Джулия Энн Лонг

Любви подвластно все

Julie Anne Long

The Legend Of Lyon Redmond

© Julie Anne Long, 2015

© Перевод. А. И. Вальтер, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Глава 1

Первая неделя февраля

«Она выходит замуж. Свадьба намечена на вторую субботу мая».

Девять слов, небрежно нацарапанных на листе бумаги. Он пристально смотрел на них, пока буквы не расплылись в одно неясное серое пятно. Когда же поднял голову, в ушах у него звенело, и он был потрясен – словно и впрямь совершил прыжок сквозь время (для Лайона Редмонда всегда существовала только одна-единственная «она»).

Он на мгновение утратил ощущение пространства и был несколько обескуражен, обнаружив себя на палубе пришвартованного в Плимуте корабля, а не на холмах Суссекса под раздвоенным вязом с вырезанной на коре буквой «О».

Дюжина пар глаз была прикована к нему в терпеливом ожидании приказа. Его команда состояла из тщательно отобранных опытных мужчин и одной женщины – весьма разносторонней взбалмошной мисс Делфинии Дигби-Торн. Эта дама владела множеством языков и отличалась на удивление полезными сценическими способностями. Между собравшимися на судне людьми не было ничего общего, кроме неизвестного происхождения, сомнительной нравственности и непоколебимой преданности ему, Лайону, в отличие, увы, от Оливии Эверси. Однако все они преуспевали, после того как связали с ним свою судьбу. Лайон был достаточно циничен, чтобы понимать: их преданность обусловлена процветанием, которое он им обеспечивал, – но его это нисколько не огорчало.

Слуга в ливрее, доставивший записку, принял молчание Лайона за разрешение удалиться и развернулся, собираясь уйти.

– Стоять! – приказал Лайон.

Сабли, мгновенно выхваченные его людьми, преградили посланцу путь.

– Но я безоружен, – сказал слуга, поднимая руки. – И пришел один, даю честное слово.

Губы Лайона тронула зловещая улыбка, от которой многие непроизвольно мочились в штаны.

– Пока я верю, что ваше слово действительно чего-то стоит, вам нечего опасаться. Я недавно почистил свою саблю и не собираюсь ее пачкать, по крайней мере в ближайшие несколько часов.

Эти слова вызвали смех среди его команды. Слуга робко улыбнулся, а Лайон в раздражении поморщился и тут же понял, что причина тому – стыд: он не имел обыкновения ради забавы запугивать безоружных, не представлявших опасности. Но если вспомнить давние традиции и то, как прежде обходились с теми, кто приносит дурные вести… Возможно, парню очень повезло, что он еще дышит.

– Ваше имя?

– Рамзи, сэр, – ответил слуга.

– Вы в безопасности, пока я полагаю, что вы правдиво отвечаете на мои вопросы, Рамзи.

– Да, сэр, – кивнул слуга, но тут же побледнел: вероятно, уловил скрытую угрозу.

– Кто вас послал, Рамзи?

– Прошу прощения, сэр, но лорд ла Вей сказал, что вы сразу все поймете, когда прочтете записку. Я у него на службе, сэр. – Слуга коснулся серебряного галуна на своей ливрее и добавил: – Я выиграл жеребьевку, когда решали, кто именно отправится к вам.

– Выходит, я был призом, да, Рамзи?.. – протяжно произнес Лайон, вызвав новый взрыв смеха. – Пожалуйста, опишите мне лорда ла Вея.

Слуга наморщил лоб.

– Ну… он довольно крупный джентльмен. Возможно, такой же высокий, как вы, сэр. Он француз и часто размахивает руками, когда говорит. Вот так… – Рамзи взмахнул было руками, но тотчас их опустил, так как люди Лайона предостерегающе схватились за сабли. – В недавней схватке был серьезно ранен, но теперь уже здоров и…

Слуга продолжал, а Лайон внимательно его рассматривал, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки вероломства в его поведении. Ему все было известно об этой схватке и об этом ранении. Он со своей командой наткнулся на истекавшего кровью ла Вея на пристани Хорслидаун в Лондоне. Так что ла Вей перед ним в долгу.

В то же время и сам Лайон был некоторым образом обязан лорду ла Вею и его другу графу Ардмею тем, что остался жив. Они пожертвовали значительной суммой, позволив ему ускользнуть. Но в первую очередь Лайону следовало благодарить за это свою сестру Вайолет. Ради женщин мужчины готовы пойти на такое, чего при иных обстоятельствах никогда бы не сделали, находясь в здравом уме. И никто не знал этого лучше, чем сам Лайон.

– Довольно, – произнес он наконец. – Я вам верю.

Ла Вей славный малый, а Лайон отлично знал, что хороших людей в этом мире не так уж много. К тому же ла Вей единственный человек, кто знал, где найти его в данный момент. Кроме того, он один из немногих, кому были известны все три ипостаси Лайона. Разумеется, и та, что могла привести его на виселицу.

Даже если это послание ловушка, призванная заманить его обратно в Суссекс или в тюрьму, – это уже не имело значения. Ведь теперь Лайон стал человеком, способным избежать любой западни. Но скорее всего ла Вей отправил эту записку, повинуясь долгу чести.

– Лорд ла Вей – прекрасный человек, лучший из всех, кого я знаю, – добавил слуга. – Знаете, он женился на своей экономке, миссис Фонтейн.

– В самом деле? Потрясающее известие! Просто какая-то свадебная эпидемия наблюдается в Суссексе последнее время, не правда ли? – с горечью проговорил Лайон и тяжело вздохнул. – Но где же находится лорд ла Вей в данный момент?

– Полагаю, что он по-прежнему в городке Пеннироял-Грин, в Суссексе, где я его и оставил, – ответил Рамзи. – Видите ли, учитывая, что он недавно женился… В общем, ему очень понравилось это место. Замечательный городок! – воскликнул слуга, просияв.

– Неужели? – произнес Лайон с такой мрачной и горькой иронией, что все члены его команды в удивлении повернулись к нему, широко раскрыв глаза.

Он заставил своих людей встревожиться. Он и сам начинал тревожиться. Потому что впервые за долгие годы не знал, что делать.

Черт бы побрал эту Оливию Эверси! Она перевернула весь его мир с той самой минуты в бальном зале, когда обернулась к нему, улыбнулась и…

Даже сейчас, спустя столько лет, при одном лишь воспоминании об этой улыбке у него перехватывало дыхание.

В последний раз он видел Пеннироял-Грин глубокой ночью почти пять лет назад. А потом стал неустанно метаться по свету. Конечно, не только из-за тех слов, что сказала ему Оливия тогда в темном саду, под проливным дождем. Но именно эти ее слова стали причиной его полного безразличия к собственной судьбе на какое-то время. Тот период его жизни оставил в его душе очень глубокие шрамы, и никто из обитателей Суссекса не видел его с тех пор. Хотя кое-кто определенно пытался…

Губы Лайона тронула едва заметная улыбка, когда он подумал о Вайолет.

