, противоречия в высшем политическом руководстве страны, недовольство Москвы действиями своих клиентов, «международная солидарность социалистического содружества в противодействии происков реакции», – всё было так, как и раньше. Однако при внимательном рассмотрении можно обнаружить и разницу. Прежде всего, обращает на себя внимание то, что польское руководство было несравненно более сплочённым, чем чехословацкие партийные лидеры. По крайней мере, из Варшавы не шли «пригласительные письма» во всех их разновидностях, провоцировавшие советское руководство на активные действия «в защиту социализма». Однако важнее было другое. Ни в одном протоколе Политбюро нет прямых сведений о подготовке возможного вторжения советских войск в Польшу. Об оказании давления на польское руководство, о настойчивых требованиях ввести военное положение – много, но о подготовке вторжения – нет ни одного документа.

СССР неумолимо увязал в Афганистане. «Афганский вопрос известным образом влияет и на обстановку в ПНР», неожиданно заявил председатель Совета Министров СССР Тихонов при обсуждении на политбюро дежурного вопроса «О беседе с товарищем Бабраком Кармалем»[991]. Тихонов имел в виду экономический аспект проблемы. Расходы на войну в Афганистане росли, а к этому добавлялись проблемы польской экономики. Надо было выделять кредиты, чтобы оплачивать польские долги, поставлять туда нефть и нефтепродукты, а поставки польского угля в этих условиях составляли только 57 % от запланированного. Но намного серьёзнее были военно-политические аспекты афганской проблемы. Уже полтора года советские войска непосредственно участвовали в боевых действиях, а конца этим боям не было видно. Под контролем властей просоветского правительства Бабрака Кармаля было только 5 тысяч из 35 тысяч афганских кишлаков, не было ни одной провинции, которая бы полностью управлялась властями Демократической республики Афганистан, нарастали проблемы внутри группировки, господствовавшей в Афганистане[992]. Советские войска несли тяжёлые потери.

Нарастало понимание опасности происходившего, как и невозможности Советскому Союзу выйти из необъявленной войны или «удвоить конфликт» – добавить к Афганистану ещё и Польшу.

31 августа 1981 г. в записке Минобороны, МИД, КГБ, Отдела ЦК («Тенденции развития обстановки в Польше и направления наших возможных действий») рекомендовалось польскому руководству поддерживать постоянную готовность по установлению особого режима для отдельных предприятий, отраслей, например, транспорта, или районов – вплоть до введения военного положения.

Нарастало раздражение Брежнева против первого секретаря ЦК ПОРП С. Кани, который становился в его глазах символом уступок и капитуляции перед своими политическими противниками в «Солидарности». Брежнев даже не пытался скрыть это отношение перед польским лидером – ив его телефонном разговоре с Каней 16 июня, и при встречах с Каней в Крыму, и на заседании политбюро 10 сентября 1981 г.

Отставку Кани и избрание первым секретарем ЦК ПОРП генерала В. Ярузельского в Москве встретили с облегчением и надеждой. Ему сразу же позвонил Брежнев, и 19 октября между польским и советским лидерами состоялся обстоятельный телефонный разговор.

Кроме официального поздравления Ярузельского, Брежнев призвал его, «не теряя времени, переходить к намеченным вами решительным действиям против контрреволюции. Мы надеемся, что теперь все – ив Польше, и за рубежом – почувствуют, что дела в стране пойдут по-иному».

Ярузельский демонстрировал согласие с Брежневым. «В соответствующей обстановке надо применять решительные действия, чтобы давать бой там, где будет уверенность в успехе. Я сейчас еду на заседание Военного совета Вооруженных Сил в Министерство обороны. Я поставлю и там соответствующие задачи. Мы будем широко включать армию во все области жизни страны.

Вчера, после пленума, я имел встречу с первыми секретарями областных комитетов и сказал, чтобы они не обижались на то, что мы будем привлекать людей из вооруженных сил в осуществление некоторых процессов, будем расширять встречи офицерского состава с рабочим классом, чтобы непосредственно влиять на рабочих, чтобы изолировать их от влияния «Солидарности». Конечно, мы не меняем нашего генерального направления в том смысле, что, борясь за здоровые силы народа, которые заблуждаются и вошли в «Солидарность», привлекая их на нашу сторону, одновременно мы будем бить противника и, конечно, так бить, чтобы это приносило результаты».

Очевидно, после прихода к власти Ярузельского советские власти окончательно решили для себя вопрос о невозможности применения советских войск в Польше. 29 октября 1981 г. Андропов заявил на заседании политбюро: «Польские руководители поговаривают о военной помощи со стороны братских стран. Однако нам нужно твердо придерживаться своей линии – наши войска в Польшу не вводить (курсив мой. – Р. П.)». Следом за Андроповым, руководившим КГБ, выступил министр обороны Маршал Советского Союза Устинов. «Вообще надо сказать, что наши войска вводить в Польшу нельзя. Они, поляки, не готовы принять наши войска»[993].

Напомним, что Устинов и Андропов были не только влиятельнейшими членами политбюро, но и людьми, в огромной степени ответственными за вторжение в Афганистан. Их позиция была, безусловно, решающей для всего состава политбюро.

С приходом Ярузельского произошло своего рода дистанцирование польского политического руководства от СССР. Это не означало ослабления связей между Москвой и Варшавой. Происходило нечто иное – инициативу из рук Кремля перехватил генерал Ярузельский. Он не скрывал своего намерения осуществить «операцию «X»», однако обуславливал её рядом требований к СССР.

Не собираясь вторгаться в Польшу, политическое руководство СССР приняло на себя обязательства расширить экономическую помощь Польше, как и было обещано Ярузельскому. Следовало направить туда 30 тысяч тонн мяса, расширить поставки газа и нефти. Ресурсы собирали с трудом, то же мясо изымали из государственных резервов, требовали расширить поставки мяса из союзных республик. Сам Брежнев скептически смотрел на помощь продовольствием. «Я все думаю о том, хотя мы Польше и дали

30 тысяч тонн мяса, но едва ли поможет полякам наше мясо. Во всяком случае, у нас нет ясности, что же будет дальше с Польшей. Никакой инициативы товарищ Ярузельский не проявляет»1.

Андропов на заседании политбюро 10 декабря 1981 г. заявлял, что Ярузельский «довольно настойчиво выдвигает перед нами экономические требования и обуславливает проведение «операции “X”» нашей экономической помощью и, я сказал бы, даже более того: он ставит, хотя и непрямо, о военной помощи. …В связи с этим я хотел бы высказать, – продолжал Андропов, – что наша позиция, как она была сформулирована раньше на прошлом заседании политбюро и ранее ее неоднократно высказывал Леонид Ильич (Брежнев. – Р. П.), является совершенно правильной, и отступать от нее мы не должны. Иначе говоря, мы занимаем позицию интернациональной помощи, мы озабочены сложившейся в Польше обстановкой, но что касается проведения «операции “X”», то это целиком и полностью должно быть решением польских товарищей, как они решат, так тому и быть. Мы не будем настаивать на этом и отговаривать не будем»[994].

Трудно не увидеть в этих словах Андропова нерешительность и даже растерянность, не свойственную председателю КГБ, имевшему репутацию интервенциониста[995].

Судя по имеющимся в нашем распоряжении документам, причин было несколько. Первая из них связана с практическим устранением Москвы от подготовки «операции «X»». Более того – советская сторона оказалась практически лишена информации о готовящемся введении военного положения в стране. Это представлялось тем более удивительным, что, казалось, информация в СССР должна была поступать из разных источников – партийных, военных, дипломатических, по каналам КГБ, – но её, этой информации, как раз и не было. 10 декабря, менее чем за три дня до введения военного положения в Польше, в Политбюро ЦК КПСС не только отсутствовали точные данные о сроках осуществления «операции «X»», но и о том, будет ли вообще введено военное положение!

Секретарь ЦК Русаков, «курировавший» соцстраны, сообщил то, что и так было известно: на последнем заседании все члены политбюро ПОРП единогласно высказались за введение военного положения. А дальше начинались загадки. Русаков, только что вернувшийся из Польши, ссылался на сведения, полученные послом СССР в Польше: Ярузельский, выступая перед секретарями воеводских комитетов ПОРП, «не дал ясной, четкой линии. Никто не знает, что все-таки будет в ближайшие дни. Шел разговор об «операции “X”». Сначала речь шла, что она будет в ночь с 11 на 12, затем с 12 на 13. А теперь уже поговаривают, что это будет около 20».

Андропов 9 декабря звонил своему польскому коллеге Милевскому «и спросил его, какие и когда намечаются меры. Он ответил мне, что об «операции “X”» и о конкретном сроке ее проведения не знает. Таким образом, получается, что или Ярузельский скрывает от своих товарищей план конкретных действий, или он просто уходит от проведения этого мероприятия»

Не лучше обстояло дело и по линии военных. Маршал Устинов подтвердил, что он ничего не знает о планах Ярузельского. «У меня был разговор с Сивицким. Он прямо сказал, что мы даже не знаем, что думает генерал. Таким образом, человек, выполняющий сейчас по существу обязанности министра обороны ПНР, не знает, что будет дальше, какие действия предпримет председатель Совмина и министр обороны Польши».

Следует отметить, что сам Ярузельский всячески подчёркивал зависимость своих будущих действий от Советского Союза. Тот же Русаков говорил: «Ярузельский имеет в виду связаться по этому вопросу с союзниками. Он говорит, что если польские силы не справятся с сопротивлением «Солидарности», то польские товарищи надеются на помощь других стран, вплоть до введения вооруженных сил на территорию Польши. При этом Ярузельский ссылается на выступление товарища Куликова, который будто бы сказал, что помощь СССР и союзных государств военными силами Польше будет оказана. Однако, – заметил Русаков, – товарищ Куликов сказал не прямо, он просто повторил слова, которые в свое время были высказаны Л. И. Брежневым о том, что мы Польскую народную республику в беде не оставим»[996].

Ссылки Ярузельского на слова Куликова, а точнее, на возможность интерпретировать их как гарантию военного вмешательства СССР в польские дела вызвали в Политбюро ЦК КПСС явный отпор. Ярузельский, таким образом, привязывал СССР к колеснице польской партийной политики. Это создавало многие опасности для СССР.

Поэтому Андропов резко прореагировал на информацию Русакова: «Если товарищ Куликов действительно сказал о вводе войск, то я считаю, он сделал это неправильно. Мы не можем рисковать. Мы не намерены вводить войска в Польшу. …Я не знаю, как будет дело обстоять с Польшей, но если даже Польша будет под властью «Солидарности», то это будет одно. А если на Советский Союз обрушатся капиталистические страны, а у них уже есть соответствующая договоренность с различного рода экономическими и политическими санкциями, то для нас это будет очень тяжело. Мы должны проявлять заботу о нашей стране, об укреплении Советского Союза. Это наша главная линия»[997].

Министр обороны начал защищать своего первого заместителя. «Что касается того, что якобы товарищ Куликов сказал относительно введения войск в Польшу, то могу со всей ответственностью сказать, что этого Куликов не говорил. Он просто повторил то, что было сказано нами и Леонидом Ильичем о том, что Польшу в беде мы не оставим. И он прекрасно знает, что поляки сами просили не вводить войска… Что касается наших гарнизонов в Польше, то мы их укрепляем»[998].

Итог обсуждения подводил многоопытный Суслов. «Пусть сами польские товарищи определяют, какие действия им предпринимать. Толкать их на какие-то решительные действия нам не следует. …Поляки заявляют прямо, что они против ввода войск. Если войска будут введены, это будет означать катастрофу. Я думаю, у нас у всех здесь единодушное мнение, что ни о каком вводе войск речи быть не может. Что касается оказания помощи Польше, то мы ее оказали ее больше, чем на миллиард рублей. Мы недавно приняли решение поставить 30 тысяч тонн мяса, 16 тысяч уже поставлено». Суслов высказался против роспуска ПОРП и создания новой партии[999].

13 декабря 1981 г. в Польше было введено военное положение. Советские войска, дислоцированные в Польше, оставались в казармах.

1997 г.

Власть. Номенклатура. Собственность.

Об одной из причин распада СССР

Причины прекращения существования Союза Советских Социалистических Республик остаются и, убеждён, будут оставаться в числе важнейших проблем истории XX в. Удивляет стремительная самоликвидация политической системы в СССР. Поражает практически полное отсутствие защитников прежней власти. Возникает вопрос – а где же тот «новый класс», если использовать определение М. Джиласа[1000], номенклатура, управлявшая Советским Союзом?[1001] Почему тот социальный слой, который обладал реальной властью в государстве, перестал защищать эту власть?

Для того чтобы найти ответ на этот вопрос, следует для начала проанализировать те изменения, которые произошли в этом «новом классе».

Для понимания того, что случилось на рубеже 80-х – 90-х годов, коротко остановимся на истории номенклатуры.

Номенклатура как инструмент управления была сформирована в начале 20-х гг., когда на XII съезде РКП (б) в апреле 1923 г. И. Сталин провозгласил задачу «охватить коммунистами все отрасли управления и весь промышленный комсостав, при помощи которого партия держит в руках аппарат и осуществляет свое руководство». Требования к этим работникам Сталин сформулировал с предельной ясностью: это должны быть «люди, умеющие осуществить директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие претворить их в жизнь»[1002].

Исполнительность как главная добродетель, беспрекословное следование линии партии при каждом её изменении, дополненное революционным прошлым родовые признаки первого этапа истории номенклатуры СССР. Сделаю важное добавление. В советской политической системе существование номенклатуры исключало выборы как способ смены людей в составе управленческой элиты.

Последовательная национализация и ликвидация частной собственности обусловили право номенклатуры на владение и управление государственной (в советском варианте – социалистической, общенародной) собственностью[1003]. Позволим себе утверждать, что это право владения носило корпоративный характер. Это право закреплялось политической системой и осуществлялось через номенклатуру, управлявшую производственными предприятиями, советскими и государственными органами путем выполнения решении партийных органов (съездов и пленумов, решений Политбюро или бюро республиканских, областных и районных партийных комитетов)[1004].

В своём развитии номенклатура прошла несколько этапов. Первый – с начала 20-х гг. до, примерно, 1934 г. Исполнительность, революционная решительность и следование извилистой «линии партии», которую чертил её Генеральный секретарь, не требовала профессиональной квалификации, специального образования. Красные командиры с лёгкостью становились «красными директорами».

Однако по мере усложнения процесса управления страной выяснилось, что революционный опыт, исполнительность оказались недостаточными условиями для решения задач строительства новой промышленности, управления разросшегося государственного аппарата. Упрощая эти сложные процессы, можно сказать, что начался процесс замены «красных директоров» «главными инженерами». Кроме преданности власти требовались профессиональные знания [1005]. Следует согласиться со словами М. Джиласа, что, «наряду с иллюзиями, и вопреки им, новый класс выступал носителем объективных тенденций индустриализации»[1006].

Новая управленческая элита, сформировавшаяся перед войной, состояла, как правило, из людей, получивших высшее техническое или военное образование уже в советских институтах; людей, прошедших через ужас репрессий 1937-1938 гг. Им пришлось вынести на себе тяжесть управления промышленностью и государственным аппаратом в годы войны. Война со своими требованиями ослабила партийный контроль над номенклатурой. Достаточно отметить, что 10% всех генералов Красной Армии в 1944 г. не были членами ВКП (б)[1007]. Поэтому закономерно, что, пытаясь восстановить контроль над управленческой элитой, Сталин как глава номенклатурной вертикали власти обрушил репрессии на верхушку военных, руководителей промышленности, части партийного аппарата, интеллигенции.

Такое положение противоречило реально сложившемуся статусу номенклатуры как управленческо-бюрократического слоя, обладавшего к концу 1940-х – началу 1950-х гг. необходимым образованием, квалификацией, опытом организационно-управленческой деятельности, в том числе в сложнейших условиях войны.

Отмечу ещё одно обстоятельство. В Конституции 1936 года в статье 4 была зафиксирована норма, сохранявшаяся до конца истории Советского Союза: «Экономическую основу СССР составляют социалистическая система хозяйства и социалистическая собственность на орудия и средства производства, утвердившиеся в результате ликвидации капиталистической системы хозяйства, отмены частной собственности на орудия и средства производства и уничтожения эксплуатации человека человеком».

Итак: частной собственности нет, есть только «социалистическая», следовательно – государственная, и КПСС как «ядро политической системы, государственных и общественных организаций» через специально уполномоченных людей – номенклатуру – управляет всем.

Корпоративность выражалась в номенклатурных связях – не только вертикальных – от назначающего к назначаемому, но и в изученных гораздо хуже горизонтальных связях и зависимостях, когда назначение на номенклатурную должность предполагало предварительное согласование с профильными министерствами, ведомствами, отраслевыми отделами ЦК и, в обязательном порядке, с ОГПУ, НКВД или КГБ, как бы ни называлось это ведомство. Тот, кого утверждали вчера, на завтра сам мог стать звеном в системе назначения. Система замыкалась, превращалась в неправовой, но вполне эффективный институт, имевший собственные интересы. Эти интересы могли вступать в противоречие с позицией руководителей партии и государства.

Исключение из номенклатурного списка могло происходить либо из-за того, что поступки, действия, образ жизни чиновника резко расходились с советскими юридическими и политическими нормами, либо вследствие политических решений, репрессий против части государственного аппарата. Репрессии были главным механизмом регулирования состава номенклатуры со стороны руководителей государства[1008].

Поэтому закономерным ответом номенклатуры стала поддержка «осуждения культа личности Сталина», прекращение и пересмотр результатов многих политических процессов конца 1930-х – начала 1950-х гг. Номенклатура поддержала первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущёва в его осуждении репрессий прошлого. Но та же номенклатура изгнала Хрущёва после его попыток радикально изменить её состав, заменить министерства совнархозами, закрыть сельские райкомы партии, ограничить возможности переизбрания на должности в партийном аппарате.

Л. И. Брежнев стал своего рода символом победившей номенклатуры. Её лозунгом стал призыв «заботы о кадрах», означавший практическую несменяемость людей на высших звеньях номенклатурной лестницы.

В 1960-е – 1970-е годы в номенклатуру пришло её третье поколение. Это в большинстве своём люди с хорошим образованием, включавшим, как правило, базовое высшее в одном из институтов или университетов и второе специализированное – в одном из высших учебных заведений КПСС. Деятельность третьего поколения номенклатуры происходила в качественно иных социально-экономических условиях.

Экономика страны с начала 70-х гг. оказалась в зависимости от всё возраставшего потока нефтяных денег, что, в свою очередь, создавало иллюзию благополучия и стабильности. Росла зависимость внутреннего потребительского рынка от экспортных поставок. Для наиболее дальновидной части чиновничества была ясна опасность экспортной зависимости. Уже к концу 1970-х гг. кризисные явления в экономике стали очевидны. Принято указывать на то, что к 70-м гг. руководство СССР пропустило начавшуюся информационную революцию, те технологические вызовы, которые свидетельствовали о переходе к постиндустриальному обществу. Это верно. Но были и более ясные, очевидные для всех граждан страны признаки кризиса социалистической экономической системы.

Дефицит был родовым признаком плановой экономической системы с её социалистической собственностью, которой управляла номенклатура[1009]. Плановая экономика с её декларативным отказом от рыночных отношений и установкой на распределение, неэффективной колхозно-совхозной системой и ясно выраженным приоритетом производства продукции оборонного назначения порождала недовольство населения страны. Причины и поводы для недовольства были абсолютно конкретны и понятны. Это не могло не беспокоить и власть, ту же номенклатуру. Свердловский обком КПСС сообщал в ЦК и Совмин СССР в 1977 г.: «торговля мясом в области не производится. В продаже имеются колбасные изделия, ассортимент которых ограничен. В отдельных промышленных городах торговля ими производится с перебоями. …Торговля молоком и маслом во многих городах области производится с перебоями, их не хватает на полный день. Практически отсутствует творог, крайне недостаточно молочно-кислых продуктов. Вместе с тем, выделенные фонды на 1978 год ниже фактического расхода 1977 года…» [1010] В письме первого секретаря

Свердловского обкома КПСС Б. Н. Ельцина на имя председателя Совета Министров М. С. Соломенцева от 14 ноября 1978 г. сообщалось, что «за последние два года реализация кожаной обуви в области сократилась на 3,9%. Сократилась также реализация одежды и белья, бельевого трикотажа, чулочно-носочных изделий, мыла хозяйственного, легковых автомобилей, кондитерских изделий, рыбы… От населения области поступают справедливые нарекания на отсутствие в продаже предметов женского туалета, постельного и детского белья из хлопчатобумажной ткани и ряда других изделий массового спроса»[1011].

Подобная ситуация была характерна для всей страны.

Незаконнорождённым ребенком дефицита и «общенародной собственности» стало развитие теневой экономики в её различных формах. Скажем, перепродажа дефицита, поступавшего в магазины, не через прилавок, а на рынках; скупки товаров у моряков загранплавания, у иностранцев, посещавших СССР, с последующей реализации по ценам, которые были намного выше тех, которые были в государственной торговле. Уточню – цены-то были, товаров в продаже не было!

Складывалась целая нелегальная система, когда за границу уходили советский алкоголь, механические часы, фотоаппараты, а взамен везли завозился отсутствующий в стране ширпотреб – от пластиковых пакетов с фирменными эмблемами до видеомагнитофонов. Высшей ступенью этой теневой экономики были так называемые «цеховики» – организаторы производства дефицитных товаров. По сути, они обеспечивали потребность части населения в модной одежде, обуви, предметах ширпотреба, запчастей для автомобилей[1012].

«Цеховики» – это люди, которые смогли найти сырьё, организовать производство, раздобыть оборудование, наладить сбыт произведённой продукции, что требовало незаурядных организаторских качеств. Соответственно и оценивалась их деятельность со стороны власти. «Цеховиков» судили, как правило, по статье 93,1 Уголовного кодекса РСФСР – «Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах», – предусматривавшей лишение свободы на срок от 8 до 15 лет с конфискацией имущества. А в случае признания виновного особо опасным рецидивистом, что было связано с нарушением правил о валютных операциях (ст. 88), хищением государственного или общественного имущества в крупных размерах (статьи 89, ч. 3; 90, ч. 3; 92, ч. 3; 93, ч. 3) или в особо крупных размерах (ст. 93.1), – то и к смертной казни[1013].

Однако вопреки жестоким репрессиям теневая экономика продолжала существовать, притягивая к себе внимание не только правоохранительных органов, но и преступный мир, который мог практически безнаказанно грабить «цеховиков», боявшихся государственной власти едва ли не больше бандитов. Вокруг «цеховиков» складывалось непрочное сопровождение из государственных служащих разного ранга[1014].

Новое поколение номенклатуры составляли люди, как правило, с успешным производственным прошлым, поездившие и повидавшие жизнь заграницей. Будучи в большинстве своём прагматиками, они исправно повторяли коммунистические лозунги, но хорошо видели реальные проблемы страны. В. И. Воротников, партийный чиновник, сделавший карьеру при Андропове и Горбачёве, писал в своих мемуарах, что «многих, в том числе и нас, членов ЦК, руководителей ряда областей и министерств, поражало равнодушие и бездеятельность высших партийных и государственных структур, видевших и молчаливо взиравших, как страна теряет темпы развития».

К этому следует добавить раздражение номенклатуры тем, что привилегии, принадлежавшие ей по должности, стремительно обесценивались. Служебная машина, служебная дача – внешние символы принадлежности к высшему слою страны – исчезали вместе с утратой места в номенклатуре. Даже успешный чиновник, уходивший на пенсию, терял многое из прежних привилегий. Тем более нельзя было передать свой статус по наследству. Иметь же свою машину или собственную дачу «не рекомендовалось».

На заседании политбюро 31 мая 1983 г. Ю. В. Андропов, Генеральный секретарь ЦК КПСС, поставил вопрос «о строительстве дач для руководящих работников»[1015]. «Мне хотелось бы спросить у вас, товарищи, будем ли мы обрастать дачами? У меня есть данные, что, например, Байбаков[1016]построил себе дачу 120 кв. м и продал ее теперь Талызину[1017] за 32 тыс. рублей. Одновременно сын и дочь Байбакова получили участки и, видимо, тоже собираются с помощью папы строить себе дачи. Это, товарищи, непорядок, и, с моей точки зрения, злоупотребление служебным положением». Выступавшие следом за генсеком «молодые» члены Политбюро Г. А. Алиев, В. И. Воротников, М. С. Горбачёв настаивали на том, чтобы «не обрастать». «Старики» были осторожнее. Тихонов, Романов, Гришин ссылались на то, что есть нормативная база для строительства дач на кооперативных началах. Андропов настаивал: «Нет, товарищи, я считаю, что надо начинать с себя… Вопрос ставится в принципе, надо ли нам обрастать дачами?»

Можно было управлять экономикой страны, представлять её в мире, – но нельзя иметь своё, то, что можно передать детям и внукам по наследству.

При Андропове была начата, продолженная позже К. У. Черненко и М. С. Горбачёвым, кампания борьбы со злоупотреблениями и коррупцией в сфере торговли.

Для этой цели 150 опытных сотрудников КГБ были направлены на работу в МВД СССР. Тогдашний начальник управления по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией в московской милиции, бывший офицер контрразведки КГБ, вспоминал, что «беззаконие исходило из партийных структур». Продавцов магазина отправляли в лагеря за обвес стоимостью в сорок копеек, а дельцы, «незаконно наживавшие сотни тысяч и даже миллионы рублей, оставались на свободе»[1018].

А. Н. Стерлигов свидетельствует: деятельность по расследованию злоупотреблений в торговле вызывала недовольство значительной части партийной элиты. Расследования стали «контролируемыми». Острие этой операции было направлено на установление связи между крупными чиновниками и руководителями торговли. Но машина следствия затягивала внутрь главным образом торговцев.

Был арестован, отдан под суд и расстрелян Η. П. Трегубов – начальник Главного управления торговли Мосгорисполкома. Органы КГБ заключили под стражу ещё 25 ответственных работников московского Главторга и директоров крупнейших универмагов и гастрономов, включая Б. С. Тверитинова, директора гастронома при ГУМе, директора «Елисеевского» гастронома и многих других. В ходе расследования было установлено, что каждый магазин должен был выплачивать дань в районное управление торговли, районные управления платили дань в Главное управление торговли Мосгорисполкома. Оттуда деньги шли на подкуп чиновников министерств и ведомств, вплоть МВД[1019].

Эти процессы стали едва ли не последними в цепи репрессий против номенклатуры, Уже не политические, а уголовные обвинения в присвоении собственности были поставлены в вину чиновникам[1020].

Середина 80-х гг. стала рубежом в истории страны, судьбе номенклатуры, возрождении института собственности.

Радикальные реформы от хорошей жизни не проводят. К середине 80-х гг. сошлись воедино крайне неблагоприятные факторы. Нефтяные цены рухнули; вместе с неудачами в проведении антиалкогольной кампании рухнул бюджет страны; за полтора года развеялись надежды на ускорение экономического развития, похоронив и программу преимущественного развития машиностроения, и государственную приёмку, и изменения в системе государственного управления[1021]. В период с 1985 по 1989 г. отрицательный баланс вырос от 7,8 до 25,1 млрд долл. Об «обвале» бюджета свидетельствовали подсчёты экономистов Аппарата Президента СССР, представленные М. Горбачёву в июне 1991 г.

Росла внешняя задолженность государства, о чём свидетельствовали статистические данные, представленные президенту СССР (см. таблицу 9).

Таблица 9

Задолженности и платежи СССР в свободно конвертируемой валюте за погашение кредитов (в млрд долларов США)[1022]

Чрезвычайная ситуация требовала принятия чрезвычайных мер.

Ими стали, во-первых, радикальная реформа номенклатуры, выразившаяся в решении январского (1987) Пленума ЦК КПСС о введении альтернативных выборов в партийные и советские органы, а следом за этим – и созыв Съезда народных депутатов на уровне Союза ССР и союзных республик. Эта реформа разрушала главное в номенклатуре – принцип назначаемости. Выборы с их плохо предсказуемым результатом убивали номенклатурную стабильность. Номенклатура в её различных проявлениях теряла прежде гарантированные властью права и привилегии, сохраняя, хотя бы на некоторое время, возможности управления народным хозяйством страны.

Во-вторых, провал программы ускорения развития экономики и обострение экономических проблем страны вынуждало власть отступиться от основополагающих принципов тотального планирования, заставляло допустить элементы рыночной экономики внутрь самого социалистического предприятия.

Эти экономические решения отличаются несомненной логичностью и взаимосвязанностью, хотя непосредственная связь между ними никогда не декларировалась.

Прежде всего, следует указать на принятие 30 июня 1987 года закона СССР «О государственном предприятии (объединении)». Под густым соусом рассуждений о «достижении высшей цели общественного производства при социализме – наиболее полного удовлетворения растущих материальных и духовных потребностей людей» скрывались новые, радикальные изменения в экономической жизни страны. Устанавливалось, что «предприятие действует на принципах полного хозяйственного расчета и самофинансирования». Невероятным для социалистической реальности СССР звучала норма закона, согласно которой «Предприятие как самостоятельный товаропроизводитель может выступать на рынке ценных бумаг и выпускать для мобилизации дополнительных финансовых ресурсов акции, осуществлять целевые займы». Замечу, что к этому времени не существовало ни одного правового акта, устанавливавшего и регулировавшего рынок ценных бумаг.

Предприятие получило право «продавать, обменивать, сдавать в аренду, предоставлять бесплатно во временное пользование либо взаймы здания, сооружения, оборудование, транспортные средства, инвентарь, сырье и другие материальные ценности», то есть заниматься той деятельностью, которая была прежде уголовно наказуема. Предприятие получило право «использовать на собственные нужды, реализовывать другим предприятиям, организациям и населению или обменивать с другими предприятиями продукцию при условии выполнения договорных обязательств», приобретать «без лимитов (фондов) материальные ресурсы в соответствии со своими заказами на основе договоров, заключаемых с предприятиями и другими органами материально-технического снабжения или с изготовителями продукции». Прежде подобная деятельность должна была быть квалифицирована как преступление, как пособничество деятельности «цеховиков». Предприятию разрешалось создавать собственную сеть реализации продукции «по прямым безлимитным заказам». Это тоже было прежде запрещено.

Закон вводил поистине революционную норму – фактическую отмену государственной монополии внешней торговли. Предприятиям было разрешено заниматься внешнеэкономической деятельностью «на основе валютной самоокупаемости и самофинансирования», вести экспортно-импортные операции, «создавая при необходимости хозрасчетные внешнеторговые фирмы или поручая ведение таких операций другим внешнеторговым организациям на договорной основе». Разрешалось иметь валютные счета, получать «кредит в иностранной валюте для создания и развития экспортных производств с условием погашения кредита за счет валютной выручки от экспорта продукции».

Но закон шёл гораздо дальше. Он разрешал образовывать на предприятии структурные единицы, действующие на хозрасчётных началах. «Структурная единица может иметь отдельный баланс и счета в учреждениях банков». Обратим особое внимание на это положение. К нему я вернусь ниже.

То, о чём и мечтать не могли «цеховики», свершилось в рамках закона «О государственном предприятии (объединении)». Та деятельность, за которую прежде судили, сажали в лагеря, а то и расстреливали, теперь разрешалась.

Но дальше возникает важный вопрос – а оставалось ли это предприятие государственным?

Судя по заголовку Закона – да, если смотреть на содержание закона – то предприятие принадлежит трудовому коллективу, но на практике значительно усиливалась роль его руководителей, получившим возможность уходить от государственного контроля. Директора предприятий не только выводились из номенклатуры (их утверждали не партийные органы, а собрание трудового коллектива), но и становились независимыми и богатыми (!) людьми. Предприятия и, соответственно, их директора, получают возможность заниматься внешнеэкономической деятельностью. 25 декабря 1986 г. на Политбюро было принято решение о порядке создания совместных предприятий с участием советских и иностранных организаций, фирм и органов управления.

Этот закон давал возможность преобразовывать и министерства в государственные корпорации, которые получали в собственность то имущество, которым они прежде управляли. Форма государственной корпорации оказывалась лишь начальной переходной формой к преобразованию в акционерное общество. Этим путём шли крупнейшие промышленные министерства страны. Первым стало Министерство газовой промышленности СССР. В. С. Черномырдин, в 1989 г. – министр газовой промышленности, вспоминал: «Вошли в правительство с предложением, чтобы нам дали возможность уйти из государственной министерской структуры и перейти напрямую – в хозяйственную. То есть – такую вот мощную министерскую структуру перевести на систему работы по «Закону о предприятии». А в СССР как раз приняли «Закон о предприятии»» (курсив мой. – Р П.)[1023].

Новая структура, согласно уставу Газпрома, получила права:

осуществлять экспортно-импортные операции;

участвовать в проектировании, строительстве и эксплуатации объектов газовой промышленности за рубежом на условиях генподряда и технического содействия;

осуществлять научно-техническое сотрудничество с зарубежными странами в целях эффективного решения проблем развития газовой промышленности страны;

привлекать к сооружению объектов газовой промышленности как на территории СССР, так и за рубежом иностранные организации и фирмы;

создавать на территории СССР и за рубежом совместные с иностранными партнерами предприятия и фирмы, привлекать иностранные фирмы для оказания услуг но заключению и исполнению внешнеэкономических сделок (контрактов);

создавать за рубежом технические и технико-коммерческие центры (бюро), представительства, ремонтные и сервисные организации, базы и склады;

командировать специалистов в социалистические, капиталистические и развивающиеся страны [1024].

Опыт Газпрома оказался, с точки зрения союзных министров, вполне успешным. Поэтому Верховный Совет СССР 1 апреля 1991 г. принял постановление, по которому Кабинету Министров СССР предписывалось «провести в течение 1991-1992 годов работу по организации государственных корпораций…, других структур рыночного типа на базе действующих государственных органов и организаций»[1025].

Диагноз сложившейся ситуации в экономике страны был поставлен на заседании Президиума Верховного Совета РСФСР 25 сентября 1990 г., когда вице-премьер по промышленности Ю. Скоков объявил руководству Верховного Совета, что процесс акционирования, осуществляемый руководителями союзных ведомств, «министерская приватизация» по существу выводит промышленность из-под российского контроля. Для примера

Скоков рассказал о взаимоотношениях с министром черной металлургии Колпаковым:

«Мы к нему со своим суверенитетом, а он говорит: извини, но я еще в прошлом году стал владельцем этой собственности и правопреемником государственной собственности. Колпаков стал Круппом. Теперь он создает 10-15 концернов, оставляет маленькую структуру управления. Это президентское правление в сталелитейном комплексе»[1026].

Вторым шагом на пути радикальных реформ шло появление кооперативов. 5 февраля 1987 г. Совмин СССР издал постановление «О создании кооперативов по производству товаров народного потребления». 26 мая 1988 г. был принят Закон «О кооперации в СССР». Под лозунгами «развития ленинских идей о кооперации применительно к современному этапу строительства социализма в СССР» закон фактически восстанавливал права частной собственности, замаскированной в обличье «кооперативной формы собственности».

Закон гласил, что «Кооперативы могут создаваться и действовать в сельском хозяйстве, в промышленности, строительстве, на транспорте, в торговле и общественном питании, в сфере платных услуг и других отраслях производства и социально-культурной жизни».

Эта норма закона прямо сопрягалась с процитированном выше положением Закона «О государственном предприятии (объединении)», разрешавшим образовывать на предприятии структурные единицы, действующие на хозрасчётных началах. После появления Закона «О кооперации» эти отдельные структурные единицы могли преобразовываться в кооперативы со своим балансом и счётом в банках. От предприятия отпочковывались заключительные звенья производства, те, где создавалась готовая продукция. Так были сделаны первые шаги начинавшегося процесса приватизации промышленности.

Кооперативам представлялось право ведения внешнеэкономической деятельности. Закон устанавливал: «Кооперативы и их союзы (объединения) активно участвуют во внешнеэкономической деятельности, способствуют укреплению экономики страны, повышению ее международного авторитета, накоплению валютных ресурсов» предоставлено право непосредственного осуществления экспортно-импортных операций. При этом кооператив может экспортировать производимую им продукцию (работы, услуги), в том числе созданную в результате совместной деятельности с другими кооперативами и предприятиями, а союзы (объединения) – также продукцию, производимую входящими в их состав кооперативами. Кооперативам разрешалось вести экспортно-импортные операции, заниматься приграничной торговлей.

Но особенно большое значение для судеб страны имело положение статьи 23, пункт 5 Закона «О кооперации», согласно которой «Союзы (объединения) кооперативов имеют право создавать хозрасчетные отраслевые или территориальные кооперативные банки. …По договору с кооперативом или союзом (объединением), выпускающим ценные бумаги (акции), банк может взять на себя функции по осуществлению операций, связанных с их продажей, возвратом и выплатой доходов на эти ценные бумаги (акции)».

Появление коммерческих банков стремительно изменило финансовую ситуацию в стране. Накануне перестройки в СССР было три банка – Госбанк, Стройбанк и Внешторгбанк. Затем банковская система была реформирована. Появилось 6 банков: Госбанк СССР, Внешэкономбанк, Агропромбанк, Промстройбанк, Жилсоцбанк, Сбербанк. Прежние банки не вели, по крайней мере, в самой стране, экономической деятельности, при которой сами деньги бы выступали как товар. Банки распределяли средства в соответствии с указанием государственных органов. Деньги у промышленных предприятий для этой были. Но существовала другая сложность: в каждом учреждении в СССР распределялись по статьям – устанавливался лимит на фонд заработной платы, отдельно – на капитальный ремонт и строительство (с «лимитом подряда»), отдельно – на текущие ремонты, приобретение мебели, оборудования, существовали деньги «с валютным покрытием», с распределением по группам валют – от денег социалистических стран до твёрдых валют. Государственная банковская система и многочисленные проверяющие бдительно следили и жестоко пресекали несанкционированный переток денег с одной статьи – на другую.

С появлением коммерческих банков всё изменилось. Предприятия и преобразованные в концерны министерства получили возможность переводить свои деньги в коммерческие банки. Их число стремительно росло. Если на 1 января 1989 г. их было 41; на 1 июля 1989 г. – 143, в том числе 54 – кооперативные, то к середине 1991 г. их стало более 1,5 тыс.[1027]Первым возник банк «Союз» из казахстанского Чимкента, 26 августа – ленинградский банк «Патент», третьим – Московский кооперативный банк, четвёртым – «Кредит-Москва». Под номером 12 – Инкомбанк, 13 – АвтоВАЗбанк, 16 – Автобанк, 20 – банк «Аэрофлот», 25 – Менатеп[1028]. Все сколько-нибудь крупные предприятия и ведомства создавали свои банки. Предприятия, финансировавшиеся из государственного бюджета, переводили часть средств в новые коммерческие банки. Оттуда они уже приходили «отмытыми» от финансовой классификации. Предприятия, занимаясь самым настоящим кредитованием коммерческих банков, в ту пору меньше всего заботились о получении с этих банков процентов по вкладам. Для них важно было сохранить средства и использовать их по своему усмотрению. Зато коммерческие банки, кредитуя нарождавшиеся кооперативные коммерческие структуры, уже требовали от заемщиков проценты по займам.

Обналичка – превращение безналичных денег в полновесные наличные – стала источником доходов для коммерческих банков За обналичку коммерческие банки получали 10-12%, впрочем, по мере численности банков и конкуренции между ними эта прибыль сократилась до 2-3 %. Позже источником доходов стали операции по покупке и продаже валюты.

Деньги превращались из средства расчёта в товар. Показательна в этом смысле цена кредитов, представляемых государственными банками. В 1990 г. кредиты выдавались под 1 %, в 1991 г. – до 15%. Агропромбанк довёл кредиты до 20-24%, в том числе и по ранее взятым кредитам[1029].

Создание коммерческих банков стало качественно новым явлением, отрицавшим старую, планово-распределительную финансовую систему. Одновременно с этим шло разрушение другой составляющей советской финансовой системы – её централизма. Возникли республиканские банки в союзных республиках, позже – в автономиях, которые не без успеха пытались проводить политику, независимую от Центробанка СССР.

Был пересмотрен прежний Закон «О государственном предприятии (объединении)». Его сменил Закон СССР «О предприятиях в СССР» 1990 г., который предоставлял больше прав собственникам предприятия (государству или коллективным собственникам). Втихаря, без обсуждения в Верховном Совете СССР, Постановлением Совета Министров РСФСР от 25 декабря 1990 г. было принято «Положение об акционерных обществах».

Все это имело свои социальные следствия. Прежняя номенклатурная вертикаль рушилась на глазах. Сам Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачёв, возмущаясь неэффективностью деятельности партийного аппарата, обрушился на заседании Политбюро на чиновника, отказавшегося газифицировать станционный поселок в Сибири: «И что услышали в ответ? Пусть Политбюро и газифицирует. Слушайте, а мы такого бюрократа держим! …Такие кадры нам не нужны. Разрушить эту номенклатуру! Развели бездельников, которые угождают только вышестоящим и совершенно глухи к людям» (курсив мой. – Р. П.)[1030].

Горбачёву было невдомек, что решением политбюро, напечатанном в газете, газ не проводят, что требуются средства на большую и дорогостоящую работу, что эти деньги должны были быть заложены в бюджет, что, наконец, он, генеральный секретарь, как член Президиума Верховного Совета СССР несёт ответственность за тот самый государственный бюджет, который обрёк железнодорожный транспорт на такое положение, когда пристанционные поселки оказались в отчаянном положении, как и за то, кого и за что включали в номенклатуру

8 сентября 1988 г. на заседании политбюро рассматривалась записка Горбачёва «К вопросу о реорганизации партийного аппарата». Обсуждение показало, что предстоящая реорганизация породит большие и сложные проблемы. По подсчётам Лигачёва, «мы должны сократить где-то 700-800 тысяч человек. Только по областному, республиканскому, районному и городскому – 550 тысяч человек». Это приводило к неуверенности в аппарате, к падению дисциплины чиновников, к местническим настроениям. «Теперь относительно подбора кадров для будущего аппарата ЦК, – продолжал Горбачёв. – Я прямо должен сказать, все-таки в значительной мере состав нынешнего аппарата не потянет»[1031].

Реакция партийного аппарата на новации Горбачева была вполне адекватной. Его начали тихо ненавидеть, усматривая в деятельности генсека источник той нестабильности, которая была основным завоеванием аппарата с хрущёвско-брежневских времен. Должности в партийно-государственном аппарате утрачивали свою привлекательность. Место председателя совета директоров банка оказывалась и доходнее, и спокойнее поста секретаря райкома КПСС.

В процесс номенклатурного обогащения втягивались и высшие звенья государственного аппарата, хотя официально никакой приватизации в СССР не происходило. Эти процессы лишь изредка становились предметом обсуждения общественностью[1032]. Но на практике шло стремительное обогащение части номенклатуры. Через кооперативы гнали за рубеж сырьё – нефть, алюминий, алмазы, лес.

В авангарде приватизационных процессов оказался «резерв партии» – комсомол – в лице его функционеров.

С 1987 г. решением Правительства и ЦК комсомола было разрешено создавать так называемые «научно-технические центры молодёжи». Центры могли заниматься хозяйственной деятельностью, они освобождались от налогов (!), имели право владеть имуществом, заниматься внешнеэкономической деятельностью. При центрах стали создаваться свои банки. «Комсомольская экономика» росла на закупке за рубежом остро дефицитных видеомагнитофонов, аудиоаппаратуры, компьютеров, принтеров, ксероксов. Из «комсомольцев-предпринимателей» выросла существенная часть современной бизнес-элиты страны.

В предпринимательскую деятельность включался и ЦК КПСС, располагавший громадной партийной собственностью и финансами. Через «комсомольские банки» партийные деньги проводились и вкладывались в предприятия в нашей стране и заграницей.

ЦК КПСС торопился заключать коммерческие сделки, используя связи в странах Восточной Европе. Управление делами ЦК КПСС 16 февраля 1990 года обратилось в секретариат ЦК КПСС с предложениями проработать вопросы организации прибыльной производственной и хозяйственной деятельности предприятий и учреждений КПСС.

Управление делами просило: «для подготовки предложений по данному вопросу считали бы необходимым изучить также опыт, накопленный рядом коммунистических и рабочих партий. В частности, коммунистами Италии, Франции, Австрии, Греции и некоторых других стран эффективно используются разнообразные формы организации экономической деятельности. Эти партии имеют сеть собственных фирм и предприятий, доходы от которых идут на финансирование партийной работы».

20 апреля 1990 г. Управление делами запросило разрешение вложить деньги в приобретение 15% пакета акций Акционерного инновационного строительного банка в Будапеште. «Полагали бы целесообразным поручить Управлению делами и Международному отделу ЦК КПСС совместно с Внешэкономбанком СССР провести переговоры с венгерскими представителями на предмет возможного размещения в Будапештском банке средств КПСС».

Шли сотни, если не тысячи запросов из обкомов партии – разрешить акционировать санатории, издательства, гаражи, здания, принадлежащие обкомам.

Отдельная увлекательная тема – создание системы, в которой были задействованы специалисты-финансисты из КГБ, сотрудники внешнеэкономических ведомств, сотрудники Управления делами ЦК КПСС, которые занимались созданием сети предприятий, банков, вложением средств в акции, финансированием «фирм друзей» по всей Европе для сохранения денег партии.

Люди из номенклатуры утратили зависимость от своего хозяина – аппарата ЦК. Да и сам этот аппарат торопился приобщиться к собственности. Прежняя идеология коммунизма с её отрицанием частной собственности рухнула, погибала внутри своей цитадели – аппарата партии. Уход из номенклатуры перестал быть трагедией, как было раньше. Наоборот. Должность председателя совета банков, акционера завода, владельца издательства была соблазнительнее работы зав. отделом обкома.

Новая собственность манила. Она требовала правовой защиты. Нечаянным образом эти устремления совпали с желанием большинства граждан страны иметь своё, избавиться от диктата коммунистической власти. Исторический круг замкнулся. Политический строй, отрицавший собственность, рухнул. Среди его могильщиков оказался тот «новый класс», номенклатура, которая благополучно превращалась в старый и хорошо известный – в класс капиталистов.

Поэтому и не нашлось защитников номенклатурных ценностей в августе 1991 г.

2011 г.

Востребованная история.