Что ж, у него имелся собственный метод получать некоторые сведения о жизни тех, кого оставил. Ему многое пришлось испытать за прошедшие пять лет. Сначала он считал, что все это из-за Оливии, но теперь уже не был в этом уверен. Он пытался изгнать ее из своей жизни. Даже выбросил ее миниатюру. Но, увы, это не сработало.

И сейчас никто на свете не знал – даже его команда, – что это было его последнее плавание. Лайон предпринял столь рискованный рейд в Лондон, чтобы докопаться до сущности некой тайны… И теперь получил ответ. Как ни странно, сюрпризом для Лайона он не стал.

Но Лайон еще не был готов к окончательному решению…

«Ох, Лив…» – подумал он.

Ему вдруг стало трудно дышать; обрывки воспоминаний, а также целые картины прошлого внезапно обрушились на него – отчетливые, как цветные витражи.

Вот Оливия идет по дороге к дому Даффи, а потом вдруг бросается бежать, увидев его, ожидающего под вязом. И лицо ее светится от радости – словно даже секунда без него ей в тягость.

Он всегда вызывал в памяти эту картину в самые мрачные мгновения своей жизни.

А теперь она отдает себя другому мужчине.

Его пальцы невольно сжались, но он сдержался и не разорвал послание.

«Она…». Если ла Вей написал это слово, то, возможно, видел ее, даже говорил с ней. Или же…

Нет, он не мог этого сделать. Не мог, черт возьми!

Эти раздумья положили конец сомнениям. Редмонд сунул послание в карман и проговорил:

– Можете идти, Рамзи. Благодарю вас.

Слуга развернулся… и его словно ветром сдуло с палубы – только серебряные галуны ливреи сверкнули на солнце.

Лайон окинул взглядом свою команду и сказал:

– А мы остаемся в Англии.

Пришло время платить по счетам.

Три недели спустя…

Оливия Эверси вздохнула с облегчением, оказавшись в уютном убежище семейного экипажа на отличных рессорах. Наконец-то у нее появилась возможность побыть в одиночестве – хотя бы на недолгом пути от Сент-Джеймс-сквера до Стрэнда. Возможно, из-за того, что она стала совершенно невыносимой в последнее время, родные позволили ей отправиться одной в мастерскую мадам Марсо.

Они все вместе обсуждали вопрос: следовало ли расшить серебром ее свадебное платье, как у бедняжки принцессы Шарлотты. А может, еще и отделать бисером подол, хотя это обойдется значительно дороже. И разве тогда она не будет «сиять словно ангел» (слова ее матери)? Беседа протекала до нелепости бурно, даже проскальзывали легкие оскорбления, а ее всегда сдержанная и спокойная сестра Женевьева и вовсе хлопнула дверью, вернее – весьма решительно закрыла ее за собой, что свидетельствовало о крайней степени раздражения.

Но через несколько минут, полные раскаяния, они с извинениями бросились друг другу в объятия. Оливия знала, что отличалась вспыльчивым характером; и к тому же каким-то образом ухитрялась пробуждать все худшее в окружающих. Так что она сделала всем одолжение, отправившись к модистке одна, хотя до сих пор так и не решила, как отделать свое свадебное платье.

Неужели никто не заметил иронии в выборе той же отделки, что и у несчастной принцессы Шарлотты? Та вышла замуж за мужчину, которого сама выбрала, а не за того, кого предпочел ее отец! Вскоре после этого она умерла в страшных мучениях при родах, погрузив всю Англию в траур.

Интересно, сколько родителей в Англии использовали Шарлотту в качестве назидательного примера для дочери: мол, видишь, что ожидает тебя, если не будешь слушаться?

Слава богу, Оливия в конечном итоге сделала разумный выбор среди многочисленных поклонников, осаждавших ее все эти годы. И все в семье одобрили ее выбор.

Она выглянула из окошка ландо, катившего среди шумной разношерстной толпы, переполнявшей Стрэнд: бродяги, лоточники, кукольники и воры-карманники сновали среди роскошно одетых мужчин и женщин с безупречным происхождением. Но пестрая разноголосица Стрэнда вполне соответствовала душевному состоянию Оливии. А еще ей нравилась мастерская мадам Марсо, очень нравилась. Это был тихий и спокойный уголок – женский рай. И только из-за многочисленных примерок она иногда чувствовала себя жертвенным тельцом, которого готовили к закланию.

Ох, ей необходимо было приобрести так много всего!.. Шелковое белье и изящные батистовые ночные сорочки. Дорожные и прогулочные платья. Костюмы для верховой езды. Перчатки лайковые и хлопчатые. Чулки шелковые и шерстяные. Бальные платья шелковые и атласные, а также всевозможные шарфы и шали, перья… и прочие украшения. В общем – лавина роскошных нарядов. «Или, возможно, заградительный вал», – подумала Оливия. Потому что отказ от всего этого наверняка вызвал бы у нее ужасное чувство вины. Так что она даже не осмеливалась мечтать о побеге.

И дело не только в чувстве вины. Ведь почти все ее родственники должны были приехать в мае в Пеннироял-Грин, где состоится не только торжественное венчание, но и бал. «Боевое подкрепление» – так она называла всех этих родственников. Не вслух, разумеется.

Оливия, последняя из молодых Эверси, вступавшая в брак, должна была стать женой виконта. Все ее братья были женаты на необычных, выдающихся женщинах, но ни одна из них не отличалась знатностью рода. А вот сестра Женевьева вышла замуж за герцога – к тайной радости и огромному удовлетворению их отца. Потому что тем самым им удалось превзойти Редмондов, заполучивших в зятья всего-навсего графа. Но Женевьева и Фолконбридж венчались скромно, по специальной лицензии. Так что Оливия была последней надеждой семьи на пышную и торжественную церемонию. И она отлично знала, что все, кто ее любил, вздохнут с облегчением только тогда, когда она весело помашет им ручкой из кареты Ланздауна, отправляясь в свадебное путешествие. Конечно, никто не говорил ей ничего подобного, но все родственники пребывали в напряжении. Им не следовало беспокоиться – она совершенно определенно собиралась выйти замуж за виконта.

По книге записей пари в клубе «Уайтс» все представлялось иначе. О как же она устала от этих бездельников, одержимых спорами! Она не желала служить поводом для заключения пари! Но Оливия кое-чему научилась за эти годы. Она прекрасно знала: желать чего-либо и получить желаемое – это совсем не одно и то же. Даже для Эверси.

Тяжело вздохнув, Оливия откинулась на мягкую спинку сиденья, хранившую запах любимого табака ее отца, действующий на нее успокаивающе. Внезапно она вздрогнула и принялась рыться в ридикюле.

– О черт! – Там оказалось всего лишь два шиллинга, не считая мешочка со швейными принадлежностями, визитных карточек в черепаховом футляре и, конечно же, неизменного лоскутка льняной ткани, который она сложила в несколько раз еще в свои шестнадцать и который всегда находился при ней (хотя Оливия старалась этого не замечать).