Отечественная историческая наука в 20-30-е годы XX века[1033]

Историческая наука, подобно двуликому Янусу, обречена смотреть в две разные стороны:

• вглубь самой себя, и отсюда рождается методика исторической науки со всем её постоянно совершенствующимся профессиональным аппаратом – источниковедением, разнообразными методами исторического исследования;

• и во вне, где историческая наука обречена быть magistra vitae, учителем, вынужденным отвечать на многие вопросы учеников любознательных (и не очень), благожелательных (и явно враждебно настроенных), желающих учиться, или убеждённых в том, что они знают истину много лучше учителя. Общество не может быть удовлетворено рассуждениями историка о том, что он – исследователь прошлого. Оно будет провоцировать и продуцировать прогнозные оценки. Это естественная потребность использовать историческую память как инструмент социальной навигации. Этот, второй лик истории обращён в сферы историософии, футурологии, социальной прогностики.[1034] Степень достоверности первого и второго радикально отличны. Прошлое во всех его сохранившихся материальных носителях имеет объективный характер, а субъективная составляющая изучения прошлого связана с уровнем аналитических возможностей науки и отдельного исследователя, целей и задач самого анализа, тех вопросов, которые представляются каждому поколению важными при изучении прошлого.

Другое дело – прогностическая функция истории. Сколько-нибудь срочные прогнозы историков заставляют вспомнить о попытках занятия геодезическими съёмками при реперных знаках, закреплённых на речном льду в условиях ледохода. Поток жизни не менее прихотлив, чем весенняя вода на рековме. Однако суть истории – её историческая память – требуют от истории и историков всё снова и снова заниматься этим увлекательным занятием – догадываться о будущем.

Не менее важна и другая «внешняя» функция истории – обосновывать и оправдывать, обеспечивать историческую легитимность современности.

Это своего рода «прогноз из прошлого». Потребность в легитимации на основании истории – едва ли не универсальная потребность любого политического течения, любого государства. Эта функция действовала, без сомнения, и в исследуемый период.

Высказанные выше соображения представляются мне важным для понимания сложных процессов развития исторической науки в 20-е – 30-е годы прошлого века[1035].

Накануне Октября. Кризис исторического сознания вполне определился в начале XX в. При стремительном развитии исторической науки как таковой[1036] историки утратили, в большинстве своём, возможность и объяснить то, что происходило в стране, и оправдать деятельность тех политических сил, которые схватились в жестокой политической борьбе. В свою очередь, эта социально-психологическая обстановка и породивший её системный кризис российской государственности способствовали появлению надежды на нового «мессию», который всё объяснит в тогдашней русской жизни и укажет будущий путь развития России.

Никто иной, как один из лидеров монархистов В. В. Шульгин пророчил в Думе: «Будет беда… Россия безнадежно отстает… Рядом с нами – страны высокой культуры и высокого напряжения воли. Нельзя жить в таком неравенстве. Такое соседство опасно. Надо употреблять какие-то большие усилия. Необходим размах, изобретательность, творческий талант. Нам надо изобретателя в государственном деле… Нам надо «социального Эдисона»» (курсив мой. – Р. П.). Политический оппонент Шульгина, историк и один из лидеров кадетов А. А. Кизеветтер вторил ему: «Все ищут в своей собственной среде «настоящего» человека, который бы сразу открыл волшебное слово, разрешающее все затруднения. Вера в чрезвычайные полномочия, данные такому настоящему человеку, как на один единственный палладиум, по-видимому, не угаснет, несмотря на все неудачи предшествующих опытов» (курсив мой. – Р. П.)[1037].

Системный кризис российской государственности породил в широких слоях населения страны отторжение полезности самой исторической памяти. С. Б. Веселовский зафиксировал в своём дневнике 6 мая 1917 г.: «Давно хотел записать свои мысли по поводу исторических судеб России. Основные мысли я высказал еще в 1905-м году. Помню разговор с В. О. Ключевским у А. И. Яковлева: Российское государство в том виде, в каком оно существует, есть историческое недоразумение, которое рассеется в международной борьбе» [1038].

Ему по-своему вторил писатель и историк В. Г. Короленко 23 июля 1917 года: «Теперь много ошибок уже сознано, и из них главная – непризнание важности «отечества». Загипнотизированные пошлостью расхожего «патриотизма», мы отвергли и всякий патриотизм во имя будущего единого человечества. За это приходится всей России платиться». А 1 ноября 1917 года он записывал: «Большевики уже так нашкодили эту темную массу на «интернациональный» лад, что слово «родина» действует на нее, как красное сукно на быка»[1039].

Дурной политической иронией стало то, что ожидание «социального Эдисона» и отказ от ценностей Отечества, характерные для широких слоёв русской интеллигенции, воплотились в политической практике их противников – большевиков. Слова из гимна Коммунистического Интернационала «Наш лозунг – Всемирный Советский Союз!» соответствовали некоторым положениям Конституции СССР 1924 г. Уникальность Советского Союза состояла в том, что его творцы всячески пытались проигнорировать национальную и историческую основу союзных республик и, прежде всего – самой России.

Строители «нового мира» стремились оторвать советское государство от прежней исторической основы. Поэт революции Владимир Маяковский, отражая эти настроения, писал в своей поэме «Хорошо» (в первом, журнальном издании 1927 года она называлась «Октябрь»):

Другим

странам

по сто.

История —

пастью гроба.

А моя

страна —

подросток, —

твори,

выдумывай,

пробуй!

В этой новой стране тысячелетняя история России не имела ценности, она просто оказывалась не нужна. На X съезде РКП (б) нарком по делам национальностей И. В. Сталин в докладе «Очередные задачи партии в национальном вопросе» объявил борьбу с «великорусским шовинизмом», назвав его главной опасностью. В соответствии с этими установками и с собственными убеждениями заместитель наркома просвещения, Μ. Н. Покровский, считавшийся официально утверждённым историком-марксистом, объявлял всю прежнюю русскую университетскую историческую науку «лейб-гвардией Романовых»[1040].

Ей должно была противостоять новое коммунистическое обществознание [1041]. Руководство РКП (б)-ВКП (б) учредило систему подготовки научно-пропагандистских кадров в области общественных наук. Были созданы в 1918 г. Социалистическая академия общественных наук (позже переименованная в Коммунистическую академию), Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова, в 1921 г. – Институт красной профессуры. Согласно декрету, подписанному В. И. Лениным, там должна была подготавливаться профессура «для преподавания в высших школах Республики теоретической экономии, исторического материализма, развития общественных форм, новейшей истории и советского строительства».

В Институте красной профессуры в Москве было три отделения: экономическое, философское и историческое с секциями по русской и всеобщей истории. В Петрограде был создан Научно-исследовательский институт «для ведения работы в духе революционного марксизма»[1042].

С первых шагов деятельности этих центров партийной науки сразу же разгорелись споры о том, какая история и в каком объёме должна там преподаваться. Начало 1923/24 учебного года, стало, по оценке кафедры истории Комуниверситета им. Я. М. Свердлова, для всех комвузов временем «учебно-программного кризиса». В учебных планах предлагалось слияние политической экономии с экономической географией, истории – с историческим материализмом, русской истории – с западной. По мнению одного из защитников этого подхода, В. П. Викторова, «комплексный» метод преподавания истории должен быть сведён по преимуществу к истории классовой борьбы в капиталистическом обществе, слиянию курсов истории Запада и истории России. Главной темой в преподавании должна была стать история производительных сил и производственных отношений[1043]. Другой учёный-марксист, М.Н. Лядов, утверждал, что стоит учиться по преимуществу на материалах современной истории, так как, по его мнению, отсутствовала марксистская историография ранних этапов истории[1044]. Прежняя история России утрачивала, таким образом, всякую полезность для новых поколений. Поэтому русская история более или менее последовательно исключалась новыми руководителями системы народного образования из числа «полезных» наук.

Н. И. Бухарин, бывший, наряду с Н. К. Крупской, теоретиком образовательного процесса, писал в своей статье «Элементарные задачи в области производства коммунистов», что для них достаточно знать историю РКП и исторический материализм. «Нельзя, – писал он, – ставить вопрос таким образом, что существуют какие-то вечные культурные ценности, через которые нельзя перепрыгнуть. …Конечно, многие будут говорить, что это переход с точки зрения культуры на точку зрения цивилизации… Но мне кажется, чтобы обеспечить коммунизм, мы можем переходить с точки зрения культуры на точку зрения цивилизации»[1045].

По требованию Н. К. Крупской и Н. И. Бухарина предписывалось: «В учебном плане совпартшкол центральное место отвести изучению партии, ее истории, современных задач и ее работы, и в этих целях в совпартшколах первой и второй ступени ставить два вопроса:

А) истории РКП и Коминтерна, с заключительной частью, посвященной основам ленинизма, и

Б) практики революционного строительства»[1046].

Теоретик и практик советского образования, заместитель наркома просвещения Μ. Н. Покровский, перекладывавший теоретические установки идеологов РКП (б) (с 1925 г. – ВКП (б)) на практику деятельности Наркомпроса, писал в Предисловии к трудам Всесоюзной конференции историков-марксистов: «Та теория, которая сводила весь смысл русской истории к образованию огромного… государственного тела, именуемого Российской империей, и которая нашла свое выражение в «Истории» Карамзина, эта теория устарела уже, можно сказать, в день своего появления»[1047].

Логическим следствием такого подхода к исторической науке стало прекращение преподавания курсов истории в средней и высшей школе и закрытие исторических факультетов в университетах.

Островки профессиональной историографии. Ряд крупных историков, участвовавших в политической борьбе времени революции и Гражданской войны на стороне антибольшевистских сил, оказались в эмиграции, другие, оценённые большевистской властью как политически опасные, были высланы из страны.

По подсчётам В. Т. Пашуто, в эмиграции оказалось более 90 историков-специалистов в области российской истории, византиноведения, славистики, истории культуры, Среди них учёные, получившие мировое признание, – А. А. Васильев, Г.В. Вернадский, Μ. М. Карпович, А. А. Кизеветтер, Η. П. Кондаков, И.И. Лаппо, Е. Ф. Максимович, Π. Н Милюков, М. И. Ростовцев, Е. В. Спекторский, П. Б. Струве, Н. Г. Устрялов, Е. Ф. Шмурло и др.[1048]

В России остались те историки, каждый из которых, как говорил академик Платонов, «в разумение совершившегося, признал власть»[1049].

Вместе с тем, отечественная историческая наука вовсе не спешила превращаться в «агнца на заклание». Профессиональная историография пыталась противостоять политической препарации исторического знания. Отмечу лишь некоторые факты. Уже в 1921 г. известный русский историк Р. Виппер выступил с утверждением о кризисе исторической науки в стране[1050]. Он указал на торжество своего рода идеалистического объяснения прошлого, укоренявшегося в новой историографии, в противовес прежнему, как он полагал, более материалистическому, позитивному знанию.

Ему резко ответил Μ. Н. Покровский, выступивший с рецензией, плавно переходившей в жанр политического доноса, в частности, и потому, что Виппер осмелился назвать новое политическое (и историографическое, замечу здесь же) течение – «идеалистическим»[1051]. Идеалистическим, то есть с точки зрения тогдашней политико-философской установки – заведомо ненаучным!

Оплотами профессиональной историографии продолжали оставаться в 20-е гг. Академия наук СССР в Ленинграде (в особенности Археографическая комиссия), там же, в Ленинграде – Государственная академия материальной культуры[1052], созданная на руинах императорской Археологической комиссии. В Москве действовала Российская ассоциация научно-исследовательских институтов по общественным наукам (РАНИОН). Формально РАНИОН существовал с 1924 г., но Научно-исследовательский институт истории при Факультете общественных наук МГУ – будущая основа РАНИОН – был создан в 1921 г. При декларируемом стремлении расширить подготовку марксистских кадров, там преподавали ряд крупных исследователей, стоявших на методологических позициях, сформировавшихся в начале XX в. Директором РАНИОН стал Д. М. Петрушевский, профессор Московского и Варшавского университетов, медиевист, специалист по истории социально-экономической истории и социально-политической борьбе в средневековой Англии.

Знакомство с протоколами заседаний и с публикациями этих учёных учреждений, часть которых вела свою историю ещё с дореволюционных времён, производит странное впечатление: казалось, революционная буря была не властна над научными интересами историков[1053]. Однако сама настойчивость в отстаивании прежнего пространства традиционной историографии в новых условиях приобретала отчётливый политический оттенок[1054].

Один из политических редакторов государственной цензуры – Главлита – критиковал лучшее для этого времени издание сочинений протопопа Аввакума[1055], публикацию Лаврентьевской летописи[1056] – важнейшего источника для изучения древней Руси, так как они «сознательно игнорируют современность» и выпускают исторические памятники, которые, по мнению цензуры, не имеют большого значения. Осуждалась изданная Академией наук книга В. В. Бартольда[1057]. Академика обвиняли в том, что он «колониальную политику царского самодержавия в Туркестане трактует как выполнение исторического призвания России»[1058].

Руководитель Главлита П. И. Лебедев-Полянский призывал своих подчинённых: «В области исторической мысли необходимо отметить открытое выступление идеалистического мировоззрения, грубую вульгаризацию марксизма, смазывание классовой борьбы, сознательное игнорирование современности, эмпиризм, выражающий свое существо в голом описании факта вне всяких теоретических и социологических обобщений. Наиболее показательны в этом отношении работы акад. Тарле, проф. Петрушевского, Бартольда, Бахрушина, Сказкина и др.»[1059].

Методологические ПОИСКИ. Однако не менее, если не более политически опасными для власти становились попытки осмыслить природу исторического процесса, особенности и специфику исторической эволюции. Оставив недавнее прошлое с революцией, Гражданской войной, социалистическим строительством историкам из Комакадемии и Общества историков-марксистов, профессиональная историография пыталась понять главные закономерности исторического процесса. По словам современника и участника этих поисков Г. В. Вернадского, ученика Μ. М. Богословского, С. Ф. Платонова, Д. М. Петрушевского, это был период «творческого… брожения и пересматривания основ исторического миросозерцания. Появляются новые течения и в теории исторической науки, и в разработке ее материалов. С одной стороны, появляется тяготение к исследованию вопросов интеллектуального развития человечества. С другой – углубления методов разработки истории хозяйства и вообще материальной культуры. Выступает на сцену новый историко-философский фактор – марксизм.

…Расширение кругозора русских историков являлось следствием сдвигов и революционного движения в России, с другой стороны – мировых потрясений, злосчастной русско-японской войны 1904-1905, германской войны 1914-1918 и последовавшей за ней гражданской войны»[1060].

Историкам, современникам крушения империи, утверждения другого строя, объявившего себя социалистическим, слома устоев российской деревни, которые, казалось, были вечными основаниями России, появления новой индустрии – требовалось заново, прежде всего, для самих себя, понять природу происходивших перемен. Будучи воспитанными в российских университетах с их традиционным уважением к вопросам методологии, пережившими всеобщее увлечение позитивизмом, работами Ч. Бокля, Ф. де Куланжа, М. Вебера, – они должны были осмыслить природу этих изменений.

Особое внимание вызывали две проблемы. Во-первых, это проблема материалистического понимания исторического развития. Напряжённый интерес к экономическим факторам бытия, к истории хозяйства стал своего рода непременной составляющей большинства исследований историков, занимавшихся различными проблемами прошлого и принадлежавших к различным школам. Академик С. Ф. Платонов говорил в 1930 г.: «Мои научные взгляды сложились в эпоху «эволюционной теории», причем изучение социально-экономических вопросов я считал для историков очередными задачами и внимательно относился к доктрине экономического материализма. Экономическая интерпретация исторического процесса в древней Руси проведена мною в моей основной работе «Очерки по истории Смутного времени» – той работе, которая создала мне громкое имя. Та же точка зрения руководила мною и в дальнейших работах – статьях по истории крестьян в Московской Руси, в которых я, смею думать, ранее других определил точное время и способ прикрепления крестьян и начало крепостного права»[1061].

Его московский коллега Д. М. Петрушевский, тогдашний директор РАНИОН, тщательно исследовал социально-экономическое и политическое развитие средневековой Англии, уделив особое внимание эволюции аграрных отношений, судеб средневекового города, переменам политических институтов[1062]. В 1928 году им были опубликованы «Очерки из экономической истории средневековой Европы»[1063].

Второй важнейшей проблемой, привлекавшей внимание исследователей, была роль государства, политической власти в процессе исторической эволюции. Историки 20-х – 30-х гг. стали свидетелями крушения монархии и утверждения качественно иного политического и социального строя – появления Советского государства. При этом формы хозяйства за первые десять лет, казалось, изменились незначительно. Изменились только отношения собственности.

Стремление понять причины гибели империи и утверждения нового строя способствовало попыткам осмысления прошлого в категориях марксизма. Нельзя не признать, что при любом отношении к власти историкам следовало учитывать, что революция в России происходила под лозунгами партии, называвшей себя марксистской. Преобразования в стране осуществлялись опять-таки как стремление построить новую, социалистическую формацию.

Марксизм содержал в себе несколько положений, которые, каждое в отдельности, не противоречили ряду постулатов прежней историографии. Отмечу их. Прежде всего, марксизм утверждал идею линейного прогрессивного развития. Идея вполне традиционная. Марксизм доказывал обусловленность социально-политического развития – развитием экономическим. Эта мысль, ставшая одной из важнейших для марксизма, вполне традиционна для позитивистской историографии. Учение о классовой борьбе – как движущей силе исторического развития – тоже не было новостью марксизма и перекочевало туда из французской историографии. У марксизма оставалось едва ли не единственное изобретение для исторической науки – представление о формациях, хотя и последнее положение вполне могло быть осмыслено и в категориях и позитивизма, и неокантианства.

Вместе с тем, сочетание перечисленных выше факторов вносило то, что можно назвать системностью в изучении общества, а политические успехи большевиков вполне могли претендовать на роль своеобразного и (на тот момент) успешного эксперимента.

Об этом искреннем интересе к марксизму писал Е. А. Косминский: «Часто задают вопрос, как могло случиться, что Д. М. Петрушевский, совсем не марксист по своим историко-методологическим взглядам, неоднократно заявлявший о своей философской близости к неокантианцам, к Риккерту, к Максу Веберу, воспитал целую школу историков-марксистов?»

Отыскивая ответ на вопрос, который касался не только Петрушевского, но и ряда других крупнейших русских учёных, таких, как С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, С. В. Бахрушин, влиявших на формирование нового поколения профессиональных историков, Косминский объяснял: «Я должен прежде всего отметить, что каковы бы ни были попытки Петрушевского теоретически осознать и обосновать свои исторические взгляды, изложение им конкретной исторической действительности вовсе не было далеко от марксизма. И Виноградов, и Лучицкий, и Петрушевский, и Виппер, признавали огромное значение социально-экономического фактора в историческом развитии человечества. …Честно применяя строго научную методику исследования, они давали богатый фактический материал для марксистской мысли, от которой они на деле отходили совсем не так далеко, как им самим казалось. Те общие причины, которые вызвали такой подъем марксистской мысли в нашей стране в 90-е годы XIX века, оказывали сильнейшее влияние и на университетскую науку, и на университетское преподавание в лице их наиболее честных и чутких представителей»[1064].

Однако тот вариант марксистского осмысления исторического процесса, который рождался в сознании историков, существенно отличался от официально одобренного Μ. Н. Покровским, тогдашним лидером партийномарксистской историографии. Цензор Главлита, осуждая «грубую вульгаризацию марксизма», обвинял академика Тарле в том, что тот «оперирует марксистскими формулировками, но является вульгаризатором марксизма, т. к. не делает… вывода о неизбежности социалистической революции и диктатуры пролетариата»; академика Бартольда и С. В. Бахрушина – что те «придерживаются старой методологической схемы», но «для них характерно стремление приспособиться к советской действительности с целью определенного на нее воздействия». К тому же С. В. Бахрушина, редактора «Очерков по социальной и экономической истории XVI-XIX вв.», критиковали ещё и за «ползучий эмпиризм»[1065].

В свою очередь, в среде профессиональных историков отношение к Μ. Н. Покровскому было плохим не только на личном уровне. «Я не был «марксистом»» в теории, – говорил Платонов, – не мог усвоить разницы между» «диалектическим методом» и простой «эволюцией» и не мог поверить в исключительную возможность изучать исторический процесс только по способу Μ. Н. Покровского. Напротив, будучи не только историком-исследователем, но и историком-техником (издателем текстов и археографом), я находил и нахожу исключительность Покровского и его школы вредной для роста у нас исторической науки и желал бы, чтобы подготовка молодых археографов была свободна от этой исключительности»[1066].

Кризис 1928-1930 гг. В 1928 г. противостояние между двумя основными течениями в отечественной историографии – официально поощряемым политической властью марксистским направлением (или «школой Покровского», что точнее)[1067] и историками, сохранявшими традиции отечественной историографии, – вылилось в открытый конфликт, затронувший различные стороны их отношений.

Прежде всего, этот кризис получил методологическое измерение. В 1928 г. Д. М. Петрушевский издал свои «Очерки из экономической истории средневековой Европы», где вновь повторил свои представления о природе феодализма. Феодализм он определял как «политическую публично-правовую конструкцию, …созданную государством для надобностей государственного разделения труда, систему соподчиненных государственных тяглых сословий»[1068]. Но в своих «Очерках…» исследователь, изучая роль государства, приходил к ещё более радикальным выводам. Государство, политическая власть становятся, по его оценке, первопричиной для появления и построения различных форм социально-политического устройства. По Петрушевскому, феодальный строй по существу своему – строй политический, одна из форм государственного устройства и управления.

Это положение, по мнению автора, носит более или менее универсальный характер и отнюдь не замыкается границами отдельного государства. «С успехом сравнительно-исторических изучений становилось все более ясным, что феодальный порядок не есть продукт местного, европейского средневекового развития, что феодальные явления можно наблюдать и в Древней Греции, и в Риме, и в обществах Древнего Востока, и у славянских народов, и у арабов, и в Японии, и в Китае. Феодализм переставал быть категорией чисто исторической и становился явно категорией социологической». Поэтому Петрушевский призывал сравнивать развитие России и историей других стран. «История Римской империи, – писал он, – бросает яркий свет на процессы политического и социального развития, совершавшегося в Московской Руси, а между тем, наука русской истории, можно сказать, совершенно игнорирует те в высокой мере назидательные поучения, которые ей щедрой рукой предлагает империя Диоклетиана и Константина. Достаточно сопоставить римский колонат с крепостным правом Московского государства, чтобы бросилось в глаза поразительное сходство и самих этих институтов и тех причин, которые вызвали их в жизнь».

И тут же Петрушевский провоцировал читателя на опасные сопоставления, рассказывая о периоде поздней Римской империи. Он, характеризуя политическое устройство этого государства, определял его как «государственный социализм», признаками которого были, по его мнению, «атмосфера произвола и насилия, созданная безответственной бюрократией, безмерно разросшейся, недобросовестной и жадной». В свою очередь, это стало «лишь естественным следствием этого превращения общества в пассивный объект прежде всего фискальной политики государства. Государственный социализм, который мы не можем не видеть во всей этой системе, не являлся в результате какой-то теоретической программы, отправлявшейся от идеологических предпосылок, но был вызван суровыми требованиями жизни»[1069]. «Суровые требования жизни», по Петрушевскому, это необходимость преодоления кризиса путём усиления фискальной функции государства.

Критика концепции Петрушевского началась ещё до выхода в свет этой книги. Рукопись «Очерков…» обсуждалась на заседании учёного совета Института истории РАНИОН. Немедленно после публикации «Очерков…», 30 марта и 6 апреля 1928 г., на заседаниях Общества историков-марксистов П. И. Кушнер, С. С. Кривцов, Г. С. Фридлянд, А. Д. Удальцов,

В. Б. Аптекарь и Μ. Н. Покровский были единодушны в своём осуждении книги, которая, по их мнению, означала нападки на марксизм со стороны западноевропейских философских школ и их русских последователей, не прекращавших борьбы с марксизмом[1070].

«Книга Д. М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы», – писали цензоры ЦК, – является выражением открытого наступления на методологию марксизма, возвращается к Риккерту и Максу Веберу»[1071]. «Очерки…» немедленно вызвали резко критическую рецензию Покровского[1072]. Опасность позиции Петрушевского состояла для «школы Покровского» и в том, что она, эта школа, ориентированная на новейшую историю, не имела должным образом подготовленных специалистов, чтобы вести полемику по существу специфики феодализма.

Однако в распоряжении Покровского оставались административные средства. Научная полемика превращалась в административно-полицейскую операцию. Покровский писал в ЦК ВКП (б), что «долголетний опыт работы с Институтом истории РАНИОНа показал нам, историкам-коммунистам, что какие бы мы старания ни употребляли, но Институт истории РАНИОНа не сделается органом той науки, которую мы единственно признаем наукой и по пути которой мы можем вести подрастающее поколение историков» (курсив мой. – Р. П.).

Петрушевский был снят с поста директора РАНИОН. Затем последовало переподчинение РАНИОН из ведения Московского университета – в Комакадемию, где возник Институт истории на основе слияния нового Института истории Комакадемии с Институтом истории.

В структуре нового института вместо обычного деления по периодам истории (новейшая, новая, средневековая и древняя история) были созданы секции по истории империализма, истории эпохи промышленного капитализма, социологическая, методологическая, история пролетариата.

Торжественное открытие Института истории Комакадемии состоялось 18 ноября 1929 г. С речью о задачах историков выступил М. И. Покровский. Он высказал уверенность, что институт «будет выпускать в качестве питомцев своих настоящих бойцов за большевизм, за лучшее будущее всего мира, настоящих бойцов в рядах пролетарской армии»[1073].

В конце 1928 – начале 1929 г. состоялась тщательно подготовленная первая Всесоюзная конференция историков-марксистов[1074], ставшая апофеозом «школы Покровского». Предваряя решения XVI конференции ВКП (б) (апрель 1929 г.), провозгласившей, что «великодержавный уклон под флагом интернационализма» прикрывал «стремление отживающих классов господствовавшей ранее великорусской нации вернуть себе утраченные привилегии», М. И. Покровский признавался: «Мы поняли, – чуть-чуть поздно, – что термин “русская история” есть контрреволюционный лозунг, термин, одного издания с трехцветным флагом и “единой, неделимой”»[1075]; что «…история казанских и крымских татар, казаков или якутов не есть «русская история», …как история Индии, Южной Африки или Австралии не есть история Англии»[1076]; что «В прошлом мы, русские, – я великоросс, самый чистокровный, какой только может быть, – в прошлом мы, русские, величайшие грабители, каких можно себе представить»[1077].

Не стоит поэтому удивляться, что Наркомпрос РСФСР с конца 20-х гг. полным ходом вёл дело к введению латинских шрифтов[1078]. Запоздалым эхом идеи «мировой революции» звучали в 1930 г. слова наркома А. В. Луначарского: «Отныне наш русский алфавит отдалил нас не только от Запада, но и от Востока…». Подкомиссия по латинизации русской письменности, созданная в Главнауке при Наркомпросе, объявила русский алфавит «пережитком классовой графики XVIII-XIX вв., русских феодалов-помещиков и буржуазии»[1079].

Прежняя история России утрачивала свой предмет, свою ценность, становилась выражением «великодержавного шовинизма», препятствием для движения к «светлому будущему».

Обвинения в великодержавном шовинизме, в монархизме обрушились на историков, работавших в учреждениях Академии наук в Ленинграде. Особое недовольство власти Академией объяснялось её несговорчивостью, тем, что рекомендованные властью кандидаты (Н. И. Бухарин, И. М. Губкин, Г. М. Кржижановский, Μ. Н. Покровский, Д. М. Рязанов) в январе 1929 г. прошли в Академию с минимальным перевесом, а три других – философ А. М. Деборин, историки Η. М. Лукин и В. М. Фриче – не прошли. Власть была вынуждена принудить руководство Академии, вопреки её уставу, провести в члены Академии забаллотированных коммунистов[1080]. И вовсе своевольничанием академиков стало избрание членом Академии Д. М. Петрушевского.

28 февраля 1929 г. Покровский направил в Политбюро ЦК ВКП (б) обстоятельную записку о положении в АН, где, в частности, сообщал: «Гуманитарное отделение должно быть коренным образом реорганизовано. Помочь этой реорганизации должен в значительной мере совокупный научно-технический аппарат Комакадемии, Института Маркса и Энгельса, Ленинского института, марксистских обществ и т. д. При этом ни в коей мере не должны быть реально ослаблены эти центры, в том числе и в первую голову Коммунистическая академия, которая должна оставаться научным центром коммунизма в его, так сказать, чистой культуре»[1081].

Весной 1929 г. Μ. Н. Покровский выступил в печати с призывом: «Надо переходить в наступление на всех научных фронтах. Период мирного сожительства изжит до конца», а летом того же года. В. М. Молотов объявил следующий, 1930 г., последним годом для «старых специалистов».

Следует указать на важнейшее обстоятельство, недооценённое, по моему мнению, в историографии. «Академическое дело» оказалось связанным не только с обвинениями его участников в монархизме и великодержавном шовинизме. Летом 1930 г., выступая на XVI съезде ВКП (б), С. М. Киров прямо связал «правую оппозицию» в ВКП (б) – А. И. Рыкова, Μ. П. Томского, Н. И. Бухарина – с арестованными историками.

Киров говорил буквально следующее: «Я бы рекомендовал т. Рыкову и т. Томскому прочитать хотя бы показания академика Платонова. Он гораздо лучше изобразил платформу правых, чем это сделал т. Томский. Он ставит вопрос ребром и правильно. Он сочувствует правым не только потому, что они борются против генеральной линии партии. Конечно, всякая борьба внутри партии неизбежно будет подхвачена враждебными элементами. Но дело обстоит гораздо серьезнее и глубже. Дело в том, что программа правых является родственной по духу, по идеологии, по крови кругу идей этих Платоновых, Устряловых и иже с ними… Товарищи вожди правой оппозиции, вы должны по-большевистски квалифицировать вашу программу и, не вдаваясь глубоко в теоретические изыскания, сказать прямо, что ваша программа по сути дела – программа кулацкая (Голоса: «Правильно!». Аплодисменты)»[1082].

Вне этого контекста нельзя понять так называемого «академического дела» – обвинения виднейших отечественных историков, в том числе четырёх академиков – С. Ф. Платонова, Е. В. Тарле, Η. П. Лихачева, М. К. Любавского – в создании контрреволюционной организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России» с целью свержения советской власти и восстановления монархии. Внешним поводом послужило то, что в рукописных отделах Библиотеки АН, Пушкинского дома и в ленинградских архивах сохранялись документы государственной и особой политической важности, которые должны были, по мнению представителей власти, храниться в ОГПУ, Институте им. Ленина, в Центрархиве в Москве, в Институте им. Маркса и Энгельса.

Аресты начались в октябре 1929 г. К началу декабря 1930 г. число подследственных превысило 100 человек. Были арестованы С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, Η. П. Лихачёв, Н. В. Измайлов, М. К. Любавский, A. М. Мерварт, С. В. Рождественский, А. И.Андреев, Д. Н. Егоров, B. Н. Бенешевич, Π. П. Аникиев, А. А. Петров, Ю. В. Готье, С. В. Бахрушин, А. И. Яковлев, В. И. Пичета, Т. А. Корвин-Круковская, А. Н. Криштофович, П. И. Полевой, Г. Г. Гульбин, Д. Н. Бенешевич, С. А. Лобанов, А. А. Зеленецкий, Η. М. Окинин, Т. И. Блумберг-Коган, Π. П. Бабенчиков, Μ. О. Клэр, А. Г. Вульфиус, Л. А. Мерварт, Л. В. Черепнин, Б. А. Романов, Б. Д. Греков, Η. М. Дружинин и многие другие учёные, работавшие не только в Ленинграде и в Москве, но и в других городах России[1083]. Были арестованы крупнейшие филологи – В. М. Истрин, В. Н. Перетц, И. Ю. Крачковский.

Генеральный прокурор Н. В.Крыленко писал в Политбюро ЦК ВКП (б) 11 декабря 1929 г., что «следствие будет вестись аппаратом ОГПУ под наблюдением Прокуратуры Республики, на бланках Следователя по важнейшим делам, как это имело место в Шахтинском процессе». Шахтинский процесс – обвинение инженеров и техников в контрреволюции и вредительстве – становился, таким образом, образцом для осуждения представителей гуманитарной интеллигенции.

Казалось бы, с помощью власти побеждало то течение в историографии, которое считало себя политически призванным обслуживать эту власть, которое полагало, что работа историка – часть борьбы за строительство коммунистического строя, которое отказывало в существовании истории России как предмета исследования, сводило исторический процесс к смене хозяйственных форм, влиянию экономических процессов на социально-политическую жизнь общества и видевшее в классовой борьбе локомотив истории[1084].

В 1931 г. под редакцией директора Ленинградского отделения института истории при Ленинградском отделении Коммунистической академии Г. Зайделя и сотрудника ГАИМК, специалиста по истории Средней Азии Μ. М. Цвибака опубликовали доклады двух этих руководителей Ленинградского отделения общества историков-марксистов. Сборник назывался «Классовый враг на историческом фронте (Тарле и Платонов и их школы)»[1085]. В Ленинграде несколько дней – 29 января, 1, 12 и 16 февраля 1931 г. – шло своего рода судилище над Платоновым и Тарле. Зайдель утверждал, что «тема о вредительстве на фронте исторической науки имеет в настоящий момент актуальнейшее значение». Цвибак добавлял, что академика Платонова больше всего интересовала контрреволюция, ликвидация «смуты». Цвибак подчёркивал, что окончательное разоблачение платоновской концепции принадлежит Μ. Н. Покровскому. Тут же докладчик перечислял сторонников школы Платонова – это историки Рождественский, Любомиров, Чернов, Романов, Садиков, Полиэвктов, Приселков, Васенко и др.

Всех их объединяли, по мнению Цвибака, единые партийные чаяния – кулацко-крестьянская контрреволюция изнутри, иностранная интервенция извне и восстановление монархии. Особенное недовольство Цвибака вызывал «своеобразный культ» Петра I, свойственный Платонову Цвибак напоминал, что перу Платонова принадлежала книга «Петр Великий: Личность и деятельность» (Л., 1926), в которой старый историк обрушился на беллетристов Б. Пильняка и А. Толстого за непочтение к великому царю[1086]. В заключительном слове Цвибак заявлял: «характерным является для русской исторической науки, что она умерла под платоновским знаменем».

Не отставали и сторонники Покровского в Москве. Там вышел специальный номер «Историка-марксиста» с обличениями Платонова, Тарле и других арестованных историков и обвинениями их в «великодержавном шовинизме»[1087].

1 декабря 1931 г. в Большом театре отмечался 10-летний юбилей Института красной профессуры. На этом заседании выступил Покровский, тогда уже тяжело больной человек. Слова Покровского стали политическим завещанием для его учеников. «Мой завет вам, – говорил Покровский, – не идти «академическим» путем, каким шли мы, ибо «академизм» включает в себя как непременное условие признание объективной науки, каковой не существует. Наука большевистская должна быть большевистской»[1088].

Поворот. Невозможно понять то, что произошло в отношениях государственной власти и исторической науки в первой половине 30-х гг., опираясь только на историографические источники. Необходимо учитывать более широкий контекст социально-политического развития СССР. «…Сплачивая под знаменем ленинизма миллионы рабочих и колхозников, сокрушая сопротивление классовых врагов, ВКП (б) поведет массы в развернутое социалистическое наступление и обеспечит полную победу социализма в СССР»[1089], – провозглашалось в резолюции XVI съезда ВКП (б) по отчёту ЦК. Однако надежды на скорое осуществление этих планов довольно скоро напоролись на серьёзные экономические и социально-политические проблемы. Крестьянство в массе своей было настроено против коллективизации, вспыхивали восстания и бунты. Если в 1926 и 1927 гг. ОГПУ зафиксировало всего 63 массовых выступления за два года, то в 1928 году, когда началась коллективизация, их было 709, в 1929 г. – уже 1 307, а в разгар коллективизации – в 1930 г., за один март месяц было 6 528[1090]. Действия советско-партийного руководства по коллективизации, насильственный слом крестьянского уклада, затронувший жизнь миллионов людей, порождал слухи, что власть в Москве – иностранная, или действующая в интересах иностранных государств. «Газета «Известия», ответь на вопрос, спрашивал не назвавшийся читатель, – правда ли, что есть распоряжение, чтоб колхозников всех на производство, а на их место поселить иностранцев? Поэтому будто бы власть забирает весь хлеб и не оставляет на пропитание и на посев, чтобы колхозники сами побросали колхозы и ушли на производство. Дальше, всех трудоспособных лишают пайка, чтобы скорее подохли, а не мешали строить социализм». Арестованные крестьяне заявляли следователям: «До Советской власти крестьянское население жило свободно и сыто, в данный момент хлеб отбирают, правительство народ ведет к гибели, спастись от голода можно только запасом хлеба или ведением единоличного хозяйства»; «Колхоз – это есть насильственная организация, созданная для подавления крестьян голодом. Весь сдаваемый хлеб идет за границу, чтобы буржуазия не нападала на Советскую власть, и колхоз будет работать на буржуазию до тех пор, пока не свергнут Советскую власть наши братья, оставшиеся за границей»[1091].

В этих условиях аргументы в пользу счастливого социалистического будущего не могли быть действенными среди голодавших граждан страны. Было не достаточно сломить крестьянство силой принуждения. Власти не достаточно было быть только коммунистической. Власти требовалось обоснование своей исторической законности, доказательства своего исторического права на место в истории России. Историческое прошлое становилось для дальновидных идеологов страны Советов источником аргументов для построения «счастливого будущего».

Для этого требовалось:

• доказать, что советская власть делает то же, что делала и старая власть, только делает это лучше и эффективнее;

• обосновать, что советская власть – законный наследник тысячелетней истории России;

• заручиться патриотическими настроениями народа, способного защищать свою страну и её власть.

Этот поворот в идеологии советской государственности очень важен. Ещё в конце 20-х гг. партийные идеологи всеми способами отмежёвывались от признания какой-либо преемственности с прошлым, дореволюционным государством. Теперь, в начале 30-х гг., сам Сталин взялся за доказательство исторической связи между советским и дооктябрьским периодами истории страны.

«Первый звонок» прозвучал во вполне подходящей для этого аудитории. 2-й МХАТ в начале 1930 г. поставил пьесу А. Толстого «Пётр I». После премьеры сменявшие друг друга ораторы из числа сторонников Μ. Н. Покровского на все лады критиковали пьесу, обвиняя автора в монархизме и в прямой контрреволюционности. Вдруг в обсуждение вмешался главный режиссер театра Берсенев, сообщивший потрясённой аудитории, что «час тому назад товарищ Сталин, в беседе со мной, высказал такое свое суждение о спектакле: “Прекрасная пьеса. Жаль только, что Петр выведен недостаточно героически”»[1092].

Чтобы оценить неожиданность такой публичной оценки – не столько пьесы, сколько Петра I, – следует напомнить, что ещё продолжался процесс над историками – С. Ф. Платоновым, Η. М. Дружининым, Е. В. Тарле и многими другими, обвинёнными, в частности, в монархизме; что официально ЦК ВКП (б) продолжал поддерживать Покровского и его сторонников. Самое место, где прозвучала сталинская оценка – зал одного из популярнейших московских театров – гарантировал распространение мнения Сталина в среде интеллигенции

Петр I для Сталина – это своего рода исторический предшественник, пытавшийся решать ту же задачу, которая вновь стала перед государством – преодоление отсталости. «Технико-экономическая отсталость нашей страны не нами выдумана, – говорил Сталин, обращаясь к делегатам пленума ЦК ВКП (б) в ноябре 1929 г. – Эта отсталость есть вековая отсталость, переданная нам в наследство всей историей нашей страны. Она, эта отсталость, чувствовалась как зло и раньше, в период дореволюционный, и после, в период послереволюционный. Когда Петр Великий, имея дело с более развитыми странами на Западе, лихорадочно строил заводы и фабрики для снабжения армии и усиления обороны страны, то это была своеобразная попытка выскочить из рамок отсталости».

Сталин вновь и вновь возвращался к этой теме. На Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности в 1931 г. он заявлял: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монголо-татарские ханы. Били турецкие беи. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную»[1093].

Новая, советская власть должна была решить старую задачу – преодолеть промышленную отсталость и тем самым спасти государство. Ради этой цели должны были стать объяснимыми и понятными те жертвы, которые должны были нести граждане Советского Союза.

В то время, когда Цвибак критиковал Платонова за идеализацию личности Петра Великого[1094], сам Сталин рекомендовал показывать Петра как героическую личность. Ярые сторонники «истинного марксизма» в исторической науке оказывались брошенными. Политические ориентиры власти стали явственно смещаться.

Стрельба ПО СВОИМ. 25 января 1931 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) обсуждался вопрос о журнале Под знаменем марксизма. Ответственными за доклад были: Μ. Н. Покровский, зам. наркома просвещения, председатель Общества историков-марксистов, заведующий Центрархивом, руководитель Коммунистической академии и Института красной профессуры, и А. И. Стецкий – заведующий агитационно-пропагандистским отделом ЦК ВКП (б)[1095]. В итоге было принято специальное постановление о работе журнала. Её редакцию обвинили в непонимании «ленинского этапа как новой ступени в развитии марксизма». Решение било по Покровскому. 5 февраля 1931 года Покровский, оправдываясь, описал в ЦК ВКП (б): «Я привык заниматься самоисправлением в течение ряда лет и глубоко благодарен всем, кто мне в этом помогает»[1096].

С января 1931 г. с новой силой вспыхнула склока в рядах руководителей Комакадемии. С критикой положения «на историческом фронте» выступили три члена президиума Коммунистической академии – О. П. Дзеннис, К. В. Островитянов и Е. Б. Пашуканис. Покровский оправдывался, пытался, в свою очередь, обвинить своих оппонентов, писал 3 февраля Л. М. Кагановичу, что он уже давно подготовил докладную записку о разногласиях среди историков-марксистов, но решил её послать в ЦК, отбросив «всякий академизм»[1097].

Однако в марте 1931 г. ЦК ВКП (б) обрушился с критикой уже на Коммунистическую академию, в особенности на её экономический и аграрный институты[1098].

Позиции Покровского как официального лидера марксистской историографии зашатались. Он и его сторонники слишком усердно отождествляли себя с руководством ВКП (б). Игнорирование начальных этапов истории – едва ли не «родовой признак» «школы Покровского» – оказалось признаком слабости этого направления. Стремительно устаревали выраженный антипатриотизм, забвение истории России и рассуждения о ней в категориях борьбы с «великодержавным шовинизмом». Схематизм в методологии, осложнявшийся ожесточённой борьбой за влияние на политическую власть оттенял главный порок этого направления – игнорирование самостоятельной природы исторической науки

Внутри некогда единого направления начинается борьба за выживание его отдельных представителей, которое, как казалось, могло быть обеспечено доказательством безграничной лояльности партии и лично Сталину, прошлыми заслугами в борьбе с идейными противниками и ссылками на то, что другие – хуже (недостаточно лояльны, связаны с прежними оппозиционерами и т. д.). Этот этап взаимных обвинений и соревнования в лояльности Сталину обнаружил М. В. Зеленов[1099].

Член президиума Совета Общества историков-марксистов П. Горин в апреле 1931 г. написал письмо Сталину, Молотову, Кагановичу, Андрееву и Покровскому, где сообщал следующее. «Последние два года характеризуются упорной борьбой на участке исторических наук. Это, конечно, не случайно, так как усиление борьбы среди историков-марксистов находится в тесной связи с обострением классовой борьбы в нашей стране. В области исторических наук, которые Маркс признавал самыми политическими науками, мы также наблюдаем яркие случаи идеологического вредительства (Яворский) и открытой контрреволюции (Тарле, Платонов и др.)…» К «открытой буржуазной историографии» Горин относил Милюкова, Платонова, Петрушевского, Тарле.

Защитой от этого вредительства, по Горину, является Общество историков-марксистов во главе с Покровским. Однако борьба шла, по Горину, и внутри самих историков-марксистов. Горин сигнализировал, что такие скрытые враги были в редакции журнала Большевик, «возглавляемой тов. Слепковым», Η. Н. Ванагом, «недостаточно проявившим себя в борьбе с буржуазной профессурой». И. И. Минц и покровительствовавший ему Е. Ярославский были названы Гориным «оппортунистическими элементами», которые ложно обвинили его – Горина, и А. М. Панкратову в «правом уклоне».

Горин призывал ЦК ВКП (б) «провести тщательную проверку наличного коммунистического состава научных работников историков», чтобы «с большевистской непримиримостью бороться со всеми и всяческими уклонами на историческом фронте».

«Сигнал» Горина повлёк за собой поток оправданий-обвинений. Е. Ярославский обвинял Горина в клевете. Сам, в свою очередь, сообщал Сталину, что три члена редакции Историка-марксиста – Фридлянд (до 1921 г. «сионист»), Татаров (до 1927 г. «троцкист-зиновьевец») и Горин, ведут «совершенно определенную, организованную, групповую работу» против него, Емельяна Михайловича. И, добавлял Ярославский в другом письме в ЦК, «ЦК и ЦКК достаточно знают меня политически, чтобы мне нужно было доказывать, что я не оппортунист, не ревизионист».

Другой герой переписки, У. Фридлянд, писал в июне 1931 г. Сталину о своих заслугах в борьбе с буржуазной профессурой, с Д. Рязановым, Е. Тарле. Указывал, что «благодаря этой нашей работе мы, историки Запада, работавшие все эти годы, получили от французского историка Матьеза, ныне окончательно перешедшего в стан наших врагов, славное имя «сталинских историков». «Тов. Сталин, – писал Фридлянд, – стараясь выполнить эти Ваши указания и тем доказать, что я не только на словах, но и на деле за генеральную линию партии, …я …попытался разобрать свои собственные ошибки». Но Фридлянд протестовал против того, что Ярославский квалифицировал его как «левака», затем троцкиста, а затем и проводника социал-демократических взглядов. И тут же следовали политические доносы на «открытых или скрытых в прошлом троцкистов» Фейгельсона, Гамбарова, Эльвова, «правых» – Минца, Застенкера и т. д.[1100]

Сталин в октябре 1931 г. ответил знаменитым письмом «О некоторых вопросах истории большевизма» в редакцию журнала Пролетарская революция. Не затрагивая многие и чрезвычайно важные аспекты сталинской интерпретации истории партии и методики историко-партийного исследования[1101], укажем, что Сталин отказал в доверии всем историкам партии[1102]и, следовательно, всем тем политико-историографическим конструкциям, которые были созданы в предшествующее время.

Сталин утверждал, что «даже некоторые наши историки, – я говорю об историках без кавычек, о большевистских историках нашей партии, – не свободны от ошибок, льющих воду на мельницу Слуцких и Волосевичей. Исключения не составляет здесь, к сожалению, и т. Ярославский, книжки которого по истории ВКП (б), несмотря на их достоинства, содержат ряд ошибок принципиального и исторического характера»[1103].

Историков партии, упомянутых в письме Сталина, стали увольнять с работы, исключать из партии. Поэтому 8 января 1932 г. на заседании Политбюро был специально рассмотрен вопрос «О кампании по борьбе с фальсификацией истории нашей партии» и по предложению Сталина принято специальное постановление. Там, во-первых, утверждалось, что кампания за ликвидацию попыток фальсификации истории партии – кампания нужная. Во-вторых, указывалось, что эта кампания «на деле приняла неправильный характер, так как ее стараются свести к исключению из партийных рядов людей, которые допустили и признают теперь свои ошибки»[1104].

Письмо Сталина в журнал Пролетарская революция и последовавшие за ним события окончательно разделили советскую историографию на две части, между которыми возникла практически плохо преодолимая преграда:

– историю партии, разработка которой – монополия партийного руководства (но ни в коем случае не прежних партийных вождей – Л. Троцкого, А. Шляпникова, Н. Бухарина, Г. Зиновьева и др.!). Именно действующее партийное руководство (Сталин, позже – Хрущёв, Брежнев, Горбачёв и подчинённый им идеологический аппарат) ставило своей целью «дать партии единое руководство по истории партии, руководство, представляющее официальное, проверенное ЦК ВКП (б) толкование основных вопросов истории ВКП (б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований. Изданием «Курса истории ВКП (б)»… кладется конец произволу и неразберихе в изложении истории партии, обилию различных точек зрения и произвольных толкований важнейших вопросов партийной теории и истории партии»[1105];

– так называемую «гражданскую историю», где споры допускались ввиду технической невозможности «дать… единое руководство по истории» всех стран и всех народов, не исключая и Россию с её тысячелетней историей, где дискуссии были неизбежны уже вследствие неизученности многих вопросов прошлого, а профессиональный арсенал историка сохранялся как необходимое условие самой деятельности. Впрочем, и гражданская история оказывалась под партийным присмотром.

Дискуссия о переходе к феодализму. В отечественной историографии уже традиционно и совершенно справедливо указывается на особую роль дискуссии о переходе к феодализму в Древней Руси в становлении марксистской концепции истории СССР[1106]. Как отметил А. Н. Сахаров, «стремление к безусловному делению общественного развития на формационные этапы, кроме научных задач, преследовало определенные идеологические цели – доказать, что общественное развитие неумолимо двигалось к пролетарской революции, к Октябрю»[1107].

К концу 20-х гг. в официальном обществоведении не было единообразия в понимании закономерностей всемирно-исторического процесса. В «Программе по основным вопросам марксизма» В. В. Адоратского в качестве критерия были выделены несколько уровней развития производительных сил – «первобытный коммунизм, земледельческая община, феодальные отношения, общество мелких товаропроизводителей, рабский строй древности, торговый капитал и крепостнический строй, промышленный капитализм; финансовый капитал, империализм; крах капитализма и переходный период к коммунизму; коммунистический строй будущего»[1108]. И. П. Разумовский выделял доклассовое общество, первобытный коммунизм; низшие формы антагонистических обществ (восточные деспотии, рабовладельческие общества, средневековый феодализм), высшие формы антагонистических обществ (капиталистический строй); коммунистическое общество[1109]. Были и другие попытки периодизации исторического процесса.

Напомним, что эта дискуссия была спровоцирована книгой Д. М. Петрушевского и его трактовкой феодального строя.

В 1929 г. в Институте красной профессуры и в Обществе историков-марксистов прошло обсуждение книги С. М. Дубровского «К вопросу о сущности «азиатского способа производства», феодализма, крепостничества и торгового капитала». Дубровский попытался противопоставить взгляду Петрушевского на феодализм как политико-правовую конструкцию – положение о феодализме как особой форме производственных отношений.

Он же утверждал универсальный характер общественно-экономических формаций. По его мнению, феодализм и крепостничество были особыми формами производственных отношений[1110].

Однако тогда дискуссия оборвалась, по крайней мере, по двум причинам.

Во-первых, в 1929 г. была переиздана статья Ленина «Государство и революция», до этого практически неизвестная. В этой статье, рождённой накануне Октябрьской революции и посвящённой, по преимуществу, теоретическим вопросам перехода от капитализма к коммунизму, содержалось положение, что «не только древнее и феодальное государства были органами эксплуатации рабов и крепостных, но и современное представительное государство есть орудие эксплуатации наемного труда капиталом». Это ленинское положение, в свою очередь, стало приобретать характер методологического указания и становилось аргументом против теоретических построений Покровского.

Во-вторых, в условиях кризиса «школы Покровского» сам Дубровский был подвергнут в Обществе историков-марксистов резкой критике как оппортунист, переоценивавший «историческую устойчивость мелкого производителя» [1111].

Дискуссия возобновилась в 1930 г.[1112] Примечательно участие в прениях дискуссии Б. Д. Грекова – ученика Д. М. Петрушевского по Варшавскому университету, к тому времени сотрудника Археографической комиссии, руководимой в недавнем прошлом академиком Платоновым, автора ряда исследований по социально-экономической жизни древнего Новгорода[1113], древнейших этапов истории Древней Руси.

Небольшое выступление Грекова – совершенство научной дипломатии. В коротком тексте он отметил заслуги Покровского[1114] в изучении крепостничества, покритиковал «безуказную теорию закрепощения» В. О. Ключевского и, вместе с тем, обратил внимание на наступление нового этапа закрепощения крестьянства на Руси в XVI в., в связи с активной политикой самодержавия (что сближало его позицию со взглядами Петрушевского на роль государства в создании феодального строя)[1115]. Впрочем, политическая и научная корректность Грекова не избавила его от ареста в сентябре 1930 г. по обвинению к причастности к «Академическому делу». Грекову повезло – его арест длился немногим более месяца[1116].

Ленинское положение о феодальном государстве, как и постоянное использование Лениным работ Ф. Энгельса, стало стимулом для историков к привлечению произведений Энгельса для анализа процесса перехода к феодализму [1117].

В декабре 1932 г. на пленуме ГАИМК начало дискуссии положил доклад Б. Д. Грекова «Рабство и феодализм в Древней Руси», посвящённый доказательству феодального характера древнерусского общества. Следом за А. В Арциховским[1118] и Ю. В. Готье[1119] он, используя археологические данные, утверждал, что на рубеже I и II тысячелетий н. э. у восточных славян господствовало пашенное земледелие, которое стало основой для развития феодальных отношений. Борис Дмитриевич сделал основной вывод: «Перед нами с полной отчетливостью вырисовывается классовый антагонизм: землевладельцев с одной стороны, и зависимого от землевладельцев населения, недавно вырванного и на наших глазах вырываемого из недр разлагающейся общины – с другой. Ведущие отношения устанавливаются по линии отношений землевладельца и крепостного[1120].

В апреле 1933 г. Греков сделал в ГАИМК новый доклад – «Рабство в Киевской Руси» (после обсуждения в секторе ГАИМК название было изменено: «Рабство и феодализм в Древней Руси»)[1121]. В мае говорил о «Начальном периоде феодализации Древней Руси» и опубликовал полемическую статью «Проблема генезиса феодализма в России». Б. Д. Греков вступил в полемику, во-первых, будучи несравненно лучше профессионально подготовленным специалистом по древнерусской и европейской средневековой истории. Во-вторых, он строил свою концепцию, используя положения Ф. Энгельса об особенностях перехода германцев к феодализму, минуя развитое рабовладение. В-третьих, он доказывал, опираясь на источники, что родовые отношения на Руси отмирали, что на Руси развивалось пашенное земледелие, что уже к середине XI в. появились вотчины и феодально-зависимое население

Заявленная Грековым проблема стала предметом рассмотрения на пленуме ГАИМК 20-22 июня 1933 г., где с докладами выступили В. И. Равдоникас («О возникновении феодализма в лесной полосе Восточной Европы в свете археологических данных») и Μ. М. Цвибак («К вопросу о генезисе феодализма в Древней Руси»). По мнению последнего, процесс перехода к феодализму необходимо рассматривать в контексте отношений Руси с соседними феодальными государствами – Византией, Скандинавией, Хазарией, Булгарией. По мнению Цвибака, феодализму на Руси предшествовал рабовладельческий строй.

Интрига состояла не только в столкновении активного деятеля Общества историков-марксистов Цвибака, аттестовавшего представителей дореволюционной университетской исторической науки, как «лейб-гвардии Романовых», с Грековым, представителем этой науки, ещё недавно – политическим заключённым, и не в собственно исторических спорах о Древней Руси, который должны были вести широкий специалист по Средней Азии, археолог и критик колониальной политики Цвибак с историком, 20 лет изучавшим историю Древней Руси, Грековым (Греков аккуратно отмечал, что различия касались лишь некоторых источниковедческих аспектов темы).

Суть конфликта – политико-методологическая. Цвибак абсолютно правильно, по схеме, ставил феодальный строй после рабовладельческого и предлагал именно так и объяснять историю Древней Руси[1122]. Греков предлагал едва ли не более рискованный вариант – уравнять тенденции развития германцев и славян и, в соответствии со схемой, предложенной Энгельсом, доказывал, что восточные славяне переходили к феодализму, минуя рабовладельческую формацию[1123]. Работы Ф. Энгельса, сами, в свою очередь, испытавшие сильнейшее влияние немецкой исторической науки, были важны и тем, что они обосновывали специфические условия, особый путь германского общества к феодализму (относительно слабое влияние античного наследия), то есть то, что позже будут называть «бессинтезным» переходом к феодализму[1124].

Древняя Русь, по предложению Грекова, приравнивалась к самым передовым народам средневековой Европы. Это решение было скорее политическим, чем научным. Как оказалось, выбор Грекова был точным. В 1934 г. Б. Д. Греков был избран членом-корреспондентом АН СССР.

Россия, Энгельс И учебники. То, что «погода» в исторической науке начала меняться, свидетельствует публикация монографии Б. Я. Владимирова «Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм»[1125], вышедшей посмертно в Ленинграде в 1934 г. Книга была написана, судя по предисловию вдовы автора, Л. Владимировой, в 1930-1932 гг. Работа не только чрезвычайно интересна в своей концептуальной сути, не только изысканно профессиональна.

Отмечу поразительные сведения, которые сообщает Л. Владимирцова о судьбе книги. Вспоминая об обстоятельствах подготовки книги к изданию, она пишет: «В конце июля или начале августа (1931 г. – Р. П.) Борис Яковлевич передал права на издание книги Ленинградскому Восточному институту имени Енукидзе. …В связи со сменой ректоров, рукопись год лежала без движения; осенью 1932 г. возобновились переговоры о пересмотре контракта. Одновременно Сергей Федорович Ольденбург, по поручению Академии Наук, предложил печатать в изданиях Академии. …Сергей Федорович Ольденбург обещал помогать советами. …Кроме покойного Сергея Федоровича, за интерес и внимание к рукописи я благодарна профессору Пеллио и друзьям Бориса Яковлевича, академикам И. Ю. Крачковскому и В. М. Алексееву»[1126].

Лидия Владимирцова, подписавшая 17 мая 1934 г. своё предисловие к книге мужа, не могла не знать, что и Ольденбург, и Крачковский – обвиняемые по «академическому делу». Особенно когда речь шла о событиях 1931-1932 гг. Тем более этого не могли не знать редакторы и цензоры. Однако уже тогда, весной 1934 г., обвинения трёхлетней давности переставали быть препятствием для возвращения в науку.

«Школа Покровского», наследие Покровского стало выкорчёвываться с редкой последовательностью. 14 января 1934 г. и. о. председателя Учёного комитета Ю. М. Стеклов сообщает, что 8 институтов красной профессуры, 12 институтов марксизма-ленинизма и их подготовительные отделения, 2 востоковедных института и т. д. и т. и. и ряд научных учреждений, входящих в систему Ученого комитета, оказались лишены права самостоятельного присуждения учёных степеней и званий[1127]. Это право было сохранено только за Комакадемией.

В первой половине 30-х гг. следуют один за другим два потока в культурной политике страны.

Прежде всего, в начале 30-х гг. в СССР возникла сеть высших технических учебных заведений, где начинается подготовка специалистов для промышленности. За годы первой пятилетки число техникумов выросло в 3,3 раза, вузов – в 5,6 раз[1128]. Промышленность была обеспечена молодыми, образованными специалистами.

Второй поток – это подготовка специалистов гуманитариев и, прежде всего, историков. Напомним, что в начале 20-х гг. исторические факультеты в университетах и педагогических институтах были закрыты. В школах учащимся преподавалась не история, а обществоведение. Однако к середине 30-х гг. историческое образование и воспитание историей оказалось востребованными властью.

В качестве предварительного условия требовалось снять с российской истории клеймо «великодержавного шовинизма». В выступлении на XVII съезде ВКП (б) в начале 1934 г. Сталин по существу отказался от прежнего, шедшего от XVI съезда, объявления великодержавного шовинизма главной опасностью в национальном вопросе.

5 марта 1934 г. на Политбюро ЦК ВКП (б) обсуждался вопрос «о постановке в школе преподавания гражданской истории и о мерах, необходимых для улучшения этого дела». 29 марта Политбюро ВКП (б) записало протокольное решение «О составлении учебников по истории для средней школы». Должны были быть подготовлены учебники по истории древнего мира, средних веков, новой истории, новой истории зависимых и колониальных стран, истории СССР. Учебник по истории СССР должны были писать Η. Н. Ванаг (руководитель), Б. Д. Греков, А. М. Панкратова и С.А. Пионтковский.

Подготовка учебников и, в особенности, учебника по истории СССР оказалась под постоянным контролем руководства ВКП (б). На подготовку учебников отводилось три месяца. 22 марта состоялась встреча авторского коллектива с наркомом просвещения РСФСР А. С. Бубновым, который был назначен Политбюро ответственным за создание учебников[1129]. Руководитель авторского коллектива, выпускник «Свердловки»[1130] и Института красной профессуры Η. Н. Ванаг не скрывал своей растерянности. Он сетовал, что введение «забытых понятий «древняя, средняя, новая история» – это настоящий переворот в науке, это перестройка всего нашего исторического сознания»[1131]. Он же жаловался, что 3 месяца – мало для создания рукописи учебника.

15 мая 1934 г. Политбюро ЦК ВКП (б) утвердило проект постановления СНК Союза ССР и ЦК ВКП (б) «О преподавании гражданской истории в школах СССР», где сообщалось, что «преподавание истории в школах СССР поставлено неудовлетворительно. Учебники и само преподавание носят отвлеченный, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме – с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами» [1132].

Совнарком СССР и ЦК ВКП (б) постановили:

Подготовить к июню 1935 года новые учебники по истории;

Восстановить с 1 сентября 1934 г. исторические факультеты в составе Московского и Ленинградского университетов.

Однако оставался ещё один, сложнейший, по сути – политический вопрос, ответ на который был вне компетенции тогдашних авторов учебников – как относиться к вопросу о роли России в истории человечества. При кажущейся наивности, вопрос-то был важнейшим. Именно он становился стержнем всего исторического образования. Но не только. Прежняя, уже фактически осуждённая, школа Покровского отказывала русской истории в каком-то позитивном смысле, видела в Октябрьской революции преодоление и отрицание прежней косной и консервативной российской политической традиции.

Подобный подход мог вполне быть оправдан с позиций марксистского теоретического наследия. К. Марксу и Ф. Энгельсу принадлежало ряд работ, которые содержали резкую критику русского самодержавия, перетекавшую в критику России вообще. Однако монополия – критиковать классиков – принадлежала только самому Сталину.

В разгар работы над учебниками, летом 1934 г., Сталин много и тщательно изучал статьи Энгельса, посвящённые России. М. В. Зеленов опубликовал важнейшие сведения об этой работе Сталина[1133]. В дальнейшем я буду ссылаться на эту публикацию.

В статье Энгельса Российская империя была представлена как извечный агрессор, политика которого определяется дипломатами – иностранными авантюристами на русской службе; утверждалось, что Россия – это страна, население которой «закостенело в умственном застое, лишено всякой инициативы», но её жители – неприхотливые и выносливые – представляли собой «превосходнейший солдатский материал», однако русская армия не способна к широким наступательным действиям, а все русские завоевания – результат хитрости её дипломатов, способных ссорить между собой противников России…

«Презумпция исторической виновности» России, содержавшаяся в статье Энгельса, вызвала поток замечаний Сталина.

Сталин не стеснялся в своих оценках рассуждений Энгельса: «что за чепуха…», «слишком просто», указывал на его многочисленные фактические ошибки. По инициативе Сталина Политбюро запретило переиздать эту статью на русском языке. Это означало партийное осуждение антироссийских оценок места России в европейской истории[1134].

19 июня 1934 г. Сталин разослал членам Политбюро и В. В. Адоратскому свои подробные замечания на статью Энгельса «Внешняя политика русского царизма» и сделал заключение: «считал бы нецелесообразным опубликование статьи Энгельса в ближайшем номере «Большевика»».

Однако история с Энгельсом – историком России тогда не закончилась.

В № 13-14 за 1934 год в журнале Большевик было опубликовано письмо Ф. Энгельса румынскому журналисту Ионе Надежде, датированное январём 1888 г., и снабжённое обстоятельным послесловием Г. Е. Зиновьева, подписанным «От редакции».

Зиновьев писал: «Письмо Энгельса к И. Надежде имеет громадный интерес. Оно представляет собой как бы сводку взглядов Маркса и Энгельса по вопросу о международном значении и роли царской России…

Возьмите формулировки Энгельса в письме к И. Надежде:

«Царская Россия представляет собой ядро Священного союза».

«Царская Россия является главным резервом европейской реакции».

«Царская Россия – руководитель союза трех убийц Польши».

«Русский царь – арбитр всей Европы».

«Русский царизм – кошмар, тяготеющий над всей Европой».

…Ненависть к русскому царизму, этому международному жандарму и палачу народов, Маркс и Энгельс проповедовали неустанно в течение ряда десятилетий. Эту ненависть они завещали рабочим всех стран».

Сталин был взбешён.

Материал пошёл в набор как раз тогда, когда началась рассылка сталинских замечаний на статью Энгельса о внешней политике России. 5 августа Сталин писал Л. М. Кагановичу:

«Я думаю, что комментарии редакции «Большевика» не случайность. Мне кажется, что это дело рук т. Зиновьева. Если редакция будет ссылаться на то, что она не получала одобренных ЦК моих предыдущих замечаний насчет статьи Энгельса «О внешней политике царизма», то это будет формальная отписка, ибо она их несомненно знала через т. Адоратского. Я думаю, что дело это серьезное. Не можем оставлять «Большевик» в руках таких олухов, которых т. Зиновьев всегда может околпачить. Надо выяснить виновников и удалить их из редакции.

Лучше всего будет убрать т. Зиновьева»[1135].

Спустя 3 дня, 8 августа 1934 г. Сталин, С. М. Киров и А. А. Жданов подготовили свои «Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР».

В «Замечаниях…» сообщалось, что «группа Ванага не выполнила задания и даже не поняла самого задания. Она составила конспект русской истории, а не истории СССР, то есть истории Руси, но без истории народов, которые вошли в состав СССР (не учтены данные по истории Украины, Белоруссии, Финляндии и других прибалтийских народов, северокавказских и закавказских народов, народов Средней Азии и Дальнего Востока, а также волжских и северных районов, – татары, башкиры, мордва, чуваши и т. д.)». Был сделан целый ряд замечаний по тексту.

Политическое единство, достигнутое в 1922 г. с образованием СССР, должно было получить в школьном учебнике истории своё обоснование. Октябрьская революция должна была стать в таком случае общим делом всех «покорённых царизмом народов России»[1136].

Принципиальный характер имело другое замечание в адрес составителей учебника: «Нам нужен такой учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР, – это во-первых, – и где бы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории, – это во-вторых».

Секретари ЦК ВКП (б) потребовали «коренную переработку конспекта в духе изложенных выше положений»[1137].

И всё-таки ключевым звеном нового отношения к истории со стороны политической власти СССР стало изменение отношения именно к прошлому России.

Со второй половины 30-х гг. объединились два течения – идеализация героики Гражданской войны и, с другой стороны, – прославление защитников России с её древнейших веков. Зримым, действенным средством пропаганды этих идей стал кинематограф. В 1934 г. на экраны страны вышел, пожалуй, лучший фильм о Гражданской войне – «Чапаев», снятый режиссерами Г. и С. Васильевыми, а вскоре появились кинокартины «Пётр Первый» (1937-1938) режиссера В. Петрова и «Александр Невский»

С. Эйзенштейна (1938).

Воспитание патриотизма стало важнейшей частью идеи государственности – тем более важной, что страна стояла на пороге Второй мировой войны. Прославлению идеи защиты социалистического Отечества послужило пышное и торжественное празднование в 1937 г. исторических юбилеев – Бородинской битвы 1812 г. и освобождения Москвы от польских захватчиков в 1612 г.

Изменение отношения к прошлому привело и к пересмотру прежней идеологической политики по отношению к истории.

В 1935 г. Б. Д. Греков стал академиком[1138]. Ряд других уцелевших обвинённых по «академическому делу» вернулись в науку, некоторые получили академические звания. Е. В. Тарле после ссылки в Алма-Ату вернул себе звание академика, С. В. Бахрушин и В. И. Пичета стали членами-корреспондентами АН СССР в 1939 г., в том же году звание академика получил Ю. В. Готье.

7 февраля 1936 г постановлением ЦК ВКП б) и СНК СССР ликвидирована Коммунистическая Академия. Её учреждения, институты и штаты были переданы в Академию наук СССР. Ряд виднейших деятелей Комакадемии (Ванаг, Фридлянд, Далии, Дубровский, Ловинский, Тихомиров, Попов, Пионтковский, Граве и др.) репрессированы[1139].

Зав. Отделом науки ЦК ВКП (б) Бауман, указывая на «засоренность вражескими кадрами» учреждений АН СССР, считал, что «необходимо… привлечь в Институты ряд старых беспартийных специалистов, в частности из историков, которых можно использовать для разработки отдельных конкретных тем (Тарле, Пичета, Бахрушин)»[1140].

2 февраля 1936 г. К. Радек направил Сталину письмо с предложением отложить рассмотрение вопроса об истории на ближайшей сессии Академии наук СССР.

Радек писал:

«…Решение ЦК об учебниках и ваши «замечания» произвели в кругах историков, понятно, большое впечатление, но пока что впечатление это больше внешнего характера. Боятся разгрома. Что касается выводов о состоянии исторического фронта, то они довольно смутные. Причиной этого является тот факт, что этот фронт, особенно в русской истории, загнил. Школа Покровского была подмочена. Его последняя статья (она напечатана в сборнике «Историческая наука и борьба классов» т. 1-й 285-304 стр.) признает ведь банкротство его школы, хотя пытается смягчить это признание. …Что же тогда может дать сессия в конце февраля? Только повторение. Но это повторение будет минусом. Во-первых, потому, что не даст нашим товарищам больше материалов, во-вторых, потому, что она не покажет нас во всеоружии тем буржуазным историкам, которые сидят в Академии и имеют над нами перевес знания фактов. В-третьих, потому, что это отвлечет всех от работы над учебниками.

Поэтому я думаю, что сессию надо отложить на конец июня. Комиссиям и групповодам надо сосредоточиться на учебе, вытягивать это звено. Чтобы разработать учебники, надо же будет создать группы по разработке спорных вопросов. Работа этих групп подготовит историческую сессию летом.

Есть ещё одно общее соображение. Как мне говорили, вливание Комакадемии в Академию Наук сопровождается переводом ряда комакадемиков в «настоящих» академиков. За малым исключением, наши комакадемики очень мало знают. Понятно, что они хотят въехать на белом коне. Но это не выйдет. Если они хотят действовать на стариков, сидящих в Академии Наук, то им надо подучиться, подготовить конкретные доклады, а не щеголять только тем, что Маркс и Ленин были умнее всех буржуазных ученых. Это также говорит за то, чтобы подождать и подготовиться, а не спешить и людей насмешить»[1141].

Предложение Радека было поддержано Политбюро.

* * *

В 1937 г. в Институте красной профессуры состоялось одно из последних заседаний. Обсуждали деятельность исторических журналов. С особым вниманием слушали выступление академика Η. М. Лукина, одного из основателей Общества историков-марксистов, директора Института истории АН СССР, ответственного редактора журнала Историк-марксист. Стенограмма этого заседания была опубликована А. Н. Артизовым и В. Н. Черноусом[1142]. Процитирую фрагмент стенограммы.

Лукин критиковал собственный журнал за то, что на его страницах публиковались «враги народа», что мало статей, подготовленных учеными Института красной профессуры, что редки публикации по начальным этапам русской истории.

Лукин сообщил, что

«В журнале планируется статья профессора Бахрушина «Вопрос о крещении Руси».

(Шум в зале. Смех).

Напрасно вы смеетесь. Это очень важная проблема.

(Голос) Автор?

Лукин. Это очень солидный старый профессор Бахрушин, который уже перестраивается и хочет помочь нам в критике Покровского, и от этой помощи мы не отказываемся и не собираемся отказываться

(Смех)»[1143].

Кто такой С. В. Бахрушин – участники совещания знали прекрасно. Знали и о том, что обвинённый в монархическом заговоре, представитель знаменитой купеческо-промышленной московской династии профессор Бахрушин оказался востребованным властью, а они – борцы со старой буржуазной наукой, марксисты – не нужны.

Это был смех сквозь слезы.

* * *

Восстановление преподавания истории в школе и издание учебников по истории под неусыпным присмотром власти стали завершением процесса складывания феномена советской историографии. Её неотъемлемыми признаками стали:

• признание марксизма-ленинизма в качестве методологической основы;

• это подразумевало понимание исторического процесса как последовательной смены исторических формаций – первобытнообщинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и коммунистической с её первой фазой – социализмом, как и признания возможности отдельным народам миновать, под воздействием конкретных факторов исторического развития, отдельные формации и сразу переходить к более высоким стадиям развития;

• историческое развитие рассматривалось как прогрессивный процесс развития производительных сил и обусловленных ими производственных отношений, а механизмом достижения социального прогресса выступала классовая борьба;

• советская историческая наука базировалась на использовании профессионального аппарата исторической науки – источниковедения, вспомогательных исторических дисциплин, которые в минимальной степени подвергались воздействию марксизма-ленинизма. В практике конкретно-исторических исследований торжествовал позитивистский подход, впрочем, никогда не декларируемый публично;

• советская историческая наука становилась одним из существенных факторов формирования советского патриотизма, обоснования важности культурных ценностей прошлого;

• внутри советской историографии явственно выделялось две части:

1) во-первых, история ВКП (б)-КПСС и связанные с ней разделы новейшей истории, объяснявшие причины перехода России к социализму. Это направление историографии было в наибольшей степени контролируемым властью. Бесчисленные кафедры истории КПСС, как и кафедры других общественных наук – марксистско-ленинской философии, политэкономии, научного коммунизма – являлись официальной частью идеологического аппарата КПСС. Профессиональные методы исторического исследования в минимальной степени применялись в рамках этой части советской историографии[1144]. История ВКП (б)-КПСС должна была не столько анализировать, сколько иллюстрировать верность партийных решений. Если решения признавались партий неверными, их просто замалчивали;

2) вторая часть советской историографии – так называемая «гражданская история» – предполагала признание основ марксистско-ленинской методологии, однако её влияние проявлялось в относительно ограниченной проблематике – анализе межформационных переходов, отыскании «ростков новых отношений» и исследовании классовой борьбы. Другие разделы истории прошлого весьма слабо испытывали влияние официальной методологии. Источниковедение, в основе которого лежали достижения историографии XIX – начала XX в., позитивистское в большей своей части, было важнейшим фактором развития так называемой «гражданской истории».

Список сокращений

АЕ. – Археографический ежегодник. М.

АП РФ. – Архив Президента Российской Федерации

БАН. – Библиотека Российской Академии наук

ВВ. – Византийский временник. СПб., М.

ВИ. – Вопросы истории. М.

ГАИМК. – Государственная академия истории материальной культуры им. Н. Я. Марра.

ГАПО. – Государственный архив Пермской области.

ГАСО. – Государственный архив Свердловской области.

ГИМ – Государственный исторический музей.

ГПБ – Государственная публичная библиотека им. Μ. Е. Салтыкова-Щедрина

Голубинский, 1—1, 1-2. – Голубинский Е. История русской церкви. Изд. 2-е.

М., 1901-1904. Т. 1. Первая половина тома; Вторая половина тома.

ИИФиФ. – Институт истории, филологии и философии Сибирского отделения АН СССР.

ИРЛ И. – Институт русской литературы (Пушкинский дом) Российской академии наук. Рукописный отдел.

МИДПД. – Смирнов С. И. Материалы по истории древнерусской покаянной дисциплины. Тексты и заметки. М., 1912

НБ ПГПИ. – Научная библиотека Пермского государственного педагогического института

НПЛ. – Новгородская первая летопись старшего и младшего извода. М.; Л., 1950

ОА. – Отечественные архивы. М.

ОИ. – Отечественная история. М.

ПВЛ-1 – Повесть временных лет / Подгот. текста Д. С. Лихачева; Перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1.

ПДКП – Памятники древнерусского канонического права // РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6.

Пермский край – Пермский край. Сб. сведений о Пермской губернии, изд.

Пермским губернским статистическим комитетом. Пермь.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей. СПб. – Л.; М.

РГБ – Российская государственная библиотека.

РИБ – Русская историческая библиотека. СПб. – Л.

СА – Советские архивы. М.

Сб. ОРЯС – Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. СПб. – Пг.

ТОДРЛ – Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы. Л. – СПб.

ТФ ΓΑΤΟ – Тюменский филиал Государственного архива Тюменской области.

УрГУ – Уральский государственный университет. Хранилище древних книг и рукописей.

ЦДООСО – Центр документации общественных объединений Свердловской области.

ШГАКО – Шадринский государственный архив Курганской области.

Список научных публикаций профессора, доктора исторических наук Р. Г. Пихои[1145]

1973

О времени перевода византийской синтагмы XIV титулов без толкований в Древней Руси // Античная древность и средние века. Свердловск, 1973. Выл. 10. С. 308-311.

Михаил Яковлевич Сюзюмов : (к 80-летию со дня рождения) // Античная древность и средние века. Свердловск, 1973. Вып. 10. С. 4-21.

1974

Документы покаянного права о положении трудящихся в Древней Руси (XI – первая половина XIII в.) // Вспомогательные исторические дисциплины. Свердловск, 1974. Вып. 2. С. 5-18.

Опыт изучения ранних новгородских памятников церковного права. (Правило «Аще двоеженец» и «Вопрошание Кириково») // Вспомогательные исторические дисциплины. Свердловск, 1974. Вып. 1. С. 9-16.

Церковь в Древней Руси. (Конец X – первая половина XIII в.) (Древнерусское покаянное право как исторический источник) : автореф. дис. … канд. ист. наук. Свердловск : Б. и., 1974. 24 с.

1975

Византийский монах – русский митрополит Иоанн II как канонист и дипломат // Античная древность и средние века. Свердловск, 1975. Вып. 11. С. 133-144.

К вопросу о формировании черносошного крестьянства // Вопросы аграрной истории Урала. Свердловск : УрГУ, 1975. С. 3-5.

1979

Археографические экспедиции Уральского университета в 1974-1976 гг. // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. Л., 1979. Т. 34. С. 369-374.

Записи на рукописных и старопечатных книгах XVI-XVII вв. собрания Уральского университета / Р. Г. Пихоя, А. Т. Шашков // Из истории духовной культуры дореволюционного Урала, XVIII – начало XX в. Свердловск, 1979. С. 21-27.

Из истории духовной культуры дореволюционного Урала, XVIII – начало XX в. / [Редкол.: Р. Г. Пихоя и др.]. Свердловск : [УрГУ], 1979. 136 с.

1981

Украинские книги XVI-XVII вв. на Урале // Федоровские чтения, 1978. М. : Наука, 1981. С. 75-77.

1982

К вопросу об изучении культуры Урала XVIII века // Развитие промышленности и рабочего класса горнозаводского Урала в досоветский период : (Информ. материалы). Свердловск : УНЦ АН СССР, 1982. С. 82-88.

Книжно-рукописная традиция Урала XVIII – начала XX в. : (к постановке проблемы) // Источники по культуре и классовой борьбе феодального периода : (археография и источниковедение Сибири). Новосибирск : Наука. Сиб. отд-ние, 1982. С. 101-114.

Об изучении памятников духовной культуры Урала // Вопросы собирания, учета, хранения и использования документальных памятников истории и культуры. М. : Наука, 1982. Ч. 2 : Памятники старинной письменности. С. 96-105.

1983

Археография / [сост. раздела Р. Г. Пихоя] // Духовная культура Урала. Программы исследований по гуманитарным наукам на 1983-1990 гг. Свердловск : УрГУ, 1983. С. 12-16.

Заметки на листах Острожской Библии из собрания Уральского университета – новый источник по истории общественно-политической мысли конца XVI в. : (предварительное сообщение) // Общественно-политическая мысль дореволюционного Урала. Свердловск, 1983. С. 20-27.

Комментарии / А. С. Орлов, Р. Г. Пихоя // Седой Урал. М., 1983. С. 423-443.

О некоторых проблемах полевой археографии: в порядке обсуждения /

А. А. Амосов, В. П. Бударагин, В. В. Морозов, Р. Г. Пихоя // Общественно-политическая мысль дореволюционного Урала. Свердловск, 1983. С. 5-19.

Общественно-политическая мысль дореволюционного Урала : сб. науч. тр. / [Редкол.: Р. Г. Пихоя и др.]. Свердловск : Изд-во УрГУ, 1983. 140 с.

От редакции / [Р. Г. Пихоя и др.] // Общественно-политическая мысль дореволюционного Урала. Свердловск, 1983. С. 3-4.

Предисловие / А. С. Орлов, Р. Г. Пихоя // Седой Урал. М., 1983. С. 5-22. Путеводитель по Музею книги Уральского университета / Р. Г. Пихоя, Η. Е. Цыпина. Свердловск : УрГУ, 1983. 18 с.

Седой Урал / сост. А. С. Орлова, Р. Г. Пихои. М. : Молодая гвардия, 1983. 446 с.

1985

Новые источники по истории классовой борьбы трудящихся Урала : [сб. ст.] / [отв. ред. Р. Г. Пихоя]. Свердловск : УНЦ АН СССР, 1985. 133 с.

Царский секретарь Игнатий Воронцов и донской казак Игнатий Воронков : (к истории новонайденной повести «Родословие поморской веры на Урале и в Сибири») / Р. Г. Пихоя, Л. С. Соболева // Новые источники по истории классовой борьбы трудящихся Урала. Свердловск, 1985. С. 60-81.

1986

К истории формирования политической мысли приписного крестьянства и мастеровых людей Урала XVIII в. / Р. Г. Пихоя, В. С. Аллаярова // Деревня и город Урала в эпоху феодализма : проблема взаимодействия. Свердловск : УНЦ АН СССР, 1986. С. 84-100.

Книга в культуре Урала XVIII в. (Круг чтения уральского горнозаводского населения) // Археографический ежегодник за 1984 год. М., 1986. С. 160-170.

Книголюбы Пушкины. О предках А. С. Пушкина // Уральский следопыт. 1986. № 10. С. 64-65.

Семья на Урале в XVIII – первой половине XIX в. / Р. Г. Пихоя, И. В. Злобина // Деревня и город Урала в эпоху феодализма : проблема взаимодействия. Свердловск : УНЦ АН СССР, 1986. С. 131-144.

1987

Возникновение памятников покаянной дисциплины Древней Руси в XI в. // Античная древность и средние века. Свердловск, 1987. Вып. 23. С. 73-86.

1988

Введение / [Ю. А., Буранов, Р. Г. Пихоя, А. С. Черкасова] // История народного хозяйства Урала (1917-1945). Свердловск : Изд-во УрГУ, 1988. Ч. 1. С. 5-24.

Из истории социально-оппозиционного движения народных масс Урала и Зауралья в начале 20-х гг. XVIII в. // Положение и борьба сб. науч. тр. / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1988. 124 с.

Историография общественной мысли дореволюционного Урала : сб. науч. ст. / [отв. ред. Р. Г. Пихоя]. Свердловск : [УрГУ], 1988. 124 с.

К истории приписной деревни Урала в начале XVIII в. : (предыстория введения подушной подати) // Крестьянство Урала в эпоху феодализма. Свердловск : УрО АН СССР, 1988. С. 61-70.

От редколлегии / [Р. Г. Пихоя и др.] // Историография общественной мысли дореволюционного Урала. Свердловск, 1988. С. 3-4.

1989

Быт населения Урала в XVI-XVII вв. / Р. Г. Пихоя, Г. Н. Чагин // История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989. С. 251-259.

Быт населения Урала [в XVIII – первой половине XIX в.] / Р. Г. Пихоя, Г. Н. Чагин // История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989.С. 502-511.

Историография Урала эпохи феодализма / Р. Г. Пихоя [и др.] // История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989. С. 27-47

История Урала с древнейших времен до 1861 г. / редкол.: Р. Г. Пихоя [и др.]. М. : Наука, 1989. 608 с.

Источники по истории общественно-политической мысли трудящихся Урала XVIII в. : (по материалам горнозаводских архивов) / Р. Г. Пихоя, Н. А. Кривова // Культура и быт дореволюционного Урала. Свердловск, 1989. С. 71-80.

Как на Урале древние книги искали / А. Т. Шашков, И. А. Мудрова, Р. Г. Пихоя // Книги старого Урала. Свердловск, 1989. С. 15-50.

Книги «бунташного» века / А. Т. Шашков, Р. Г. Пихоя // Книги старого Урала. Свердловск, 1989. С. 93-122.

Книги горного гнезда / Р. Г. Пихоя, Л. А. Дашкевич, Е. П. Пирогова // Книги старого Урала. Свердловск, 1989. С. 185-214.

Книги, просвещение [в XII-XVII вв.] // История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989. С. 234-238.

Книги старого Урала / сост., науч. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : Сред.-Урал, кн. изд-во, 1989. 243 с.

Культура и быт дореволюционного Урала : сб. науч. тр. / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1989. 170 с.

Описание рукописных книг : метод, указания / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1989. 34 с.

Описание старопечатных книг : метод, указания / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1989. 31 с.

Петр Великий или царь-антихрист? / А. Т. Шашков, Р. Г. Пихоя // Книги старого Урала. Свердловск, 1989. С. 123-144.

Полевые археографические исследования кириллической книжности : метод, указания по подготовке и проведению археографических экспедиций / сост. Р. Г. Пихоя, А. А. Амосов, А. А. Севастьянова. Свердловск : УрГУ, 1989. 51 с.

Просвещение [в XVIII – первой половине XIX в.] / Т. А. Калинина, Р. Г. Пихоя // История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989. С. 460-466.

Что читали на Урале в XVIII веке / Р. Г. Пихоя, В. И. Байдин, А. Т. Шашков // Книги старого Урала. Свердловск, 1989. С. 145-184.

1990

Народное образование на Урале в XVIII – начале XX в. : сб. науч. тр. / [отв. ред. Р. Г. Пихоя]. Свердловск : УрГУ, 1990. 144 с.

Определение кириллических изданий Евангелия Учительного XVI в. в полевых условиях : метод, рекомендации / сост. А. Г. Мосин ; отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1990. 40 с.

От редколлегии / [Р. Г. Пихоя и др.] // Народное образование на Урале в XVIII – начале XX в. Свердловск, 1990. С. 3.

Пермская Кормчая (О предыстории появления Чудовской Кормчей 1499 г.) // Общественное сознание, книжность, литература периода феодализма (Археография и источниковедение Сибири) : К 60-летию члена-корреспондента АН СССР Николая Николаевича Покровского. Новосибирск : Наука, Сиб. отд-ние, 1990. С. 171-175.

Путеводитель по фондам старопечатных книг и рукописей лаборатории археографических исследований [Урал, ун-та] / сост. А. В. Полетаев ; отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1990. 91 с.

1991

Археографический феномен Южной Вятки (Вместо предисловия от редакторов) / [А. А. Амосов, Р. Г. Пихоя] // К истории книжной культуры Южной Вятки. Л., 1991. С. 3-11.

Из выступлений на Учредительном съезде Российского общества историков-архивистов (12-13 ноября 1990 г.) / Р. Г. Пихоя [и др.] // Вестник архивиста. 1991. № 3. С. 69-82.

К вопросу о комплексных археографических исследованиях // Научные библиотеки Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск, 1991.

К истории книжной культуры Южной Вятки: полевые исследования : по материалам археографических экспедиций 1984-1988 гг. / под ред. А. А. Амосова, Р. Г. Пихои. Л. : Б-ка АН СССР, 1991. 143 с.

Книга в культуре Урала XVI-XIX вв. : сб. науч. тр. / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Екатеринбург : УрГУ, 1991. 164 с.

Памятники литературы и письменности крестьянства Зауралья : сб. ст. / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрГУ, 1991. 240 с.

Совещаются архивисты России // Советские архивы. 1991. № 3. С. 92-97.

1992

Вкладные книги Далматовского Успенского монастыря (Последняя четверть XVII – начало XVIII в.) : сб. док. / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Свердловск : УрО АН СССР, 1992. 246 с.

Из выступлений на XII Международном конгрессе архивов / М. А. Ильин,

B. И. Козлов, Р. Г. Пихоя // Вестник архивиста. 1992. № 5 (11). С. 67-75. Об итогах деятельности учреждений Государственной архивной службы в 1991 г. и основных направлениях развития архивного дела в Российской Федерации на 1992 г. : (Тезисы доклада Председателя Роскомархива на расширенном заседании коллегии) // Вестник архивиста. 1992. № 2 (8). C. 4-27.

Описание рукописных книг : метод, рекомендации / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Екатеринбург : УрГУ, 1992. 36 с.

Открытие архивов в России // Родина. 1992. № 1. С. 80-81.

Предисловие / Р. Г. Пихоя, Ч. Г. Палм // Чтобы дела шли: российско-американские экономические отношения. 1900-1930-е гг. : Каталог выставки исторических документов и фотографий… Стэнфорд, Калиф. : Изд-во Гуверовского ин-та, 1992. С. 7-10 (текст парал. рус., англ.).

Рудольф Германович Пихоя : [Интервью] / беседу вел Ю. Рубцов // Россию спасёт наша неизбывная любовь. Собеседники дня… М. : Красная звезда, 1992. С. 36-40.

Сотрудничеству с зарубежными партнерами – равноправную основу / интервью А. В. Шаврова // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 15-16. Факты и вымыслы о «распродаже исторической памяти» // Известия. 1992. 17 марта.

1993

Братство союзных морских конвоев : [Выступление на междунар. науч. конф. «Союзные морские конвои на Севере в 1941-1945 гг. в архивных документах РФ, Великобритании и США»] // Вестник архивиста. 1993. № 1 (13). С. 8-11.

Из истории становления российской государственности. Исторические, источниковедческие, археографические проблемы : (к 500-летию российской государственности) / Р. Г. Пихоя, В. И. Буганов // Отечественные архивы. 1993. № 5. С. 16-22.

Источник: документы русской истории : Приложение к журналу «Родина» : журнал / науч. ред. Р. Г. Пихоя. 1993, № 0-5/6.

Новочеркасская трагедия, 1962 / Р. Г. Пихоя [и др.] // Исторический архив. 1993. № 1. С. 110-136 ; № 4. С. 143-177.

Основы законодательства Российской Федерации об Архивном фонде РФ и архивах: идеи, принципы, реализация / Р. Г. Пихоя и [др.] // Отечественные архивы. 1993. № 6. С. 3-9.

Ответы на вопросы редакции журнала : руководитель Государственной архивной службы Р. Г. Пихоя / записал Ю. Б. Живцов // Отечественные архивы. 1993. № 2. С. 7-11.

Открытие архивов в России // Источник. 1993. № 0. С. 3-5.

Современное состояние архивов России // Новая и новейшая история. 1993. № 2. С. 3-10.

Archival Revelations [Interviews with R. Pikhoya / A. Nadzharov, R. Sergazieva] // Perspective. 1993. Vol. 3. No 4. URL: http://www.bu.edu/iscip/vol3/Archival.html The Discovery of Archives in Russia / R. Pikhoya // Janus. 1993. No 1. P. 8-10.

1994

Война, которую удалось предотвратить (Вступит, слово [на междунар. науч. конф. «Карибский кризис 1962 года в архивных документах России, США и Кубы : анализ, итоги, уроки»]) // Вестник архивиста. 1994. № 5 (23). С. 5-6.

Источник: документы русской истории : журнал / науч. ред. Р. Г. Пихоя. 1994. № 1-6.

Об итогах работы учреждений Государственной архивной службы России в

1993 г. и задачах на 1994 г. // Отечественные архивы. 1994. № 3. С. 12-21. Чехословакия, 1968 год. Взгляд из Москвы. По документам ЦК КПСС //

Новая и новейшая история. 1994. № 6. С. 3-20.

1995

Архивные страсти // Исторические записки. М., 1995. Т. 1. С. 230-263. Забвению не подлежит : вступ. слово на открытии [междунар. науч.] конф. [«Вторая мировая война, Великая Отечественная война советского народа – по архивным документам»] // Вестник архивиста. 1995. № 2 (26). С. 9-11.

К читателю / Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев // Исторический архив. 1995. № 1. С. 3.

О внутриполитической борьбе в советском руководстве. 1945-1958 гг. // Новая и новейшая история. 1995. № 6. С. 3-14.

Об итогах работы учреждений Государственной архивной службы России в 1994 г. и задачах на 1995 г. // Отечественные архивы. 1995. № 3. С. 3-13. Чехословакия, 1968 год. Взгляд из Москвы. По документам ЦК КПСС //

Новая и новейшая история. 1995. № 1. С. 34-48.

Reiman М. [Rec.] // Soudobe de’jny. 1998. No 4. S. 555-561.

Vondrovd J. К dokumentiim UV KSSS о Ceskoslovensku 1968 // Soudobe ddjiny. 1996. N 2-3. S. 271-291.