Вот уже много недель Оливия исполняла своеобразный ритуал – общалась с нищими, обосновавшимися возле мастерской мадам Марсо. Заключалось же это общение в том, что она произносила в их адрес несколько добрых слов, а затем опускала им в кружки несколько монет. Нищие постоянно появлялись в этом месте, несмотря на нескончаемые попытки мадам Марсо их прогнать. Эти люди были неустрашимы как муравьи, знали, где найти средства к существованию, поэтому и искали их у состоятельных женщин, часто посещавших мастерскую модистки. Оливия же, как обычно, хотела дать им побольше, дабы таким образом исполнить свой христианский долг.

Вскоре в поле ее зрения появилась кричащая и сверкающая позолотой вывеска, раскачивавшаяся на цепях. «Мадам Марсо, модистка» – значилось на ней. Оливия выпрямилась и насторожилась. Сегодня на Стрэнде было еще более оживленно, чем обычно. Слышалось даже хоровое пение. Подумать только!

Мелодия была ей незнакома, но песня звучала весело и живо, и Оливия невольно притопывала ногой, ожидая, когда слуга отворит дверцу кареты. Затем, широко улыбаясь, вышла из экипажа.

Перед входом в мастерскую мадам Марсо расположились полукругом мужчины – человек десять. Положив руки друг другу на плечи и ритмично раскачиваясь, они весело распевали во все горло. Еще один человек, по всей видимости «дирижер», руководивший действом, расхаживал перед ними с пачкой листков в руке. Одним из них он размахивал в воздухе и громко кричал:

– Приобретайте превосходную балладу! Всего два пенса! Станьте первым, кто ознакомит своих друзей с песней, которую весь Лондон будет распевать веками!

Весьма интригующее заявление… Ведь одна из популярнейших в Лондоне песен была посвящена Колину, брату Оливии. И подобно самому Колину, избежавшему повешения, эта песня отказывалась умирать.

Годы общественной деятельности и распространения памфлетов по вопросам, близким ее сердцу – искоренение рабства и защита бедных, – побудили Оливию протянуть руку за листовкой.

Мужчина мгновение колебался, но увидев, что протянутая рука обтянута дорогой голубой лайковой перчаткой, позволил девушке взять листок.

– Два пенса, миледи, если хотите взять ее с собой, – сказал он, глядя на Оливию с надеждой.

Но она его не услышала. Оливия в ужасе замерла при виде первой строки на странице: «Легенда о Лайоне Редмонде». У нее перехватило дыхание, и сердце болезненно сжалось. Но худшее было еще впереди.

Ну кто б мог подумать – кого ни спроси, —

Что станет невестой Олив Эверси?

Пойдемте же, парни, со мной, пойдемте со мной!

На ней уж давно все поставили крест,

Но нет, она скоро идет под венец.

Все знали: ее уж ничто не проймет,

Иссохнет она и бесславно умрет.

Разве что Редмонд вернется назад

И пламя давнишней любви разожжет…

У Оливии онемели руки и ноги.

Куда, о, куда же наш Редмонд пропал?

Ну почему он отсюда бежал?

Может быть, он, оседлав крокодила,

Решил прогуляться по омутам Нила?

Иль он, бросая вызов стихии,

Бороздит на чужбине воды морские?

А может, его сожрал каннибал,

Или давно уж он в рай попал?

Неужто мисс Эверси так он страшится,

Что даже в гареме готов схорониться

И нежиться там средь шелков словно шейх?

Ошеломленная прочитанным, Оливия словно окаменела. И все это время хор продолжал петь. Она наконец-то взглянула на певцов. «У кого-то из них очень приятный баритон», – промелькнула дурацкая мысль.

Глава 2

Закрыв глаза – все равно почти ничего перед собой не видела, – Оливия подумала: «Так вот что чувствуешь, перед тем как теряешь сознание». Она никогда еще не падала в обморок.

«Но ведь все это только слова, только слова, только слова», – говорила себе Оливия. Она сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула, и ей стало немного легче.

А хор все еще продолжал петь.

– Так как же, миледи? – Голос мужчины прорвался в ее сознание, и Оливия поняла, что он, видимо, уже не в первый раз к ней обращался. – Миледи, всего два пенса за это замечательное сочинение.

Оливия открыла глаза и тотчас же встретила проницательный взгляд сверкающих карих глаз. Пуговицы на камзоле мужчины едва не отрывались под мощным напором его величественного живота, а из-под касторовой шляпы выглядывали два пучка волос.

– Два пенса?.. В самом деле?.. – пробормотала она. – Весьма впечатляющее произведение. И довольно ловко срифмовано.

Мужчина просиял:

– Это мое собственное сочинение! Говорят, у меня дар. В балладе раскрывается абсолютно все. То есть все то, чем, вероятно, занимался Редмонд за время своего отсутствия. – Мужчина указал на листок. – Я узнал про шейха, крокодилов и прочее на лекции его брата, мистера Майлза Редмонда, известного исследователя.

– Какая ирония, – прошептала Оливия.

– Редмонды – очень образованная и талантливая семья, – с гордостью добавил мужчина, словно являлся их преданным слугой, а заодно и трубадуром, воспевавшим их подвиги.

– Да, верно, – согласилась Оливия. – Скажите, а шейхи действительно… «нежатся»? Видите ли, мне не удалось побывать на лекции мистера Майлза Редмонда.

– Ну… я не могу утверждать это с уверенностью. Признаюсь, здесь я дал волю воображению, а слово «нежиться» – довольно музыкально. Вам так не кажется?

– Да, оно создает определенный образ. Тем не менее… Боюсь, мне придется оспорить первую часть вашего произведения.

Собеседник тут же ощетинился.

– Миледи, на каком основании? Вы что, поэтесса?

– Я Оливия Эверси.

Мужчина замер на мгновение, после чего резко развернулся и, взглянув на хор, яростно взмахнул рукой. Певцы умолкли. Внезапно воцарившаяся тишина казалась оглушающей.

А поэт, сорвав с головы шляпу, прижал ее к сердцу и низко поклонился Оливии.

– Боже мой, неужели это вы?! – воскликнул он. – Очень приятно познакомиться с вами, мисс Эверси. Вы прекраснее весеннего дня.

– У вас определенно особая склонность к преувеличениям, мистер…

– Пиклз.

– Мистер Пиклз, – кивнула Оливия и пристально взглянула на собеседника.

А тот, как ни странно, густо покраснел и пробормотал:

– Простите меня за «Иссохнет она и бесславно умрет». Ведь я писал это… не видев вас ни разу.

– Да, несомненно.

– И я думал, это придает пафос…

– Да, это придает песне определенный драматизм, – согласилась Оливия.

Она вдруг почувствовала, что руки ее были холодны как лед, а в ушах стоял какой-то странный гул. Вероятно, ей следовало присесть. Возможно, даже прилечь.