USA iiber Invasion in Prag 1968 vorab informiert? Moskauer Historiker: Absprache der Grossmachte // Berliner Zeitung. 1996. 24. August.

Katyh. Dokumenty zbrodni / Polski Komitet Redakcyiny : przewodniczg. :

A. Gieysztor; Rosyjski Komitet Redakcyiny : przewodniczg. : R. G. Pichoja. Warszawa : TRIO, 1995. T. 1. Jehzy nie wypowiedzianej woiny sierpieh 1939 – marzec 1940. 548 s.

Przedmowa / A. Gieysztor, R. G. Pichoja // Katyh. Dokumenty zbrodni. Warszawa,

1995. T. 1. S. 5-6.

Reichswehr und Rote Armee: Dokumente aus Militararchiven Deutschlands und Russlands 1925-1931 / F. P. Kahlenberg, R. G. Pikhoia, L. V. Dvojnych (Hg.). Koblenz : Bundesarchiv, 1995. 127 S. (Текст парад, рус., нем.).

Secretos de Rusia (Documentos desconocidos) / R. Pikhoia // ALA: Revista de la asociacion latinoamericana de archivos. 1995. № 16. P. 34-36.

1996

«Оценки прошлого должны соотноситься с реалиями прошлого». Вопрос об интервенции в Чехословакию был согласован с американцами: интервью с Р. Г. Пихоей / В. Федоров // Сегодня. 1996. 23 августа. № 152.

Размышления об архивной реформе // Археографический ежегодник за 1994 год. М., 1996. С. 3-17.

Hodnoceni minulosti musi odpovidat jejim realiim : Intervence do Ceskoslovenska byla dohodnuta s Americany : [rozhovor c R. G. Pichoja] / V. Fjodorov ; z rustiny prelohila // Soudobe dejiny. 1996. No 2-3. S. 292-295.

1997

Катынь. Пленники необъявленной войны : документы и материалы / [сост. Н. С. Лебедева и др.] ; под ред. Р. Г. Пихои, А. Гейштора. М. : Демократия, 1997. 608 с.

Лубянка: ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ. 1917– 1960 : справочник / науч. ред. Р. Г. Пихоя. М. : Демократия, 1997. 351 с. Jiirjo I. Teatmeteos NKVD ja KGB struktuurist // Tuna. Ajaloo-kultuuri ajakiri. 1998. No 1. Lk. 144-146.

Предисловие // Кривова H. А. Власть и церковь в 1922-1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М. : АИРО-ХХ, 1997. С. 6-8.

1998

Государственная служба. Наука. Практика. Исторический опыт : журнал / гл. ред. Р. Г. Пихоя. М., 1998, № 1-2.

«Идеологическая дисциплина» в общественной науке (из материалов к лекции «Общественная мысль в СССР 1969-1991 гг.) // Общественная мысль в России : материалы дискуссии. М. : Изд-во РАГС, 1998. С. 172-176.

Советский Союз: история власти, 1945-1991. М. : Изд-во РАГС, 1998. 735 с. Блажнова Е. История и власть // Кн. обозрение. 1998. 1 декабря. Данилова Е. [Рец.] // Профиль. 1998. № 43. С. 73.

Разуваев В. [Рец.] // Независимая газета. 1998. № 51. 30 декабря. Авдеенко С. В истории нет мелочей. Старая партократия глазами нынешней партии власти // Итоги. 1999. 16 февраля. С. 25.

Валентинов И. [Рец.] // Социологические исследования. 1999. № 6. С. 147-150.

Ильин О. «Зри в корень». О недавнем прошлом без гнева и пристрастъя // Независимая газета. 1999. 15 января.

Попов В. И. Власть в потоке времени // Дружба народов. 1999. № 6. С. 126-133.

Согрин В. В. Осмысливая советский опыт. О новейших трудах по истории XX века // Общественные науки и современность. 1999. № 3. С. 114-121. Султанбеков Б. История болезни. Попытка диагноза // Гасырлар авазы Эхо веков (Казань). 1999. С. 313-318.

Гусев К. В. [Рец.] // Отечественная история. 2000. № 1. С. 190-194. Загребин С. И. Анатомия власти / С. И. Загребин, С. С. Загребин // Власть. 2000. № 9. С. 73-77.

Горелов О. Книжные страсти о государстве и власти // Государственная служба. 2002. № 1. С. 147-153.

Ellman М. A History of Power in Postwar USSR // Slavic Review. 2000. Vol. 59. No 3. P. 685-686.

Государственная служба. Наука. Практика. Исторический опыт : журнал / гл. ред. Р. Г. Пихоя. М., 1998. № 1-2.

Csehszlovakia, 1968. Moszkvai nezopontbol, az SZKP dokumentumai alapjan / R. G. Pihoja // Mhltunk. Politikatorteeeti folyoirat. 1998. 43. evf. 1. sz. 01. 3-41.

1999

Государственная служба. Наука. Практика. Исторический опыт : журнал / гл. ред. Р. Г. Пихоя. 1999. № 1-4.

Историк, профессор Рудольф Пихоя: «Правда о прошлом все равно вылезет» : [интервью] / беседовала Т. Александрова // Век. 1999. № 8. 26 февраля – 4 марта.

О месте исторического знания в подготовке государственных служащих [Доклад на засед. Уч. совета РАГС] // Ежегодник’ 98. Государственная служба России. М. : Изд-во РАГС, 1999. С. 5-15.

Социально-политическое развитие и борьба за власть в послевоенном Советском Союзе. (1945-1953 гг.) // Междунар. ист. журнал. 1999. № 6. URL: http://history.machaon.ru

Сталин: от смерти до похорон // Московские новости. 1999. № 50. 28 декабря.

Судьбы реформ и реформаторов в России : [учебное пособие] / под общ. ред. Р. Г Пихои, Π. Т. Тимофеева. М. : Изд-во РАГС, 1999. 374 с.

2000

Государственная служба. Наука. Практика. Исторический опыт : журнал / гл. ред. Р. Г. Пихоя. 2000. № 1-4.

Источники по истории заговора против Хрущева // Источниковедение и краеведение в культуре России : сб. М. : ИЦ РГГУ, 2000. С. 207-215.

Медленно тающий лёд (март 1953 -1958 г.) // Междунар. ист. журнал. 2000. № 7. URL: http://history.machaon.ru

О некоторых аспектах «историографического кризиса», или О «непредсказуемости прошлого» // Новая и новейшая история. 2000. № 4. С. 15-28.

От номенклатуры к олигархии. Функционально-социальная группа на пути к сословию // Куда идет Россия?… Власть, общество, личность : междунар. симпозиум, 17-18 января 2000 г. М. : Моек, высшая шк. социальных и гуманитарных наук, 2000. С. 68-81.

Почему Хрущев потерял власть // Междунар. ист. журнал. 2000. № 8. URL: http ://history.machaon.ru

Советский Союз: история власти, 1945-1991 / Р. Г. Пихоя. 2-е изд., испр. и доп. Новосибирск : Сибирский хронограф, 2000. 680 с.

Dwie solidamosci: socjalistyczna i polska / R. Pichoja // Zeszyty Historyczne. 2000. No 132. 1 wrzesnia 2000. S. 192-207.

2001

Введение / В. Г. Игнатов, Р. Г. Пихоя // История государственного управления в России. М., 2001. С. 3-12.

Возрождение российской государственности и ее институтов. 1989-2000 гг. / Р. Г. Пихоя, М. А. Сукиасян // История государственного управления в России. М., 2001. С.355-374.

Дело КПСС : (глава из книги «Москва. Кремль. Власть. 1945-1999) // Государственная служба. 2001. № 3. С. 122-126.

Изменения в государственном управлении СССР (1953 – первая половина 70-х гг.) // История государственного управления в России. М., 2001. С. 316-337.

История государственного управления в России : учеб. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2001. 384 с.

Кризис советской системы управления (конец 70-х – 80-е гг.) // История государственного управления в России. М., 2001. С. 338-354.

Пермская Кормчая. 1. Описание / публ. подгот. Р. Г. Пихоя // Исторический архив. 2001. № 1. С. 187-210.

2002

Введение / В. Г. Игнатов, Р. Г. Пихоя // История государственного управления в России. М., 2002. С. 3-12.

Возрождение российской государственности и ее институтов. 1989-2000 гг.) / Р. Г. Пихоя, М. А. Сукиасян // История государственного управления в России. М., 2002. С. 355-374.

Изменения в государственном управлении СССР (1953 – первая половина 70-х гг.) // История государственного управления в России. М., 2002. С. 316-337.

Историческая память: преемственность и трансформация : («круглый стол») / Р. Г. Пихоя [и др.] // Социологические исследования. 2002. № 8. С. 76-85.

Историческая память населения России : (материалы «круглого стола» в Рос. акад. гос. службы при Президенте РФ, 20 ноября 2001 г.) / Р. Г. Пихоя [и др.] // Отечественная история. 2002. № 3. С. 194-202.

История государственного управления в России : учеб. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. 2-е изд., испр. М. : РАГС, 2002. 382 с.

Как Василий Никитич Татищев древние книги на Урале искал // Татищевские чтения : материалы Всерос. науч. конф., 10-11 октября 2002 г. Тольятти : [Изд-во Тольяттинского гос. ун-та], 2002. С. 10-16.

Конституционно-политический кризис в России 1993 года: хроника событий и комментарий историка // Отечественная история. 2002. № 4. С. 64-78 ; № 5. С. 113-133.

Кризис советской системы управления (конец 70-х – 80-е гг.) // История государственного управления в России. М., 2002. С. 338-354.

И. Ю. Бубнов – собиратель, исследователь и публикатор старообрядческой книги / Р. Г. Пихоя, В. В. Морозов // Археографический ежегодник за 2001 год. М., 2002. С. 269-276.

Почему распался СССР? // Россия в XX веке. Реформы и революции : [материалы Междунар. науч. конф., аир. 2001 г.]. М. : Наука, 2002. Т 1. С. 121-145.

Президент и Советы: политико-конституционный кризис 1993 г. // Куда идет Россия?… Формальные институты и реальные практики. 2002 : междунар. симпозиум, 18-19 янв. 2002 г. М. : Моек, высшая шк. социальных и гуманитарных наук, 2002. С. 341-352.

Certain Aspects of the “Historiographical Crisis”, or the “Unpredictability of the Past” / R. G. Pikhoia // Russian Social Science Review. 2002. Vol. 43. Iss. 2. P. 4-25.

Certain Aspects of the “Historiographical Crisis”, or the “Unpredictability of the Past” / R. G. Pikhoia // Russian Studies in History. 2001. Vol. 40. Iss. 2. P. 10-31.

2003

Введение / В. Г. Игнатов, Р. Г. Пихоя // История государственного управления в России. М., 2003. С. 3-12.

Вместо заключения // История государственного управления в России. М., 2003. С. 386-388.

Вождь как бренд // Московские новости. 2003. 4 марта.

Возрождение советской государственности. 1990-1999 гг. / [сост. раздела Р. Г. Пихоя] // История государственного управления в России (Χ-ΧΧΙ вв.). М., 2003. С.506-545.

Воссоздание российской государственности (1992-1999 гг.) // История государственного управления в России. М., 2003. С. 364-385.

Изменения в государственном управлении СССР (1953 – первая половина 70-х гг.) // История государственного управления в России. М., 2003. С. 314-335.

История государственного управления в России : учеб. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. 3-е изд., перераб. и доп. М. : Изд-во РАГС, 2003. 391 с. Аксенов А. Образ правления российский // Государственная служба. 2003. № 5. С. 150-152.

История государственного управления в России (X-XXI вв.) : хрестоматия / под общ. ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2003. 591 с.

Аксенов А. И. [Рец.] // Отечественная история. 2005. № 3. С. 208-209. – Рец. на кн.: История государственного управления в России : учеб. ; История государственного управления в России (X-XXI вв.) : хрестоматия.

Кризис советской системы управления (конец 70-х – 80-е гг.) // История государственного управления в России. М., 2003. С. 336-352.

От редакции / [Р. Г. Пихоя и др.]. История государственного управления в России (X-XXI вв.). М., 2003. С. 7-15.

Отношение к собственности в России. Замечания по проблеме обеспечения безопасности деятельности крупных корпораций в России / Р. Г. Пихоя,

B. В. Клювгант // PR в России. 2003. № 7. С. 18-21.

«Перестройка» и кризис советской системы управления / [сост. раздела

Р. Г. Пихоя] // История государственного управления в России (X-XXI вв.). М., 2003. С. 481-505.

Политические реформы 1989-1991 гг. / Р. Г. Пихоя, М. А. Сукиасян // История государственного управления в России. М., 2003. С. 353-363.

Почему распался Советский Союз? // Государственная служба. 2003. № 1.

C. 30-45.

Программа кандидатского экзамена по историографии и источниковедению / Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев, Η. М. Рогожин. М. : ВАК, 2003.

5 марта 1953 года. Пятьдесят лет спустя // Социология власти. 2003. № 2. С. 81-92.

Размышления на тему: почему распался Советский Союз? // Уральский сборник. История. Культура. Религия. Екатеринбург, 2003. Вып. 5. С. 83-98. Роль Москвы в истории российской государственности // Государство и столица : московский междунар. музейный форум : каталог. М. : Музей истории города Москвы, 2003. С. 11-24.

Российская государственность на пороге третьего тысячелетия / [сост. раздела Р. Г. Пихоя] // История государственного управления в России (Χ-ΧΧΙ вв.). М., 2003. С. 546-590.

Советская система управления во второй половине 60-х – первой половине 80-х гг. / [сост. раздела Р. Г. Пихоя] // История государственного управления в России (Χ-ΧΧΙ вв.). М., 2003. С.459-480.

Great Leader as a Brand Name. A well-known historian, reminisces ahead of Joseph Stalin’s 50th death anniversary, March 5 / R. Pikhoya // The Moscow News. 2003. № 8. P. 4-5.

2004

«Бизнес-история»: АВТОВАЗ // Государственная служба. 2004. № 6. С. 133– 137. – Рец. на кн.: Автомобильная промышленность на новом витке модернизации экономики России (на примере возникновения и развития ОАО «АВТОВАЗ»). Тольятти : ТГУ, 2004. 96 с.

Востребованная временем история. Отечественная историческая наука в 20-30-е годы XX века // Новая и новейшая история. 2004. № 2. С. 28-53.

Москва – столица России : Для изучающих историю российской государственности. М. : Изд-во РАГС, 2004. 65 с.

Судьба «программы 500 дней» и становление экономической политики законодательной власти РСФСР в 1990 г. // Историческая наука и образование на рубеже веков : сб. ст. М. : Собрание, 2004. С. 501-515.

2005

Восстановление российской государственности (1992-1999) // Отечественная история. М., 2005. С. 690-705.

Вместо заключения // Отечественная история. М., 2005. С. 706-708.

«Зрелый социализм». СССР в 1965-1985 гг. / [А. К. Соколов, Р. Г. Пихоя, Р. В. Зезина] // Отечественная история. М., 2005. С. 636-664.

Историография истории Волжского автомобильного завода // История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность. Тольятти, 2005. С. 11-28.

История ОАО «АВТОВАЗ»: уроки, проблемы, современность : материалы II Всерос. науч. конф., 26-27 окт. 2005 г. / отв. ред. Р. Г. Пихоя. Тольятти : АВТОВАЗ, 2005. 304 с.

Отечественная история : учеб. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2005. 712 с.

«Перестройка и ускорение». СССР в 1985-1991 гг. / [А. К. Соколов, Р. Г. Пихоя] // Отечественная история. М., 2005. С.665-689.

Послевоенный Советский Союз (1945-1953) / [А. К. Соколов, Р. Г. Пихоя, Μ. Р. Зезина] // Отечественная история. М., 2005. С. 568-584.

Попытки проведения реформ (1953-1964) / [А. К. Соколов, Р. Г Пихоя, Μ. Р. Зезина] // Отечественная история. М., 2005. С. 585-635.

Смерть Сталина. URL: polit.ru/article/2005/03/05/stalin

Царь и народ: Царская власть в общественно-политических представлениях горнозаводского населения Урала XVIII века // Социология власти. 2005. № 4. С. 96-113.

Цели и характер Великой Отечественной войны // Социология власти. 2005. № 3. С. 36-46.

Эволюция системы власти и управления в СССР и России во второй половине XX века: от Советов и КПСС к Президенту и Думе // Восточноевропейские исследования = East European studies. Междунар. журнал по социальным и гуманитарным наукам. М., 2005. № 1. С. 12-26.

2006

АВТОВАЗ: между прошлым и будущим // Рынок СНГ. Автомобили, тракторы : информационно-аналитический журнал. 2006. № 2. С. 23-26.

АВТОВАЗ между прошлым и будущим: история Волжского автомобильного завода. 1966-2005 гг. / под ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2006. 720 с.

Архивы – это тень, которую современное государство отбрасывает в будущее // Большая политика. 2006. № 3. С. 109—111.

Введение / Р. Г. Пихоя, В. Г. Игнатов // История государственного управления в России. М., 2006. С. 9-14.

Вместо заключения. Россия в начале XXI в. Укрепление системы государственного управления // История государственного управления в России. М., 2006. С. 428-439.

Воссоздание российской государственности (1992-1999 гг.) // История государственного управления в России. М., 2006. С. 404-427.

Востребованная история. Становление феномена советской историографии на рубеже 20-30-х годов // История и философия отечественной исторической науки. М., 2006. С. 220-254.

Государство Российское // Государственная служба. 2006. № 5 (43). С. 126– 129. – Рец. на кн.: Государственность России : словарь-справочник : в 5-ти кн. М. : Наука, 2005. Кн. 5 : Должности, чины, звания, титулы и церковные саны России, конец XV в. – февраль 1917 г. : в 2-х ч. / сост. И. В. Сабенникова, И. И. Химина.

Заключение // АВТОВАЗ между прошлым и будущим: история Волжского автомобильного завода. 1966-2005 гг. М., 2006. С. 606-612.

Изменения в государственном управлении СССР (1953 – первая половина 70-х гг.) // История государственного управления в России. М., 2006. С. 350-373.

История государственного управления в России : учеб. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. 4-е изд., перераб. и доп. М. : Изд-во РАГС, 2006. 440 с.

История и философия отечественной исторической науки : учебное пособие / [науч. ред. Р. Г. Пихоя, А. А.Чернобаев]. М. : Изд-во РАГС, 2006. 344 с.

К читателям / Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев // История и философия отечественной исторической науки. М., 2006. С. 3-4.

Кризис советской системы управления (конец 70-х – 80-е гг.) // История государственного управления в России. М., 2006. С. 374-391.

Поиски адекватной власти // VIP-премьер. 2006. № 1. С. 18-21.

Политические реформы 1898-1991 гг. / Р. Г. Пихоя, М. А. Сукиасян // История государственного управления в России. М., 2006. С. 392-403.

Предисловие // АВТОВАЗ между прошлым и будущим: история Волжского автомобильного завода. 1966-2005 гг. М., 2006. С. 6-32.

Представления об историческом процессе на начальных этапах отечественной историографии // История и философия отечественной исторической науки. М., 2006. С. 7-15.

[Рец.] // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2006. № 3. С. 249-253. – Рец. на кн.: Государственность России: словарь-справочник : в 5-ти кн. М. : Наука, 2005. Кн. 5 : Должности, чины, звания, титулы и церковные саны России: конец XV в. – февраль 1917 г. : в 2 ч. / сост. И. В. Сабенникова, Н. И. Химина.

Сталин И. В. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы: Переписка с историками, статьи и заметки из истории, стенограммы выступлений : сб. док. и материалов / [науч. ред. Р. Г. Пихоя]. СПб. : Наука-Питер, 2006.

Ч. 1. 1920-1930-е годы. 494 с.

Страшный доклад Неизвестная история того, как готовились XX съезд и его главная бомба – доклад Никиты Хрущева // Огонёк. 2006. № 7. С. 16-19.

Философские аспекты истории России в отечественной историографии первой трети XIX века / [Π. Т. Тимофеев, Р. Г. Пихоя] // История и философия отечественной исторической науки. М., 2006. С. 105-122.

Czechoslovakia in 1968: A View from Moscow According To Central Committee Documents / R. G. Pikhoia // Russian Studies in History. 2005. Vol. 44. Iss. 3. P. 35-80.

Sulian zheng quan shi (1945-1991) / Lu Ge Pihuoya zhu; Xu Jindong deng yi. 苏联政权史 (1945–1991) / 鲁•格•皮霍亚著; 徐锦栋等译. Běijīng, 2006. 883 с.

2007

Была ли революция в стране в конце XX в.? // Судьба России: вектор перемен : материалы междунар. науч. конф. Екатеринбург ; М., 2007. [Т. 1]. С. 41-54.

Историческое значение и уроки Февральской революции 1917 г. в России // Февральская революция в России: история и современность : Сб. науч. ст. по материалам регионального науч. семинара, 2 марта 2007 г. Екатеринбург : Б. и., 2007. С. 2-9.

История и философия отечественной исторической науки : учебное пособие для вузов / науч. ред. Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев . М. : Изд-во РАГС, 2007. 344 с.

Москва. Кремль. Власть. Две истории одной страны. Россия на изломе тысячелетий, 1985-2005. М. : ACT [и др.], 2007. 552 с.

Москва. Кремль. Власть. Сорок лет после войны, 1945-1985. М. : ACT [и др.], 2007. 716 с.

…Недовольство крестьян сохранением помещичьего землевладения – одна из причин революции… Февраль 1917 г. 90 лет спустя : [стенограмма] // Февральская революция 1917 года в России. История и современность : материалы круглого стола 13 марта 2007 г. М. : [РГГУ], 2007. С. 65-76.

Предисловие // Российская государственность: история и современность. М., 2007. С. 3-5.

Российская государственность: история и современность : сб. науч. ст. к 60-летию Кафедры истории рос. государственности Рос. акад. гос. службы при Президенте Рос. Федерации / [отв. ред. Р. Г. Пихоя]. М. : РАЕН, 2007. 617 с.

СССР накануне перестройки // Урал в преддверии перестройки. Екатеринбург, 2007. С. 5-11.

Судьба России: вектор перемен : материалы междунар. науч. конф., Екатеринбург, 8-10 июня 2007 г. / [под ред. Р. Г. Пихои]. Екатеринбург ; М. : Академ, проект, 2007. [Т. 1]. 544 с.

Судьба России: вектор перемен : материалы междунар. науч. конф., Екатеринбург, 8-10 июня 2007 г. Екатеринбург; М. : Академ, проект, 2007. [Т. 2 / отв. ред. Р. Г. Пихоя]. 542 с.

Урал в преддверии перестройки : сб. науч. ст. по материалам Всерос. науч.-практ. конф., Екатеринбург, 3 ноября 2006 г. / под ред. Р. Г Пихои [и др.]. Екатеринбург : Урал, рабочий, 2007. 192 с.

Февраль 1917 года. 90 лет спустя // VIP-premier. (Весьма важное лицо). 2007. № 1-2. С. 87-91.

Эволюция номенклатуры: как власть обменяли на собственность // Российская государственность: история и современность : сб. науч. ст. М., 2007. С. 567-584.

URSS: Histoire du pouvoir 1945-1981 / R. G. Pikhoia ; trad. B. Gascon. Longueuil; Quebec : Les editions Keruss, 2007. Vol. 1 : Quarante ans d’apres-guerre. 750 p.

2008

«В Русской земле, которая видима и слышима во всех концах земли» // Государственность России: идеи, люди, символы. М., 2008.С. 7^2.

Возвращение двуглавого орла // Государственность России: идеи, люди, символы. М., 2008.С. 393^145.

Государственность России: идеи, люди, символы : кн. для чтения для школьников и учителей / сост., науч. ред. Р. Г. Пихоя. М. : РОССПЭН ; Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2008. 447 с.

Вяземский Е. Е. О новой книге // Преподавание истории и обществознания в школе. 2009. № 9. С. 69-70.

История великих переломов : [беседа с Р. Г. Пихоей об учебнике «Государственность России : идеи, люди, символы] / [записал] В. Тихомиров // Огонёк. 2008. № 47. С. 24-26.

История современной России: кризис коммунистической власти в СССР и рождение новой России. Конец 1970-х – 1991 г. / Р. Г. Пихоя, А. К. Соколов. М. : РОССПЭН , Фонд Первого Президента России Б. И. Ельцина, 2008. 423 с.

Вяземский Е. Е. [Рец.] // Преподавание истории и обществознания в школе. 2010. № 8. С. 63-68.

Кризис советской идеологии // Государственность России: идеи, люди, символы. М., 2008. С. 371-392.

Мнения о прошлом, настоящем и будущем России : (материалы «круглого стола») / Р. Г. Пихоя [и др.] ; материал подгот. А. И. Шендрик // Социология власти. 2008. № 2. С. 27-50.

«Мы наш, мы новый мир построим…» // Государственность России: идеи, люди, символы. М., 2008.С. 283-308.

[Рец. на кн.]: Отечественная история: Учебное пособие / Под ред. В. В. Рябова и проф. В. В. Кириллова. М. : МГПУ, Моек, учебники, 2007 // Вестник Моек. гор. пед. ун-та. Серия «Ист. науки». 2008. № 1 (22). С. 136-138.

Советское государство: попытки реформирования. Начало 50-х – середина 60-х годов // Государственность России: идеи, люди, символы. М., 2008.С. 351-370.

Становление идеологии советской государственности. 20-е – начало 50-х годов // Государственность России: идеи, люди, символы. М., 2008.С. 309-350.

URSS: Histoire du pouvoir 1945-1981 / R. G. Pikhoia ; trad. B. Gascon. Lon-gueuil; Quebec : Les editions Keruss, 2008. Vol. 2 : Le retour de l’aigle bicephale. 514 p.

Blum A. Rudolf G. Pikhoia, URSS : Histoire du pouvoir 1945-1981 : [Rec.] // Cahiers du monde russe. 2008. Vol. 49. N 4. P. 758-760. – Rec. ad op. : URSS: Histoire du pouvoir. 1945-1981. Longuei; Quebec : Les editions Keruss, 2007-2008. Vol. 1-2.

2009

Введение // Проблемы социальной и политической истории России. М., 2009. С. 11.

Введение / Р. Г. Пихоя, В. Г. Игнатов // История государственного управления в России. М., 2009. С. 9-14.

Введение в лабораторию историка : учеб.-справ, пособие / Р. Г. Пихоя [и др.]. М. : Изд-во РАГС, 2009. 418 с.

Введение в лабораторию историка : учеб.-справ, пособие / [науч. ред. Р. Г. Пихоя]. М. : Изд-во РАГС, 2009. 418 с.

Воспоминания о студенческих годах на истфаке УрГУ [доклад на науч. конф. «Россия и мир: панорама исторического развития». Екатеринбург, 12-16 ноября 2008] // Новая и новейшая история. 2009. № 3. С. 198-210.

Воссоздание российской государственности (1992-1999 гг.) // История государственного управления в России. М., 2009. С. 404-427.

Вместо заключения. Россия в начале XXI в. Укрепление системы государственного управления // История государственного управления в России. М., 2009. С. 428-439.

Изменения в государственном управлении СССР (1953 – первая половина 70-х гг.) // История государственного управления в России. М., 2009. С. 350-373.

История государственного управления в России : учеб. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. 4-е изд., доп. и перераб. М. : Изд-во РАГС, 2009. 439 с.

История и философия отечественной исторической науки : учебное пособие для вузов / [науч. ред. Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев]. М. : Изд-во РАГС,

2009. 342 с.

История и философия отечественной исторической науки : учебное пособие для вузов / [Р. Г. Пихоя [и др.]. М. : Изд-во РАГС, 2009. 342 с.

Аникеев А. А. [Рец.] // Новая и новейшая история. 2007. № 3. С. 239-242.

Кризис советской системы управления (конец 70-х – 80-е гг.) // История государственного управления в России. М., 2009. С. 374-391.

Материалы научной сессии, посвященной 20-летию Социологического центра и журнала «Социология власти» : стенограмма / Р. Г. Пихоя [и др.] // Социология власти. 2009. № 8. С. 7-35.

Метаморфозы массового сознания россиян : («круглый стол») / Р. Г. Пихоя [и др.] ; материал подгот. А. И. Афанасьева, А. Б. Лиханова // СОТИС – социальные технологии, исследования : Междисциплинарный научно практический журнал. 2009. № 6. С. 5-11.

Методологические поиски в изучении современной России // Проблемы методологии изучения и преподавания современной истории : материалы Междунар. конф., 29 сентября 2009 года. М. : Воентехиздат, 2009. С. 251-261.

Москва. Кремль Власть. 1945-2005 : в 3-х т. Т. 1 : 1945-1964. М. : Новый хронограф, 2009. 454 с.

Москва. Кремль Власть. 1945-2005 : в 3-х т. Т. 2 : 1964-1985. М. : Новый хронограф, 2009. 220 с.

Москва. Кремль Власть. 1945-2005 : в 3-х т. Т. 3 : 1985-2005. М. : Новый хронограф, 2009. 495 с.

На ком офис держится? : интервью с Рудольфом Германовичем Пихоей / записала О. И. Чернышева // Делопроизводство и документооборот на предприятии. 2009. № 7. С. 90-94.

О понятии «современная история» // Уч. зап. РАГС. 2009. Вып. 1 (9). С. 183-189.

Под знаком Сталина. М. ; СПб. : Русь-Олимп : Питер : Питер Пресс, 2009. 256 с.

Политические реформы 1898-1991 гг. / Р. Г. Пихоя, М. А. Сукиасян // История государственного управления в России. М., 2009. С. 392-403.

Проблемы социальной и политической истории России : сб. науч. ст. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2009. 344 с.

Симонов Н. С. Банки и деньги, 1988-2008 : ист. очерки / общ. ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2009. 504 с.

2010

Востребованная история. Становление феномена советской историографии на рубеже 20-30-х годов // История и философия отечественной исторической науки. М., 2010. С. 220-254.

Исторические условия создания Конституции 1993 года // Судьба России: вектор перемен. 2-е изд. М. ; Екатеринбург, 2010. С. 11-17.

История и философия отечественной исторической науки : учебное пособие / [науч. ред. Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев]. М.: Изд-во РАГС, 2010. 344 с.

К читателям / Р. Г. Пихоя, А. А. Чернобаев // История и философия отечественной исторической науки. М., 2010. С. 3-4.

Методологические поиски в изучении истории современной России // Проблемы методологии изучения и преподавания современной истории. М. : Фонд современной истории, 2010. Ч. 2 : Доклады Междунар. конф., 29 сентября 2009 года. С. 244-263.

Методологические поиски в изучении истории современной России // Проблемы отечественной истории. М., 2010. Вып. 12. С. 97-108.

Никто не хотел уступать // Огонёк. 2010. № 37. С. 24-26.

От политической борьбы к исторической мысли // Российская история. 2010. № 6. С. 190-194. – Рец. на кн.: Вандалковская М. Г. Историческая мысль русской эмиграции. 20-30-е гг. XIX в. М., 2009.

Представления об историческом процессе на начальных этапах отечественной историографии // История и философия отечественной исторической науки. М., 2010. С. 7-15.

Проблемы отечественной истории : сб. науч. ст. / [науч. ред. Р. Г. Пихоя]. М. : Изд-во РАГС, 2010. Вып. 13. 232 с.

Проблемы отечественной истории : сб. науч. ст. / под общ. ред. Р. Г. Пихои. М. : Изд-во РАГС, 2010. Вып. 12. 184 с.

Философские аспекты истории России в отечественной историографии первой трети XIX века / [Π. Т. Тимофеев, Р. Г. Пихоя] // История и философия отечественной исторической науки. М., 2010. С. 105-122.

Расходный материал «строительства социализма». Судьба зауральского крестьянства (на материалах семьи Ельциных) // Социальная политика и социальное партнерство. 2010. № 12. С. 54-68.

Собственность ушла первой // Огонёк. 2010. № 22. С. 30-33.

Судьба России: вектор перемен. К 15-летию принятия Конституции Российской Федерации : материалы II Междунар. науч. конф., Москва, 10-11 июня 2008 г. / [отв. ред. Р Г. Пихоя]. 2-е изд. М. ; Екатеринбург : [Урал. Центр Б. Н. Ельцина], 2010. 175 с.

2011

Борис Ельцин / Р. Г. Пихоя [и др.]. Екатеринбург, 2011. 480 с.

Борис Ельцин / [под ред. Р. Г. Пихои]. Екатеринбург : Сократ, 2011. 480 с. Историк-аналитик для государственной и муниципальной службы // Будущее нашего прошлого : материалы Всерос. науч. конф. Москва, 15-16 июня 2011 г. М. : РГГУ, 2011. С. 214-221.

История современной России. Десятилетие либеральных реформ, 1991– 1999 гг. / Р. Г. Пихоя, С. В. Журавлев, А. К. Соколов. М. : Новый хронограф, 2011. 312 с.

Как власть обменяли на собственность // Социология власти. 2011. № 8. С. 5-11.

Первый тайно избранный [президент РФ Борис Ельцин] // Огонёк. 2011. № 22. С. 16-18.

Судьбы победителей : [интервью] / ведущий В. Дымарский. URL: echo.msk. m/programs/victory/805504-echo

Царскосельский Лицей – умные люди для умной службы // Императорский Царскосельский Лицей в истории России XIX-XXI вв. Материалы Междунар. науч. конф. к 200-летию со дня основания Ими. Царскосельского Лицея. СПб. : Изд-во СЗИ и РАНХиГС, 2011. С. 50-56.

Царскосельский Лицей – умные люди для умной службы / Р. Г. Пихоя // Императорский Царскосельский Лицей в истории России XIX-XXI вв. Тезисы докл. Междунар. науч. конф. к 200-летию со дня основания Ими. Царскосельского Лицея. СПб. : Изд-во СЗИ и РАНХиГС, 2011. С. 18-22. Человек перемен. Исследование политической биографии Б. И. Ельцина / Р. Г. Пихоя [и др.]. М. : Новый хронограф, 2011. 424 с.

Человек перемен. Исследование политической биографии Б. И. Ельцина / под ред. Р. Г. Пихоя. М. : Новый хронограф, 2011. 424 с.

Секиринский Д. Человек перемен // Родина. 2011. № 5. С. 118.

Darmaros М. Post-Soviet freedoms owe much to Yeltsin : [a new biography of Yeltsin by Rudolf Pikhoya] // Russia Beyond The Headlines : [a global media project]. 2011. 8 Febr. URL: http://rbth.com/articles/2011/02/08/postsovietJreedoms_owe_much_to_yeltsin_12362.html Чужой и свой // Огонёк. 2011. № 4. С. 20-22.

Historia wladzy w Zwiazku Radieckim. 1945-1991 / R G. Pikhoia. Warszawa : Wydawnictwo naukowe PWN, 2011. 848 s.

La Russie a Paube du XXIe siecle / R. G. Pikhoia ; [trad. B. Gascon]. Longueuil; Quebec : Editions Keruss, 2011. 269 p.

2012

«Архивная революция»: двадцать лет спустя. Ч. 1 : Архивы для России. 1990-1991 // Археографический ежегодник за 2007-2008 годы. М., 2012. С. 3-36.

Исторические условия создания Конституции 1993 года // Судьба России: вектор перемен : материалы II междунар. науч. конф. 3-е изд. М.; Екатеринбург, 2012. С. 11-17.

О научных библиотеках в системе РАНХиГС // Государственная служба. 2012. № 1. С. 72-73.

Панорамное освещение: о том, что школьные учебники должны быть концептуальными и о многом другом…: интервью с Р. Г. Пихоей / записал М. Батшев // История. Первое сентября. 2012. № 4. С. 60-63.

Судьба России: вектор перемен : материалы II междунар. науч. конф. / [отв. ред. Р. Г. Пихоя]. 3-е изд. М. ; Екатеринбург : Изд-во АМБ, 2012. 175 с.

2013

Актуальная статья немецкого историка Штефана Трёбста // Quaestio Rossica. 2013. № 1. С. 52-53.

«Архивная революция»: двадцать лет спустя. Ч. 2 : Архивы в России. 1992– 1993 // Археографический ежегодник за 2009-2010 годы. М., 2013. С. 3-25.

Власть. Номенклатура. Собственность. Об одной из причин распада СССР // Российская государственность: опыт 1150-летней истории. М., 2013. С. 523-534.

О месте исторического знания в современном идеологическом процессе // Вестник Совета Федерации. 2012. Октябрь. № 31 (474). С. 55-61.

Российская государственность: опыт 1150-летней истории : материалы Междунар. науч. конф. (Москва, 4-5 декабря 2012 г.) / [редкол.: Р. Г. Пихоя и др.]. М. : ИЦ ПРИ РАН, 2013. 591 с.

2014

«Архивная революция»: двадцать лет спустя. Ч. 3 : 1993-1995 // Археографический ежегодник за 2011-2012 годы. М., 2014. С. 4-22.

Имперский размах, адресованный стране и миру [Диалог о книге. «Застолья Иосифа Сталина : Большие королевские приёмы 1930-1940-х гг.» Владимира Невежина] // Российская история. 2014. № 2. С. 168-169.

Хрестоматия. Документы по истории государственного управления в России / [сост. Р. Г. Пихоя [и др.] ; науч. ред. Р. Г. Пихоя. М. : Этносоциум, 2014. 492 с.

2015

Великая Отечественная война: – взгляд через 70 лет // Великая Отечественная – известная и неизвестная: историческая память и современность : материалы междунар. науч. конф. (Москва – Коломна, 6-8 мая 2015 г.). М.: [ИРИ РАН], 2015. С. 132-140.

Историческая справка об обстоятельствах сокрытия в 1918 году и обнаружения в 2007 году останков цесаревича Алексея Николаевича и великой княжны Марии Николаевны. 8 сент. 2015 г. 6 с. / Р. Г. Пихоя и др. URL: http://govemment.ru/media/files/vzKY ywd7HLWj OzTae WerAVXQKy 1 Lw0HF.pdf

Повестки заседаний Политбюро ЦК ВКП (б) как источник по истории Великой Отечественной войны // 70-летие великой Победы : исторический опыт и проблемы современности. Девятые Урал, военно-ист. чтения : сб. науч. ст. Екатеринбург : Банк культурной информации, 2015. Ч. 1. С. 17-25.

Президент Российской Федерации Б. Н. Ельцин, 12 февраля 1931 – 23 апреля 2007. М. : Комсомольская правда, 2015. 96 с.

Русские книги из библиотеки Императорского Царскосельского (Александровского) лицея в Екатеринбурге : Каталог / рецензент Р. Г. Пихоя. Екатеринбург, 2015. Т. 1. Отечественные издания, опубликованные до 1830 г., из собрания Отдела редких книг Зональной научной библиотеки Уральского федерального университета / отв. ред. О. М. Кадочигова. 618 с.

Уральская археографическая экспедиция и изучение истории духовной культуры Урала // Quaestio Rossica. 2015. № 2. С. 21-38.

Цели и характер Великой Отечественной войны // Государственная служба. 2015. № 2. С. 11-17.

2016

Государственная служба : научно-политический журнал. 2016. № 1. Член редкол.

Тайны «секретного доклада». Малоизвестные страницы XX съезда КПСС // Живая история, № 2(9). 2016. С. 36-13.

Литература о Р. Г. Пихое

Уральский сборник. История. Культура. Религия : К 50-летию со дня рождения основателя уральской археографической школы, профессора Рудольфа Германовича Пихои. Екатеринбург, 1997. 181 с.

Чернобаев А. А. Мастера русской историографии: Рудольф Германович Пихоя // Исторический архив. 2010. № 1 (100). С. 102-117.

КНИГИ, ВЫПУЩЕННЫЕ ИЗДАТЕЛЬСТВОМ УНИВЕРСИТЕТА ДМИТРИЯ ПОЖАРСКОГО (РУССКИЙ ФОНД СОДЕЙСТВИЯ ОБРАЗОВАНИЮ И НАУКЕ)

Более подробную информацию о наших книгах (аннотации, оглавления, отдельные главы) вы можете найти на сайте www.s-and-e.ru

ГЕОПОЛИТИКА. СОЦИОЛОГИЯ. НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ.

ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ:

1. Валлерстайн Иммануил. Мир-система Модерна. Том I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. Wallerstein Immanuel. The Modern World-System I. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century / предисловие Г.М. Дерлугьяна; пер. с англ., литер. редакт., комм. Н. Проценко, А. Черняева. М., 2015, 2016.

2. Валлерстайн Иммануил. Мир-система Модерна. Том II. Меркантилизм и консолидация европейского мира-экономики, 1600–1750. Wallerstein Immanuel. The Modern World-System II. Mercantilism and the Consolidation of the European World-Economy, 1600–1750 / пер. с англ., литер. редакт., комм. Н. Проценко. М., 2016.

3. Зверев В.О. Иностранный шпионаж и организация борьбы с ним в Российской империи (1906–1914 гг.). М., 2016.

4. Кикнадзе В.Г. Невидимый фронт войны на море. Морская радиоэлектронная разведка в первой половине ХХ века. М., 2011.

5. Козлов Д.Ю. Нарушение морских коммуникаций по опыту действий российского флота в Первой мировой войне (1914–1917). М., 2013.

6. Котельников В.Р. Отечественные авиационные поршневые моторы 1910–2009. М., 2010.

7. Люттвак Эдвард Н. Стратегия: логика войны и мира. Luttwak Edward N. The Strategy: Logic of War and Peace / пер. с англ. А.Н. Коваля. М., 2012, 2015.

8. Люттвак Эдвард Н. Государственный переворот: практическое пособие. Luttwak Edward N. Coup d’Etat: Practical Handbook / пер. с англ. Н.Н. Платошкина. М., 2012, 2015.

9. Люттвак Эдвард Н. Подъем Китая vs. логика стратегии. Luttwak Edward N. The Rise of China vs. the Logic of Strategy (выйдет в 2016 году).

10. Мазов С. В. Холодная война в «сердце Африки». СССР и конголезский кризис, 1960–1964. М., 2015.

11. Многосторонняя дипломатия в биполярной системе международных отношений / отв. ред. Н.И. Егорова. М., 2012.

12. Петров П. В. Краснознаменный Балтийский флот накануне Великой Отечественной войны: 1935 – весна 1941 гг. М., 2016.

13. Платошкин Н.Н. Весна и осень чехословацкого социализма. Чехословакия в 1938–1968 гг. Часть 1. Весна чехословацкого социализма. 1938–1948 гг. М., 2016.

14. Платошкин Н.Н. Весна и осень чехословацкого социализма. Чехословакия в 1938–1968 гг. Часть 2. Осень чехословацкого социализма. 1948–1968 гг. М., 2016.

15. Рашид Ахмед. Талибан / пер. с англ. М.В. Поваляева. М., 2003.

16. Свойский Ю.М. Военнопленные Халхин-Гола. История бойцов и командиров РККА, прошедших через японский плен. М., 2014.

17. Симонов Н.С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М., 2015.

18. Симонов Н.С. Несостоявшаяся информационная революция. Условия и тенденции развития в СССР электронной промышленности и СМИ. 1940–1969 гг. М., 2013.

19. Симонов Н.С. Очерки истории банковской системы России. 1988–2013 гг. М., 2016.

20. Степанов А.С. Развитие советской авиации в предвоенный период (1938 – первая половина 1941 года). М., 2009.

21. Томиока Садатоси. Политическая стратегия Японии до начала войны. М., 2016.

22. Тумшис М. А. Щит и меч Советского Союза. Справочник: краткие биографии руководителей органов государственной безопасности СССР и союзных республик (декабрь 1922 – декабрь 1991 гг.). М., 2016.

23. Улунян Ар. А. Балканский «щит социализма». Оборонная политика Албании, Болгарии, Румынии и Югославии (середина 50-х гг. – 1980 г.). М., 2013.

24. Фомин А.М. Война с продолжением. Великобритания и Франция в борьбе за «Османское наследство», 1918–1923. М., 2010.

25. Хмурые будни холодной войны. Ее солдаты, прорабы и невольные участники / отв. ред. А.С. Степанов. М., 2012.

ИСТОРИЯ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ:

26. Исэров А.А. США и борьба Латинской Америки за независимость, 1815–1830. М., 2011.

27. Платошкин Н.Н. История Мексиканской революции. Том 1: Истоки и победа. 1810–1917 гг. М., 2011.

28. Платошкин Н.Н. История Мексиканской революции. Том 2: Выбор пути. 1817–1828 гг. М., 2011.

29. Платошкин Н.Н. История Мексиканской революции. Том 3: Время радикальных реформ. 1828–1940 гг. М., 2011.

30. Платошкин Н.Н. Чили 1970–1973 гг. Прерванная модернизация. М., 2011.

31. Платошкин Н.Н. Интервенция США в Доминиканской республике 1965 года. М., 2013.

32. Платошкин Н.Н. Сандинистская революция в Никарагуа. Предыстория и последствия. М., 2015.

СРЕДНЕВЕКОВЬЕ. НОВОЕ ВРЕМЯ. ИССЛЕДОВАНИЯ. ИСТОЧНИКИ:

a) Сборники и хрестоматии:

33. Древняя Русь в свете зарубежных источников: хрестоматия. Том I. Античные источники / сост. А.В. Подосинов, под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. М., 2009.

34. Древняя Русь в свете зарубежных источников: хрестоматия. Том II. Византийские источники / сост. М.В. Бибиков, под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. М., 2010.

35. Древняя Русь в свете зарубежных источников: хрестоматия. Том III. Восточные источники / сост. Т. М. Калинина, И.Г. Коновалова, В. Я. Петрухин, под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А.В. Подосинова. М., 2009.

36. Древняя Русь в свете зарубежных источников: хрестоматия. Том IV. Западноевропейские источники / сост., пер., коммент. А.В. Назаренко, под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А. В. Подосинова. М., 2010.

37. Древняя Русь в свете зарубежных источников: хрестоматия. Том V. Древнескандинавские источники / сост. Г.В. Глазырина, Т.Н. Джаксон, Е.А. Мельникова, под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой и А. В. Подосинова. М., 2009.

38. Древняя Русь в свете зарубежных источников / под ред. Е.А. Мельниковой; авторы: М.В. Бибиков, Г.В. Глазырина, Т.Н. Джаксон, И.Г. Коновалова, Е.А. Мельникова, А.В. Назаренко, А.В. Подосинов. М., 2013, 2015.

39. Древнейшие государства Восточной Европы. 2006 год: Пространство и время в средневековых текстах / отв. ред. Г.В. Глазырина. М., 2010.

40. Древнейшие государства Восточной Европы. 2007 год: Назаренко А.В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические исследования). М., 2009.