– Да-да, драматизм, – закивал Пиклз. – Вы очень проницательная женщина, мисс Эверси, – произнес он с робкой улыбкой.

Оливия внезапно вздрогнула – кто-то, подошедший к ней сзади, выхватил злосчастную балладу из ее обтянутых перчаткой пальцев. Она резко обернулась и увидела лорда Ланздауна, своего жениха. В своем безупречном сюртуке от Уэстона, со сверкающими серебряными пуговицами, и в начищенных до блеска гессенских сапогах он выглядел виконтом до мозга костей. И от него, подобно лучам благодатного солнца, исходили дружелюбие и неоспоримая уверенность в себе, столь свойственная титулованным особам.

Оливия радостно улыбнулась ему, но он этого не заметил, так как был всецело поглощен стихотворным кошмаром, который держал в руке. И прямо на глазах лицо его менялось – становилось все мрачнее. Оливия никогда еще не видела его таким, хотя была с ним знакома многие месяцы, прежде чем они официально обручились. Впрочем, она ни разу не упоминала про Лайона Редмонда в разговорах с ним. По правде сказать, она вообще ни с кем о нем не говорила все эти годы. Однако несколько раз прибегала к местоимению «он», когда этого никак нельзя было избежать. Как будто Лайон был всемогущим… Или Вельзевулом.

Да, конечно, подобная нелепая щепетильность казалась смехотворной. И если бы она взяла за обыкновение время от времени произносить его имя в праздной беседе, то оно, возможно, утратило бы свою магическую силу и стало бы просто бессмысленным сочетанием звуков – как всякое другое слово, если достаточно часто его повторять.

С другой же стороны… В ту первую ночь – после того как она танцевала с Лайоном – она долго не могла уснуть, охваченная какой-то странной безымянной радостью… А потом выбралась из постели, схватила листок бумаги и лихорадочно исписала его с обеих сторон его именем – казалось, оно изливалось из глубин ее души как хвалебная песнь. И даже сейчас, спустя столько лет, это имя не утратило ни капли своего могущества.

– Не поставите ли в таком случае ваш автограф на моем сочинении, мисс Эверси? – Теперь мистер Пиклз олицетворял само смирение; вернее – смирение вкупе с коммерцией. – Вполне возможно, эта баллада с вашим автографом сделает меня богатым человеком. Я продам ее в музей Монморанси, где она будет демонстрироваться наряду с костюмом вашего брата, мистера Колина Эверси, тем самым, в котором его едва не повесили.

Проклятье! Она забыла о распоряжении Колина! Оливия тяжело вздохнула.

– Она ничего не станет подписывать, – спокойно произнес Ланздаун, но взгляд его был жестким как кремень. – Я дам вам шиллинг, чтобы вы убрались отсюда и никогда больше не возвращались.

Оливия с удивлением взглянула на жениха. Он все еще не поздоровался с ней, даже не посмотрел на нее, что немного ее обеспокоило и одновременно заинтриговало.

Очевидно, виконт защищал ее честь. И свою, конечно же, тоже.

Но Оливия всегда считала недопустимым, чтобы кто-либо другой говорил за нее. И сейчас Ланздаун впервые позволил себе нечто подобное.

Их взгляды наконец встретились, и она, искренне недоумевая, спросила:

– Какой вред от того, что я это подпишу? Ведь если мистер Пиклз действительно разбогатеет, ему, возможно, не потребуется продавать эти свои листки. И вообще, зачем разочаровывать талантливого человека?

– Мисс Эверси, позвольте вмешаться? – снова заговорил Пиклз. – Если честно… Боюсь, я целиком под властью моей музы, которая, точно полноводная река…

– Тогда сообщите, во что обойдется постройка плотины, – проворчал Ланздаун.

– Мы попросим мадам Марсо принести перо, – сказала Оливия. – Я подпишу листок и оставлю у нее с указанием передать мистеру Пиклзу после моего ухода. Она была уверена, что Ланздаун не сможет устоять перед ее улыбкой, поэтому улыбнулась ему – улыбнулась чарующе и в то же время с вызовом.

Виконт, однако, колебался – словно обдумывал, как изменить ее решение. Глядя на него, Оливия невольно нахмурилась. «Таким вот и будет наш брак, – подумала она. – Бесчисленные обсуждения и переговоры…» При этом оба, конечно же, будут чрезвычайно вежливы и предупредительны, потому что нет на свете более благоразумных и рассудительных людей, чем они. Во всяком случае, ее жених был именно такой. Что ж, это станет истинным утешением после всех тревог, связанных с выходками ее братьев. Те то повисали на шпалерных решетках под окнами замужних графинь, то отправлялись на виселицу, чтобы затем исчезнуть с нее в облаках дыма. Кроме того, женились на своевольных американских наследницах и получали многочисленные ранения во время войны…

К тому же Ланздаун никогда не станет среди ночи бросать камешки ей в окно.

Внезапно перед ней возникло бледное лицо Лайона. Рубашка под дождем облепила его тело, потому что своим сюртуком он укутал ее… Это видение возвращалось снова и снова, и оно стало для нее настоящей пыткой. Сделав над собой усилие, Оливия отбросила его обратно, в темные глубины памяти – отбросила туда, где оно и должно было находиться.

Тут Ланздаун наконец улыбнулся и проговорил:

– Что ж, моя дорогая, если вы так решили…

«Моя дорогая…». Он начал вплетать эти слова в разговор вскоре после их помолвки, а затем стал употреблять все чаще и чаще. Это звучало очень мило и вполне по-супружески, но в то же время вызывало весьма неприятное чувство – ей казалось, что на шее у нее затягивается алмазный ошейник.

А Лайон называл ее «Лив». Он называл ее и по-другому. Называл по-разному. Например – «душа моя». А также – «любовь моя». Он использовал слова с простодушием человека, которого никогда не заставляли страдать. Увы, они оба узнали, какое зло могли причинить слова.

Заставив себя улыбнуться, Оливия сказала:

– Ведь лучше показать всем, как мало нас волнует вся эта чушь, не так ли?

Ланздаун тоже улыбнулся. Сунув мистеру Пиклзу два пенса – Оливия оставила листок у себя, – он насмешливо проговорил:

– А теперь, мистер Поэт, вот вам шиллинг за то, чтобы вы передвинулись с вашим замечательным хором на несколько кварталов дальше.

Мистер Пиклз с радостью принял шиллинг и тотчас увел своих певцов. Виконт же взял невесту под руку и повел к мастерской мадам Марсо. Однако Оливия внезапно остановилась и, высвободив руку, наклонилась к сидевшим у стены нищим. Все они были настолько оборванными и грязными, настолько жалкими, что почти невозможно было отличить одного человека от другого. Оливия взглянула на нищего с повязкой на лице. По всей вероятности, он скрывал какое-то увечье, возможно – полученное на войне. Впрочем, какое это имело значение?

Ее два шиллинга глухо звякнули в одной-единственной кружке.