41. Древнейшие государства Восточной Европы. 2008 год: Пашуто В.Т. Русь. Прибалтика. Папство. Избранные статьи. М., 2011.

42. Древнейшие государства Восточной Европы. 2010 год: Предпосылки и пути образования Древнерусского государства / отв. ред. Е.А. Мельникова. М., 2013, 2015.

43. Древнейшие государства Восточной Европы. 2011 год: Устная традиция в письменном тексте / отв. ред. Г.В. Глазырина. М., 2013.

44. Древнейшие государства Восточной Европы. 2012 год: Проблемы эллинизма и образования Боспорского царства / отв. ред. А.В. Подосинов, О.Л. Габелко. М., 2014.

45. Древнейшие государства Восточной Европы. 2013 год: Зарождение историописания в обществах Древности и Средневековья / отв. ред. Д.Д. Беляев, Т.В. Гимон. М., 2016.

46. Древнейшие государства Восточной Европы. 2014 год: Древняя Русь и средневековая

Европа: возникновение государств / отв. ред. тома Т.Н. Джаксон; отв. ред. сер. Е.А. Мельникова. М., 2016.

47. Висы дружбы: Сборник статей в честь Т.Н. Джаксон / под ред. Н.Ю. Гвоздецкой, И.Г. Коноваловой, Е.А. Мельниковой, А.В. Подосинова. М., 2011.

48. Самые забавные лживые саги: Сборник статей в честь Галины Васильевны Глазыриной / под ред. Т.Н. Джаксон и Е. А. Мельниковой. М., 2012.

49. Именослов. История языка. История культуры. Сборник статей / отв. ред. Ф.Б. Успенский. М., 2012.

50. Многоликость целого: из истории цивилизаций Старого и Нового Света: Сборник статей в честь Виктора Леонидовича Малькова / отв. ред. О.В. Кудрявцева. М., 2011.

51. Немецкие анналы и хроники Х – ХI вв. / пер. И.В. Дьяконова, В.В. Рыбакова. М., 2012.

52. Полоцкие грамоты XIII – начала XVI в. Том 2 / под ред. А.Л. Хорошкевич, С.В. Полехова, В.А. Воронина, А.И. Груши, А.А. Жлутко, Е.Р. Сквайрс, А.Г. Тюльпина. М., 2015.

53. Формирование территории Российского государства. XVI – начало XX в. (границы и геополитика) / отв. ред. Е.П. Кудрявцева. М., 2015.

б) Русь и Россия. Славянский мир:

54. Афанасьева Т.И. Древнеславянские толкования на литургию в рукописной традиции XII–XVI вв.: исследование и тексты. М., 2012.

55. Афанасьева Т.И. Литургии Иоанна Златоуста и Василия Великого в славянской традиции (по служебникам XI–XV вв.). М., 2015.

56. Березович Е. Л. Русская лексика на общеславянском фоне: семантико-мотивационная реконструкция. М., 2012.

57. Волков С.В. Офицеры казачьих войск. Опыт мартиролога. М., 2013.

58. Гайда Ф.А. Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910–1917). М., 2016.

59. Евсеева Л.М. Аналойные иконы в Византии и Древней Руси. Образ и литургия. М., 2013.

60. Каштанов C.М. Исследование о молдавской грамоте XV века. М., 2012.

61. Каштанов С.М. Московское царство и Запад: историографические очерки. М., 2015.

62. Лидов А.М., Евсеева Л.М., Чугреева Н.Н. Спас Нерукотворный в русской иконе. М., 2008.

63. Мария Фёдоровна, императрица, 1847–1928. Ксения Александровна, вел. кн., 1875–1960, Ольга Александровна, вел. кн., 1882–1960. Письма (1918–1940) к княгине А.А. Оболенской / подгот. текста, пер. с франц. М.Е. Сороки, под ред. Л.И. Заковоротной. М., 2013.

64. Мельникова Е.А. Древняя Русь и Скандинавия. Избранные труды / под ред. Г.В. Глазыриной и Т.Н. Джаксон. М., 2011.

65. Мендюков А.В. Русская Православная Церковь в Среднем Поволжье на рубеже XIX–XX веков. М., 2016.

66. Менькова И.Г. Блаженны кроткие… Священномученик Сергий Лебедев, последний духовник Московского Новодевичьего монастыря. Жизненный путь, проповеди, письма из ссылки. М., 2014.

67. Пётр II Петрович Негош и Россия (Русско-черногорские отношения в 1830–1850-е гг.). Документы / сост.: М.Ю. Анисимов, Ю.П. Аншаков, Р. Распопович, Н.Н. Хитрова. М., 2013.

68. Пулькин М.В. Самосожжения старообрядцев (середина XVII–XIX в.). М., 2013, 2015.

69. Рахаев Д.Я. Политика России на Северном Кавказе в первой четверти XVIII века. М., 2012.

70. Столярова Л.В., Каштанов С.М. Книга в Древней Руси (XI–XVI вв.) / отв. ред. С.М. Каштанов. М., 2010.

в) Западный мир. Восток:

71. Агишев С.Ю. Теодорик Монах и его «История о древних норвежских королях». М., 2013.

72. Ауров О.В., Марей А.В. Вестготская правда (Книга приговоров). Латинский текст, Перевод, Исследование. М., 2012.

73. Белозёрова В.Г. Традиционное искусство Китая: В 2 т. Том 1: Неолит – IX век / отв. ред. М.Е. Кравцова. М., 2016.

74. Ганина Н.А. Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества. Перевод и исследования. М., 2014.

75. Генрих Хантингдонский. История англов / пер. с лат., вступ. ст., примеч., библиография и указатели С.Г. Мереминского. М., 2015.

76. Гимон Т.В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: сравнительное

исследование / отв. ред. Л. В. Столярова. М., 2012.

77. Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании английского престола. 1594 г. / перевод А.Ю. Серёгиной. М., 2013.

78. Долгорукова Н.М. Сафо Средневековья. Мария Французская: Круг чтения и литературные принципы автора XII в. М., 2016.

79. Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012.

80. Калинина Т.М. Проблемы истории Хазарии (по данным восточных источников). М., 2015.

81. Лидов А.М. Росписи монастыря Ахтала. История, иконография, мастера. М., 2014.

82. Марей Е.С. Энциклопедист, богослов, юрист: Исидор Севильский и его представления о праве и правосудии. М., 2014.

83. Мереминский С.Г. Формирование традиции: английское историописание второй половины XI – первой половины XII веков. М., 2016.

84. Святитель Хроматий Аквилейский. Проповеди / пер., вступ. ст. С.С. Кима. М., 2014.

85. Юлиана Нориджская. Откровения Божественной Любви / пер., вступ. ст., примеч., подгот. среднеангл. текста Ю. Дресвиной. Julian of Norwich. Revelations of Divine Love / Edition, introduction, translation and commentaries by Juliana Dresvina. М., 2010.

ЭТНОГРАФИЯ. ФОЛЬКЛОРИСТИКА. АРХЕОЛОГИЯ:

86. Иванова Л.И. Персонажи карельской мифологической прозы. Исследования и тексты быличек, бывальщин, поверий и верований карелов. М., 2012

87. Иванова Л.И. Карельская баня: обряды, верования, народная медицина и духи-хозяева. М., 2016.

88. Криничная Н.А. Крестьянин и природная среда в свете мифологии. Былички, бывальщины и поверья Русского Севера: Исследования. Тексты. Комментарии. М., 2011.

89. Лобанова Н.В., Филатова В.Ф. Археологические памятники в районе Онежских петроглифов. М., 2015.

90. Лобанова Н.В. Петроглифы Онежского озера. М., 2015.

91. Логинов К.К. Обряды, обычаи и конфликты традиционного жизненного цикла русских Водлозерья. М., 2010.

92. Ольговский С.Я. Цветная металлообработка Северного Причерноморья VII–V вв. до н. э. По материалам Нижнего Побужья и Среднего Поднепровья. М., 2014.

93. Толстая С.М. Образ мира в тексте и ритуале. М., 2015.

АНТИЧНОСТЬ. ВИЗАНТИНИСТИКА. ФИЛОСОФИЯ. ФИЛОЛОГИЯ:

94. Гай Юлий Цезарь. Записки о войне с галлами. Книга 1 / введение и комментарии С.И. Соболевского. М., 2011.

95. Гай Юлий Цезарь. Записки о войне с галлами. Книга 2–4 / введение и комментарии С.И. Соболевского. М., 2011.

96. Квинт Смирнский. После Гомера / вступ. ст., пер. с др. греч. яз., прим. А.П. Большакова М., 2016.

97. Прокл Диадох. Комментарий к первой книге «Начал» Евклида / пер. А.И. Щетникова. М., 2013.

98. Древняя синагога в Херсонесе Таврическом: материалы и исследования Причерноморского Проекта 1994–1998 гг. Херсон. Том I / Золотарёв М.И. и др. М., 2013.

99. Латинские панегирики / вступ. ст., пер. и комм. И.Ю. Шабаги. М., 2016.

100. С Митридата дует ветер. Боспор и Причерноморье в античности. К 70-летию В.П. Толстикова / под ред. Д.В. Журавлева, О.Л. Габелко. М., 2015.

101. Хроника Симеона Магистра и Логофета / пер. со среднегреч. А.Ю. Виноградова, вступ. ст. и комм. П.В. Кузенкова. М., 2013.

102. Gaudeamus Igitur: Сборник статей к 60-летию А.В. Подосинова / под ред. Т.Н. Джаксон, И.Г. Коноваловой, Г.Р. Цецхладзе. М., 2010.

103. Виноградов А.Ю. Миновала уже зима языческого безумия. Церковь и церкви Херсона в IV веке по данным литературных источников и эпиграфики. М., 2010.

104. Виноградов А.Ю. «Деяния Андрея и Матфия в городе людоедов»: опыт прочтения одного апокрифа. М., 2014.

105. Ермолаева Е.Л. Гомер. Илиада. XVIII песнь «Щит Ахилла». М., 2011.

106. Жмудь Л.Я. Пифагор и ранние пифагорейцы. М., 2012.

107. Завойкина Н.В. Боспорские фиасы: между полисом и монархией. М., 2013.

108. Кузьмин Ю.Н. Аристократия Берои в эпоху эллинизма. М., 2013.

109. Лапырёнок Р.В. Наследие аграрного закона Тиберия Гракха: земельный вопрос и политическая борьба в Риме 20-х гг. II в. до н. э. М., 2016.

110. Люттвак Эдвард Н. Стратегия Византийской империи. Luttwak Edward N. The Grand Strategy of the Byzantine Empire / пер. с англ. А.Н. Коваля. М., 2010, 2012.

111. Кулланда С.В. Скифы: язык и этногенез. М., 2016.

112. Позднев М.М. Психология искусства. Учение Аристотеля. М., 2010.

113. Ревзин Г. Путешествие в Античность. Комплект фотографий и чертежей античных памятников с комментариями. М., 2006.

114. Смирнов С.В. Государство Селевка I (политика, экономика, общество). М., 2013.

115. Сорочан С.Б. Византийский Херсон (вторая половина VI – первая половина X вв.). Том II. Часть I. М., 2013.

116. Сорочан С.Б. Византийский Херсон (вторая половина VI – первая половина X вв.). Том II. Часть II. М., 2013.

117. Сорочан С.Б. Византийский Херсон (вторая половина VI – первая половина X вв.). Том II. Часть III. М., 2013.

118. Суриков И.Е. Аристократия и демос: политическая элита архаических и классических Афин. М., 2009.

119. Суриков И.Е. Античный полис. М., 2010.

120. Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Година междоусобиц. М., 2011.

121. Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. На пороге нового мира. М., 2015.

122. Суриков И.Е. Полис, логос, космос: мир глазами эллина. Категории древнегреческой культуры. М., 2013, 2015.

123. Файер В.В. Александрийская филология и гомеровский гекзаметр. М., 2010.

124. Файер В.В. Рождение филологии. «Илиада» в Александрийской библиотеке. М., 2013.

ЖУРНАЛ «АРИСТЕЙ»:

125. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. I. М., 2010.

126. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. II. М., 2010.

127. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. III. М., 2011.

128. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. IV. М., 2011.

129. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. V. М., 2012.

130. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. VI. М., 2012.

131. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. VII. М., 2013.

132. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. VIII. М., 2013.

133. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. IX. М., 2014.

134. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. X. М., 2014.

135. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. XI. М., 2015.

136. Аристей. Вестник классической филологии и античной истории / гл. ред. А.В. Подосинов. Т. XII. М., 2015.

ЕГИПТОЛОГИЯ:

137. Aegyptiaca Rossica. Выпуск 1. Сборник статей / под ред. М.А. Чегодаева, Н.В. Лаврентьевой. М., 2013.

138. Aegyptiaca Rossica. Выпуск 2. Сборник статей / под ред. М.А. Чегодаева, Н.В. Лаврентьевой. М., 2014.

139. Aegyptiaca Rossica. Выпуск 3. Сборник статей / под ред. М.А. Чегодаева, Н.В. Лаврентьевой. М., 2015.

140. Лаврентьева Н.В. Мир ушедших. Дуат: Образ иного мира в искусстве Египта (Древнее и Среднее царства). М., 2012.

141. Прусаков Д.Б. Додинастический Египет. Лодка у истоков цивилизации. М., 2015.

СПЕЦИАЛЬНЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ДИСЦИПЛИНЫ:

142. Вопросы эпиграфики. Выпуск 1. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2006.

143. Вопросы эпиграфики. Выпуск 2. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2008.

144. Вопросы эпиграфики. Выпуск 3. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2009.

145. Вопросы эпиграфики. Выпуск 4. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2010.

146. Вопросы эпиграфики. Выпуск 5. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2011.

147. Вопросы эпиграфики. Выпуск 6. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2012.

148. Вопросы эпиграфики. Выпуск 7. Сборник статей в 2 ч. / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2013.

149. Вопросы эпиграфики. Выпуск 8. Сборник статей / под ред. А.Г. Авдеева. М., 2015.

150. Антонец Е.В. Введение в римскую палеографию. М., 2009.

151. Вальков Д.Б. Генуэзская эпиграфика Крыма. М., 2015.

ВЕСТНИК УНИВЕРСИТЕТА ДМИТРИЯ ПОЖАРСКОГО:

152. Вестник Университета Дмитрия Пожарского. Выпуск 1. Город: история и культура. М., 2014.

153. Вестник Университета Дмитрия Пожарского. Выпуск 2. Русь и Византия. М., 2015.

СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ:

Четыре тома избранных произведений О.А. Седаковой:

154. Седакова О.А. Четырехтомное издание избранных произведений: Стихи (1-й том). М., 2010.

155. Седакова О.А. Четырехтомное издание избранных произведений: Переводы (2-й том). М., 2010.

156. Седакова О.А. Четырехтомное издание избранных произведений: Poetica (3-й том). М., 2010.

157. Седакова О.А. Четырехтомное издание избранных произведений: Moralia (4-й том). М., 2010.

158. ДВА ВЕНКА: Посвящение Ольге Седаковой. Сборник статей / под ред. А.В. Маркова, Н.В. Ликвинцевой, С.М. Панич, И.А. Седаковой. М., 2013.

Собрание сочинений В.В. Бибихина:

159. Бибихин В.В. Слово и событие. Писатель и литература. Собрание сочинений. Том I. М., 2010.

160. Бибихин В.В. Введение в философию права. Собрание сочинений. Том II. М., 2013.

161. Бибихин В.В. Новый ренессанс. Собрание сочинений. Том III. М., 2013.

УЧЕБНИКИ И УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ:

162. Зайков А.В. Римское частное право в систематическом изложении. Учебник. М., 2012.

163. Поливанова А.К. Старославянский язык. Грамматика. Словари. М., 2013.

164. Рязановский А.Р. Математика. Подготовка к ОГЭ и ЕГЭ. Арифметика, алгебра, начала математического анализа. Очерки по истории математики с древнейших времён. М., 2015.

165. Смышляев А.Л. История Древнего Рима от Ромула до Гракхов. Учебное пособие. М., 2007.

Если вы нашли в наших книгах опечатки, просьба сообщить о них на электронный адрес knigiudp@gmail.com. В сообщении нужно указать книгу, страницу и абзац, где была обнаружена опечатка.

Благодарим за сотрудничество.

.

Примечания

1

Валк С. Н. Судьбы археографии // АЕ за 1961 год. 1962; Селезнев М. С. По поводу термина «археография» // АЕ за 1963 год. 1964; Шмидт С. О. Археография, архивоведение и специальные исторические дисциплины // Развитие советской исторической науки. 1970-1974. М., 1975; Его же. Некоторые вопросы развития советской археографии // АЕ за 1978 год. 1979; Амосов А. А. и др. О некоторых проблемах полевой археографии / А. А. Амосов, В. П. Бударагин, Е. И. Дергачева-Скоп, В. В. Морозов, Р. Г. Пихоя // Общественно-политическая мысль дореволюционного Урала. Свердловск, 1983; Степанский А. Д. Археография: термин, объект, предмет // ОА. 1996. № 3; Чирков С. В. Археография в творчестве русских ученых конца XIX – начала XX века. М., 2005; и др.

2

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси (конец X – первая половина ХШ века) (Древнерусское покаянное право как исторический источник). Дне. … канд. ист. наук. Свердловск, 1974.

3

Они познакомились в Свердловске, куда была эвакуирована часть Московского университета. Оппонентами по моей диссертации были ученики Μ. Н. Тихомирова – А. Г. Кузьмин и П. И. Рогов. Позже мне посчастливилось много работать с другими учениками Μ. Н. Тихомирова – с С. О. Шмидтом, Η. Н. Покровским, В. И. Бугановым.

4

Появлению в Свердловске, в Уральском университете археографической экспедиции мы целиком обязаны И. В. Поздеевой, возглавлявшей полевые археографические исследования Московского университета.

5

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. М., 1998. – Книга неоднократно переиздавалась, в том числе за рубежом: Sulian zheng quan shi (1945-1991) / Lu Ge Pihuoya zhu\ Xu Jindong deng yi. (1945-1991) / Beijing,

2006; Pikhoia R G. URSS : Histoire du pouvoir 1945-1981. Longueil, Quebec, 2007-2008. Vol. 1-2; Pichoja R. G. Historia wladzy w Zwiazku Radieckim. 1945-1991. Warszawa, 2011.

6

В основе настоящей публикации: Пихоя Р. Г. Воспоминания о студенческих годах на истфаке УрГУ // Новая и новейшая история. 2009. № 3. С. 198-210.

7

Через несколько дней, уже на экзамене, пришлось узнать, что в каждый экзаменационный билет вторым вопросом был включён вопрос по Программе КПСС, принятой в 1961 г. на XXII съезде партии. Если к этому добавить собственно вопросы по советской истории, то дореволюционная часть отечественной истории, к которой я готовился, оказывалась в явном меньшинстве.

Впрочем, содержание вступительных экзаменов, как показывает мой сорокалетний преподавательский опыт, – почти всегда тайна для самих экзаменаторов. В этом пришлось убеждаться даже тогда, когда я с изумлением разглядывал собственный автограф на билете в ходе очередных экзаменов.

8

Напротив общежития, на углу улиц Чапаева и Большакова стоял деревянный дом с садом – дом Π. П. Бажова. Тогда там, как мне помнится, ещё не было музея, и жили родственники писателя.

9

Этот доклад был выявлен в Архиве Политбюро в середине 1990-х гг. (См.: Пихоя Р. Г. Москва. Кремль. Власть. 40 лет после войны. 1945-1985. М., 2007. С. 464-469).

10

Свою кандидатскую работу В. В. Адамов писал под руководством А. Л. Сидорова, одного из лидеров тогдашней историографии, с которым ассоциируется «новое направление» в понимании истории страны накануне революции 1917 года.

11

А. Г. Козлову жители Свердловска-Екатеринбурга обязаны появлением даты основания города. В жарком споре на страницах Вечернего Свердловска между заведующим кафедрой истории СССР УрГУ М. А. Горловским и сотрудником архива, студентом-заочником А. Г. Козловым победил последний. Главным аргументом для арбитра в споре – обкома партии – стало толстенное архивное дело, где было записано, когда было запущено заводское производство. (Правда, остаётся вопрос – какая эта дата – пуска завода или основания города?)

12

Он говорил всегда именно так. Официально университет, основанный ещё в начале XVII в. шведским королем Густавом-Адольфом, был переименован в Юрьевский, что соответствовало русификаторской политике Александра III. Но Сюзюмов, по его студенческой традиции, всегда подчеркивал – Дерптский императорский! Сейчас это Тартуский университет.

13

Если бы он добрался до Ленинграда, то он с неизбежностью попал бы в жернова «академического дела» начала 30-х годов.

14

Мне пришлось писать его биографию (Пихоя Р. Г. Михаил Яковлевич Сюзюмов. К 80-летию со дня рождения // Альманах Древнего мира и средних веков. Свердловск, 1973. Вып. 10. С. 3-20).

15

Рассказывал, не скрывая своего презрения ни к первому, ни ко второму, считая эти дискуссии спектаклем, который повторялся по мере передвижения агитпоезда. Впрочем, абсолютным антигероем отечественной историографии он считал Μ. Н. Покровского, которого искренне ненавидел.

16

Сюзюмов М. Я. Научное наследие Б. А. Панченко // ВВ. 1964. Т. 25. С. 37.

17

Вторым родным языком Сюзюмова был немецкий, Маркса он читал в подлиннике и критиковал как некачественные его переводы на русский.

18

Он яростно отреагировал на попытки А. А. Зимина отказать в подлинности «Слову о полку Игореве».

19

Со времени публикации моих статей по истории покаянной дисциплины домонгольской Руси вышли ряд важных статей по этой проблеме (См.: Щапов Я. Н. Некоторые юридические и канонические памятники славянской письменности XII-XV вв. // Методическое пособие по описанию славяно-русских рукописей для Сводного каталога рукописей, хранящихся в СССР. М, 1973. Вып. 1. С. 261-273; Его же. Византийское и южнославянское правовое наследие на Руси в ΧΙ-ΧΙΙΙ вв. М., 1978; Его же. Государство и церковь Древней Руси ΧΙ-ΧΙΙΙ вв. М, 1989; Бенеьиевич В. Н. Древнеславянская Кормчая XIV титулов без толкований. София, 1987. Τ. 2 / Подгот. к изд. Ю. К. Бегуновым, И. С. Чичуровым, Я. Н. Щаповым; Под общим руководством Я. Н. Щапова; Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988-1237 гг.) / Пер. А. В. Назаренко; Под ред. К. К. Акентьева. 2-е изд, испр. и доп. для русского перевода. СПб., 1996; Максимович К. А. Пандекты Никона Черногорца в древнерусском переводе XII века (юридические тексты). М., 1998; Мошкова Л. В., Турилов А. А. «Неведомые словеса» киевского митрополита Георгия //Славяне и их соседи. XX конференция памяти В. Д. Королюка: Становление славянского мира и Византия в эпоху раннего средневековья. Сборник тезисов. М., 2001. С. 68-71; Пихоя Р. Г. Пермская Кормчая. Часть 1. Описание // Исторический архив. 2001. № 1. С. 187-210; Турилов А. А., Флоря Б. Н. Христианская литература у славян в середине X – середине XI в. и межславянские культурные связи // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия. М., 2002. С. 398^-58; Турилов А. А. Ответы Георгия, митрополита Киевского, на вопросы игумена Германа – древнейшее русское вопрошание // Славянский мир между Римом и Константинополем. М, 2004. С. 211-262; Баранкова Г. С. Чиста молитва твоя. Поучение и послания древнерусским князьям киевского митрополита Никифора / Изд. подгот. Г. С. Баранкова. М., 2005; Её же. «Стязание с латиною киевского митрополита Георгия» // Лингвистическое источниковедение и история русского языка 2004-2005. Сборник статей. М., 2006. С. 29-58; Белякова Е. В. О составе Хлудового Номоканона (К истории сборника «Зинар») // Старобългарска литература. София, 2007. Кн. 37-38. С. 114-131; Её же. О происхождении Ярославского списка Кормчей книги. Состав новгородско-софийской редакции Кормчих книг // Ярославский список Правды Русской: Законодательство Ярослава Мудрого / Сост. Н. А. Грязнова, Д. К. Морозов. Ярославль; Рыбинск, 2010. С. 23-50; Корогодина М. В. Исправление Кормчих книг в XVI веке (на материале Чудовской редакции) // Очерки феодальной России. М.; СПб., 2010. [Вып.] 14. С. 263-296; Баранкова Г. С., Белякова Е. В. Влияние византийских канонических и учительных текстов на славяно-русскую литературную традицию // Традиции и инновации в истории и культуре. Программа фундаментальных исследований Президиума Российской академии наук. М., 2015. С. 456-466).

20

Павлов А. Первоначальный славяно-русский номоканон. Казань, 1869. С. 22; Соболевский А. И. Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии // Сб. ОРЯС. СПб, 1910. Т. 88. С. 144-145; Бенегиевич В. Н. Синагога в 50 титулов и другие юридические сборники Иоанна Схоластика: К древнейшей истории источников права Греко-восточной церкви // Записки классического отделения ими. археологического общества. 1914. T. 7. С. 210-211.

21

Сперанский М. Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960. С. 33.

22

Никольский Н. Материалы для повременного списка русских писателей и их сочинений. (Χ-ΧΙ вв.): Корректурное изд. СПб., 1906. С. 497.

23

Голубинский, 1-1. С. 429.

24

Бенешевич В. Н. Древнеславянская кормчая XIV титулов без толкований. СПб., 1906. Τ. 1. Вып. 1.

25

Публиковались неоднократно (Цит. по: Павлов А. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878. С. 169-186. – Опубликованы греческий и славянский тексты посланий).

26

Также публиковались неоднократно (Цит. по: ПДКП. Стб. 1-20).

27

Бенешевич В. Н. Древнеславянская кормчая… СПб., 1906. Т. 1. Вып. 2 С. 245.

28

Павлов А. Критические опыты… С. 178..

29

Бенешевич В. H. Древнеславянская кормчая… Т. 1. Вып. 1. С. 180–181.

30

Павлов А. Критические опыты… С. 177–178.

31

ПДКП. Стб. 12-13.

32

Срезневский И. И. Обозрение древних русских списков Кормчей книги. СПб., 1897. С. 106.

33

Говоря о ЗСЛ, мы имеем в виду так называемую «краткую редакцию» ЗСЛ, т. к. благодаря исследованию Μ. Н. Тихомирова доказано русское происхождение Пространной редакции ЗСЛ (См.: Закон судный люд ем пространной и сводной редакции / Подгот. к печати Μ. Н. Тихомиров, Л. В. Милов; Под ред. Μ. Н. Тихомирова. М., 1961. С. 21).

34

Троицкий С. «Закон Судный людем» как памятник византийского права // Actes du XII-е Congres international d’Etudes Byzantines. Beograd, 1964. [T.] 2. P. 525-526.

35

Троицкий С. «Закон Судный людей» как памятник византийского права. Р. 526-527.

36

Zachariae von Lingenthal К. Е. Collectio librorum juris Graeco-Romanum. Ecloga… Lipsia, 1852 (далее – Ecloga). S. 50. – Перевод: Эклога. Византийский законодательный свод VIII века / Вступит, статья, пер., коммент. Е. Э. Липшиц. М., 1965 (далее – Эклога). С. 72, 73.

37

Библия. СПб., 1897. С. 86; сравни также: Пнет., IV, 18, 5.

38

Закон Судный людем: [Списки краткой редакции и воспроизведение списков] / Подгот. к печати Μ. Н. Тихомиров, Л. В. Милов; Под ред. Μ. Н. Тихомирова. М., 1961. С. 108.

39

Розенкампф [Г. А.] Обозрение Кормчей книги в историческом виде. М., 1829. С. 139-140.

40

Павлов А. С. Курс церковного права. Сергиев Посад, 1902; Флоринский Г. Д. Древнейший памятник болгарского права // Сборник статей из истории права, посвященный Μ. Ф. Владимирскому-Буданову. Киев, 1904; Андреев М. Является ли «Закон соудный людьмъ» древнеболгарским юридическим памятником? // Славянский архив. Сборник статей и материалов. М., 1959; Oroschakoff Н. Ein Denkmal des bulgarishen Rechtes (Zakon Sudni Ljuden) // Zeitschrift ftir vergleichenden Rechtswissenschaft. 1915. Bd. 33.

41

Андреев M. Является ли «Закон соудный людьми»… С. 7-9.

42

Цит. по: Милов Л. В. Новое исследование о Законе Судном людем // Славянский архив. М., 1961. С. 54 (с отсылкой на кн.: Ганев В. Законъ Соудный людьмъ. София, 1959).

43

Андреев М. Является ли «Закон соудный людьми»… С. 20.

44

Prochazka VI. Le Zakon Sudnyj Ljudem et la Grande Moravie // Byzantinoslavica. Prague, 1967. T. 28. N 2. P. 362.

45

Вашица И. Кирилло-мефодиевские юридические памятники // Вопросы славянского языкознания. М., 1963. С. 28.

46

Ecloga. S. 45.

47

Эклога. С. 172-173.

48

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб, 1902. Т. 2. Стб. 250.

49

Ошибочность выводов В. Ганева подтверждается другим древнейшим памятником славянского права – знаменитым договором Олега с Византией, имеющим «убедительные следы перевода с греческого» (Никольский Н. Материалы для повременного списка… С. 2). В договоре «лНсчшнк» употребляется для обозначения лиц, самовольно возвращающих своего челядина (ПСРЛ. М., 1962. Т. 2. Стб. 29-32

50

Никитский А. Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде // Журнал министерства народного просвещения. 1879. Март. Ч. 202. С.34.

51

Суворов Н. С. Следы западно-католического влияния церковного права в памятниках древнерусского права. Ярославль, 1888; Его же. К вопросу о западном влиянии на древнерусское право: По поводу книги проф. Павлова… Ярославль, 1893.

52

Павлов А. С. Мнимые следы католического влияния в древнейших памятниках югославянского и русского церковного права: По поводу соч. проф. Н. С. Суворова… М., 1892.

53

Закон Судный людем [Списки краткой редакции…]. С. 106.

54

Prochazka VI. Le Zakon Sudnyj Ljudem… P. 367-368.

55

Ibid. P. 369.

56

Суворов H. С. Вероятный состав древнейших Кормчих в восточной церкви // ВВ. 1956. T. 8. С. 357-434; T. 10. С. 378-417; Вагиица И. Кирилло-мефодиевские юридические памятники. С. 29.

57

Опубликовано: Пихоя Р.Г Возникновение памятников покаянной дисциплины Древней Руси в XI в. // Античная древность и средние века. Свердловск, 1987. С. 73-86.

58

См.: ПДКП. Стб. 21-62.

59

Там же. Стб. 51.

60

ПДКП. Стб. 37-38.

61

Там же. Стб. 29.

62

Голубинский Е. История русской церкви. М., 1880. Т. 1. Первая половина тома. С. 371.

63

Впервые была опубликована среди «худых номоканонцев» Н. Тихонравовым (См.: Тихонравое Н. С. Памятники отреченной русской литературы. СПб., 1863. Т. 2. С. 289 и след.). —Голубинский Е. История… 1880. Т. 1. Первая половина тома. С. 507-526; МИДПД С. 112-132. – Списки ЗИСД указаны Н. К. Никольским (См.: Никольский Н. Материалы для повременного списка… С. 199-201).

64

См.: Павлов А. С. О сочинениях, приписываемых митрополиту Георгию // Православное обозрение. М., 1881. Т. 1. № 1. С. 344-351.

65

См.: Там же. С. 6-7.

66

См.: МИДПД. С. 309-315.

67

См.: Голубинский Е. История… 1880. Т. 1. Первая половина тома. С. 286.

68

А. А. Шахматов, указавший на различные версии истории Печерского монастыря, которые содержатся в Печерском патерике и в Повести временных лет, считал, что Михаил прибыл на Русь с митрополитом Феопемптом (ок. 1039 г.) (См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 273). Но для нас важно, что Печерский свод связывает принятие студитского устава с митрополитом Георгием.

69

См.: Шахматов А. А. Разыскания… С. 260-264.

70

ПДКП. Стб. 37-38.

71

ПВЛ-1. С. 122.

72

См.: Тихомиров Μ. Н. Исследование о Русской Правде: Происхождение текстов. М.; Л., 1941. С. 62-70; Юшков С. В. Русская Правда: Происхождение, источники, ее значение. М., 1950. С. 293-303; Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение / А. П. Новосельцев, В. Τ. Пашуто, Л. В. Черепнин, Я. Н. Щапов, В. П. Шушарин. М., 1965. С. 185-195.

73

ПДКП. Стб. 37-38.

74

Павлов А. С. О сочинениях, приписываемых русскому митрополиту Георгию. С. 6-7.

75

См.: Geitler J. Euchologium glagolski Spomenik monastira Sinai brda. U Sagrebu, 1882. S. 188-195.

76

См.: Суворов H. С. Следы западно-католического церковного права… Приложение № 1-й. С. Ill—XVIII; Закон Судный людем: [Списки краткой редакции…]. С. 12-14. – Название Устюжская Кормчая в известном смысле условно. Точнее определять её как сборник (см.: Срезневский Н. И. Обозрение древних русских списков… С. 134; Щапов Я. Н. Византийское и южнославянское правовое наследие… С. 48, 194, 195, 203).

77

Происхождение ЗИСД вызвало оживленную дискуссию между А. С. Павловым, доказывавшим, что она – болгарский епитимийник, возникший под влиянием Номоканона Иоанна Постника (см.: Павлов А. С. Мнимые следы католического влияния… С. 40-49), и Н. С. Суворовым, считавшим, что ЗИСД – перевод одного из латинских пенитенциариев. Признаками западного происхождения последний считал пост на хлебе и воде, покаяние, связанное с изгнанием и странствием, безбрачие священников; хотя и не отрицал влияния греческих источников – монашеского устава Феодора Студита, правил патриарха Никифора и некоторых других (см.: Суворов Н. С. Следы западно-католического церковного права… С. 91-92, 122). В пользу тезиса о западном влиянии на ЗИСД могут служить также наблюдения А. М. Соболевского, Μ. Н. Сперанского, В. Н. Бенешевича, X. Ф. Шмида о переводе Кормчей, составившей основу будущей Устюжской, в Моравии.

78

См.: Голубинский Е. История… 1880. Τ. 1. Первая половина тома. С. 371, 507-526.

79

Датировка ЗИСД, предложенная А. С. Павловым, вызывает недоумение уже потому, что ему хорошо была известна Устюжская Кормчая начала XIV в., содержавшая текст «Заповеди Св. отец». Описание Устюжской Кормчей было опубликовано (см.: Востоков А. К. Описание русских и словенских рукописей Румянцевского музеума. СПб., 1842).

80

См.: МИДПД. 39-41.

81

Деление на статьи в тексте памятника проводится непоследовательно, киноварные знаки или пропуски для них употребляются нерегулярно, поэтому мы пользуемся делением на статьи, предложенным Е. Е. Голубинским (см.: Голубинский Е. История… 1880. Τ. 1. Первая половина тома. С. 507-526).

82

Голубинский Е. История… 1880. Τ. 1. Первая половина тома. С. 511-512.

83

ПДКП. Стб. 18.

84

Голубинский Е. История… 1880. Τ. 1. Первая половина тома. С. 512.

85

Там же. С. 509.

86

Еремин И. П. Литературное наследие Феодосия Печерского // ТОДРЛ. 1947. Т. 5. С. 170 . – Этот, на первый взгляд, сугубо догматический вопрос приобрёл политическую остроту во второй половине XII в., вызвав распри во Владимирском и Киевском княжествах. Политическая подоплёка этих споров представляется до сих пор не вполне ясной, здесь можно лишь отметить, что суздальский епископ Феодор отстаивал точку зрения, сформулированную ранее Феодосием Печерским и содержащуюся в первой части ЗИСД. «Въ то же время (Константинъ, митрополитъ Кювскш), запретиль игумена Поликарпа Печерскаго про Господьсюе праздникы, не велящу ему ясти мясъ въ среду и въ пяток» (см.: ПСРЛ. СПб., 1863. Т. 15. Стб. 241).

87

Летописный рассказ «Повести временных лет» об отношении митрополита Георгия к канонизируемым Борису и Глебу. Чудеса, случившиеся в церкви в момент канонизации, внушили митрополиту ужас: «бъ бо нетвердъ верою к нима; и падъ ниць, просяше прощенья» (ПВЛ. Τ. 1. С. 131). Этот эпизод дал основание М. Д. Присёлкову говорить о прогреческой ориентации митрополита Георгия (см.: Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X-XII вв. СПб., 1913). Впрочем, поведение митрополита могло объясняться церковной традицией сомневаться в подлинности святого в момент канонизации (см.: Алешковский Μ. X. Повесть временных лет. Судьба литературного произведения в древней Руси. М., 1971. С. 85).

88

МИДПД. С. 316.

89

Там же. С. 115.

90

МИДПД. С. 117.

91

Там же. С. 126.

92

Там же. С. 125.

93

Там же. С. 116.

94

МИДПД. С. 116-117.

95

Там же. С. 117.

96

См.: ЗИСД. Ст. 8, 43, 64, 108.

97

МИДПД. С. 119.

98

Там же. С. 125.

99

МИДПД. С. 130.

100

Там же. С. 123.

101

Еремин И. 77. Литературное наследие Феодосия Печерского. С. 170.

102

МИДПД. С. 122.

103

МИДПД. С. 121-122.

104

Там же. С. 125.

105

Опубликовано: Пихоя Р. Г. Византийский монах – русский митрополит Иоанн II как канонист и дипломат // Античная древность и средние века. Свердловск, 1975. Сб. 11. С. 144.

106

В исторической литературе Иоанн II отождествляется с дядей знаменитого византийского поэта Феодора Продрома – Христосом Продромом, который, по словам Феодора Продрома, был епископом Русской земли. Исследователи обратили внимание на подписание правил Иоанна, где русский митрополит называется «пророком Христа». Считая это наименование искажённым переводом светского имени – Христос Продром (= предтеча), исследователи считали Иоанна II Продромом (См.: Пападимитриу С. Д. Иоанн II, митрополит Киевский, и Феодор Продром // Летопись историко-филологического общества при Новороссийском университете. 1902. Т. 10. С. 1-54; Его же. Феодор Продром. Одесса, 1905; Васильевский В. Г. Труды. СПб.,1908. Т. 1. С. 174-175; Beck H.-G. Kirche und theologische Literatur im byzantinischen Reich. Mtinchen, 1959. S. 610).

А. П. Каждан выступил против отождествления дяди Феодора Продрома с Иоанном II, указав на новые сведения о творчестве византийского поэта (См.: Каждан А. 77. Два новых византийских памятника XII столетия // ВВ. 1964. Т. 24. С. 66-67).

107

ПВЛ-1. С. 137. – Сведения о творчестве и списках произведений Иоанна II см.: Никольский 77. Материалы для повременного списка… С. 211-225.

108

Публиковались неоднократно. Далее цит. по: Павлов А. С. Критические опыты… С. 169-186.

109

Канонические ответы Иоанна II также неоднократно публиковались (Далее цит. по: ПДКП. Стб. 1-20). Греческий текст опубликован в Приложении (Стб. 321-332). Ранее публиковался (Павлов А. С. Отрывки греческого текста канонических ответов русского митрополита Иоанна II. СПб., 1876 (Сб. ОРЯС. Т. 15. № 3). С. 1-21).

110

Августин, архим. Полемические сочинения против латинян, писанные в русской церкви в XI-XIII вв. // Труды Киевской духовной академии. 1867. Т. 10; Попов А. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI-XV вв.) М., 1875; Чельцов М. Полемика между греками и латинянами по вопросу об опресноках в XI-XII вв. СПб., 1879; Синайский А. Отношения древнерусской церкви и общества и латинскому западу (католичеству) в X-XV вв. СПб., 1899.

111

Сюзюмов М. Я. «Разделение церквей» в 1054 году // ВИ. 1956. № 8. С. 44-57.

112

Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории… С. 141.

113

Васильевский В. Г. Труды. Τ. 1. С. 82.

114

Голубинский, 1-1. С. 596.

115

Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории… С. 146.

116

Рамм Б. Я. Папство и Русь в X-XV вв. М.; Л., 1959. С. 68-71.

117

Кузьмин А. Г. Древнерусские исторические традиции и идейные течения XI в. // ВИ. 1971. № 10. С. 74.

118

Голубинский, 1-1. С. 601-603; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории… С. 127-128; Рамм Б. Я. Папство и Русь… С. 63-68; Кузьмин А. Г Древнерусские исторические традиции… С. 60. – Свидетельством симпатий, проявлявшихся к Ярополку в католических странах, могут служить миниатюры, дорисованные в Трирскую латинскую псалтырь, на которых была изображена сцена коронации в Риме Ярополка Изяславича (см.: Павлов А. «Книги законные», содержащие в себе в древнерусском переводе, византийские законы земледельческие, уголовные, брачные и судебные // Сб. ОРЯС. 1886. Т. 38. № 3. С. 158; Кузьмин А. Г Древнерусские исторические традиции… С. 60).

119

Папа требовал, например, чтобы католическое духовенство Южной Италии призывало рыцарство к участию в походе Р. Гвискара, обещая за это прощение грехов (см.: Заборов Μ. Н. Папство и крестовые походы. М., 1960. С. 29).

120

Holtzmann W. Die Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I. und Papst Urban II. im Jahre 1089 // Byzantinische Zeitschrift. Leipzig, 1928. [Bd.] 28. S. 48, 50, 51.

121

Holtzmann W. Die Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I… S. 40-41

122

Макарий, en. Винницкий. История русской церкви. СПб., 1857. T. 2. [Отд. 2]. С. 145; Попов А. Историко-литературный обзор… С. 96; Павлов А. С. Критические опыты… С. 60; Чельцов М. Полемика между греками и латинянами… С. 88; Синайский А. Отношения древнерусской церкви и общества… С. 40, 92; ПДКП. Дополнения. Стб. 327-328; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории… С. 147; Кузьмин А. Г. Древнерусские исторические традиции… С. 74. – О том, что такой тон послания был связан с совершенно определёнными историческими условиями, свидетельствует тот факт, что в позднейших редакциях послания Иоанна II – «Поучение от седми съборъ на латину» – тщательно исключены все места подлинника, в которых выражается благорасположение автора к «латинам» (см.: Павлов А. С. Критические опыты… С. 61).

123

Павлов А.С. Критические опыты… С. 170-171.

124

Там же. С. 185.

125

Павлов А.С. Критические опыты… С. 171-172.

126

Там же. С. 177-178.

127

Еремин И. 77. Литературное наследие Феодосия Печерского. С. 140.

128

ПДКП. Дополнения. Стб. 325-326.

129

ПДКП. Дополнения. Стб. 326, 328, 342.

130

Там же. Стб. 341-342.

131

Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории… С. 148. – Подробно о браке Евпраксии см.: Розанов С. П. Евпраксия-Адельгейда Всеволодовна (1071-1109) // Известия АН СССР. Сер. 7. Отделение гуманитарных наук. 1929. № 8. С. 617-646. Б. А. Рыбаков считает Евпраксию прообразом героини былин Апроксы-Королевичны (см.: Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания, были, летописи. М., 1963. С. 104-106).

132

Розанов С. П. Евпраксия-Адельгейда Всеволодовна… С. 623-628.

133

ПДКП. Дополнения. Стб. 328.

134

ПДКП. Стб. 18.

135

ПДКП. Дополнения. Стб. 342-343.

136

ПДКП. Стб. 8-9, 13-14.

137

Там же. Стб. 16-17.

138

ПДКП. Стб. 4.

139

Эклога. С. 72.

140

Пашуто В. I Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А. 77. u др. Древнерусское государство и его международное значение. С. 40-41; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Там же. С. 25-318.

141

ПСРЛ. Τ. 2. Стб. 317-318.

142

Тихомиров Μ. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси ΧΙ-ΧΙΙΙ вв. М., 1955. С. 151. – «Приехаша от Киян мужи, нарекуче: «Ты нашь князь, поеди, олговичь не хоцем быти, акы в задничи. Кде узрим стяг твои, ту и мы с тобою готови есмь»» (ПСРЛ. Τ. 2. Стб. 323).

143

Между 13 августа 1146 г, когда Изяслав захватил Киев, и 19 сентября 1147 г., датой убийства Игоря Ольговича по решению киевского веча (Рыбаков Б. А. Слово о полку Игореве и его современники. М., 1971. С. 107, 109).

144

Пашуто В. I Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 152-155, 168, 188.

145

В. Н. Татищев высказывал мнение, не лишённое, на наш взгляд оснований, что конфликт митрополита с князем закончился заточением митрополита в Печерском монастыре, где Михаил и умер в 1147 г. (см.: Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1963. Т. 2. С. 171).

146

«…И разграбиша Кияне с Изяславом дружины Игоревы и Всеволоже, и села и скоты взяша именья много в домех и в монастырех» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 328, 330).

147

О месте расположения Зарубского монастыря см.: Будовниц И. У. Первые русские нестяжатели // Вопросы истории религии и атеизма: Сборник статей. М., 1958. Вып. 5. С. 265.

148

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 340. – Климент не был единственным представителем образованности, вышедшим из этого монастыря. Известно «Поучение к духовному чаду» зарубского монаха Георгия, которое связывают с событиями 1147 г. – с убийством Игоря Олеговича. Опубликовано И. И.Срезневским (Срезневский 77. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках. СПб., 1867. Т. 1. № 6/9. С. 51-57. См. также: Владимиров 77. В. Обзор южнорусских и западнорусских памятников письменности от XI до XVII ст. Киев, 1890. С. 40-42).

149

Епископ Онуфрий упоминается в связи с клятвой черниговских князей в верности Игорю и Святославу Ольговичам. «Епископ же Онофрий прозвитером своим рече: “Аще кто крестно целован я съступить, а проклят будеть господьскима 12 праздникома”» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 324-325).

150

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 340.

151

Бенешевич В. 77. Древнеславянская Кормчая… Т.1. Вып.1. С. 62.

152

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 341.

153

Соколов И. И. Избрание архиереев в Византии IX-XV вв. // ВВ. 1917. Т. 22. Вып. 3. С. 198-199.

154

ПСРЛ. М., 1965. Т. 9-10. С. 172-173.

155

Лопарев Хр. Послание митрополита Климента к смоленскому пресвитеру Фоме, неизданный памятник литературы XII века // Памятники древней письменности. СПб., 1892. Вып. 90; Лавровский Л. Я. Послание митрополита Климента Смолятича к Фоме, пресвитеру Смоленскому, как историко-литературный памятник XII века. Смоленск, 1894; История культуры Древней Руси. М.; Л., 1951. Т. 2. С. 103-104. Будовниц И. У. Первые русские нестяжатели. С. 59.

156

«Того же лета поставиша епископа Мануила скопца Смолинску и дроугаго скопца Сеодора Владимирю» (ПСРЛ. Изд. 2-е. Пг., 1922. Τ. 15. Вып. 1. Стб. 21).

157

Никольский Н. О литературных трудах митрополита Климента Смолятича, писателя XII в. СПб., 1892; Лопарев Хр. Послание митрополита Климента…

158

Никольский Н. О литературных трудах… С. 103.

159

Там же. С. 104.

160

Там же.

161

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 280-291. – Об игумене Григории см.: Голубинский, 1-2. С. 708.

162

Известны имена 9 из 10 епископов, бывших на Руси в середине XII в.: черниговский – Онуфрий, новгородский – Нифонт, смоленский – Мануил, ростовский – Нестор, владимиро-волынский – Феодор, туровский – Иоаким, переяславский – Евфимий, белгородский – Феодор, Юрьевский – Дамиан. Первым среди галицких епископов упоминается с 1156 г. Козьма (Строев 77. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877).

163

Архангельский А. С. К изучению древнерусской литературы. Творения отцов церкви в древнерусской письменности. СПб., 1888. С. 40; Мансветов И. О постах православной восточной церкви. М., 1886. С. 40.

164

Достаточно указать на «Поучение новгородского архиепископа Ильи (Иоанна)», которое подписывается как «Слово Иоанна Златоустаго к попом и к простым люд ем» (ПДКП. Дополнения. Стб. 347-348).

165

Архангельский А. С. К изучению древнерусской литературы… С. 37.

166

Будилович А. С. XIII слов Григория Богослова в древнеславянском переводе по рукописи Императорской публичной библиотеки XI века. Критико-палеографический труд. СПб., 1875.

167

Архангельский А. С. К изучению древнерусской литературы… С. 40; Соболевский А. И. Два русских поучения с именем Григория // Изв. ОРЯС. 1907. Т. 12. Кн. 1. С. 252.

168

Владимиров 77. В. Поучения против древнерусского язычества и народных суеверий // Памятники древнерусской церковно-учительной литературы. СПб., 1897. Вып. 3. С. 231-235. – Подобное исследование об этом «Слове» см.: Аничков Е. В. Язычество и древняя Русь. СПб., 1914.

169

Соболевский А. И. Два русских поучения… С. 250-262.

170

Бенешевич В. Н. Заповеди Св. отец домонгольского периода // Изв. ОРЯС. 1918. Т. 22. Кн. 1. С. 10-15.

171

Алмазов А. Тайная исповедь в православной восточной церкви. Опыт внешней истории. Исследование преимущественно по рукописям. Одесса, 1894. Τ. 1. С. 475-476; Т. 3. С. 267.

172

Срезневский И. И. Сведения и заметки… // Сб. ОРЯС. 1874. Τ. 12. № 1. С. 308-309.

173

Подписывается как «Правило Св. апостол и Св. отець вселенскаго собора от манаканона. Поучение попом».

174

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 183-185.

175

Там же. С. 185-187.

176

Соболевский А. И. Два русских поучения… С. 252.

177

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 187-189.

178

Там же. С. 252, 254, прим. 7.

179

Строев 77. Списки иерархов и настоятелей монастырей… Стб. 1047-1048.

180

ПСРЛ. Τ. 2. Стб. 291. – Митрополит Никита умер 19 мая 1126 г., а его преемник Михаил прибыл только в ИЗО г.

181

Бенешевич В. 77. Заповеди Св. отец… С. 11.

182

НПЛ. С. 38, 39, 40, 226-231.

183

Там же. С. 40-231.

184

Там же. С. 473.

185

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 185.

186

Там же. С. 186. См. также: Алмазов А. Тайная исповедь… Τ. 1. С. 67.

187

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 189.

188

Никольский Н. О литературных трудах… С. 104.

189

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 186.

190

Соболевский А. И. Два русских поучения… С. 255-256.

191

Там же. С. 256.

192

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 185.

193

Соболевский А. И. Два русских поучения… С. 259.

194

ПДКП. Стб. 8-9, 16-17.

195

Там же. Стб. 13-14, 16.

196

Алмазов А. Тайная исповедь… Τ. 3. С. 267.

197

Бенешевич В. Н. Заповеди Св. отец… С. 10-15.

198

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 189-190.

199

ПСРЛ. М., 1962. Τ. 1. Стб. 194.

200

НПЛ. С. 473.

201

Голубинский, 1-1. С. 287.

202

Было высказано предположение, что прозвище Климента Смолятича «философ» объясняется тем, что он получил образование в Византии (Гранстрем Е. Э. Почему митрополита Климента Смолятича называли «философом» // ТОДРЛ. 1970. Τ. 25. С. 20-28). Это мнение подтверждается, на наш взгляд, ссылкой на непосредственное знакомство Климента Смолятича с деятельностью константинопольского духовенства.

203

МИДПД. С. 55-60, 341-348.

204

Там же. С. 341-343.

205

Там же. С. 55.

206

Там же. С. 59.

207

НПЛ. С. 213.

208

ПДКП. Стб. 36-37.

209

МИДПД.С. 341-348.

210

ПДКП. Стб. 21-76.

211

По сведениям Новгородской 1-й летописи – постриженик Киево-Печерского монастыря. По мнению автора начала XIX в. – игумен одноименного монастыря на Волыни ([Евгений (Болховитинов)]. Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греко-российской церкви. СПб., 1818. Ч. 2. С. 509-511). Со второй половины XIX в. ведутся споры о национальности Нифонта: был ли он русским или греком. По нашему мнению, предположения о греческом происхождении Нифонта основываются только на той роли, которую он сыграл в событиях 1147 г., выступив против русского митрополита Климента Смолятича.

212

Тихомиров Μ. Н. Крестьянские и городские восстания… С. 177-178. – Датировка Уставной грамоты князя Всеволода Мстиславовича церкви Иоанна Предтечи на Опоках («Рукописание Всеволода») и «Церковного устава князя Всеволода «являются спорными». А. А. Зимин считает эти документы подделкой конца XIV – начала XV в. (Зимин А. А. Уставная грамота князя Всеволода Мстиславовича // Академику Борису Дмитриевичу Грекову ко дню семидесятилетия: Сборник статей. М., 1952. С. 130). Я. Н. Щапов противопоставляет «Рукописание Всеволода» «Церковному уставу», считая, что они принадлежат разным князьям с именем Всеволод. Отказываясь от датировки «Рукописания Всеволода», исследователь определяет временем возникновения «Церковного устава» вторую половину XIII в. Этот документ квалифицируется им как «образец фальсификации с политическими целями» (Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI-XIV вв. М., 1972. С. 165-177). В. Л. Янин считает автором «Устава» и «Рукописания» кн. Всеволода Мстиславовича (1219-1221) соименного с Всеволодом Мстиславичем, управлявшим Новгородом в 1117-1137 гг. К этому выводу он приходит на основе расшифровки записанного тайнописью христианского имени князя, по мнению В. Л. Янина – Петра (Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 82-93). Μ. Н. Тихомиров считал, что отдельные подновления устава не мешают видеть в нём подлинный документ начала XII в. (Тихомиров Μ. Н. Крестьянские и городские восстания.... С. 181-188; Его же. Древнерусские города. М., 1956. С. 114-117); Мнение Μ. Н. Тихомирова полностью разделяется Б. А. Рыбаковым, широко привлекающим «Рукописание» и «Устав Всеволода о церковных судах» для характеристики истории Новгорода в 30-х гг. XII в. (Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. М., 1964. С. 171-174).

213

НПЛ. С. 19, 22, 163, 207, 473.

214

Шахматов А. А. Разыскания… С. 184-185.

215

Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 94-95.

216

ПСРЛ. Τ. 9-10. Стб. 158.

217

НПЛ. С. 23.

218

ПСРЛ. Τ. 9-10. Стб. 158-159.

219

Голубинский, 1—1. С. 287, прим. 5.

220

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1963. Кн. 2. Ч. 3. С. 53-54.

221

НПЛ. С. 24.

222

Там же. С. 25.

223

ПСРЛ. Τ. 9-10. Стб. 165.

224

Там же. С. 166.

225

НПЛ. С.28.

226

Там же. С.28.

227

НПЛ. С.29.

228

Шахматов А. А. Разыскания… С. 184-185; Степанов Н. В. Заметки о хронологической статье Кирилла // Изв. ОРЯС. 1910. Τ. 15. № 3; Его же. Летописец вскоре патриарха Никифора в Новгородской Кормчей // Там же. 1912. Т. 17. № 2.; Смирнов С. И. Древнерусский духовник. Исследование по истории церковного быта. М., 1913.

229

Упоминается в НПЛ трижды: в первый раз под 1153 г.: «В то же лете сърубил Аркад игумен церковь святый Богородици Успение и сътави себе манастырь…» (С. 29) второй раз в связи с избранием в епископы в 1156 г. «В то же лето събрася всь град людии, извелиша себе епископь поставил мужа богомь избрана Аркадия, и шьдше всь народ, пояша и из манастыря от святыя Богородися…» (С. 29-30), в третий раз – в связи со смертью 19 сентября 1163 г. (С. 31)

230

Филарет, архиеп. Черниговский [Гумилевский Д.Г.]. Обзор русской духовной литературы. 862-1863. Изд. 3-е. СПб., 1884. Кн. 1 и 2. С. 52-53.

231

НПЛ. С. 31, 218.

232

Тихомиров Μ. Н. Крестьянские и городские восстания.... С. 164-165.

233

Павлов А. С. Первоначальный славяно-русский Номоканон… С. 58-59; МИДПД. С. 271-273.

234

МИДПД. С. 278-281.

235

Там же. С. 273-277.

236

ПДКП. Стб. 29.

237

МИДПД. С. 117, прим. 30.

238

ПДКП. Стб. 45.

239

Там же. Стб. 52; МИДПД. С. 118.

240

Опубл. нами в диссертации: Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 189-192.

241

ПДКП. С. 53.

242

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… 189-194.

243

Голубинский, 1-2. С. 543.

244

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 191.

245

Еремин И. П Литературное наследие Феодосия Печерского. С. 140.

246

См. настоящую работу. С. 70

247

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 189-190

248

МИДПД. С.55.

249

Опубликован С. И. Смирновым (МИДПД. С. 133-135).

250

МИДПД. С. 30.

251

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 190.

252

ПДКП. Стб. 43-44.

253

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 189-194. – Опубликовано по тексту канонического сборника начала XVII в. (РГБ. Ф. 310. № 44. Л. 25 об.-29.). Краткая редакция этого памятника была опубликована В. Ягичем (См.: Jagic VI. Sitna gradia za zrkvena parvo. Starine. Kn. 6. Zagreb, 1874).

254

Голубинский, 1-1. C. 383-394.

255

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 193.

256

Стб. 44. Подобные статьи содержатся также в ряде других древнерусских епитимийников (см.: МИДПД. С. 31, 157-159, 164).

257

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 193.

258

Там же. С. 194.

259

ПДКП. Стб. 24-25.

260

Правда Русская. М.; Л., 1940. С. 24.

261

Смирное И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси XII–XII веков. М.; Л., 1963. С. 270-274.

262

ПДКП. Стб. 24.

263

Бауэр 77. 77. Денежный счет Русской Правды // Вспомогательные исторические дисциплины: Сборник статей. М.; Л., 1937. С. 183-244.

264

Но этому противоречит, на наш взгляд, характер использования источников в Вопрошании. Для Нифонта не свойственно цитирование, не учитывающее местных условий.

265

ПДКП. Стб. 52-53.

266

ПДКП. Стб. 31.

267

Там же. Стб. 59.

268

Там же. Стб. 57.

269

Там же. Стб. 50.

270

Там же. Стб. 61.

271

Там же. Стб. 38.

272

ЗИСД: «Аже кто хощет причаститися святых тайн, оже велят им отци, то съхранитися достоит от своих жен законных венчанных пред причащением, елико повелять имь отци, и по причащении» (МИДПД. С. 114).

273

ПДКП. Стб. 43.

274

Там же. Стб. 61.

275

Там же. Стб. 57.

276

Там же. Стб. 58-59.

277

Там же. Стб. 41-42.

278

Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь…; Памятники русского права. Τ. 1 / Сост. А. А. Зимин. М., 1953. С. 238.

279

Эклога. Тит. II. 14-15. С. 49.

280

Памятники русского права. Τ. 1. С. 271.

281

ПДКП. Стб. 29.

282

Голубинский, 1—1. С. 451-454.

283

ПДКП. Стб. 30, 31.

284

Там же. Стб. 45.

285

ПДКП. Стб. 45.

286

МИДПД. С. 117.

287

ПДКП. Стб. 46.

288

Там же.

289

Там же. Стб. 48.

290

Там же. Стб. 56.

291

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 186.

292

ПДКП. Стб. 59.

293

Там же. Стб. 57-58.

294

Там же. Стб. 58.

295

Заозерский Н. А., Хаханое А. С. …Номоканон Иоанна Постника в его редакциях: грузинской, греческой и славянской. М., 1902. С. 68-69.

296

ПДКП. Стб. 40.

297

ПДКП. Стб. 26.

298

Там же. Стб. 60. – В НПЛ упоминается о существовании в Новгороде латинской церкви. «Въ лТто 6689. МТсяця июля въ 3, зажьжена бысть церкы от грома Варязьская на Търговищи. По вечерни, в час 10 дни» (НПЛ. С. 37).

299

ПВЛ-1. С. 11, 13.

300

ПДКП. Стб. 60.

301

Тихомиров Μ. Н. Крестьянские и городские восстания… С. 165.

302

ПДКП. Стб. 47-48.

303

ПДКП. Стб. 62.

304

Правда Русская. С. 29.

305

ПДКП. Стб. 41-42. – В древнейшем тексте Новгородской Кормчей 1280 г. – «обычай несть таков», но в других списках – «обычай есть таков» (см. также: МИДПД. С. 5).

306

Романов Б. А. Люди и нравы древней Руси. М.; Л., 1966. С. 20.

307

ПДКП. Стб. 58.

308

МИДПД. С. 1-27, 257-270.

309

Павлов А. С. Неизданный памятник русского церковного права XII в. // Журнал министерства народного просвещения. 1890. № 10. С. 275-300. – Поучение было переиздано В. Н. Бенешевичем (ПДКП. Приложение. Стб. 347-376).

310

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 191; МИДПД. С. 119. – В Вопрошании разрешение причащать перед смертью находящихся под епитимьей содержится в статьях 11, 29 Кирика и во 2-й статье Саввы.

311

В канонических ответах митрополита Иоанна II (ПДКП. Стб. 2-3; МИДПД. С. 64).

312

Пост перед крещением упоминается Иоанном II (ПДКП. Стб. 20. См. также: МИДПД. С. 118).

313

ПДКП. Дополнения. Стб. 366.

314

Там же. Стб. 352.

315

Там же. Стб. 368-369.

316

МИДПД. С. 55.

317

В статье «Формирование удельных школ покаянной дисциплины в XII в. …»

318

НПЛ. С. 29.

319

ПДКП. Дополнения. Стб. 362.

320

Там же. Стб. 365-366.

321

ПДКП. Стб. 45. См. также: Стб. 59, 60, 61.

322

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 184.

323

ПДКП. Дополнения. Стб. 350-352.

324

ПДКП. Дополнения. Стб. 354-355; Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 183-187.

325

ПДКП. Дополнения. Стб. 357-358.

326

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 187.

327

ПДКП. Дополнения. Стб.349.

328

Там же. Стб. 360.

329

ПДКП. Дополнения. Стб. 373-374.

330

Там же. Стб. 376.

331

Там же. Стб. 354.

332

Заозерский Н. А., Хаханов А. С. …Номоканон Иоанна Постника… С. 68-69.

333

ПДКП. Стб. 58.

334

ПДКП. Дополнения. Стб. 370-371.

335

Павлов А. С. Неизданный памятник.... С. 279.

336

«Поляне… не хожаше зять по невесту, по приводяху вечерь, а завътра приношаху по ней, что вдадуче» (ПВЛ-1. С. 14-15).

337

ПВЛ отмечает этот обычай у древлян, радимичей, вятичей и северян (ПВЛ-1. С. 15). Подробные сведения об умычке см. в Уставе кн. Ярослава Владимировича.

338

Наложничество отмечается в Канонических ответах митр. Иоанна II: «Тоже створи иже бес студа и бес срама 2 жене имеють: кроме сея нашея веры и гречьское благоверство житья» (ПДКП. Дополнения. Стб. 330).

339

МИДПД. С. 117.

340

ПДКП. Стб. 45.

341

ПДКП. Дополнения. Стб. 361-362.

342

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 257; Черепнин Л. В. Из истории формирования класса феодально-зависимого крестьянства на Руси // ИЗ. Τ. 56. С. 256; Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 307.

343

Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь… С. 89-91.

344

ПДКП. Стб. 75-78.

345

МИДПД. С. 332-341.

346

Епископ Максим упоминается в 1187 г. в связи с венчанием восьмилетней Верхуславы, дочери князя Всеволода Большое Гнездо и князя Ростислава (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 658), во второй раз мы находим запись о смерти Максима в 1190 г. (Там же. Стб. 666).

347

МИДПД. С. 51-54.

348

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 192-194.

349

МИДПД. С. 337-338.

350

Там же. С. 53. Ср.: Алмазов А. Тайная исповедь… Τ. 3. С. 267.

351

МИДПД. С. 335-336.

352

Свидетельства этому содержатся в Киево-Печерском патерике, рассказывающем о спорах печерских монахов с евреями. Одни из четырёх ворот Киева назывались Жидовскими (Тихомиров Μ. Н. Древнерусские города. С. 235, 293). О евреях сообщается в рассказе о Киевском восстании 1113 г. (ПВЛ-1. С. 196). Замечу здесь же: в новгородском «Вопрошании Кириковом» евреи не упомянуты.

353

МИДПД. С. 53.

354

МИДПД. С. 339.

355

История Византии. М., 1967. Т. 2. С. 311.

356

МИДПД. С. 54. – Со статьёй Максима можно лишь сравнить описание пира у великого Киевского князя Святослава Ярославина (1073-1076): «многыя испущающем, другыя же оръганьныя гласы поющем, и инем замарьныя писки гласящем, и тако всем играющем и веселящемся, яко обычаи же есть перед князем» (Воронин Η. Н., Кузьмин А. Г. Духовная культура Древней Руси // ВИ. 1972. № 9. С. 15).

357

Частично опубликовано в ст.: Пихоя Р. Г. Опыт изучения ранних новгородских памятников церковного права (Правила «Аще двоеженец» и «Вопрошание Кириково») // Вспомогательные исторические дисциплины. [Сборник статей]. Свердловск, 1974. Сб. 1. С. 9-16.

358

РГБ. Ф. 113. № 566. Л. 116 об.-125.

359

Там же. Ф. 310. № 44. Л. 140-163 об.

360

Там же. Ф. 310. № 28. Л. 78-78 об. См. также: Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 195-206

361

МИДПД. С. 351. – Кроме случаев, отмеченных С. И. Смирновым, следует указать также 23-ю статью Правила, имеющую источником 3-ю статью Вопрошания Саввы и 16-ю статью Правила, близкую к 57-й статье Вопрошания.

362

РГБ. Ф. 310. № 28. Л. 78-78 об.; МИДПД. С.67.

363

МИДПД. С. 31.

364

ПДКП. Дополнения. Стб. 353-354.

365

МИДПД. С. 1-27.

366

МИДПД. С. 68.

367

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 200.

368

МИДПД. С. 70. – Сравни также со ст. 4 Заповедей нереям, дьяконам и клирикам (МИДПД. С. 42).

369

«Аще же котории блудять с холостыми или со вдовами, а аще гоубять дети за срам, епитемьи 3 лет» (МИДПД. С. 70).

370

2-е правило Василия Великого, 21-е правило Анкирского собора, 91-е правило Тульского VI вселенского собора (Правила Святых апостол, Святых соборов вселенских и поместных и Святых отец с толкованиями. М., 1899. Вып. 3. С. 338; Заозерский Н. А., Хаханов А. С. …Номоканон Иоанна Постника… С. 85).

371

Для сравнения приведём несколько близких к 29-й статье правил из различных епитимийников: «Аще коя жена блуд створши проказить дете в себе, пость 10 лет, о хлебе и воде» («Правила Св. отец по заповеди Св. Василия»); «Аще которая жена блуд створивши, проказить дети в собь, 10 лет покаеться (Написание митрополита Георгия русского и Феодоса // МИДПД. С. 41); «Аще какая жена былие пивши, изьврьжеть дьтя, 3 лет да покаеться о хлебе и о воде» («Заповеди Св. отец о Великом посте»).

372

Ст. 30. «Аще проче жены кому боудеть сблоудити одиноя, а ни мыслил о том, но велми кается, 6 недель епитемьи. Аще же многажды блоудиль боудеть, 2 лет епитемьи» (МИДПД. С. 30).

373

Заозерский Н. А., Хаханов А. С. …Номоканон Иоанна Постника… С. 40-41.

374

Кроме Вопрошания, 6-недельный срок епитимии встречается ещё в «Правиле о церковном устроении», близком по времени и условиям возникновения к Правилу Аще двоеженец (МИДПД. С. 84).

375

МИДПД. С. 72.

376

Там же.

377

МИДПД. С. 72.

378

Jagic VI. Sitna gradia… S. 133-146.

379

МИДПД. С. 65. – В рукописях Правила отсутствует деление на статьи. Мы используем деление на статьи, предположенное С. И. Смирновым.

380

Jagic VI. Sitna gradia… S. 137.

381

МИДПД. С. 353-354.

382

Там же. С. 66.

383

Закон Судный людем [Списки краткой редакции…]. С. 106.

384

Закон Судный людем пространной и сводной редакции. С. 141.

385

Мерило Праведное по рукописи XIV в. / Издано под наблюдением и с вступительной статьей Μ. Н. Тихомирова. М., 1961. С. 658.

386

Закон Судный людем пространной и сводной редакции. С. 14-15.

387

МИДПД. С. 72.

388

В частности, епитимийник Максима, краткую редакцию Закона Судного людем, Правило Св. отец по заповеди Св. Василия.

389

Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси… С. 155-164.

390

Никольский Н. К. Ближайшие задачи изучения древнерусской книжности. [СПб.], 1902. С. 31.

391

Опубликовано: Пихоя Р. Г. Уральская археографическая экспедиция и изучение истории духовной культуры Урала // Quaestio Rossica. 2015. № 2. С. 21-38.

Считаю необходимым указать важнейшие публикации, подготовленные участниками Уральской археографической экспедиции после 1990 г.: Манъкова И. Л Вкладные книги Далматовского Успенского монастыря (последняя четверть XVII – начало XVIII в.): Сборник документов. Свердловск, 1992; Памятники литературы и письменности крестьянства Зауралья. Екатеринбург, 1993. T. 2. Ч. 1-2; Каталог старопечатных и рукописных книг Древлехранилища Лаборатории археографических исследований УрГУ. Екатеринбург, 1994-2000 Ч. 1-6; Манъкова И. Л. и др. От Вятки до Тобольска: церковно-монастырские библиотеки российской провинции XVI-XVIII веков / И. Л. Манъкова, П. И. Мангилев, Н. А. Мудрова, А. Г. Мосин, А. Т. Шашков. Екатеринбург, 1994; Вознесенский А. В., Мангилев П. И., Починская И. В. Книгоиздательская деятельность старообрядцев (1701-1918). Материалы к словарю. Екатеринбург, 1996; Парфентьев Η. П. Древнерусское певческое искусство в духовной культуре Российского государства XVI—XVII вв.: Школы. Центры. Мастера. 2-е изд. Челябинск, 1996; Главацкая Е. М. Религиозные традиции хантов. XVII-XX вв. Екатеринбург; Салехард, 2005; Дашкевич Л. А., Корсунова С. Я. Техническая интеллигенция горнозаводского Урала. XIX век. Екатеринбург, 1997; Уральский сборник. История. Культура. Религия. Екатеринбург, 1997-2009. Вып. 1—7; Казанцева М. Г., Коняхина Е. В. Музыкальная культура старообрядцев. Учебное пособие. Екатеринбург, 1999; Белобородов С. А. и др. Очерки истории старообрядчества Урала и сопредельных территорий / С. А. Белобородов, Ю. В. Клюкина, П. И. Мангилев, И. В. Починская. Екатеринбург, 2000; Мосин А. Г. Уральский исторический ономастикой. Екатеринбург, 2001; Манъкова И. Л., Курлаев Е. А. Освоение рудных месторождений Урала и Сибири в XVII веке: у истоков российской промышленной политики. М., 2005; Соболева Л. С. Рукописная словесность Урала: наследование традиций и обретение самобытности. Екатеринбург, 2005. Т. 1-2; Дашкевич Л. А. Городская школа в общественной и культурной жизни Урала (конец XVIII – первая половина XIX в.) Екатеринбург, 2006; Созина Е. К, Анисимов К В., Блажес В. В. и др. Литературный процесс на Урале в контексте историко-культурных взаимодействий: конец XIV—XVIII в. Екатеринбург, 2006; Редин Д. А. Административные структуры и бюрократия Урала в эпоху петровских реформ (западные уезды Сибирской губернии в 1711-1727 гг.). Екатеринбург, 2007; Починская И. В. Книгопечатание Московского государства второй половины XVI – начала XVII веков в отечественной историографии: Концепции, проблемы, гипотезы. Екатеринбург, 2012; Шашков А. Т. Избранные труды. Екатеринбург, 2012; Ануфриева Н. В., Починская И. В. ^Лицевые апокалипсисы Урала. Православная традиция и элементы европейского культурного влияниям. Екатеринбург, 2014; Байдин В. И. Кирша Данилов в Сибири и на Урале. Историко-биографические этюды. Екатеринбург, 2015; Мангилева А. В. Социокультурный облик приходского духовенства Пермской губернии в XIX – начале XX в. Екатеринбург, 2015.

392

Батин М. А. Творчество Π. П. Бажова. Свердловск, 1953; Его же. Павел Бажов. М., 1976; Дергачев И. А. Книги и судьбы. Страницы литературной жизни Урала. Свердловск, 1973; Его же. Д. Н. Мамин-Сибиряк: Личность. Творчество. Свердловск, 1977.

393

Её небольшая книга (Дергачева-Скоп Е. И. Из истории литературы Урала и Сибири. Свердловск, 1965) содержала интереснейшие и очень плодотворные идеи для понимания процесса формирования урало-сибирского летописания.

394

Павловский Б. В. Камнерезное искусство Урала. Свердловск, 1953; Его же. Декоративно-прикладное искусство промышленного Урала. М., 1975; Его же. Каслинский чугунный павильон. Свердловск, 1979; Его же. Художественный металл Урала XVIII-XIX веков. М., 1982.

395

Уральский фольклор / Под ред. Μ. Г. Китайника. Свердловск, 1949; Фольклор на родине Д. Н. Мамина-Сибиряка (в уральском горнозаводском поселке Висим) / Сост. В. П. Кругляшова. Свердловск, 1967; Круглягиова В. П. Жанры несказочной прозы уральского горнозаводского фольклора. Свердловск, 1974; Блажес В. В. Π. П. Бажов и рабочий фольклор: Учебное пособие… Свердловск, 1982.

396

Матвеев А. К. Методы топонимических исследований: Учебное пособие. Свердловск, 1986; Словарь говоров Русского Севера / Под ред. А. К. Матвеева. Екатеринбург, 2001-2009. Т. 1-4.

397

Чуфаров В. Г. Деятельность партийных организаций Урала по осуществлению культурной революции (1920-1937 гг.). Свердловск, 1970; Главацкий Μ. Е. КПСС и формирование технической интеллигенции на Урале (1926-1937 гг.). Свердловск, 1974; Кондрашова М. И. КПСС – организатор формирования социалистической интеллигенции на Урале в 1917-1927 гг. Иркутск, 1985.

398

Перевалов В. А. Историк А. А. Введенский в Уральском университете // Известия УрГУ. 2000. № 16. С. 150-154.

399

Едва ли не единственным исследователем, изучавшим эту проблему как историк, был ученик Е. Е. Голубинского С. И. Смирнов, профессор Московской духовной академии, автор многих исследований (См., например: Смирнов С. И. Духовный отец древней восточной церкви (История духовничества на Востоке). Сергиев Посад, 1906. Ч. 1; МИДПД; Смирнов С. И. Древнерусский духовник…). В советское время можно отметить лишь издание по инициативе академика М. И. Тихомирова Закона судного людем – одного из важнейших памятников покаянного права, основанного на византийской Эклоге (Закон Судный людем: [Списки краткой редакции]; Закон судный людем пространной и сводной редакции), и исследования Я. И. Щапова по истории Кормчей книги на Руси (см.: Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы…; Его же. Византийское и южнославянское правовое наследие…).

400

А. И. Рогов вместе с Я. Н. Щаповым и В. Б. Кобриным были инициаторами археографических экспедиций рукописного отделения Ленинской библиотеки.

401

Считаю очень важным отметить: сама постановка проблемы невьянской иконописи принадлежит именно И. В. Поздеевой.

402

Покровский Η. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974.

403

К сожалению, на следующий год В. Липатов отбыл в долгую зарубежную командировку и уже не смог продолжить экспедиционную работу

404

Исторический очерк писали Б. Б. Овчинникова, В. А. Оборин, Г. В. Яровой, Л. А. Ольховая, Р. Г. Пихоя. Музей был открыт в конце 1976 г. Художники, создавшие музей, – А. Россошанский, А. Гриненко.

405

Много позже, уже в конце 1991 г., об этом письме мне напомнил сам Иван Дмитриевич Ковальченко (тогда академик-секретарь Отделения истории), рассказал об обстоятельствах его появления и извинился.

406

Бельчиков 77. Ф., Бегунов Ю. К. Рождественский 77. 77. Справочник-указатель печатных описаний славяно-русских рукописей. М.; Л., 1963; Описание Рукописного отдела Библиотеки Академии наук СССР. Л., 1980. Τ. 4. Вып. 2 / Сост. И. Ф. Мартынов.

407

Л. Куандыкову была выделена ставка в штате лаборатории, но переезд в Свердловск

не состоялся.

408

См.: Кузнецова К. П., Пихоя Р. Г., Цыпина Η. Е. Путеводитель по Музею книги Уральского университета. Свердловск, 1983.

409

Сидоров А. А. История оформления русской книги. М., 1964.

410

Духовная культура Урала. Программы исследований по гуманитарным наукам на 1983-1990 гг. Свердловск, 1983.

411

Тогда невозможно было вообразить, что 23 августа 1991 г. мне (в то время руководителю Государственной архивной службы России), для того чтобы обеспечить сохранность документов, придётся опечатать кабинеты в пустом здании ЦК КПСС, покинутом и охранниками, и сотрудниками, а днём позже перевести аппарат Росархива в цековское здание по улице Ильинка.

412

Опубликовано: Пихоя Р. Г. Приписки конца XVI в. на листах Острожской Библии из собрания Уральского государственного университета // Федоровские чтения 1982 г. М., 1987. С. 21-33.

413

УрГУ. Горнозоводское собр., 12п/2302– Об Острожской Библии в собраниях Урала см.: Пихоя Р. Г. Украинские книги XVI-XVII вв. на Урале // Федоровские чтения 1978 г. М., 1981. С. 75-77.

414

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 71 об. четвёртого счёта.

415

См.: Митропольский А. Очерк истории Савватьевского монастыря, ныне – села Савватьева, Тверского уезда, с предварительным жизнеописанием основателя монастыря Савватия, подвижника Тверского и Оршинского. Тверь, 1897. С. 5-9.

416

См.: Немировский Е. Л. Начало книгопечатания на Украине: Иван Федоров. М., 1974. С. 139.

417

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 34 первого счёта.

418

Там же. Л. 8 об., 14 третьего счёта.

419

Укажем, в частности, на изданную в Остроге «Книгу о постничестве» Василия Великого, на титульном листе которого год выхода – 1594 – обозначен арабскими цифрами.

420

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 41 пятого счёта.

421

Там же. Л. 2 об. первого счёта.

422

Там же. Л. 197 об. первого счёта.

423

Там же. Л. 179 первого счёта.

424

Там же.

425

Там же. Л. 1-3 второго счёта.

426

См.: Копреева I Н. Толковая псалтырь Феодорита Киррского из «Павловой пустыни»: (Из истории книжного просветительства второй половины XV в.) // Проблемы источниковедческого изучения рукописных и старопечатных фондов. Л., 1980. Вып. 2. С. 120-131.

427

Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI в. М., 1960. С. 391.

428

Там же. С. 388-391.

429

См.: Коляда Г. И. Работа Ивана Федорова над текстами Апостола и Часовника и вопрос о его уходе в Литву // ТОДРЛ. 1961. Т. 17. С. 225-254.

430

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 9 об. первого счёта.

431

Там же. Л. 1/2 первого счёта. – Традиция запрещения браков с иноверцами на Руси восходит к истории Киевской Руси (См.: Пихоя Р. Г. Византийский монах – русский митрополит… С. 139).

432

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 215 первого счёта.

433

Там же. Л. 242 первого счёта; л. 21 об., 23, 53 четвёртого счёта; л. 64 пятого счёта и др.

434

Там же. Л. 68 пятого счёта.

435

Там же. Л. 17 второго счёта.

436

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 252 об. первого счёта; 24, 26, 77 второго счёта; 64, 64 об. пятого счёта.

437

Там же. Л. 2 об. второго счёта.

438

Виьиенский И. Сочинения / Подгот. текста, ст. и коммент. И. П. Еремина. М.; Л., 1955. С. 102-103.

439

УрГУ. П.12. П/2302.

440

Там же. Л. 34 об., 42, 46 четвёртого счёта; л. 32 второго счёта.

441

Там же. Л. 28, 17 четвёртого счёта.

442

Там же. Л. 24 четвёртого счёта.

443

Там же. Л. 156 первого счёта.

444

Там же. Л. 50-51 об. второго счёта.

445

См.: Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. М., 1977. С. 59.

446

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 12 об.

447

Там же.

448

Там же. Л. 34 второго счёта.

449

Там же.

450

Там же. Л. 32 второго счёта.

451

См.: Клибанов А. И. Народная социальная утопия… С. 61.

452

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 141 первого счёта.

453

Там же. Л. 138 об. первого счёта.

454

Там же. Л. 25-25 об. четвёртого счёта.

455

Там же. Л. 41 четвёртого счёта.

456

Там же. Л. 264 первого счёта.

457

Там же. Л. 277 об. первого счёта.

458

Там же. Л. 25, 45 четвёртого счёта.

459

Там же. Л. 91 первого счёта.

460

Там же. Л. 182 об. первого счёта.

461

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 1 об. первого счёта. – Конец записи уничтожен при реставрации во второй половине XIX в. Приведённое здесь мнение очень близко к мнению Лаврентия Зизания, высказанному в первой трети XVII в. в споре с учёным сотрудником патриарха Филарета игуменом Ильей (См.: Клибанов А. И. Реформационные движения… С. 348).

462

См.: Клибанов А. И. Реформационные движения… С. 334-336.

463

Послания Ивана Грозного. М.; Л., 1951. С. 243.

464

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С 110.

465

Моисеева Г Н. Валаамская беседа: Тексты. М; Л., 1958. С. 174-175; Клибанов А. И. Реформационные движения… С. 338.

466

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2303. Л. 1 об. первого счёта.

467

Там же. Л. 2 первого счёта.

468

Там же.

469

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 39.

470

Так комментатор пишет имя Елиус.

471

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 274 об. первого счёта.

472

Там же. Л. 277 об. первого счёта.

473

Там же. Л. 15 четвёртого счёта.

474

Там же. Л. 11 об. первого счёта.

475

Там же. Л. 32 первого счёта. См. также л. 61 второго счёта.

476

УрГУ. Горнозаводское собр., 12п/2302Л. 44 об. второго счёта; л. 75 третьего счёта и др.

477

Там же. Л. 31 первого счёта.

478

Там же. Л. 101 первого счёта.

479

Там же. Л. 277 первого счёта.

480

Там же. Л. 156 второго счёта.

481

Там же. Л. 154 третьего счёта.

482

См.: Мещерский Н. А. История иудейской войны Иосифа Флавия в древнерусском переводе. М.; Л., 1958. С. 21-30.

483

Там же. С. 3, 84, 418, 21. – Достаточно отметить, что в этой редакции сочинения Иосифа Флавия Дарий и Кир вообще не упоминаются вместе.

484

Н. А. Мещерским не учтены слова «гетман», «вено», «сестренич» в тексте Истории иудейской войны, сохранившемся в Виленском Хронографе (См.: Мещерский Н. А. История иудейской войны… С. 532-565).

485

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 115.

486

УрГУ. И. 12. П/2302. Л. 88 первого счёта.

487

Там же. Л. 93 второго счёта.

488

Там же. Л. 71 второго счёта.

489

Там же. Л. 8 об., 14 второго счёта.

490

Там же. Л. 156 второго счёта.

491

Там же. Л. 21 об. третьего счёта.

492

Там же. Л. 1 третьего счёта.

493

Там же. Л. 46 об. четвёртого счёта.

494

Фотинский О. А. Волынский религиозный вольнодумец XVII в. // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. 1905. Кн. 18. Вып. 3/4. С. 71-102 (отдел второй).

495

См.: Мицъко I. 3. 1деолопчна боротьба на Украиш в XVII ст. i формування та склад бШлютек // БШлиографиша информащя i сучасшсть. Кшв, 1981. С. 102-111.

496

Опубликовано: Пихоя Р. Ρ К истории приписной деревни Урала в начале XVIII в. (Предыстория введения подушной подати) // Крестьянство Урала в эпоху феодализма. Свердловск, 1988. С. 61-70.

497

ГАСО. Ф. 29. On. 1. Д. 1. Л. 345-345 об.

498

ГАСО. Ф. 29. On. 1. Д. 1. Там же. Л. 328 об.

499

Там же. Л. 622-623.

500

Там же. Л. 466.

501

Там же. Л. 342.

502

ГАСО. Ф. 29. On. 1. Д. 1. Там же. Л. 638-640.

503

Там же. Л. 639.

504

Там же. Л. 342.

505

ГАСО. Ф. 29. On. 1. Д. 1. Там же. Л. 342 об.

506

Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719-1728 гг. Л., 1982. С. 219-220.

507

См.: Там же. Л. 622-623.

508

Злобина И. Л., Пихоя Р. Г. Семья на Урале в XVIII – первой половине XIX в. // Деревня и город Урала в эпоху феодализма: проблема взаимодействия. Сборник научных трудов. Свердловск, 1986. С. 132.

509

Этнография русского крестьянства Сибири. XVII – середина XIX в. М., 1981. С. 35.

510

ГАСО. Ф. 24. On. 1. Д. 71. Л. 264-290.

511

Павленко Н. И. Развитие металлургической промышленности в России в первой половине XVIII в. М., 1953. С. 241.

512

В течение первого десятилетия XVIII в. в крае было построено 7 заводов (в том числе пять казённых и два частных), во втором – 5 (два казённых и три частных), в третьем – 19 (8 казённых и 11 частных).

513

Чупин Н. К. Василий Никитич Татищев. Пермь, 1867 (Отд. отт. из Пермских губернских ведомостей). С. 12

514

Российское законодательство X-XX вв. М., 1986. Т. 4. С. 202-212.

515

Берх В. Н. Жизнеописание генерал-лейтенанта Виллима Ивановича Геннина, основателя российских горных заводов. Б.м., б.г. Ч. 4. С. 125.

516

Геннин В. И., де. Описание уральских и сибирских заводов. 1735 / Предисл. М. А. Павлова. М., 1937. С. 84.

517

См., например: Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. // ИЗ. 1950. Т. 31. С. 80-135; Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVIII-XIX вв. М, 1967.

518

Вичев В. Мораль и социальная психология. М., 1978. С. 87.

519

Указ Екатерины I от 30 января 1727 г. // ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1121. Л. 39-39 об.

520

Гурьянова Н. С. Царь и государственный герб в оценке старообрядческого автора XVIII в. // Источники по культуре и классовой борьбе феодального периода. Новосибирск, 1982. С. 80-86.

521

НБ ПГПИ. Книга секретных дел 1746 г. Л. 114-115.

522

ГАСО. Ф. 24. Он. 1. Д. 71. Л. 297-311.

523

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1117. Л. 382. – Главное заводов правление сочло также ложным обвинение каменского крестьянина Сидором Суворковым другим крестьянином того же Каменского острога Никифора Попова, «что де ты, Суворков, разве за черта присягу принимал» (ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 115. Л. 208).

524

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1117. Л. 363-363 об.

525

Там же. Д. 1121. Л. 73 об.-75.

526

Подробнее о старообрядческом (странническом) осмыслении государственной эмблематики Российской империи см.: Гурьянова Н. А. Царь и государственный герб… С. 82.

527

Цветник – «душепагубник», без №. Л. 66 об.-67. – О его бытовании на Урале свидетельствуют записи чиновников, конфисковавших эту книгу и передавших её в Пермскую консисторию.

528

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. ИЗО. Л. 290.

529

Там же. Л. 195-195 об.

530

Там же. Д. ИЗО. Л. 290. – Следствие, специально изучавшее вопрос о бегстве раскольников за границы российского государства, действительно установило случаи бегства жителей Екатеринбургского и Нижнетагильского заводов. Однако число беглецов – 500 человек – представляется, судя по этим сведениям, значительно преувеличенным (Там же. Л. 195-205 об.). В 1751 году Тюменская воеводская канцелярия расследовала дело о побеге 66 староверов Выйского, Висимо-Шайтанского и Нижнетагильского заводов, подозревавшихся в желании бежать в Бухарскую землю (См.: Черкасова А. С. Социальная борьба на заводах Урала в первой половине XVIII в. Пермь, 1980. С. 52).

531

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1125. Л. 141.

532

Нестеров А. Г. Берестяные рукописи Свердловского историко-революционного музея // Памятники литературы и общественной мысли эпохи феодализма. Новосибирск, 1985. С. 233-236.

533

Там же. С. 234-235.

534

См., в частности: Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. (По материалам Преображенского приказа). М., 1957; Гурьянова Н. С. Старообрядческие сочинения XIX в. «О Петре I – антихристе» // Сибирское источниковедение и археография. Новосибирск, 1980. С. 136-153; Покровский Η. Н. Обзор сведений судебно-следственных источников о политических взглядах сибирских крестьян конца XVII – середины XIX в. // Источники по культуре и классовой борьбе феодального периода. Новосибирск, 1982. С. 48-79; и др.

535

«Прежним государем» мог быть только Пётр I. Кратковременное правление Петра II в народном сознании оставило иной след. Он не столько правил, сколько должен был править. Отсюда и легенды о Петре II, скрывавшемся до поры (См.: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 124-135; Покровский Н.Н. Обзор сведений… С. 63-64).

536

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1115. Л. 67-68 об.

537

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1116. Л. 60-60 об.

538

Там же. Л. 61. – Эти рассуждения не спасли Я. Григорьева от наказания плетьми нещадно. – Заслуживает быть специально отмеченным, что сходные процессы происходили и в фольклоре, где образ Петра I утратил однозначность, стал в ряде случаев объектом идеализации. О бытовании таких сюжетов на Урале см.: Исторические песни XVIII века. Л., 1971. С. 137, 154, 158, 310, 313. См. также: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 92-94.

539

Орлов А. С. Волнения на Урале в середине XVIII века. М., 1979. С. 7.

540

Крамаренков В. И. Материалы для истории рабочих на горных заводах (Из записки В. Крамаренкова) / Публ. А. В. Шебалова // Архив истории труда в России. Пг., 1921. Кн. 1. С. 92.

541

Там же. С. 104.

542

Подробнее см.: Орлов А. С. Волнения на Урале… С. 60-135.

543

Кондрашенков А. А. Очерки истории крестьянских восстаний в Зауралье в XVIII веке. Курган, 1962. С. 46.

544

Там же. С. 49.

545

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1902. Τ. 2. С. 336.

546

Орлов А. С. Волнения на Урале… С. 81.

547

Там же. С. 135.

548

Калюжный В. И. Движение приписных крестьян Сысертских заводов в 1759-1763 гг. // Доклады на секциях музейно-краеведческого совета Свердловского областного краеведческого музея. Свердловск, 1957. С. 3-27; Орлов А. С. Волнения на Урале… С. 91, 136.

549

Я пишу здесь именно о приписных крестьянах, которые были лучше организованы; они были наследниками тех черносошных, которые осваивали Урал и Зауралье со второй половины XVII в. и никогда не признавали справедливость своей приписки к заводам. Впрочем, черты наивного монархизма были свойственны и другим категориям крестьянства.

550

Пермский сборник. М., 1859. Кн. 1. Ч. 1. С. 121-124. См. о А. Н. Зырянове: Иванча И. А., Кашеверов М. С. Александр Никифорович Зырянов // Исетско-Пышминский край. Сборник краеведческих статей, посвященных памяти местного краеведа А. Н. Зырянова. Шадринск, 1930. С. 1-10.

551

См.: Сравнительный указатель сюжетов. Восточно-славянская сказка / Сост. Л. Г. Бараг и др. Л., 1979. С. 232, 921 А = АА 921 1А. – Там же библиография изданий текстов этого сюжета.

552

Пермский сборник. Кн. 1. Ч. 1. С. 122-124.

553

Там же.

554

См., в частности: Песни, собранные Π. Н. Рыбниковым. Изд. 2-е. М., 1909. Τ. 2. С. 368-369; Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества / Изд. А. М. Смирнов. Пг., 1917. Вып. 2-3. С. 566, 702, 745-747; Сказки и предания Северного края / Запись, вступит, ст. и коммент. И. В. Карнауховой. Л., 1934. С. 112-114; Северно-русские сказки в записях А. И. Никифорова / Изд. подгот. В. Я. Пропп. М.; Л., 1961. С. 35-36; Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX в. / Вступит. ст., подгот. текста и коммент. Н. В. Новикова. Л., 1971. С. 239-240; Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI-XVIII века) / Вступит, ст., подгот. текста и коммент. Н. В. Новикова. Л., 1971. С. 61, 269; Русский фольклор в Литве / Иссл. и публ. Н. К. Митропольской. Вильнюс, 1975. С. 282-283; Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. В 3-х т. / Изд. подгот. Л. Г. Бараг, Н. В. Новиков. М., 1985. Τ. 2. С. 13.