– Простите, – тихо сказала она, – это все, что у меня есть сегодня… Но этого, возможно, хватит на оплату проезда в почтовой карете до Суссекса. Преподобный Силвейн в Пеннироял-Грин поможет вам найти работу, пищу и, может быть, приют…

Оливия больше ничего не смогла сказать, потому что смрад, исходивший от немытых тел, был совершенно невыносим. Выпрямившись, она поспешно отступила к своему ухоженному жениху. Тот снова взял ее под руку, а нищий с повязкой безмолвно поднял руку, затем медленно опустил – так он обычно благодарил и благословлял Оливию.

Оливия вовсе не была суеверной, но почему-то ей очень хотелось получить это благословение перед посещением мастерской мадам Марсо.

Ланздаун протянул ей свой носовой платок с запахом лавровишневой воды. Прижав его к носу, Оливия с облегчением вздохнула и почему-то вдруг подумала о том, что вскоре ее обязанностью – нет, привилегией – станет вышивание инициалов виконта на уголках его носовых платков. Как на платке, который она хранила в своем ридикюле. На нем тоже были инициалы. И кровь.

Следовало бы сжечь этот платок, как она сожгла листок бумаги, исписанный именем Лайона Редмонда…

– Эти проходимцы, похоже, просто пропьют ваши шиллинги, – тихо проворчал Ланздаун.

– Они могут делать с ними все, что сочтут нужным, – заявила Оливия, возвращая виконту носовой платок.

– Похоже, они не так уж и нуждаются, – заключил Ланздаун.

– В самом деле?.. Просветите меня.

Виконт едва заметно нахмурился, и Оливия поняла, что была слишком уж резка. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, она улыбнулась жениху и с некоторым смущением сказала:

– Ох, давайте начнем снова. Вы простите мою нервозность? Так много ошеломляющих событий, а ведь день только начался… Мне ужасно неловко, что я оказалась такой сварливой мегерой.

– Вас не за что прощать, – поспешно ответил виконт. – Это вы должны меня простить. Я всего лишь сделал безобидное замечание и вовсе не хотел, чтобы оно прозвучало как нотация. И вы ангел, а не мегера. Без сомнения, вы знаете о неимущих гораздо больше, чем я.

– Ох, я новичок по сравнению с миссис Снид.

– Все и во всем выглядят новичками по сравнению с миссис Снид.

Оливия рассмеялась, а жених добавил:

– От всех этих приготовлений к свадьбе даже у адмирала Нельсона расшатались бы нервы. Вы уверены, что не хотите отправиться со мной в Гретна-Грин? – пошутил виконт, но это была лишь отчасти шутка.

– Звучит соблазнительно, но моя мама и мадам Марсо сделают меня вдовой в тот же день, как узнают об этом, – ответила Оливия. – В последнее время у нас в семье было уже несколько венчаний, но все прошли без особой помпы. Думаю, мои родные считают, что теперь-то уж заслуживают пышного торжества.

– Но ведь и мы заслуживаем того же, – с улыбкой заметил виконт. – Сказать по правде, моя мать и сестры тоже требуют пышного торжества. Что ж, моя дорогая… Тогда позвольте мне по крайней мере повести вас выпить чаю у Акермана. Или, может быть, у Туайнинга, когда здесь закончат суетиться вокруг вас с булавками. Ведь именно это делают у портних? – Он кивнул в сторону мастерской и добавил: – Оба эти заведения расположены на Стрэнде, так что мы сейчас совсем рядом. Я узнал, что вы здесь: заехал к вам в особняк и немного побеседовал с вашей матерью и братом, – вот и я… просто надеялся украсть немного вашего времени.

– Прекрасная идея! – воскликнула Оливия. – И, пожалуйста, не рассматривайте это как похищение моего времени. Я охотно дарю его вам. Дарю с огромной радостью!

– Возможно, нам удастся найти у Акермана новую гравюру для нашего городского особняка, – продолжал виконт. – Я хочу, чтобы вы обставили его по своему вкусу, потому что у меня его совсем нет.

«Нашего особняка», – мысленно повторила Оливия слова жениха. Они собирались стать близкими людьми. У нее появится новый дом. Новая обстановка. Новая… кровать. Новая жизнь.

– Не говорите глупости! – Оливия заставила себя улыбнуться. – У вас превосходный вкус, так что не скромничайте. Но со мной будьте осторожны, иначе окажетесь по уши в расшитых шелком подушечках.

– Замечательная перспектива. Не страшно споткнуться в доме, если знаешь, что приземлишься на что-то мягкое.

Оливия рассмеялась.

– Значит, заедете за мной в два часа? К тому времени портниха и ее швеи достаточно меня намучают.

– До скорой встречи, моя дорогая, – сказал виконт, кланяясь. Он повернулся, собираясь уйти, но вдруг споткнулся о ногу нищего, которую тот неожиданно вытянул перед собой.

Ланздаун тихо выругался и зашагал к своему экипажу. Посмотрев ему вслед, Оливия невольно улыбнулась, потом наконец вошла в мастерскую мадам Марсо (французское имя было, конечно же, вымышленным, а лицо этой милой дамы казалось вполне английским).

При виде Оливии модистка радостно захлопала в ладоши, затем присела в почтительном реверансе и тут же в отчаянии заломила руки.

– О, мисс Эверси, я так взволнована! Ведь сегодня мы примеряем ваше свадебное платье! По красоте оно не уступает даже платью принцессы Шарлотты! Но, видите ли, у нас возникли кое-какие затруднения. Девушка, помогавшая мне, мадемуазель Мари Анна, неожиданно меня оставила: получила небольшое наследство и переехала в деревню, вот так! – Мадам Марсо щелкнула пальцами. – А меня срочно вызвали по неотложному делу в другую мою мастерскую, на Бонд-стрит. По счастью, Провидение послало мне новую помощницу, очень толковую. Послало именно теперь, когда я больше всего в ней нуждаюсь! Мне так жаль, что я не смогу лично обслужить вас сегодня…

– Не беспокойтесь, мадам. Я полностью полагаюсь на ваше суждение и уверена, что ваша новая помощница, мадемуазель…

– Лилетт.

Лилетт?.. Оливия постаралась скрыть усмешку.

– Я очень надеюсь, что мадемуазель Лилетт прекрасно справится. Насколько мне известно, вы всегда нанимаете самых лучших помощниц.

Мадам Марсо радостно закивала, и в этот же момент из-за ее спины появилась та самая мадемуазель, о которой шла речь. Это была невысокая, бледная, в меру полная девушка с темными выразительными глазами и темными волосами, собранными на затылке в тугой пучок. Ее безупречно сшитое, но весьма скромное платье являлось как бы намеком на то, что только клиенткам позволительно блистать.

– Мадемуазель Лилетт, не могли бы вы заняться мисс Эверси? А я постараюсь вернуться как можно скорее, – попросила модистка.

– Mais bien sur[1], мадам Марсо. Будьте любезны пройти со мной, мисс Эверси.

Оливия последовала за девушкой и разделась за ширмой – сняла с себя одежду. После этого ее облачили в то, что должно было стать свадебным платьем, как только она примет окончательное решение относительно отделки и прочих мелочей. Мадемуазель Лилетт присела у ее ног со всеми портновскими орудиями пытки, включая булавки и сантиметр.

Вскоре выяснилось, что шиллинга не хватило на оплату дистанции – снаружи снова зазвучала проклятая песня. Певцы дошли уже до строчки «Бороздит на чужбине воды морские?», когда мадемуазель Лилетт вновь заговорила:

– Мисс Эверси, если вы не будете стоять спокойно, ваш подол получится не ровным, а волнистым. А волнистый ведь здесь неуместен, согласны?

– Извините меня, мадемуазель Лилетт. – Оливия послушно замерла.

– У вас такой изысканный вкус, мисс Эверси, – продолжала мадемуазель Лилетт.

– Благодарю вас, – сухо ответила Оливия, и это прозвучало так, как если бы она сказала: «Помолчите, пожалуйста».

– Очень удачно, что вы выходите замуж за такого великолепного мужчину, n’est-ce pas?[2] Виконт такой обаятельный, oui?[3]

– Oui, – тихо ответила Оливия, невольно прислушиваясь к словам баллады.

О, если бы у нее была другая фамилия… Сильвер, например. К «Сильвер» сложно подобрать рифму.

О, если бы в ее жизни не случилось того, о чем говорилось в этой песне.

О, если бы Лайон был здесь! Они бы вместе посмеялись над этой песней. И смеялись бы до тех пор, пока слезы не заструились бы по щекам и они не начали бы задыхаться от смеха.

Оливия закрыла глаза, охваченная гневом и тоской – такой мучительной, что ей даже стало нехорошо, – но она по-прежнему стояла как изваяние, и боль наконец, отступила. За эти годы Оливия научилась с ней справляться. Для этого прежде всего требовалась неподвижность.

– Должно быть, вы очень влюблены в вашего жениха, – проговорила портниха.

Влюблена? Оливия нахмурилась. Какого дьявола?! А впрочем… Ведь эти проклятые французы все время только и говорят что о любви. Вопрос же портнихи внезапно вызвал у нее головную боль – словно она решала алгебраическую задачу.

Любовь… Это слово когда-то представлялось ей всеобъемлющим, бесконечным, магическим. Как слова «небеса» и «вселенная». Теперь же оно казалось колючим, ядовитым, глупым. И ей вдруг захотелось… смахнуть его с себя – как нечто отвратительное и холодное, ползающее по коже…

– Надо бы выдворить отсюда этот хор, – пробормотала она в раздражении.

Мадемуазель Лилетт притихла на несколько секунд, потом сказала:

– Но мы можем… Как это у вас говорят? Мы можем использовать их. Да-да, именно так, мисс Эверси.

– Использовать? – переспросила Оливия, явно заинтригованная. – Продолжайте, пожалуйста.

– Можно дать им всем… Как же это сказать?.. Да-да, памфлет. Что-нибудь о правах и нуждах неимущих. Они тогда станут просвещенными – или уберутся отсюда. Может, и то и другое.

Оливия невольно рассмеялась.

– Мне нравится ход ваших мыслей, мадемуазель Лилетт. Похоже, вы изобретательная женщина.

Мадемуазель Лилетт тихо хмыкнула.

– Нельзя подняться из трущоб до работы у magnifique[4] мадам Марсо, если не быть изобретательной. Однако вы должны стоять неподвижно, пока я орудую булавками, потому что мне не хотелось бы пустить вам кровь. – Властность, похоже, была свойственна портновскому сословию повсеместно, и благородные дамы повсюду подчинялись.

– Простите, вы сказали «трущобы»?

– Mais oui[5], – пробубнила мадемуазель Лилетт, не выпуская изо рта булавки. – Самые мрачные из всех трущоб.

– Поразительное достижение! – воскликнула Оливия.

– Merci. – Француженка пожала плечами. – Но только нужно быть… Как это по-вашему? Tetu comme an annu… чтобы выжить и преуспеть.

– Упрямой как мул?

– Oui. И я такая.

– Думаю, у нас с вами это общее, мадемуазель Лилетт.

– А мужчины предпочитают называть нас слабым полом. Бедняги…

– Если бы только они знали… – с улыбкой прошептала Оливия.

И женщины дружно захихикали.

– Oui, c’est vrai[6], – закивала француженка. – Знаете, я тоже восхищаюсь вами, мисс Эверси. Я слышала о вашей деятельности в поддержку неимущих и против треугольной торговли[7].

Оливия невольно вздрогнула, потом осторожно повернула голову и взглянула на швею.

– Во имя всего святого… как вы об этом узнали?

Мадемуазель Лилетт вскрикнула, уколов палец.

– Не дергайтесь, мисс Эверси! Скажем так: я с одобрением отношусь к подобным вещам. И я знаю, что ваше имя часто упоминают с большим уважением среди тех, кто поддерживает идею искоренения рабства. Вы раздаете людям памфлеты, oui? И посещаете лекции, верно? Возможно, наши пути там пересекались. И если сейчас положение улучшилось, то только благодаря таким людям, как миссис Ханна Мор[8], мистер Уилберфорс[9] и вы, мисс Эверси.

– Ох, едва ли я заслуживаю упоминания в одном ряду с миссис Мор и мистером Уилберфорсом, – проговорила Оливия. – Но если мои скромные усилия вызвали кое-какие перемены, то я очень рада. И все же я думаю, что те из нас, кто осуждает рабство, должны больше благодарить Le Chat[10] за тот ущерб, который понесла незаконная треугольная торговля. Теперь все стали бояться выходить в море.

Кот было прозвище пирата, ставшего на какое-то время грозой морей и притчей во языцех в светских салонах и бальных залах. Никто не знал, кто он на самом деле. Возможно, его имя было Эдгар – так, во всяком случае, его очень многие называли, – но в последнее время он, видно, затаился. Впрочем в этом не было ничего удивительного: все знали, что графу Ардмею, известному также как капитан Ашер Флинт, и его первому помощнику лорду ла Вею было приказано передать этого пирата в руки правосудия. Однако им это не удалось. Или, возможно, не очень-то старались. Кроме того, стало известно, что граф сочетался браком с Вайолет Редмонд, а лорд ла Вей женился на своей экономке мисс Элис Фонтейн.

– Но ведь Le Chat – пират, преступник! – воскликнула мадемуазель Лилетт.

– Тем не менее я бы хотела пожать ему руку, – заявила Оливия. – Потому что он, похоже, нашел единственное средство обуздать безнравственность и алчность. А средство это – страх.

– Но он может очаровать вас и похитить, если вы пожмете ему руку. Ведь именно так поступают пираты, да?

– Ну… не могу с уверенностью сказать, поскольку не имела чести встречаться с пиратами, – с усмешкой ответила Оливия.