555

Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. Τ. 2. С. 13.

556

Сборник великорусских сказок… Вып. 2-3. С. 702, 745-747.

557

Русское народное поэтическое творчество / Под ред. А. М. Новиковой. М., 1978. С. 164, 168.

558

См.: Песни, собранные Π. Н. Рыбниковым. Т. 2. С. 368-369; Русский фольклор в Литве. С. 282-283.

559

См., например, сведения об опытной заготовке угля, произведённой по распоряжению В. И. Геннина в 1726 г. с целью выработать расценки (ГАСО. Ф. 29. On. 1. Д. 13. Л. 686-708).

560

Отмечу лишь реакцию на эти споры в исследовании И. И. Лепёхина (См.: Лепехин И. И. Продолжение Записок путешествия академика Лепехина // Полное собрание ученых путешествий по России… СПб., 1822. Т. 4. С. 141-144).

561

Цит. по: Орлов А. С. Волнения на Урале… С. 194-195.

562

Песни, собранные Π. Н. Рыбниковым. Т. 2. С. 368-369; Сказки и предания Северного края. С. 112-114; Сборник великорусских сказок… Вып. 2-3. С. 566.

563

См., в частности: Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 91-220; Покровский Η. Н. Обзор сведений… С. 62-74.

564

Сивков К. В. Самозванчество в России… С. 111-112.

565

Сказка «Крестьянин и незнаемой человек», безусловно, заслуживает специального филологического исследования. По нашему мнению, обилие конкретно-исторических деталей сближают её с опубликованным А. М. Смирновым текстом «Солдат Сироткин», где действие развивается на строительстве каналов у Петербурга при Петре I. Исполнитель назвал эту сказку «побывальщиной» (См.: Сборник великорусских сказок… Вып. 2-3. С. 566).

566

Документы ставки Е. И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений. 1773– 1774 гг. М., 1975. С. 202-203.

567

Там же. С. 13.

568

Там же. С. 111.

569

Андрущенко А. И. Крестьянская война 1773-1775 гг. на Яике, в Приуралье, на Урале и в Сибири. М., 1969. С. 237.

570

Документы ставки Е. И. Пугачева…С. 408.

571

Там же. С. 30-31. См. также: Овчинников Р. В. Манифесты и указы Е. И. Пугачева. Источниковедческое исследование. М., 1980. С. 50-52.

572

ЦГАДА. Ф. 271. On. 1. Д. 1352. Л. 586.

573

ЦГАДА. Ф. 271. On. 1. Д. 1352. Л. 586-589 об.

574

История Урала с древнейших времен до 1861 г. / Отв. ред. А. А. Преображенский. М., 1989. С. 428-429.

575

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 237-304.

576

Мамсик I С. Побеги как социальное явление. Приписная деревня Западной Сибири в 40-90-е гг. XVIII в. Новосибирск, 1978.

577

ГАПО. Ф. 297. On. 1. Д. ИЗО. Л. 290.

578

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 259.

579

Там же. С. 15-16.

580

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 16.

581

Там же. С. 17.

582

Урало-Сибирский материал об этом собран и проанализирован Η. Н. Покровским (См.: Покровский Η. Н. Обзор сведений… С. 50-51, 62-74).

583

Об отце Максиме см.: Варуьикин Н. О единоверии на Нижнетагильском заводе и его округе // Православный собеседник. 1866. Ч. 1. № 1. С. 1-36; № 7. С. 167-218; № 9. С. 48-79; № 11. С. 162-204; Покровский Η. Н. Путешествие за за редкими книгами/ Вступ. ст. Д. С. Лихачёва. – М.: 1984 С. 48-51. – О Григории (Коскине), старообрядческом деятеле середины XVIII в., разделявшем взгляды Максима, см.: НБ ППИ. № 16 (1 р). – Благодарю В. И. Байдина за сообщённый факт. Пока не выявлены архивные сведения о биографии Германа и Павла.

584

Фольклор на родине Д. Н. Мамина-Сибиряка (В уральском горнозаводском поселке Висим) / Сост. В. П. Кругляшова // Ученые записки Уральского университета. Свердловск, 1967. Τ. 60. Сер. филологическая. Вып. 5. С. 87.

585

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды… С. 30-31.

586

УрГУ. Невьянское собр. 1р/17.

587

Соболева Л. С., Пихоя Р. Г. Царский секретарь Игнатий Воронцов и донской казак Игнатий Воронков. (К истории изучения общественного сознания крестьянства Урала) // Новые источники по истории классовой борьбы трудящихся Урала. Свердловск, 1985. С. 71-91.

588

УрГУ. Курганское собр. 31р/651. Л. 141-165; 35р/647; 36р/689.

589

Соболева Л. А., Пихоя Р. Г. Царский секретарь… С. 80.

590

О Семёновых-Украинцевых см.: Дергачева-Скоп Е. И. «Сердца болезно сестры убодающь остей» – выголексинское произведение середины XVIII в. // Научные библиотеки Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск, 1973. Вып. 14. С. 44-51; Покровский Η. Н. Антифеодальный протест… С. 191-193.

591

НБ ПГПИ. Книга секретных дел 1746 г. Л. 15.

592

Земляное укрепление, построенное после передачи Азова туркам на Дону, ниже Черкасского казачьего городка (См.: Кириллов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 186-187).

593

О И. Некрасове см.: Голикова Н. Б. Политические процессы… С. 233-234, 288, 318; о С. А. Кобыльском: Подъяпольская Е. П. Восстание Булавина, 1707-1709. М., 1962. С. 185.

594

Феофил Кулемзин, Игнатий Воронков, Яков Колесников, Зиновий Фролов, Иван Кривкин, Яков Мартынов, Гаврила Тюленев, Алексей Шульников.

595

ΓΑΠΟ. Ф. 297. Он. 1. Д. ИЗО. Л. 141; ГАСО. Ф. 24. Он. 1. Д. 881. С. 52-55.

596

ГАСО. Ф. 6. Он. 2. Д. 390. Л. 5.

597

ГАПО. Ф. 297. On. 1. Д. ИЗО. Л. 137 об.

598

Там же. Л. 12-12 об., 137-137 об.

599

Там же. Л. 146.

600

ТФ ΓΑΤΟ. Ф. 156. On. 1. 1750 г. Д. 17. Л. 10-55. – Поразительная даже для Сильвестра Главацкого жестокость расправы над Журавлёвым и членами его семьи, вызвавшая протесты со стороны Сибирской губернской канцелярии, спровоцировала массовые самосожжения зауральского крестьянства летом-осенью 1750 года (Подробнее о них см.: Покровский Η. Н. Антифеодальный протест… С. 230-236).

601

Подробнее о них см.: Соболева Л. С, Пихоя Р. Г. Царский секретарь… С. 68-69.

602

ГАПО. Ф. 297. Он. 1. Д. ИЗО. Л. 146.

603

Павленко Н. И. История металлургии XVIII века. (Заводы и заводовладельцы). М., 1962. С. 348-349.

604

О бытовании этого предания в XIX в., его связи с «Родословием поморской веры на Урале и в Сибири» см.: Соболева Л. С., Пихоя Р. Г Царский секретарь… С. 76-78.

605

Здесь хочу отметить монографию: Громыко Μ. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М., 1986.

606

Термин мировоззрение сравнительно нов для русского языка. Он возник как перевод кантовского Die Weltanschauung. Едва ли не впервые на русском языке понятие мировоззрение употребил В. И. Вернадский в 1902 г. (См.: Вернадский В. И. О научном мировоззрении // Вопросы философии и психологии. 1902. № 65).

607

Черкасова А. С. Горнозаводское население Урала в XVIII столетии. (Предварительные наблюдения) // Вопросы формирования русского населения Сибири в XVII – начале XIX в. Томск, 1978. С. 113-20.

608

Кузин А. А. История открытий рудных месторождений в России до середины XIX в. М., 1961. С. 166, 169, 170, 183, 186, 187.

609

НБ ПГПИ. «Книга секретных дел 1747 г.». Л. 1-5.

610

ТФ ΓΑΤΟ. Ф. 156. On. 1. 1750 г. Д. 31. Л. 1-2 об.

611

«Народный вариант» православия в условиях дореволюционной Сибири с успехом изучается Л. В. Островской (См.: Островская Л. В. Некоторые замечания о характере крестьянской религиозности (на материалах пореформенной Сибири) // Крестьянство Сибири. XVIII – начало XX в. Классовая борьба, общественное сознание и культура. Новосибирск, 1975. С. 135-150). – Методика регионального изучения «народного варианта» православия, применённая в этих исследованиях, может быть использована и для изучения религиозных представлений в условиях Урала эпохи позднего феодализма.

612

Мистифицированными оказались по преимуществу те разновидности горнозаводских работ, которые происходили вне завода – поиск природных месторождений, работа «в горе», а позже – старательские промыслы. См. об этом ниже.

613

Болонев Ф. Ф. Приемы продуцирующих магий в свадебных и календарных обрядах русского населения Восточной Сибири. (Вторая половина XIX – начало XX в.) // Общественный быт и культура русского населения Сибири. (XVIII – начало XX в.). Новосибирск, 1983. С. 31-43.

614

Козлов А. Г. О продолжительности рабочего дня на казенных заводах Урала в XVIII – начале XIX в. // Вопросы истории Урала. Свердловск, 1963. Вып. 4. С. 23-36.

615

ΓΑΠΟ. Ф. 297. On. 1. Д. 1126. Л. 46.

616

Орлов А. С. Волнения на Урале… С. 237.

617

ΓΑΠΟ. Ф. 297. Он. 1. Д. 1125. Л. 46, 257.

618

Там же. Л. 46-47.

619

Орлов А. С. Волнения на Урале… С. 236-237.

620

Там же. С. 239.

621

Блажес В. В. Предания о рабочих династиях // Рабочий фольклор. Сборник статей. Свердловск, 1978. С. 39.

622

Громыко Μ. М. Дохристианские верования в быту сибирских крестьян XVIII-XIX веков // Из истории семьи и быта сибирского крестьянства в XVII – начале XX в. Сборник научных трудов. Новосибирск, 1975. С. 71-109; Покровский Η. Н. Материалы по истории магических верований сибиряков XVII-XVIII вв. // Там же. С. 110-130.

623

Островская Л. В. Христианство в понимании русских крестьян пореформенной Сибири. (Народный вариант православия) // Общественный быт и культура… С. 136.

624

УрГУ. Шадринское собр. 18р/1894.

625

Там же. Л. 4 об.

626

Там же. Л. 4-10.

627

УрГУ. Невьянское собра. 24р/356. Л. 7 об.

628

ГАСО. Ф. 101. On. 1. Д. 287. Л. 4 об.

629

Мизеров М. И., Скалузубов Н. Л. К вопросу о народной медицине в Красноуфимском уезде // Пермский край. 1893. Т. 2. С. 243.

630

Токарев С. А. Религиозные верования восточнославянских народов XIX – начала XX века. М.; Л., 1975. С. 65-70.

631

УрГУ. Красноуфимское собр. 63р/302. Л. 6 об.-9.

632

Громыко Μ. М. Дохристианские верования… С. 76-79.

633

Пермский областной краеведческий музей. 11907/6. – На рукописи запись, что книга «пришла в менах» в 1780 г. от одного строгановского крестьянина, В. Плотникова, другому – В. И. Демидову.

634

Пермский областной краеведческий музей. 11907/6; УрГУ. Невьянское собр. 24р/356.

Л. 7.

635

Мизеров М. И., Скалузубов Н. Л. К вопросу о народной медицине… С. 243.

636

Шилков 77. А. О суеверии населения Шайтанского завода Екатеринбургского уезда Пермской губернии // Записки. Уральского общества любителей естествознания. Екатеринбург, 1895. Т. 15. Выл. 1. С. 55.

637

ГАСО. Ф. 101. On. 1. Д. 756. Л. 449-450. Запись заговора произведена на рубеже XIX и XX вв. в Камышловском уезде Пермской губернии И. Я. Стяжкиным.

638

Мизеров М. И., Скалозубов 77. Л. К вопросу о народной медицине… С. 249.

639

Виноградова Л. 77. Зимняя календарная поэзия западных и восточных славян. Генезис и типология колядования. М., 1982. С. 29-31, 33, 231.

640

Громыко Μ. М. Дохристианские верования… С. 75; Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. XIX – начало XX в. М., 1979. С. 121.

641

Виноградова Л. 77. Зимняя календарная поэзия… С. 160.

642

Мизеров М. И., Скалозубов 77. Л. К вопросу о народной медицине… С. 242.

643

ГАСО. Ф. 101. On. 1. Д. 714. Л. 56; Д. 756. Л. 849 об.

644

Громыко Μ. М. Дохристианские верования… С. 75.

645

Никитина С. Е. Устная традиция в народной культуре русского населения Верхокамья // Русские письменные и устные традиции и духовная культура. (По материалам археографических экспедиций МГУ 1966-1980 гг.). М., 1982. С. 98; См. также: Громыко Μ. М. Дохристианские верования… С. 82.

646

Никитина Η Е. Устная традиция… С. 103.

647

ГАСО. Ф. 101. On. 1. Д. 287. Л. 6 об.

648

Исследованиями Μ. М. Громыко, Η. Н. Покровского убедительно доказано, что такие заговоры в обыденной жизни крестьянства XVIII-XIX вв. не воспринимались как противоречившие православию (См.: Громыко Μ. М. Дохристианские верования… С. 71-109; Покровский Η Н. Материалы по истории… С. 110-130

649

УрГУ. Шатровское собр. 44р/90. Л. 1-1 об.

650

ГАСО. Ф. 101. On. 1. Д. 756. Л. 849 об.-850.

651

См., например: Там же. Д. 714. Л. 56-56 об.

652

Старое имя – Вихорь Вихоревич, заменённое новым, христианским, – отмечал Ф. А. Теплоухов.

653

Теплоухов Ф. А. «Кабала» или прошение лесному царю. (Из пермяцких суеверий) // Пермский край. 1895. Т. 3. С. 293-298.

654

Интересные и важные наблюдения о пережитках такой процедуры поиска были приведены С. Е. Никитиной. В Пермской области, где сохранилось это предание, считалось, что разыскивать пропавшую тёлку нужно в вывороченных наизнанку рубахе и шубе. Исследовательница справедливо полагает, что в этом и в других «перевёрнутых» действиях волхитов, шопотников (чтение молитвы наоборот, обратный счёт в заговорах) отразилась отмеченная Б. А. Успенским особенность традиционного миропонимания, согласно которой связь с нечистой силой требовала «перевёртывания» мира, изменения принятого порядка на обратный (Никитина С. Е. Устная традиция… С. 105. См. также: Успенский Б. А. К проблеме христианско-языческого синкретизма в истории русской культуры // Вторичные моделирующие системы. Тарту, 1979. С. 54-63). Перевёрнутый мир – мир «нечистой силы», надетая наизнанку одежда – «знаковый» признак общения с «тем» миром, правда, причины для такого общения могли быть различными. Это соображение, возможно, имеет отношение к обстоятельствам казни еретиков (устроенной митрополитом Геннадием в Новгороде в 1490 г.), одетых перед казнью в вывороченные шубы, посаженных на лошади лицами к хвостам и снабжённых подписями «се есть сатанино воинство». Всё это должно было засвидетельствовать отношение к еретикам как слугам сатаны. «Геннадий в этом случае ничего не изобретал, – пишет Д. С. Лихачев, – он разоблачает еретиков вполне «древнерусским» способом» (Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко А. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984. С. 16).

655

Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1910. С. 387.

656

Зимин А. А. Холопы на Руси (с древнейших времен до конца XV в.). М., 1973. С. 342-344.

657

Судебники XV-XVI веков. М.; Л., 1952. С. 599.

658

Там же. С. 208.

659

Теплоухов Ф. А. «Кабала» или прошение лесному царю… С. 298.

660

УрГУ. Красноуфимское собр. 63р/302. Л. 1 об.-29; IV, 76р/316.

661

Тихонравов Н. С. Памятники отреченной русской литературы. Т. L С. 4.

662

УрГУ. Красноуфимское собр. 63р/302. Л. 14-14 об.

663

Клибанов А. И. Народная социальная утопия… С. 16.

664

Токарев С. А. Религиозные верования… С. 23-28.

665

ГАСО. Ф. 24. Оп. 2. Д. 1097. Л. 19 об.

666

ГАПО. Ф. 297. On. 1. Д. 1108. Л. 3-21 об.

667

Покровский Η. Н. Материалы по истории… С. 110-130.

668

ГАСО. Ф. 101. On. 1. Д. 287. Л. 4-6 об.

669

Елеонская Е. Н. Заговор и колдовство на Руси в XVII и XVIII столетиях // Русский архив. 1912. Вып. 4. С. 613.

670

Петров В. П. Заговоры // Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. С. 97.

671

Липатов В. А. П. А. Шилков и его фольклорно-этнографические работы // Фольклор и историческая действительность. Свердловск, 1980. С. 132.

672

Кагаров Е. Г. Словесные элементы обряда // Из истории русской советской фольклористики. С. 69.

673

Покровский Η. Н. Материалы по истории… С. 126-127.

674

Петухов Д. Горный город Дедюхин и окольные местности // Записки Русского географического общества. СПб., 1863. Кн. 4. С. 17-80; Островская Л. В. Мировоззренческие аспекты народной медицины русского крестьянского населения Сибири второй половины XIX века // Из истории семьи и быта сибирского крестьянства… С. 132.

675

ΤΦ ΓΑΤΟ. Ф. 156. On. 1. 1751 г. Д. 41. Л. 21-26; См. также: Покровский Н. Н. Материалы по истории… С. 126.

676

УрГУ. Шалинское собр. 26р/122. Л. 2-3. См. также другие списки: Красноуфимское собр. 56р/295; Невьянское собр. 62р/394; 74р/554; Шатровское собр. 34р/80.

677

ΤΦ ΓΑΤΟ. Ф. 156. On. 1. 1753 г. Д. 112. Л. 1-2 об.

678

ГАСО. Ф. 24. Оп. 2. Д. 1097. Л. 19 об.-21, 54.

679

ГАСО. Ф. 24. On. 1. Д. 71. Л. 3-7.

680

ГАСО. Ф. 29. On. 1. Д. 14. Л. 59.

681

Никитина С. Е. Устная традиция… С. 104-105.

682

УрГУ. Шатровское собр. 179р/1149. Л. 35.

683

Там же. Л. 35 об.-34 об.

684

Мизеров М. И., Скалозубов Н. Л. К вопросу о народной медицине… С. 258-274.

685

Петров В. П. Заговоры. С. 97; Токарев С. А. Религиозные верования… С. 124-133.

686

Мизеров М. И., Скалозубов Н. Л. К вопросу о народной медицине… С. 239.

687

Там же. С. 239-240. – Комментарий к именам дочек Ирода сделан М. И. Мизеровым и Н. Л. Скалозубовым. Им же принадлежит другое объяснение именам, встречающимся в таких заговорах: Кашлея – простой бронхиальный кашель, Душлея – одышка, например, при пороках сердца, Сонлея – коматозное состояние при заболеваниях мозга, тиф и проч., Сипея – сифилис, изменяющий голос, Пухлея – водянка, Зублея – мучительная зубная боль, Теглея – рвота, Харлея – чахотка с обильным выделением мокроты, Желтея – желтуха, Укуша – укусы змеи или бешеной собаки, Стяглея – судороги (Там же. С. 240; См. также: Громыко Μ. М. Дохристианские верования… С. 92-96).

688

Мизеров М. И., Скалозубов Н. Л. К вопросу о народной медицине… С. 240-241.

689

ПОКМ. 1197/20. – В том же лечебнике помещено весьма радикальное средство против трясавиц – источника лихорадки, легендарных дочерей Ирода: «отрясавиц напиши на бумаге “акфекатуга лефитутай”; пиши на трех жеребьях, по жеребью на день. На третий день будеши здрав». Очевидно, магические слова служили здесь таким же заклинанием, как и упоминание христианских святых в других заговорах.

690

Мизеров М. И., Скалозубов Н. Л. К вопросу о народной медицине… С. 255.

691

Петров В. 77. Заговоры. С. 103-104.

692

Там же. С. 100-105.

693

УрГУ. Шатровское собр., 179р/1149. Л. 182. – Цитируемый здесь памятник – епитимийник XVIII в., бытовавший в старообрядческой среде, служит своего рода энциклопедией «народного варианта» православия.

694

УрГУ. Собр. филологов, 20р/441. Л. 188 об.-189.

695

Указом императрицы Анны Иоанновны от 20 мая 1731 года предписывалось казнить колдунов через сожжение (См.: Покровский Η. Н. Материалы по истории… С. 116).

696

Бажов 77. 77. Публицистика. Письма. Дневники. Свердловск, 1955. С. 49.

697

УрГУ. Красноуфимское собр. 63р/302. Л. 11-12.

698

Подробнее о «тайной силе» в преданиях рабочих Урала см.: Кругляшова В. 77. Жанры несказочной прозы уральского горнозаводского фольклора. Учебное пособие по спецкурсу для филологических факультетов. Свердловск, 1974.

699

См.: Бажов 77. 77. Публицистика… С. 49.

700

Послания блаженного Игнатия, митрополита Сибирского и Тобольского, изданные в Православном собеседнике. Казань, 1855 . С. 13.

701

Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1862. Т. 8. С. 219-222.

702

Покровский Η. Н. Тарское «противное» письмо 30 мая 1722 г. // Культурное наследие Древней Руси. М., 1976. С. 412-417.

703

Покровский Η. Н. Антифеодальный протест… С. 56-59, 121-125.

704

Елеонская А. С. Гуманистические мотивы в «Отразительном писании» Евфросина // Новые черты в русской литературе и искусстве (XVII – начало XVIII в.). М., 1976. С. 269-276.

705

УрГУ. Красноуфимское собр., 153р/1267. Л. 298-300.

706

Там же. Л. 301 об.-302.

707

Покровский Η. Н. Антифеодальный протест… С. 196-209, 281-284. См. также: ΓΑΠΟ. Ф. 297. Он. 1. Д. 1115. Л. 216-230; Д. 1118. Л. 236-240.

708

Злобина И. В., Пихоя Р. Г. Семья на Урале… С. 131-144.

709

Этнография русского крестьянства Сибири. XVIII – середина XIX в. М., 1981.

710

В пять лет мальчики ездили верхом и гоняли скот на водопой, в восемь управляли лошадью при пашне и бороньбе, с четырнадцати косили и молотили, пахали землю и работали топором (См.: Пермский сборник. Повременное изд. М., 1859. Кн. 1. Ч. 3. С. 19, 33).

711

Громыко Μ. М. Трудовые традиции русских крестьян Сибири. (XVIII – первая половина XIX в.) Новосибирск, 1975.

712

«..ежели на пробовальнике когда сядет глатко, изсера красновата и к концу остро, яко игла или проволока, то оная поспела; буде же на пробовальнике сядет горбовато и при ломании имеет в себе черные пятнышки и медного цвету не покажет, то оная ещё не чиста и имеет в себе железо; а когда пристанет к пробовальнику кудревато и ноздревато, то в ней еще много серы и неспела…» (Геннин В. И., де. Описание уральских и сибирских заводов… С. 413).

713

Геннин В. И., де. Описание уральских и сибирских заводов…С. 389.

714

Пензин Э. А. Школы при горных заводах Урала в первой трети XVIII в. (По документам местных органов горнозаводского управления) // Общественно-политическая мысль дореволюционного Урала. Свердловск, 1983. С. 70, 75.

715

Козлов А. Г. Творцы науки и техники на Урале. XVIII – начало XX в. Биографический справочник. Свердловск, 1982. С. 30-32, 153-154.

716

Дмитриев А. А. Федот Алексеевич Волегов. Очерк его жизни и переписка // Пермский край. Пермь, 1895. Τ. 3. С. 122-175.

717

Смышляев Д. Материалы для биографий замечательных местных деятелей. А.Е. Теплоухов // Пермский край. 1891. Τ. 1. С. 285-291.

718

Громыко Μ. М. Трудовые традиции… С. 30.

719

УрГУ. Невьянское собр. 24р/356. Л. 8 об.

720

УрГУ. Красноуфимское собр. 63р/302. Л. 11-12.

721

См., например, описание подробностей смертей Лжедмитрия, над телом которого, по слухам, бесы играли как скоморохи: «многие люди слышали в полуношное время, …над окаянным его телом велие плясание и бубны и свирели и протчая бесовская игралища…» (РИБ. 1891. Τ. 13. Стб. 831. См. также: Успенский Б. А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Художественный язык средневековья. М., 1982. С. 216, 229).

722

УрГУ. Красноуфимское собр. 53р/302. Л. 11.

723

Обстоятельное исследование понятия «самовластие» в истории общественной мысли феодальной России см.: Клибанов А. И. Реформационные движения… С. 333-350.

724

УрГУ. Шатровское собр. 99р/877. Л. 1.

725

Там же. 45р/91. Л. 3 об.-4 об.

726

УрГУ. Невьянское собр. 48р/380. Л. 11.

727

Елеонская А. С. Гуманистические мотивы… С. 263-276.

728

УрГУ. Невьянское собр. 24р/355, в 4-ку, 15 л., скоропись, 1837 г. (с прибавлениями до 1863 г.). Состав: л. 1. «Выписки. Нъравоучение разговоров. 1837 года. Марта 20 дня»; л. 2-5 об. «Разговор между книжником и малчиком»; л. 6-13. «Беседа трех святителей»; л. 13 об.-15. «Достопаметности. Невьянской завод построен казной…»

729

Перетц В. Н. …Выставка массовой русской литературы XVIII века. Путеводитель. Л., 1934. – В настоящее время – в ИРЛИ (Собр. В. Н. Перетца. № 508), «Разговоры между мальчиком и книжником», в 8-ку, 22 л., полуустав, несколько листов в начале, середине и конце рукописи утрачены. Непосредственное знакомство с рукописью вынуждает передатировать её серединой XIX в., судя по бумаге, на которой сборник написан.

Другие списки: ИРЛИ. Северодвинское собр. № 292/2. 1919, в 4-ку, 45 л., полуустав, скоропись. В составе сборника: л. 1 чистый; л. 2-2 об. «Чти Читьминею. Паисия ученик шел путем с жидовином…»; л. 3-14 об. «Иже во святых отца нашего Афанасия Александрийского ко Антиоху началнику, о множайших и нужных вопросах… Вопрос 72. Мнозем сущим на земли господне слово страшно является глаголющее…»; л. 15-20. «Список с предела священнаго собора блаженных отцев и страдалцев бывшаго области Куржецкой…»; л. 20 об. «Книга златая матица, лист 76. Аше кто напишет образ господа нашего…»; л. 21-24. «Ведомо буди и о сем. О соглашенных. История христианской церкви. Курс III, IV. Составил Евгаф Смирнов…»; л. 24-26. «История вкратце от божественных книг собрания. 1. Царь некий славен и Богат зело, и светел, и велик на всю вселенную…»; л. 26 об.-ЗО. «О табаке. Велзеул бесовский жизнь с рогами, с хвостом и опаленными крылами…»; л. 30 об.-35. «Разговор между книжником и мальчиком»; л. 36-36 об. «Выписано ис Патерика Египетского Преподобнаго отца нашего Кирила Философа, пророчество о последнем времени…»; 36 об.-37. «Архиерей и иерей и вей клирики, не должны пренебрегать прочитывать обычных последовании…»; 37 об.-40 об. «Августин епископ Гипонский. Град Гиппон во Африце на берегу морском лежит…»; л. 41-41 об. «Понеже три чина суть моления есть…»; л. 42-43. Выписки о браке, карандашом: «Подобает ведати. Вопрос во времени антихриста ис пророков или из апостолов или от святых отец никто не писал, что браку не будет…»; л. 43 об.-44. Пословицы, поговорки; л. 44 об. Карандашом: «Вопрос. Кий грех есть тяхчайши всех. Ответ. Аще яко же рече апостол, больше всех злых братоненавидение и немилосердие…»; л. 44 об.-45 об. «Послание духовному сыну», датировано 28 ноября 1919 (7428) г.; л. 45 об.-72. Запись о молении 5 июня 1922 (7430) г. в «новом строении».

См. также: ИИФиФ. 14/83, конец XIX в., в 8-ку, 18 л., полуустав и скоропись. Состав: л. 1-7. Выписки о последнем времени из Кирилловой книги, Ефрема Сирина, книги старчества и др.; л. 7-12. «Беседа трех святителей»; л. 12-17 об. «Разговор между книжником и мальчиком»; 17 об. «Еще загатька…»; л. 18. «Поучение Иоанна Златоуста к Христианом гл. 101». – Рукопись была приобретена в г. Тюмени.

730

УрГУ. Невьянское собр. 24р/356. Л. 3 (Нумерация статей в тексте «Разговора между книжником и мальчиком» здесь и далее наша. – Р. П.).

731

ИИФиФ. 14/83. Л. 13.

732

ИРЛИ. Севердвинское собр. № 292/2. Л. 31 об.

733

См.: Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 256. – О бытовании в произведениях древнерусской литературы см.: Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка. Л., 1976. С. 228, 229, 235, 236 (сюжеты 910 В, 910, 910 Р, 921, 923, 925). – Ограниченность книжной мудрости стала темой небольшой повести XVIII в., сохранявшейся в старообрядческой рукописной традиции (См.: Малышев В. И. Неизвестная повесть конца XVIII в. о хвастливом книжнике // Русская литература. 1964. № 1. С. 97-99). Сюжет этого произведения – посрамление книжника, привезшего с собой целый корабль книг. Оно совершается вследствие чудесных явлений, возникавших на берегу моря, истолкованных игуменом монастыря.

734

УрГУ. Невьянское собр. 24р/356. Л. 3-3 об.

735

Ключевский В. О. Очерки и речи. Второй сборник статей. Пг., 1919. С. 248.

736

Белявский Μ. I Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е. И. Пугачева (Формирование антикрепостнической мысли). М., 1965. С. 314-315.

737

Н. И. Новиков и его современники. Избранные сочинения. М.; Л., 1961 С. 179. – Напомним также знаменитое место из «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева: «Я взглянул окрест себя – душа моя, страданиями человечества уязвлена стала. Обратил взоры во внутренность мою – и узрел, что бедствии человека происходят от человека» (Радищев А. Н. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 227).

738

Н. И. Новиков и его современники. С. 180.

739

УрГУ. Невьянское собр. 24р/356. Л. 4.

740

Н. И. Новиков и его современники. С. 219.

741

Пихоя Р. Г. Книжно-рукописная традиция Урала XVIII – начала XX в. (К постановке проблемы) // Источники по культуре и классовой борьбе феодального периода. Новосибирск, 1982. С. 113.

742

Мартынов И. Ф., Осипова Л. Н. Библиотека уральского горнозаводчика XVIII в. Н. А. Демидова // Из истории духовной культуры дореволюционного Урала. Свердловск, 1979. С. 69, 71, 72.

743

Малышев В. И. Усть-Цилемские рукописи XVII-XIX вв. исторического, литературного и бытового содержания // ТОДРЛ. 1961. Τ. 17. С. 563-564.

744

Н. И. Новиков и его современники. С. 206-207.

745

Опубликовано: Пихоя Р.Г «Архивная революция»: Двадцать лет спустя. Часть 1. Архивы для России. 1990-1991 // АЕ за 2007-2008 годы. 2012. С. 3-36.

746

Вошли, как помнится, следующие положения:

• подчинение органов государственного управления образованием и наукой непосредственно Президенту РСФСР;

• при формировании чрезвычайного бюджета РСФСР на II полугодие 1991 г. предусмотреть выделение для сферы образования необходимых средств с учетом повышения заработной платы работникам учреждений образования и дополнительных затрат на питание и другие виды обеспечения учащихся, воспитанников и студентов в связи с ростом цен;

• внести предложения в Верховный Совет РСФСР об освобождении учреждений, предприятий и организаций системы образования от всех видов налогов, сборов и пошлин и направлении этих сумм на развитие научной и учебной деятельности, укрепление материально-технической и социальной базы образовательных учреждений», радикальном повышении стипендий студентам и аспирантам, оплаты государством расходов на обучение российских студентов за рубежом.

747

Подробнее см.: Книги старого Урала / [Р. Г. Пихоя, А. Г. Мосин, Н. А. Мудрова, Η. П. Парфентьев, А. Т. Шашков. Сост. и науч. ред. Р. Г. Пихоя; Предисл. Η. Н. Покровского]. Свердловск, 1989.

748

В 1957 г. был создан Центральный государственный архив РСФСР – единственный центральный архив в ведении России, составленный на основе фондов ликвидированных или реорганизованных на рубеже 50-х – 60-х гг. министерств РСФСР Историческая часть этого архива начиналась с 1917 г.

749

Авторами «Правил» были Б. В. Альбрехт, Г. Г. Бакалинская, 3. П. Иноземцева, К. М. Казакевич, С. И. Касперская, В. Г. Комлев, О. Н. Панченко, Н. А. Петросова, В. А. Савин, Л. И. Сесина, В. И. Соляникова, Τ. Е. Шабанова.

750

Батурин Ю. М., Федотов М. А., Энтин В. Л. Гласность и архивы: вариант законодательного решения // Вестник Академии наук СССР. 1989. № 10. С. 74-86.

751

Россия: Государственная символика. Опыт законотворчества (XV-XX вв.) // СА. 1991. № 1. С. 14-16.

752

О том, почему и как не приняли Конституцию на II съезде, см.: Зезина Μ. Р. и др. Человек перемен. Исследование политической биографии Б. Н. Ельцина / Μ. Р. Зезина, О. Г. Малышева, Ф. В. Малхозова, Р. Г. Пихоя. М., 2011. С. 236-239.

753

Материалы «круглого стола» были опубликованы в различных периодических изданиях (Герасимова Н. Двуглавый орел: взгляд справа и слева // Ленинские искры. 1991. 21 марта. № 12; Корякин Р. Двуглавый орел: прерванный полет // Союз. 1991. Март. № 13; Монахов В., Сапрыков В. Герб и флаг: какими им быть? // Народный депутат. 1991. № 5; Двуглавый орел: снова в полете? Какой быть государственной символике России? // Родина. 1991. № 5. С. 44-47).

754

Вилинбахов Г. В. Государственный герб России, 500 лет. СПб, 1997. С. 51-53.

755

Активное участие в организации работы по созданию новой российской геральдики принимал участие сотрудник Роскомархива В. Н. Сапрыков-Саминский. Ему принадлежат публикации по местной геральдике России (См., например: Сапрыков В. Н. Государственная символика регионов России. М., 2004).

756

Авторами альтернативного проекта Закона СССР «Об архивах» были Ю. М. Батурин, Б. С. Илизаров, А. Б. Каменский, М. А. Федотов, Э. И. Ханпира, О. В. ГЦемелева, В. Л. Энтин

757

Резкая критика инициативного проекта содержится в анонимной статье, изданной в журнале – органе Главархива СССР Советские архивы (См.: Об инициативном проекте Закона СССР «Об архивном деле и архивах» // СА. 1991. № 1. С. 17-27).

758

Основанием для датировки служит экземпляр «инициативного авторского проекта», подписанный 7 июня 1989 г.

759

Об инициативном проекте… С. 19.

760

Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. М.,1990. № 30. [Док.] 420.

761

Росахив. Текущий архив.

762

Росахив. Текущий архив. – Особо отмечу. Начальник Главархива СССР Ф. М. Ваганов прямо утверждал право собственности союзных республик на часть документов центральных архивов СССР.

763

Рос архив. Текущий архив.

764

2 марта 1991 г. С. Г. Лущиков был назначен министром юстиции СССР.

765

Рос архив. Текущий архив.

766

Встреча с руководителями архивных ведомств в Главархиве СССР // СА. 1991. № 4. С. 4.

767

Там же. С. 4-5.

768

Встреча с руководителями архивных ведомств в Главархиве СССР. С. 6-7.

769

Там же. С. 7-8.

770

Там же. С. 8.

771

В Карелии, Туве, Чечне, в Волгоградской, Новосибирской, Костромской, Сахалинской, Ростовской, Магаданской, Ивановской, Астраханской, Архангельской областях.

772

Докладная записка начальника отдела формирования Архивного фонда Российской Федерации Г. Г. Бакалинской от 20 октября 1992 г. (См.: Росархив. Текущий архив).

773

О подготовке проекта этого Указа см.: Тюнеев В. 77. В августе 1991 года. О приеме партархивов в ведение государственных архивных органов // ОИ. 2011. № 3. С. 85-90.

774

URL: kremlin.ru/acts/bank/142

775

URL: kremlin.ru/acts/bank/140

776

Тюнеев В. П. В августе 1991 года… С. 85-99.

777

Рос архив. Текущий архив.

778

Рос архив. Текущий архив.

779

Процитирую записки помощника И. В. Сталина Б. Бажанова, относящиеся к 20-м гг. «Несколько слов об «особой папке». В моем кабинете находился несгораемый сейф, единственный ключ от которого был у меня. В сейфе хранились особо секретные постановления Политбюро, которые должны были быть известны только членам Политбюро. Члены ЦК, которые хотели бы с ними ознакомиться, должны были просить на это разрешения Политбюро, и только с этого разрешения я мог показать им соответствующее постановление. Надо сказать, что за все время моей работы в Политбюро такого случая не было» (URL: lib.ru/MEMUARY/BAZHANOW/stalin.txt_with-big-pictures.html).

780

Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории. Краткий путеводитель. Фонды и коллекции, собранные Центральным партийным архивом / Под ред. Ю. Н. Амиантова, В. П. Козлова (гл. ред.), О. В. Наумова, 3. Н. Тихоновой. М., 1993. С. V-XI.

781

Постановление Совмина РСФСР от 12 октября 1991 г. № 532 «О Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ) и Центре хранения современной документации (ЦХСД)».

782

Росахив. Текущий архив.

783

В разгар этих событий в моём кабинете раздался звонок. Звонил президент Федерального архива ФРГ проф. Фридрих Каленберг, который рассказал, что российский прецедент с архивами КПСС был использован им в бундестаге для обоснования необходимости передачи архивов СЕПГ на государственное хранение.

784

О развитии архивного дела в РСФСР. Постановление Совета министров РСФСР // ОА. 1992. № 1. С. 3-4.

785

Роскомархив проводит совещания // ОА. 1992. № 1. С. 8.

786

Подробнее см.: Тюнеев В. П. В августе 1991 года… С. 86-87.

787

Эта эпопея продолжалась десятилетия. Эстафету «дурного патриотизма» подхватил дальневосточный губернатор Е. Кондратенко, уверявший, что для архива будет отведено здание бывшего Морского штаба, доказывавший Контрольному управлению Президента, что всё будет готово в ближайшее время… О достоверности сведений, сообщённых губернатором, свидетельствует то, что перемещение архива было закончено, кажется, только в декабре 2011 (!) года, и не в здание Морского штаба, а в помещение на улице Алеутской…

788

Грачев А. С. Дальше без меня… Уход Президента. М., 1994. С. 48-51.

789

Союз можно было сохранить. Белая книга: Документы и факты о политике М. С. Горбачева по реформированию и сохранению многонационального государства / Сост. О. Н. Пучкова и др. Общ. ред. А. Б. Вебер и др.; Авт. предисл. А. Б. Вебер, А. С. Черняев. М., 1995. С. 256.

790

Совещание руководителей органов управления архивным делом суверенных республик по вопросу организации архивного дела в новых условиях государственного устройства страны // ОА. 1992. № 1. С. 18.

791

Совещание руководителей… С. 19-20.

792

НИЦКД СССР – научно-исследовательский центр космической документации.

793

Совещание руководителей… С. 21-22.

794

Там же. С. 22.

795

Это положение не соответствовало действительности. Государственный архив Советской армии, военно-исторический архив, архив древних актов, военно-морской архив – эти центральные архивы к этому времени уже объявили о желании перейти в структуру Роскомархива.

796

Совещание руководителей… С. 26.

797

Всесоюзный институт документоведения, делопроизводства и архивного дела

798

Совещание руководителей… С. 28.

799

Опубликовано: Пихоя Р. Г. «Архивная революция»: Двадцать лет спустя. Часть 2. Архивы в России. 1992-1993 // АЕ за 2009-2010 годы. 2013. С. 3-25.

800

URL: normative.kz/view/311

801

URL: https://www.lawmix.ru/abro/10244

802

URL: www.e-cis.info/page.php?id=20615

803

Рос архив. Текущий архив.

804

Указ Президента Российской Федерации от 29 декабря 1991 г. // Приватизация. Полный пакет документов. В 2-х ч. М., 1992. Ч. 1. С. 10-11.

805

Обратите внимание на ведомственный номер документа. Это было 8-е (!) по счёту распоряжение нового правительства Ельцина-Гайдара.

806

Указ Президента РСФСР от 28 ноября 1991 г. № 242 «О реорганизации центральных органов государственного управления РСФСР».

807

Андреева Л. С., Бакалинская ГГ О пересмотре отраслевого состава источников комплектования Архивного фонда Российской Федерации // ОА. 1992. № 3. С. 240-244.

808

URL: http://pravo.gov.m/proxy/ips/?docbody=&nd= 102022020

809

Подробные записи об организации приёма-передачи партийных архивов см.: Тюнеев В. 77. В августе 1991 года… С. 23-25.

810

Петров Н. Десятилетие архивных реформ в России // Индекс. 2001. № 3. URL: http://www.index.org.ru/joumal/14/petrovl401 .html

811

КГБ СССР был официально упразднен 22 октября и 3 декабря 1991 г. вместо него была создана Межреспубликанская служба безопасности СССР, в январе 1992 г. – Министерство безопасности, объединившее ряд структур бывшего КГБ и Министерства внутренних дел, затем его сменила Федеральная служба контрразведки (с декабря 1993 г.), а за ней – Федеральная служба безопасности (с апреля 1995 г.).

812

Архивная реформа: проблемы, пути развития (расширенное заседание коллегии Роскомархива) // ОА. 1992. № 3. С. 3-14.

813

Закон «Об оперативно-розыскной деятельности в Российской Федерации» (в ред. от 2 июля 1992 г. N 3181-1 и от 8 июля 1992 года N 3246/1-1) и «О федеральных органах государственной безопасности» от 8 июля 1992 года.

814

Бельгина Л. Ж, Ларина В. Г., Химина Н. И. Научно-справочный аппарат в бывших партийных архивах: состояние и перспективы развития // ОА. 1994. № 5. С. 3-10.

815

Мироненко С. В. Презентация: Центр хранения современной документации // ОА. 1992. № 3. С. 3.

816

Летом 1992 г. мне пришлось выступать перед специалистами в Институте российской истории о том, какие новые фонды и документы стали доступны исследователям. Из зала раздался недовольный голос: «К вам в архив не попасть! Как ни приду, там всегда двери закрыты!». На мой вопрос – «а вы куда приходите? – последовал ответ: «как куда? Как всегда, со стороны улицы Горького!»

Для справки. Двери в старое здание партийного архива, выстроенное архитектором С.Е. Чернышовым в 1925-1927 гг., со стороны ул. Горького были закрыты в 1984 г., когда главный вход был открыт со стороны ул. Пушкинской в связи с появлением нового громадного здания архива ЦК КПСС…

817

В 1992-1993 гг. заместитель руководителя Роскомархива В. И. Абрамов и начальник отдела сохранности Л. С. Шатенштейн едва ли не круглые сутки занимались организацией ремонтов бесчисленных прорывов и протечек.

818

Цены в России. Статистический сборник. М., 1996. С. 124.

819

Рос архив. Текущий архив.

820

Там же.

821

Распоряжение Правительства РФ от 10 ноября 1992 г. № 2067-р.

822

ΓΑΡΦ. Ф. 114. On. 1. Д. 126.

823

См.: Цены в России. С. 86-87.

824

Росархив. Текущий архив.

825

URL: http://pravo.gov.m/proxy/ips/?docbody=&nd= 102018987&rdk=&backlink= 1

826

Рос архив. Текущий архив.

827

Там же.

828

Некрасов А. С., Данилина М. В. Валютные поступления от экспорта российских углеводородов: факторы и зависимости // Проблемы прогнозирования. 2004. № 5. С. 28.

829

Черненков К. Г. Международные проекты российских архивистов // Всероссийская научно-практическая конференция «Архивоведение и архивное дело в России (1991-2005 гг.): осмысление пройденного». Москва, 19-20 апреля 2006 г. URL: http://www. msarchives.m/evants/conferences/1991_2005_txt/chernenkov.shtml

830

См., например: Буковский В. К. Московский процесс. М., 1996.

831

См., например: Афанасьев Ю. Н. Архивная «Березка»: Оказывается, из нашей истории можно качать валюту // Комсомольская правда. 1992. 23 мая.

832

Хочу выразить свою признательность и уважение моим коллегам – Чарлзу Палму, директору Гуверовского архива, профессорам Теренсу Эммонсу (Стэнфордский университет), Яне Хоулетт (Кембриджский университет), принимавшим участие в этом проекте.

833

Ульяницкий К. Б. Информационные ресурсы зарубежных архивов в микрофотокопиях ГАРФ (1956-2000-е гг.): архивоведческое исследование. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2011.

834

См.: Черненков К. Г. Международные проекты российских архивистов…

835

Росархив. Текущий архив.

836

Указ Президента Российской Федерации от 30 сентября 1992 г. «О структуре центральных органов федеральной исполнительной власти».

837

Росархив. Текущий архив.

838

URL: http://base.garant.ru/101533/

839

Вилинбахов Г. В. Государственный герб России… С. 51-57.

840

Сделаю заметку для расплодившихся товарищей разнообразной политической ориентации, пытающихся доказать поддельный характер этих документов. Подлинники хранятся: РГАСПИ. Ф.17. Оп. 166. Д. 621. Л. 130-134.

841

Подробный и тщательный анализ значения этого закона был проведен в ст.: Артизов А. Н. и др. Основы законодательства Российской Федерации об Архивном фонде РФ и архивах: идеи, принципы, реализация // ОА. 1993. № 6. С. 3-8.

842

Опубликовано: Пихоя Р. Г. «Архивная революция»: двадцать лет спустя. Часть 3 // АЕ за 2011 год. 2014. С. 4-22.

843

Если бы не удалось принять Закон в Верховном Совете, то его принятие уже в Государственной Думе могло бы затянуться на годы.