«Очаровать»… Еще одно очень французское слово. Еще одно слово, принадлежавшее ее прошлому. Хотя следовало признать: они тогда друг друга очаровали, так что оба были виноваты…

– Пожалуйста, постойте спокойно, мисс Эверси! – взмолилась мадемуазель Лилетт.

– О, простите… – пробормотала Оливия. – Но я ничего не слышала о новых нападениях Кота. Правда, я сейчас перестала следить за новостями из-за приготовлений к свадьбе… Ох, мне уже начинает казаться, что эти приготовления продолжаются почти всю мою жизнь, – добавила она со вздохом.

Мадемуазель Лилетт улыбнулась и проворковала:

– Поверьте, вы будете счастливы, когда все станут говорить, что вы прекрасно выглядите в этом платье. А этот пират… вероятно, погиб.

– Похоже на то, – согласилась Оливия. – Я думаю, большинство пиратов, занявшись своим опасным промыслом, прекрасно понимают, что вряд ли умрут от старости в своих постелях.

– В любом случае ваша работа крайне необходима. И вообще: у каждой женщины должно быть дело, которому отдаешь душу, этакая страсть… Я уверена, что ваш жених восхищается вами. Думаю, он по-настоящему счастлив.

Оливия снова вздохнула. «Страсть». Вот и еще одно ужасно раздражавшее ее французское слово. Еще одно слово, от которого ей очень хотелось бы отказаться, ибо оно стало для нее теперь синонимом слова «боль».

– Не думаю, что виконт рассматривает эту мою деятельность как… страсть, – заметила Оливия.

– Но ведь наверняка все это очень важно для вас самой. Ну… ваша работа с бедняками и все остальное…

– Да, конечно. Для меня это важно. Но я думаю, что жених воспринимает эти мои занятия как обычное женское увлечение – что-то вроде вышивания или игры на фортепиано. То есть он не придает этому никакого значения. Полагает, что я таким образом развлекаюсь.

– Вот как? Не думает, что в этом смысл вашей жизни?

– Oui, – в очередной раз вздохнув, произнесла Оливия.

Глава 3

– Полагаю, это ваши братья, – пробормотал виконт, взглянув на свою спутницу.

И в самом деле, перед художественным салоном Акермана стояли Колин и Йан Эверси; они сразу же бросались в глаза, поскольку оба были высокими и красивыми. К тому же братья, внешне очень похожие друг на друга, вели серьезнейшую дискуссию, сопровождая свой спор весьма выразительными жестами.

Поток пешеходов слегка завихрялся, обтекая их. И почти все, проходя мимо, поворачивали головы, чтобы полюбоваться красавцами. Оливия улыбнулась, подумав о том, что ее братья будут всегда привлекать к себе внимание – даже когда им исполнится лет по девяносто. Она очень гордилась ими. Они вернулись с войны бесшабашными повесами, но теперь оба женились и были счастливы. Колин женился на очаровательной Мэдлин, к которой относился покровительственно, с нежной заботой, а Йан – на потрясающей, очень хорошенькой американской наследнице, наделавшей много шума в Пеннироял-Грин и заставившей даже Оливию призадуматься (ее первенство в свете долгое время не оспаривалось).

– Да, верно, – кивнула Оливия, глядя на братьев с подозрением. – А вы, случайно, не упоминали при них, что мы с вами можем отправиться к Акерману? Ну… когда заезжали к нам на Сент-Джеймс-сквер…

Оливия знала, что братья за нее беспокоились. Они наблюдали, как ее комнаты каждый день наполнялись цветами от поклонников, не имевших ни малейшего шанса на успех. И видели книги регистрации пари в клубе «Уайтс» – мужчины день за днем делали ставки, превращая в забаву ее отчаяние и сердечную боль. Впрочем, об этом люди могли только догадываться, а правду знали лишь двое – она и Лайон.

Что же касается ее братьев, то им очень нравился Ланздаун, но они почему-то вели себя так, словно чего-то боялись. Но чего именно? Ведь она действительно намеревалась выйти замуж за этого мужчину, хотя и не любила его. А вот братья женились на женщинах, которых любили…

– Их не было в доме, когда я заезжал в ваш особняк, – ответил Ланздаун. – Должно быть, их появление здесь просто счастливое совпадение.

«Интересно, насколько «счастливым» оно может стать?» – подумала Оливия.

– Вот так встреча! – радостно воскликнул Йан, увидев сестру с виконтом. – Какое удачное совпадение…

– В самом деле? – насторожилась Оливия.

Мужчины сняли шляпы и обменялись поклонами.

– Прекрасная погода сегодня, – произнес Йан.

Колин же стоял неподвижно и был непривычно молчалив – совсем как часовой на посту.

– Полагаю, что так, – кивнула Оливия.

– Ты чем-то недовольна, дорогая сестренка?

– Йан, можно мне сказать тебе кое-что?

– С каких это пор ты спрашиваешь у меня разрешения, Оливия? Хочешь произвести впечатление на будущего супруга?

– Будущий супруг и так уже совершенно очарован, – с улыбкой заметил Ланздаун.

– Что-то не припомню, Йан, чтобы мы с тобой когда-либо обменивались банальностями по поводу погоды, – сказала Оливия. – И ты никогда не называл меня «дорогая сестренка». – Она с вызовом посмотрела брату в глаза.

– Значит, я проявлял нерадивость, – ответил Йан, ухмыльнувшись. – Потому что ты действительно моя дорогая сестренка. Мне следовало бы чаще говорить тебе об этом. Мы только что оттуда. – Он кивнул в сторону салона. – Там сегодня масса совершенно неинтересных гравюр. Не правда ли, Колин?

– Да, совершенно неинтересных, – подтвердил Колин. – Почему бы нам всем четверым не зайти к Туайнингу, чтобы выпить… чего-нибудь горячего?

– Мы предпочитаем выпить чаю в чайной у Акермана, – решительно заявила Оливия и взяла Ланздауна под руку, собираясь пройти в художественный салон.

Но братья тут же преградили им путь.

– Как прошла примерка у мадам Марсо? – спросил Йан. – Я уверен, что твое платье прекрасно.

Оливия в ответ насмешливо фыркнула. Йан только тогда заинтересовался бы ее примерками, если бы начал носить женские платья. По-прежнему держа жениха под руку, она попыталась обойти братьев, но те, проявив ловкость и проворство, снова преградили ей дорогу.

– Не терпится нарваться на неприятности, джентльмены? – проговорил Ланздаун с деланым спокойствием, и Оливия поняла, что виконт пытается скрыть свой гнев.

Ее братья обменялись взглядами – между ними состоялся безмолвный братский разговор, – после чего Колин тихо, но отчетливо проговорил:

– Оливия, я полагаю, что тебе не следует ходить туда сегодня.

Но Колин допустил серьезнейшую ошибку. Сказать Оливии, что ей не следовало что-либо делать, было равносильно приглашению сделать именно то, чего делать не следовало. Но Колин осознал это слишком поздно. Братья вновь обменялись взглядами и, смирившись с неизбежным, с мрачной покорностью отступили в сторону.