844

Постановление ВС РФ от 07.07.1993 N 5342-1 «О порядке введения в действие Основ законодательства Российской Федерации об Архивном фонде Российской Федерации и архивах» // ОА. 1993. № 5.

845

URL: http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&nd=102025808&rdk=&backlink=1

846

Как спасали документы Верховного Совета: Интервью с В. А. Еремченко // ОИ. 1994. № 1. С. 3-6.

847

См.: http://www.gks.m/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/publications/ catalog/docl 270707126016

848

См.: http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/pubHcations/ catalog/docl 270707126016

849

См.: Закон «О системе государственной службы» (от 27 мая 2003 г. № 58-ФЗ)»; «О государственной гражданской службе Российской Федерации» (от 27 июля 2004 г. № 79-ФЗ).

850

Росархив. Текущий архив.

851

Считаю необходимым высказать благодарность помощнику Президента А. И. Корабелыцикову, который способствовал тому, что вопрос о финансировании Росархива был поручен Контрольному управлению Администрации Президента, Минфину и Минэкономики.

852

Росархив. Текущий архив.

853

Необходимо отметить, что этот порядок финансирования федеральных архивов сохраняется до настоящего времени.

854

URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/7067

855

На многих документах 30-х – начала 50-х гг. есть сталинская резолюция: «В мой архив».

856

Документы, созданные Секретариатом ЦК и отделами аппарата ЦК, поступали в 7-й сектор Общего отдела ЦК КПСС.

857

Рос архив. Текущий архив.

858

Хочу отметить, что у архивной службы сложились конструктивные отношения с руководством архива Президента – с А. В. Коротковым и А. С. Степановым.

859

Рос архив. Текущий архив.

860

Подробный анализ истории трофейных архивов в СССР проведён Патрицией Кеннеди Гримстед (См, в частности: Grimsted Р. К. Trophies of War and Empire: The Archival Heritage of Ukraine, World War II, and the International Politics of Restitution. Camb., 2001).

861

Это автоматически осложнило отношения архивной службы с Международным советом архивов, рухнули договорённости о международном участии в реконструкции Российского государственного архива в Петербурге.

862

Цит. по: Пляйс Я. Р. Россия ищет «новую силу» // Обозреватель-Observer. 1997. № 5-6.

863

Опубликовано: Пихоя Р. Г. Расходный материал «строительства социализма». Судьба зауральского крестьянства (на материалах семьи Ельциных) // Социальная политика и социальное партнерство. 2010. № 12. С. 54-68.

864

Преображенский А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVIII века. М., 1972. С. 78-81.

865

Словцов П. Историческое обозрение Сибири. СПб., 1844. Кн. 2. С. 250. – Урожайность сам-7 – сам-10 в Шадринском и Камышловском уездах означает, при обычной норме высева по 2 центнера семян на один гектар урожайность составляла от 14 до 20 центнеров с гектара.

866

Зырянов А. Н. Промыслы в Шадринском уезде Пермской губернии // Труды Вольного экономического общества. СПб, 1868. Т. 3. Вып. 1. С. 12-38.

867

Очерки истории старообрядчества Урала и сопредельных территорий. Екатеринбург, 2000. С. 109. – В Буткинской слободе и сёлах, её окружавших, произошли массовые самосожжения староверов в середине XVIII в. (См.: Покровский Η. Н. Антифеодальный протест… С. 235, 237, 242).

868

Панов Д. А. Поколенные росписи крестьянских родов Ельциных и Старыгиных. 1996. Рукопись. С. 2-4 // Собрание Уральского Центра Б. Н. Ельцина; Адрес-календарь и памятная книжка Пермской губернии на 1905 год. Пермь, 1905. С. 74.

869

Обычная для отечественной архивистики проблема – «макулатурные кампании», помноженные на экспертизы ценности документов, когда массово уничтожались кажущиеся неважными массовые источники, усугубляется при исследовании семьи Ельциных тем, что в XX в. село Басмановское постоянно меняло свою административную подчинённость. На 1918 год с. Басмановское было центром Басмановской волости Шадринского уезда Пермской губернии, в июле 1919 г. – в Шадринском уезде Екатеринбургской губернии. В конце 1923 г. Шадринский уезд был упразднён, и часть его территории вошла в состав Шадринского округа Уральской области. Часть бывшей Басмановской волости вошла в Буткинский район. Село Басмановское стало центром Басмановского сельсовета Шадринского округа Уральской области. Постановлением ВЦИК от 17 января 1934 г. Уральская область разделена на три – Свердловскую, Челябинскую и Обско-Иртышскую, и село Басмановское вошло в Окуневский район Челябинской области. В октябре 1938 г. село Басмановское, уже в составе Буткинского района, было передано Свердловской области. Позже Басмановское вместе с Буткой стало частью Талицкого района Свердловской области. Для историков и архивистов это означает, что актовые документы о крестьянской семье Ельциных за сравнительно короткий период, связанный с осуществлением политики коллективизации, оказались как минимум в трёх областях – Свердловской, Курганской, Челябинской, а также в Казани, Перми, Березниках и ряде московских архивов (См.: Административно-территориальное деление Курганской области (1917-2004 гг.) Курган, 2005. С. 10-12, 14; РСФСР. Административно-территориальное деление на 1 января 1972 г. М., 1972. С. 291).

870

ГАСО. Ф. 203. Он. 1. Д. 388. Л. 28.

871

Заслуживает быть отмеченным, что и волостной старшина, и его заместитель (кандидат), волостной заседатель, 8 волостных судей были неграмотны (ГАСО. Ф. 203. On. 1. Д. 388. Л. 44 об.-45 об.).

872

ГАСО. Ф. 203. Он. 1. Д. 388. Л. 19-22 об.

873

Материалы по районированию Урала. Екатеринбург, 1923. Τ. 4. С. 4.

874

С этого времени фамилия Ельцыны стала писаться в документах как Ельцины.

875

По подсчётам новосибирского исследователя Л. М. Горюшкина, с посевом от 4 до 9 десятин насчитывалось 35,1% крестьян, с посевом 9 и более десятин – 26,7% (Горюшкин Л. М. Сибирское крестьянство на рубеже двух веков. Конец XIX – начало XX в. Новосибирск, 1967. С. 161).

876

ГАСО. Ф. Р.-718. On. 1. Д. 14.

877

Литвин А. Л. Ельцины в Казани. Казань, 2006. С. 24-26.

878

ШГАКО. Ф. P-209. On. 1. Д. 329. Л. 363-365.

879

Там же. Оп. 2. Д. 51. Л. 79. См. также: Автобиография Н. И. Ельцина. 22 марта 1953 г. // Коллекция документов Уральского центра Б. Н. Ельцина.

880

ШГАКО. Ф. P-209. On. 1. Д. 73. Л. 46-46 об.

881

Там же. Д. 205. Л. 309-310.

882

Там же. Л. 143

883

Там же. Д. 329. Л. 24-27 об.

884

ШГАКО. Ф. Р-209. Оп. 2. Д. 51. Л. 66-67 об.

885

Личный листок по учету кадров Н. И. Ельцина. 11 октября 1948 г. // Коллекция документов Уральского центра Б. Н. Ельцина.

886

Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации 1927-1932 гг. / Соредактор и сост. В. П. Данилов. М., 1989; Данилов В. П. Коллективизация сельского хозяйства СССР // История СССР. 1990. № 5; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939. Документы и материалы / Соредактор и сост. В. И. Данилов. М., 1998-2003. Τ. 1-3; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939. Документы и материалы / Соредактор и сост. В. И. Данилов. М., 1999-2004. Т. 1-5.

887

Контрольные цифры хозяйства Урала на 1928-1929 гг. Свердловск, 1929. С. 17.

888

Конъюнктурный обзор хозяйства Урала за 1927-28 год. Свердловск, 1928. С. 1-2, 19.

889

Гущин Н. Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928-1934 гг.): Методы, этапы, социально-экономические и демографические последствия. URL: memorial.krsk.ru/ Articles/1996Guscshin/02.htm

890

ЦДООСО. Ф. 4. On. 7. Д. 221. Л. 17-21.

891

ШГАКО. Ф. P-209. On. 1. Д. 674. Л. 81.

892

Там же. Л. 83.

893

Там же. Л. 132-133.

894

См.: Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б) 1923-1938 гг. М., 2007. Τ. 3. С. 83-118.

895

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. Изд. 11-е. М., 1947. С. 292-293.

896

Трагедия советской деревни… М., 2000. Τ. 2. С. 15.

897

Трагедия советской деревни… М., 2000. Т. 2. С. 144.

898

ЦДООСО. Ф. 4. Оп.7. Д. 445. Л. 103

899

Там же. Оп.8. Д. 54. Л. 104-107.

900

Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства РСФСР. М., 1930. № 3. Ст. 34.

901

История колхозного права: Сборник законодательных материалов СССР и РСФСР 1917-1958 гг. М., 1959. Т. 1. С. 163.

902

ШГАКО. Ф. P-209. On. 1. Д. 806. Л. 91-95.

903

Там же. Оп.З. Д. 93. Л. 59.

904

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 8. Д. 241. Л. 2-7.

905

Сведения об отправке кулацкой ссылки по Шадринскому округу см.: ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 8. Д. 101. Л. 14.

906

ГАСО. Ф. Р.-2266. Оп.1. Д. 1373. Л. 11-14.

907

Colton Т. Yeltsin. A Life. N.Y., 2008. Р. 20.

908

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 8. Д. 492. Л. 1 об.

909

Там же. Д. 104. Л. 30.

910

Там же. Д. 135. Л. 4-6.

911

Трагедия советской деревни… Т. 2. С. 473-474.

912

Трагедия советской деревни… М., 2001. Τ. 3. С. 319-320.

913

Документов, непосредственно сообщающих о высылке, пока не выявлено. Подробности о ссылке были получены Б. Минаевым в интервью с Н. И. Ельциной (См.: Минаев Б. Б. Н. Ельцин. М., 2010).

914

То есть и о сосланных Игнате и Анне Ельциных и Василии и Афанасии Старыгиных – дедов и бабушек новорождённого Бориса Ельцина.

915

ЦДООСО. Ф. 4. Он. 9. Д. 53. Л. 19.

916

Там же. Л. 19 об.

917

Там же. Л. 20 об.

918

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 9. Д. 53. Л. 21-21 об.

919

Там же. Л. 22.

920

Там же. Л. 22 об. – Сведения комиссии Фейгина полностью подтверждаются спецсводками ОГПУ на лето 1931 г.: жилья нет, спецпереселенцев размещают в овощехранилища, кирпичные сараи, еды нет, едят траву, кору, древесину, охрана пьянствует, насилует, грабит спецпереселенцев (См.: История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х – первая половина 50-х годов. М., 2004. Τ. 5. С. 156-160).

921

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 9. Д. 53. Л. 53 об.

922

Литвин А. Л. Ельцины в Казани. С. 26.

923

История сталинского ГУЛАГа… Τ. 5. С. 124-127.

924

Эта тема была подробно исследована в кн.: Литвин А. Л. Ельцины в Казани. С. 22-62.

925

Беломорско-Балтийский канал им. Сталина. История строительства / Под ред. М. Горького и др. М., 1934. С. 582.

926

Литвин А. Л. Ельцины в Казани. С. 53-57.

927

Aron L. Yeltsin. A revolutionary life. N.Y., 2000. Р. 6.

928

Шаламов В. Галина Павловна Зыбалова // Шаламов В. Собрание сочинений в 4-х т. М., 1998. T. 2. С. 307-320.

929

Так, в соответствии с приказом ГУЛАГа № 190736 о применении зачётов рабочих дней в лагерях (30 июня 1931 г.), уголовникам, выполняющим нормы, 3 дня ссылки засчитывались за 4, а раскулаченным – 4 дня за пять (См.: История сталинского ГУЛАГа… М., 2004. Т. 3).

930

Беломорско-Балтийский канал им. Сталина. История строительства. С. 604.

931

Частично опубликовано: Пихоя Р. Г. Вождь как бренд // Московские новости. 2003. 4 марта.

932

Правда. 1939. 21 декабря.

933

1953 год. Между прошлым и будущим. М., 2003. С. 20.

934

Волкогонов Д. А. Сталин. М., 1996. Τ. 2. С. 597-598.

935

Цит. по: Разгадка тайны смерти Сталина // URL: inosmi.ru/untitled/20030305/172915.

936

РГАНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 24. Л. 2.

937

Последняя «отставка» Сталина / Публ. А. Чернева // Источник. 1994. № 1. С. 106-111.

938

Наше Отечество. Опыт политической истории. М., 1991. Т. 2. С. 443.

939

РГАНИ. Ф. 2. On. 1. Д. 25. Л. 1-10.

940

Там же. Л. 2.

941

РГАНИ Ф. 5. Оп. 26. Д. 49. Л. 34-35.

942

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 423. Л. 1-2.

943

ГА РФ. Ф. 9401. Д. 1299. Л. 247. См. также: Новый курс Л. П. Берии / Публ. А. И. Кокурина, А. И. Пожарова // Исторический архив. 1996. № 4. С. 132-164.

944

Секретарь ЦК Поспелов, заместитель председателя комитета партийного контроля Комаров, секретарь ЦК Аристов и кандидат в члены Президиума ЦК Шверник.

945

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 288. Л. 78-83.

946

АП РФ. Рабочая запись заседания Политбюро. 1983. 12 июля. С. 22-25.

947

Историческое сознание: состояние, тенденции развития в условиях перестройки (результаты социологического анализа). Информационный бюллетень. М., 1991. № 1 (Ю).

948

Опубликовано: Пихоя Р. Г. Источники по истории заговора против Хрущева // Источниковедение и краеведение в культуре России: Сб. к 50-летию служения Сигурда Оттовича Шмидта Историко-архивному институту. М., 2000. – Хочу обратить внимание на две важные публикации, появившиеся после выхода этой статьи: Постников А. В. Документы федеральных архивов о смене руководства СССР в октябре 1964 г. (источниковедческий анализ). Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2005; Никита Хрущев. 1964. Стенограммы Пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост.: А. И. Артизов и др. М., 2007.

949

Этот вопрос специально исследовался мною в кн.: Пихоя, Советский Союз. С. 165-223.

950

Хрущевские времена / Запись И. А. Барсукова // Неизвестная Россия. М., 1992. Вып.1; «Собирая грибы», решали судьбу Хрущева (Интервью с И. Месяцевым) // Аргументы и факты. 1995. № 43.

951

Никита Хрущев. 1964…

952

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 260. Л. 22-170.

953

Никита Хрущев. 1964… С. 85-107.

954

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 260. Л. 159-170.

955

На Пленуме должны были быть рассмотрены только организационные вопросы – перевод Л. И. Брежнева с должности Председателя Президиума Верховного Совета СССР на пост «второго» секретаря ЦК КПСС и назначении А. И. Микояна на вакантную должность Председателя Президиума.

956

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 360. Л. 42.

957

Как снимали Н. С. Хрущева. Материалы пленума ЦК КПСС. Октябрь 1964 г. / Публ. С. А. Мельчина, Ю. В. Сигачева, А. С. Степанова // Исторический архив. 1993. № 1. С. 18.

958

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 260. Л. 159-170.

959

Никита Хрущев. 1964… С. 154-160.

960

АП РФ. Ф. 3. Оп. 30. Д. 260. Л. 6.

961

О Комитете партийно-государственного контроля см.: Пихоя, Советский Союз. С. 218-223, 227.

962

Можно также допустить, что машинистка сознательно использовала знак ” и игнорировала ѣ. Это могло бы стать косвенным свидетельством того, что, во-первых, печатал человек преклонного возраста, привыкший так печатать в 20-х – 30-х гг.; во-вторых, этот человек, сохранивший старые особенности передачи текста, уже давно не печатал важные документы.

963

В середине 90-х гг. мне удалось побеседовать с В. Е. Семичастным, который был в 1964 г. Председателем КГБ СССР и ближайшим сторонником А. Н. Шелепина. Владимир Ефимович подтвердил, что этот материал готовил по его заданию аппарат КГБ, а для сохранения секретности перепечатывали итоговый документ две машинистки – пенсионерки, прежде работавшие в КГБ.

964

Александров-Агентов А. М. От Коллонтай до Горбачева. Воспоминания дипломата, советника А. А. Громыко, помощника Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко и М. С. Горбачева. М., 1994. С. 127-130.

965

Там же. С. 127.

966

В. И. Поляков в 1962 г. был назначен заведующим отделом сельского хозяйства ЦК КПСС и секретарём ЦК, отвечающим за сельское хозяйство. До этого работал в Правде, а с 1960 г. был главным редактором газеты Сельская жизнь.

967

Доильных аппаратов, рекламировавшихся Хрущёвым.

968

Речь идет об американском предпринимателе Арманде Хаммере, председателе корпорации «Occidental Petroleum».

969

А. Д. Сахаров, академик.

970

Никита Хрущев. 1964… С. 225-226.

971

См.: Постников А. В. Документы федеральных архивов… С. 20.

972

Как снимали Н. С. Хрущева… С. 4-5.

973

Нельзя не вспомнить, что именно этот аргумент сам Хрущёв использовал летом 1957 г., на июньском пленуме ЦК против своих политических противников – Молотова, Маленкова и Булганина.

974

Стенограмма октябрьского (1964) пленума ЦК опубликована: Как снимали Н. С. Хрущева… С. 5-19.

975

Суслов выступал основным докладчиком на июньском и октябрьском (все – 1957) пленумах ЦК «против антипартийной группы» и против маршала Жукова.

976

Как снимали Н. С. Хрущева… С. 16-17.

977

Опубликовано: Pichoja R. Dwie solidarnosci: socjalistyczna i polska // Zeszyty Historyczne. Paryz, 2000. N 132. S. 192-207.

978

АП РФ. № П210/11. 1980. 25 августа.

979

АП РФ. № П213/38. 1980. 3 сентября. Постановление Политбюро ЦК КПСС «О тезисах для беседы с представителями польского руководства».

980

АП РФ. Рабочая запись заседания политбюро. 1981. 29 октября.

981

АП РФ. Рабочая запись заседания политбюро. 1981. 31 октября.

982

Были приняты два постановления Секретариата ЦК КПСС – 4 октября и 22 декабря 1980 г. – «О некоторых дополнительных мерах по контролю за распространением польской печати в СССР».

983

Постановление Секретариата ЦК КПСС от 28 ноября 1980 г. «О временном сокращении туристского обмена между СССР и ПНР».

984

АП РФ. Рабочая запись заседания политбюро. 1981. 22 января.

985

Там же. 2 апреля. С. 6.

986

Там же. С. 8.

987

АП РФ. Рабочая запись заседания политбюро. 1981. С. 10.

988

Там же. 9 апреля. С. 2-3.

989

Там же. С. 3-4.

990

АП РФ. № Π7/ΥΙΙ.

991

АП РФ. Рабочая запись заседания политбюро. 1981. 4 июня. С. 11.

992

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 84. Д. 855. Л. 43-44.

993

АП РФ. Рабочая запись заседания политбюро. 1981. 29 октября. С. 7.

994

Там же. 10 декабря. С. 532.

995

Ю. В. Андропов был одним из самых последовательных сторонников вторжения в Чехословакию в августе 1968 г. и в Афганистан в декабре 1979 г. (Подробнее см.: Пихоя, Советский Союз. С. 289-291, 299, 349-350).

996

Пихоя, Советский Союз. С. 365-368.

997

Пихоя, Советский Союз. С. 532.

998

Там же. С. 535.

999

АП РФ. Рабочая запись заседаний политбюро. 1981. 10 декабря.

1000

Восленский М. Номенклатура. L., 1990. С. 13

1001

О номенклатуре см.: Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 197-209. О составе и численности высшего слоя номенклатуры см.: Пихоя, Советский Союз. С. 5-7.

1002

Сталин И. В. Сочинения. М., 1947. Т. 5. С. 209.

1003

Эта тема исследована в кн.: Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2001.

1004

Подробнее см.: Гайдар Е. I Смуты и институты. Государство и эволюция. СПб., 2010. С. 217-239.

1005

Технология вытеснения путём репрессий «красных директоров» и замены их образованными техническими специалистами на материалах Магнитогорского металлургического комбината исследована в кн.: Кучер В. Н. Магнитка – это навсегда. М., 2003. 4.1. – Любопытно, что подобная тенденция действовала во всех сферах государственного регулирования. В исторической науке, в частности, это разгром так называемой «школы Покровского», Института красной профессуры и возвращение к преподаванию и научной работе ещё недавно репрессированных профессиональных историков дореволюционной выучки.

1006

Джилас М. Лицо тоталитаризма. С. 198.

1007

«Мы располагаем самыми лучшими кадрами». Записки о послевоенном устройстве армии // Источник. 1996. № 2. С. 149 (Старая площадь. Вестник Архива Президента Российской Федерации).

1008

«Чистки» в измененных формах, то ослабевая, то усиливаясь, продолжали оставаться неотъемлемой частью номенклатурного способа управления вплоть до 1980-х гг. – до времени управления Ю. В. Андропова и М. С. Горбачёва.

1009

Подробнее см.: Осокина Е. Цена «большого скачка» Кризисы снабжения и потребления в годы первых пятилеток // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. М., 1997. Τ. 1. С. 205-243; Дэвис Р. У, Хлевнюк О. В. Отмена карточной системы в СССР (1934-1935 годы) // ОИ. 1999. № 5; Попов В. 77. Сталин и проблемы экономической политики после Отечественной войны. (1946-1953). М., 2002. С. 34-103.

1010

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 89. Д. 212. Л. 81.

1011

ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 92. Д. 110. Л. 68.

1012

Нилов А. Цеховики. Рождение теневой экономики: [Записки подпольного миллионера]. СПб, 2006.

1013

См.: Закон РСФСР от 25.07.1962 «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс РСФСР».

1014

Замечу – далеко не всегда эти связи объяснялись коррупционной заинтересованностью. Иногда они порождались элементарной производственной необходимостью, решение которой обычными путями было крайне затруднено, а иногда и невозможно.

1015

АП РФ. Рабочая запись заседания Политбюро. 1983. 31 мая. С. 13-14.

1016

Н. К. Байбаков, тогда заместитель Председателя Совмина СССР, председатель Госплана СССР.

1017

Н. В. Талызин, тогда заместитель Председателя Совмина СССР, представитель СССР в Совете экономической взаимопомощи.

1018

Стерлигов А. Опальный генерал свидетельствует. Канцелярия предательства. М., 1992. С. 5.

1019

Гуров В. Красная мафия. М., 1995. С. 60.

1020

В этом же ряду оказалось так называемое «хлопковое дело», ряд процессов против заместителей министров, связанных с внешней торговлей, которые велись при Черненко и Горбачёве.

1021

Подробнее см.: Гайдар Е. Т. Долгое время. Россия в мире: очерки экономической истории. М., 2005; Пихоя Р. Г. Советской Союз… С. 408-450.

1022

Пихоя, Советский Союз. С. 453.

1023

Цит. по: http://www.tadviser.m/index.php/CTaTM:HcT0p^_ra3np0Ma.

1024

Постановление Совмина СССР от 18.11.1989 N 1011 «Об утверждении Устава Государственного газового концерна “Газпром”». Цит. по: URL: http://www.bestprayo.ru/sssr/ gn-normy/j4a.htm

1025

Важной вехой на пути создания новых собственников в СССР стало принятие Советом Министров СССР Постановления от 15 октября 1988 г. N 1195 «О выпуске предприятиями и организациями ценных бумаг».

1026

ГА РФ. Ф. 10026. on. 1. Д. 1263. Л. 44.

1027

Кирсанов Р. Г. Перестройка. «Новое мышление» в банковской системе СССР. М., 2011. С. 231.

1028

Бергер М. Первые банки, или происхождение денег // Известия. 1995. 11 апреля. N 66.

1029

Кирсанов Р. Г. Перестройка… С. 14.

1030

АП РФ. Рабочая запись заседаний Политбюро. 1988 г. С. 370-371.

1031

АП РФ. Рабочая запись заседаний Политбюро. 1988 г. С. 158-211.

1032

Едва ли не единственный случай обсуждения – в 1990 г. на III Внеочередном Съезде народных депутатов СССР скандала с продажей через кооператив «Антей» дюжины новеньких танков. По мнению ряда депутатов, эту сделку курировал лично председатель Совмина СССР Н. И. Рыжков и его заместители.

1033

Статья подготовлена на основе доклада, сделанного автором на заседании Научного совета Института российской истории РАН в январе 2003 г.

1034

Прогностическая функция исторической науки была проанализирована Μ. Г. Вандалковской на основании изучения работ русских историков-эмигрантов (См.: Вандалковская М. Г. Историческая наука российской эмиграции: «евразийский соблазн». М., 1997; Её же: Историческая мысль русской эмиграции. 20-30-е гг. XX в. М., 2009).

1035

Эта проблема имеет значительную и разнообразную историографию.

1) Прежде всего, это история исторической науки в СССР. Особые заслуги у Научного совета по проблеме «История исторической науки», Группы по изучению истории исторической науки Института истории АН СССР и её преемников, в том числе Комиссии по изучению истории исторической науки. Уже в первом сборнике «История и историки», изданном в 1965 г., в статьях Г. Д. Алексеевой и Л. В. Ивановой были поставлены проблемы и введены в научный оборот новые сведения (См., в частности: Алексеева Г. Д. Создание центров советской исторической науки и их деятельность в 1918-1923 гг. // История и историки. Историография истории СССР. М., 1965. С. 90-116; Иванова Л. В. Коммунистические университеты и их роль в подготовке историков-марксистов в 1918-1929 гг. // Там же. С. 117-145; 50 лет советской исторической науки. Хроника научной жизни / Сост. А. И. Алаторцева, Г. Д. Алексеева. М., 1971; Алаторцева А. И. Советская историческая периодика. 1917 – середина 1930-х гг. М., 1989). Из работ последнего десятилетия хочу отметить публикации А. И. Артизова, исследовавшего судьбы людей, принадлежавших к так называемой «школе Покровского» (См, в частности: Артизов А. Η. М. И. Покровский: финал карьеры – успех или поражение? // ОИ. 1998. № 1, 2).

2) Исследование процесса формирования феодализма в Древней Руси. Историографический аспект этой проблемы – практически неотъемлемая часть большинства монографических работ по этой теме

3) Анализ историографической ситуации в контексте развития общественной мысли, эволюции идеологии СССР в конце 20-х – первой половине 30-х гг. Это стало возможным благодаря новым источникам, введённым в научный оборот в последние десять лет (См.: Зеленое М. В. Аппарат ЦК РКП (б) – ВКП (б), цензура и историческая наука в 1920-е годы. Нижний Новгород, 2000).

1036

Сошлюсь только на работы С. Ф. Платонова, В. И. Бенешевича, Π. Г. Виноградова, Д. М. Петрушевского, А. С. Лаппо-Данилевского, И. И. Павлова-Сильванского и др.

1037

Слонимский А. Г. Катастрофа русского либерализма. Прогрессивный блок накануне и во время Февральской революции 1917 года. Душанбе, 1975. С. 14.

1038

Веселовский С. Б. Дневники. 1915-1923, 1944 годов // ВИ. 2000. № 9. С. 114-133.

1039

Кожинов В. Судьба России: вчера, сегодня, завтра. М., 1997. С. 97.

1040

Цит. по: Зайдель Г., Цвибак М. Классовый враг на историческом фронте. Доклады Г. Зайделя и М. Цвибака о Тарле и Платонове и их школах и прения на объединенном заседании института истории при Ленинградском отделении Коммунистической академии и Ленинградском отделении общества историков-архивистов. Л.; М., 1931. С. 215. См. также: Покровский Μ. Н. Контрреволюция за 4 года. М., 1922; Его же. Марксизм и особенности исторического развития России. Сборник статей 1922-1925 гг. Л., 1925; Протоколы совещаний наркомов просвещения союзных и автономных республик. 1919-1924 гг. М., 1985.

1041

Покровский Μ. Н. О научной работе коммунистов в области общественных наук // Коммунистическая революция. 1927. № 5. С. 22.

1042

О создании партийных учебных заведений подробнее см.: Алексеева Г. Д. Создание центров советской исторической науки…

1043

Любопытно, что именно Викторову будет поручено возглавить первый (секретный) отдел Библиотеки Академии наук во время проведения печально знаменитого «дела академиков» (См.: Зеленое М. В. Аппарат ЦК РКП (б) – ВКП (б)… С. 397-398).

1044

О программном кризисе см.: Иванова Л. В. Коммунистические университеты… С. 117-145.

1045

Бухарин Н. И. Борьба за кадры. М.; Л., 1926. С. 60-67.

1046

Протоколы Ш-го Всесоюзного съезда совпартшкол. Стенографический отчет. М., 1924. С. 158.

1047

Покровский Μ. Н. Историческая наука и борьба классов. М.; Л., 1933. Вып. 1. С. 29.

1048

Пашуто В. I Историки-эмигранты в Европе. М., 1992. С. 13; Пивовар Е. И. и др. Россия в изгнании. Судьбы российских эмигрантов за рубежом / Е. И. Пивовар, Е. И. Алдюхова, А. М. Бегидов, Т. Л. Владимирская, О. А. Грибенчикова. М., 1999. С. 302.

1049

Академическое дело 1929-1931 гг. СПб., 1993. Вып. 1. С. 60.

1050

Виппер Р. Кризис исторической науки. Казань, 1921. – Отметим, что Р. Випперу и прежде был свойственен интерес к вопросам методологии (См., в частности: Виппер Р. Очерки теории исторического познания. М., 1911).

1051

Покровский Μ. Н. Профессор Р. Виппер о кризисе исторической науки // Под знаменем марксизма. 1922. № 3. С. 33-36.

1052

Указатель работ Государственной Академии истории материальной культуры имени Н. Я. Марра, изданных в 1921-1935 гг. / Сост. А. Ф. Добрынин. М.; Л., 1936.

1053

См., в частности: Известия Императорской Академии наук по Отделению русского языка и словесности. СПб., 1852-1863; Известия Отделения русского языка и словесности Импператорской Академии наук. СПб. – Пг. 1896-1916. Т. 1—21; Известия Отделения русского языка и словесности Российской Академии наук. Пг. – Л., 1917-1927. Т. 22-32; Известия по русскому языку и словесности Академии наук СССР. Л., 1928-1930. Т. 1-3; Летопись занятий Археографической комиссии. СПБ. – Пг. – Л., 1861-1929. Вып. 1-35; РИБ. СПб. – Пг. – Л., 1872-1927. Т. 1-39; Академия наук Союза Советских Социалистических Республик за десять лет. 1917-1927. Л., 1927.

1054

См.: Троцкий И. Обзор статей по русской истории в издании Академии наук СССР // ИМ. 1927. Τ. 5. С. 220-224.

1055

См: Памятники истории старообрядчества XVII в. Кн. 1. Вып. 1 // РИБ. 1927. Т. 39.

1056

См.: Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Изд. 2-е. Л., 1926-1928. Т. 1. Вып. 1-3.

1057

Бартольд В. В. История культурной жизни Туркестана. Л., 1927.

1058

Зеленое М. В. Аппарат ЦК РКП (б) – ВКП (б)… С. 376-377.

1059

Там же. С. 359-360.

1060

Вернадский Г. В. Русская историография. М., 2000. С. 336-337.

1061

Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. С. 60-61.

1062

Список публикаций Д. М. Петрушевского см.: Кругиинская А. А. Дмитрий Моисеевич Петрушевский. Указатель трудов и важнейших дат его научной деятельности // Средние века. М.; Л., 1946. Вып. 2. С. 405-414.

1063

Петрушевский Д. М. Очерки из экономической истории средневековой Европы. М.; Л., 1928.

1064

Косминский Е. А. Дмитрий Моисеевич Петрушевский // Средние века. Вып. 2. С. 9.

1065

Зеленое М. В. Аппарат ЦК РКП (б) – ВКП (б)… С. 359-360.

1066

Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. С. 60-61.

1067

Наличие противоречий внутри этого направления и неизбежные внутренние конфликты сути дела не меняют. Политико-методологическое единство «школы Покровского» сохранялось (Подробнее см.: Чернобаев А. А. «Профессор с пикой», или Три жизни историка Μ. Н. Покровского. М., 1992).

1068

Грацианский Η. П. Речь, произнесенная на торжественном заседании института истории 20-го декабря 1925 года // Ученые записки института истории РАНИОН. М.; Л., 1929. Вып. 3. С. 14; …Каталог изданий РАНИОН 1926-1930. М., 1930. – К проблеме природы феодализма Петрушевский обращался многократно (См. публикации по этой проблеме: Петрушевский Д. М. Феодализм и натуральное хозяйство. Критический очерк. Пг., 1917; Его же. Феодализм и современная историческая наука // Из далекого и близкого прошлого. Сборник …в честь пятидесятилетия научной жизни Н. И. Кареева. М., 1923. С. 110-120; Его же. Редакция и предисловие к кн.: Вебер М. Аграрная история древнего мира. Пг.; М., 1925).

1069

Петрушевский Д. М. Очерки из экономической истории… С. 13. – Его рассуждения о «государственном социализме» были настолько меткими, что у власти хватило ума на десятилетия (!) замалчивать их, вывести из контекста критики взглядов Петрушевского.

1070

Диспут о книге Д. М. Петрушевского // ИМ. 1928. Т. 8. С. 79-128.

1071

Зеленое М. В. Аппарат ЦК РКП (б) – ВКП (б)… С. 360.

1072

Покровский Μ. Н. «Новые течения» в русской исторической литературе // ИМ. 1928. Т. 7. С. 3-17.

1073

Покровский М. Институт истории и задачи историков-марксистов. (Речь на заседании, посвященном открытию Института истории при Комакадемии, 18 ноября 1929 года) // ИМ. 1929. Т. 14. С. 2-12.

1074

Труды Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов. 20/XII-1928 – 4/1-1929. М., 1930. Т. 1-2.

1075

Покровский Μ. Н. Предисловие // Труды Первой Всесоюзной конференции… Т. 1. С. IX.

1076

Труды Первой Всесоюзной конференции… Вып. 2. С. 344.

1077

Чернобаев А. А. «Профессор с пикой»… С. 204.

1078

Сведения об этой кампании хранятся в фонде «Всесоюзный ЦК нового алфавита при Президиуме ЦИК СССР. 1926-1937» (ГА РФ. Ф. Р-7544), а также в фонде «Государственный учёный совет Наркомпроса РСФСР. 1919-1933» (ГА РФ. Ф. А-298).

Возможные последствия латинизации вполне предсказуемы – вся письменность, все книги, напечатанные до введения латинских шрифтов, оказались бы «неправильными», «устаревшими» и, следовательно, потенциально вредными.

1079

Проблемы «латинизации русского алфавита» / Публ. подгот. В. Денисов // Источник. 1994. № 5. С. 107-112.

1080

См.: Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. С. ΧΧ-ΧΧΙ; Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б) – КПСС. 1922-1991. М., 2000. Τ. 1. С. 52-64.

1081

Академия наук в решениях Политбюро… Τ. 1. С. 57.

1082

Киров С. М. Избранные статьи и речи. М., 1937. С. 351-361.

1083

Академическое дело. 1929-1931 гг. Вып. 1.

1084

Марксистская историография официального направления немедленно отрапортовала серией обличительных публикаций против Платонова и его подельников (См.: Фридлянд Ц. Очередные задачи марксистской исторической науки // Бюллетень Заочно-консультационного отделения Института красной профессуры. 1930. Март. № 4; Пионтковский [С.] А. Великорусская буржуазная историография последнего десятилетия; Прения по докладу // ИМ. 1930. Τ. 18-19. С. 157-176; Рубинштейн Н. Классовая борьба на историческом фронте. Иваново-Вознесенск, 1930; Пионтковский С. А. Буржуазная историческая наука в России. М., 1931.

1085

Зайдель Г., Цвибак М. Классовый враг…

1086

Зайдель Г., Цвибак М. Классовый враг… С. 7, 79, 193-194, 204.

1087

ИМ. 1931. Τ. 21.

1088

Цит. по: Артизов А. Η. Μ. Н. Покровский: финал карьеры… // ОИ. 1998. № 2. С. 13-21.

1089

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898-1954. 7-е изд. М., 1954. Ч. 3. С. 22.

1090

Трагедия советской деревни… М., 1999. Τ. 1. С. 63; Τ. 2. С. 788.

1091

Там же. Τ. 3. С. 571.

1092

Иванов-Разумник Р. В. Писательские судьбы. Тюрьмы и ссылки / Вступ. ст., сост. В. Г. Белоуса. М., 2000. С. 70-73.

1093

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1935. С. 445.

1094

Зайдель Г., Цвибак М. Классовый враг… С. 103.

1095

Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. 1919-1952. М., 2001. Τ. 2. С. 120.

1096

Чернобаев А. А. «Профессор с пикой»… С. 186.

1097

Там же. С. 193-194.

1098

Ким М. 77. Коммунистическая партия – организатор культурной революции в СССР. М., 1955. С. 247-248.

1099

См.: И. В. Сталин – «О статье Энгельса “Внешняя политика русского царизма”» – и идеологическая подготовка к мировой войне / Подгот. публ. М. В. Зеленов // ВИ. 2002. № 7. С. 3-40.

1100

См.: И. В. Сталин – «О статье Энгельса…».

1101

Подробнее см.: Очерки истории исторической науки. М., 1966. Τ. 4. С. 225-226, 380, 552; Бабичёнко Л. Г. Письмо Сталина в «Пролетарскую революцию» и его последствия // Вопросы истории КПСС. 1990. № 6. С. 94-106; Энтин Дж. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии // ВИ. 1995. № 5-6. С. 151-155; Дунаевский В. А. О письме Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» и его воздействии на науку и судьбы людей // История и сталинизм. М., 1991. С. 284-297; Сахаров А. Н. Дискуссии в советской историографии: убитая душа науки // Советская историография: [Сборник статей / Под общей ред. Ю. Н. Афанасьева]. М., 1996. С. 145-147.

1102

Вскоре после публикации письма Сталина пошла серия покаянных писем историков Института красной профессуры – Η. Н. Ванага, К. Б. Радека, Е. М. Ярославского, А. М. Деборина, К. А. Попова, В. Н. Рахметова, И. Л. Татарова и др. (См.: Артизов А. Н. Николай Николаевич Ванаг. 1899-1937 гг. // ОИ. 1992. № 6. С. 101).

1103

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1946. С. 350-361.

1104

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 923. Л. 33-33 об. См. также: Бабичёнко Л. Г. Письмо Сталина в «Пролетарскую революцию»… С. 99.

1105

О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП (б)». Постановление ЦК ВКП (б) от 14 ноября 1938 г. // ИМ. 1938. № 6. С. 16.

1106

Данилова Л. В. Становление марксистского направления в советской историографии эпохи феодализма // ИЗ. 1965. Τ. 76. С. 86-99; Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX-XV вв. // Новосельцев А. П., Пашуто В. I, Черепнин Л. В. Пути развития феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М., 1972; Сахаров А. Н. Дискуссии в советской историографии… С. 138-140.

1107

Сахаров А. Н. Дискуссии в советской историографии… С. 138.

1108

Адоратский В. Программа по основным вопросам марксизма. Изд. 4-е. М.; Л., 1924. С. 49-60; Алексеева Г. Д. Из истории разработки теоретических проблем в советской исторической науке (20-е – начало 30-х гг. XX в.) // История и историки. Историографический ежегодник. 1971. М., 1973. С. 12.

1109

Разумовский И. 77. Курс теории исторического материализма. Лекции, читанные студентам… М., 1924. С. 210-231.

1110

Дубровский С. М. К вопросу о сущности «Азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. М., 1929.

1111

Письмо Горина Сталину (Цит. по: И. В. Сталин – «О статье Энгельса....... С. 3—40.

1112

См.: Спорные вопросы методологии истории. Дискуссия об общественных формациях / Под ред. Г. Зайделя и др. Л., 1930.

1113

Греков Б. Д. Новгородский дом ев. Софии (Опыт изучения организации и внутренних отношений крупной церковной вотчины). СПб., 1914-1927. Ч. 1-2.

1114

Покровский отмечал «стихийную тягу к марксизму» Б. Д. Грекова, А. Е. Преснякова, С. Н. Чернова (См.: Покровский Μ. Н. «Новые течения»… литературе. С. 4-5).

1115

Спорные вопросы методологии истории… С. 176.

1116

Горская Н. А. Б. Д. Греков // Историки России. Биографии. М., 2001. С. 596.

1117

Греков Б. Д. Энгельс и проблема родового строя у восточных славян // Вопросы истории доклассового общества. Сборник статей к пятидесятилетию книги Фр. Энгельса «Происхождение семьи, частности и государства». М.; Л., 1936. С. 691-710.

1118

Арциховский А. В. Социологическое значение эволюции земледельческих орудий // Труды социологической секции Института археологии и искусствознания РАНИОН. М., 1927. Вып. 1.

1119

Готье Ю. В. …Железный век в Восточной Европе… М.; Л. 1930.

1120

См. подробнее: Горская Н. А. Борис Дмитриевич Греков // Историческая наука России в XX веке. М., 1997. С. 338-340.

1121

Опубл.: Греков Б. Д. Рабство и феодализм в Древней Руси. М., 1934 (Изв. ГАИМК. Вып. 86).

1122

Цвибак Μ. М. К вопросу о генезисе феодализма в древней Руси // Из истории докапиталистических формаций. Сб. ст. к сорокапятилетию научной деятельности Н. Я. Марра. М.; Л., 1933 (Изв. ГАИМК. Вып. 100). С. 500-544.

1123

См.: Энгельс Ф. Марка // Маркс К. и Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд. Τ. 19; Его же. Франкский период // Там же; Его же. Крестьянская война в Германии // Там же. Τ. 7; Его же. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Там же. Τ. 21; Его же. О разложении феодализма и возникновении национальных государств // Там же.

1124

Я сознательно ухожу от содержательных аспектов споров о соотношении рабовладельческого и феодального компонентов полемики. Об этом существует большая исследовательская литература. Сошлюсь лишь на кн.: Зимин А. А. Холопы на Руси…; Фроянов И. Я. Начала русской истории: Избранное. М., 2001.

1125

Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л., 1934

1126

Там же. С. VII-VIII.

1127

Козлова Л. А. «Без защиты диссертации». Статусная организация общественных наук в СССР. (1933-1935 годы) // Социологический журнал. 2001. № 2. URL: www.NIR. ru/socio/scipubl/sj/sj2-0 lkoz.html

1128

История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1971. Τ. 4. Кн. 2. С. 223.

1129

Пепелина Н. И. Из истории школьного образования в СССР в 1930-х годах: работа над школьным учебником отечественной истории // Вестник Московского государственного гуманитарного университета им. М. А. Шолохова. 2013. № 2. С. 20-23.

1130

Коммунистический университет имени Я. М. Свердлова – высшее учебное заведение ЦИК СССР и ЦК ВКП (б), готовившее кадры идеологов и пропагандистов,

1131

Артизов А. Н. Николай Николаевич Ванаг… С. 104.

1132

На фронте исторической науки. В Совнаркоме СССР и ЦК ВКП (б). М., 1936. С. 12-15.

1133

И. В. Сталин – «О статье Энгельса.......

1134

См.: И. В. Сталин – «О статье Энгельса…».

1135

Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. М., 2001. С. 419. – Зиновьева действительно убрали. Постановлением Политбюро от 16 августа 1934 г. его вывели из редакции Большевика, 16 декабря он был арестован, 20 декабря исключён из партии.

1136

Сталин И. В., Жданов А. А., Киров С. М. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР // Сталин И. В. Сочинения. М., 1997. С. 40.

1137

Там же. С. 42.

1138

Его кандидатура была рассмотрена на Политбюро ЦК ВКП (б) и получила поддержку (См.: Академия наук в решениях Политбюро… Т. 1. С. 168-169).

1139

Подробнее см.: Артизов А. Н. Судьбы историков школы Μ. Н. Покровского (середина 1930-х годов) // ВИ. 1994. № 7. С. 34-48.

1140

Академия наук в решениях Политбюро… Т. 1. С. 222.

1141

Академия наук в решениях Политбюро… Τ. 1. С. 225-226.

1142

1937 год. Институт красной профессуры / Подг. публ. А. Н. Артизов, В. Н. Черноус // История СССР. 1992. № 2.

1143

1937 год. Институт красной профессуры. С. 125.

1144

См.: Маслов Η. Н. Марксистско-ленинские методы историко-партийного исследования. М., 1983.

1145

Курсивом в списке выделены рецензии на публикации Р. Г. Пихоя.

Content

Рудольф Пихоя
Записки археографа

Предисловие

Часть 1 Воспоминания студента истфака УрГУ

Воспоминания студента истфака УрГУ

Часть 2 Очерки по истории покаянной дисциплины домонгольской Руси

Проблема источников для становления древнерусского покаянного права

Возникновение памятников покаянной дисциплины Древней Руси в XI веке

Митрополит Иоанн II как канонист и дипломат

Формирование удельных школ покаянной дисциплины в XII веке Поучения игумена Андреевского монастыря Григория и митрополита Климента Смолятича

Формирование новгородской школы толкования канонического права Канонические ответы новгородского епископа Нифонта и их источники

Новгородский архиепископ Иоанн и изменения в покаянной дисциплине во второй половине XII века

О проблеме епитимийника белгородского епископа Максима

Развитие новгородской практики покаянной дисциплины: правило Аще двоеженец второй половины XII – конца XIII века

Часть 3 Уральская археография

Уральская археографическая экспедиция и изучение истории духовной культуры Урала

Приписки конца XVI века на листах Острожской библии из собрания Уральского государственного университета

В. Н. Татищев и формирование приписной деревни Урала

Отношение к царской власти и социально-утопические представления

К вопросу о мировоззренческих представлениях горнозаводского населения Урала

Часть 4 Архивная революция в России двадцать лет спустя

Архивы для России. 1990-1991 годы

Архивы в России. 1992-1993 годы

Завершение. 1994-1995 годы

Часть 5 Статьи последних лет

Расходный материал «строительства социализма» К вопросу о судьбе зауральских крестьян Ельциных

Как хоронили Сталина, или Жизнь после смерти

Источники по истории заговора против Хрущёва

Политбюро ЦК КПСС и предыстория введения военного положения в Польше: хроника событий

Власть. Номенклатура. Собственность. Об одной из причин распада СССР

Востребованная история. Отечественная историческая наука в 20-30-е годы XX века

Список сокращений

Список научных публикаций профессора, доктора исторических наук Р. Г. Пихои

Примечания