Оливия чуть ли не вбежала в салон. И сразу остановилась, оглядывая зал. Вроде бы ничего необычного… И все выглядело превосходно – как всегда.

Оливия снова осмотрелась. Ах, она очень любила салон Акермана… Здесь было просторно, радостно и светло, а лучи солнца, проникавшие в зал сквозь ряд высоких окон, придавали произведениям искусства особое очарование.

Покосившись на братьев, хранивших молчание, Оливия направилась к стене, где на почетном месте висела ослепительно яркая гравюра.

– Должно быть, это Кот, – сказала она, обращаясь к Ланздауну, тотчас же последовавшему за ней. – Все-таки забавно… Ведь совсем недавно мы с модисткой говорили о нем.

Они остановились перед картиной. Печально известный пират стоял, торжествуя, на палубе корабля, наступив обутой в сапог ногой на грудь человека, очевидно дрожавшего от страха. Волосы пирата развевались на ветру подобно флагу, и был явственно различим, даже несмотря на скрывавшую лицо черную маску, проницательный взгляд синих глаз. Левой рукой он держал саблю у горла своей жертвы, и именно эта рука, а также синие глаза, являлись теми отличительными признаками Кота, в отношении которых была солидарна вся Европа. «Его глаза цвета самого зла!» – заявил один из выживших, и эти слова всегда забавляли Оливию, поскольку у нее у самой глаза тоже были синие. Этот же человек утверждал, что ужасный пират говорит как джентльмен. И он же сообщил, что Кот был левша – по крайней мере, пользовался левой рукой, когда орудовал саблей. А один купец заявил, что подстрелил пирата. Но Кот продолжал нападения на корабли, так что было ясно, что убить его не удалось.

– Великолепный эстамп, – заметил Ланздаун. – А этот человек… Он, конечно же, преступник.

– Да, верно. Но он почти уничтожил незаконную треугольную торговлю, насколько мне известно, – проговорила Оливия.

– Порой даже паразиты могут приносить пользу, – сказал Ланздаун. – Между прочим, о нем давно уже ничего не слышно. Возможно, кто-то наконец пробил в перестрелке черное сердце.

– Наверное, такова участь любого пирата, – согласилась Оливия, повторяя то, что уже говорила в беседе с мадемуазель Лилетт.

Она слегка нахмурилась, разглядывая пирата в маске. Он выглядел забавно зловещим, но не более того. Значит, ее братьев встревожило совсем не это.

– Может, теперь пойдем, Оливия? – предложил Колин, подошедший сзади.

Она обернулась и хмуро посмотрела на брата. Затем снова стала осматриваться, однако не видела в салоне ничего, кроме других посетителей – хорошо одетых и вроде бы вполне респектабельных.

«Как странно…» – подумала Оливия. И в тот же миг заметила ряд ярких эстампов, висевших у верхней полки на дальней стене. Но художника можно было узнать даже с того места, где она стояла.

– Новая серия Роулендсона! – радостно воскликнула Оливия.

Новые гравюры Роулендсона всегда оказывались восхитительным сюрпризом. Этот художник обладал даром поражать лондонцев остротой взгляда и язвительным остроумием.

И вот тут-то ее братья замерли – стояли абсолютно неподвижные и безмолвные, как будто им предстояло стать свидетелями казни.

И Оливия все поняла, когда подошла достаточно близко, чтобы прочесть надпись под гравюрами – она сразу бросилась ей в глаза: «Легенда о Лайоне Редмонде».

По-видимому, мистер Пиклз оказался весьма предприимчивым человеком, раз сумел подрядить Роулендсона выполнить эту работу. Оливия подошла поближе, и Ланздаун тотчас последовал за ней.

На первом эстампе был изображен мужчина с густой прядью темных волос, падавших на одну бровь, и пронзительным взглядом черных глаз, – очевидно, это был Лайон. И он сжимал мускулистыми ногами бока оседланного им крокодила, поднявшегося на дыбы. Было ясно, что все это происходило на реке Нил, потому что художник изобразил в отдалении маленькие пирамиды. Причем «наездник» – он был в касторовой шляпе – с весьма решительным видом орудовал хлыстом. Но смешнее всего было выражение его лица, действительно очень точно передававшее выражение лица Лайона в те моменты, когда он был полон решимости (впрочем, таким он был постоянно – по крайней мере в то время, когда она его знала).

– Дорогая, не придавайте значения, – тихо сказал Ланздаун, и в голосе его была мольба.

Но Оливия даже не взглянула на него, лишь вскинула вверх руку, призывая помолчать, после чего перешла к следующей гравюре.

Изображенный в волнах голубых, розовых и красных шелков, Лайон нежился – и в самом деле довольно поэтичное слово – на груде украшенных кисточками подушек в окружении пышнотелых женщин, весьма соблазнительных и полуодетых. При этом он курил кальян, а его сапоги были небрежно отброшены в сторону.

Оливия обернулась к своим спутникам и проговорила:

– Он, похоже, вполне доволен жизнью, не правда ли?

Она попыталась улыбнуться, но в голосе ее прозвучала затаенная боль, заставившая троих мужчин обменяться выразительными взглядами.

А ведь Лайон прежде никогда не курил кальян. И не обходился так со своими сапогами, всегда был чрезвычайно аккуратным…

– Оливия…

Похоже, один из братьев произнес ее имя, но голос донесся до нее словно издалека. Она тихонько вздохнула. Ей было немного весело, но веселье это граничило с истерикой. И при этом на нее нахлынуло ощущение тревоги, очень походившее на ярость. И почему-то казалось, что сознание ее как будто отделилось от тела – она слыхала, что так бывает после дозы лауданума[11].

Но ярость терзала ее главным образом потому, что никто не смеялся бы над этим творением так, как Лайон. Только его здесь не было, а если бы был, то повеселился бы вволю (к тому же ярость казалась самой безопасной эмоцией, когда речь заходила о Лайоне).

Оливия перешла к следующей гравюре – вероятно, это был райский сад, потому что в центре высилось пышное дерево с единственным яблоком и змеем в его ветвях. Адам с Евой, оба прикрытые только фиговыми листочками, располагались по обеим сторонам от Лайона, стоявшего под деревом. Причем он был полностью одет – словно только что покинул «Уайтс». Стоял же в довольно вызывающей позе – подбоченившись. И все они радостно улыбались друг другу; и даже змей, казалось, улыбался.

В центре следующей гравюры огромный, в форме луковицы, черный котел громоздился над пылающим сатанинским огнем костром, изображенным резкими огненно-красными мазками. В котле же сидел Лайон. Его руки были связаны лианами, а рот, что вполне объяснимо, был открыт в виде буквы «о». Рядом с котлом стоял абориген, по всей видимости каннибал, посыпавший его голову солью. И еще один каннибал сидел с ножом и вилкой в руках, что поразило Оливию своей нелепостью – ведь каннибалы наверняка ели руками.

– А теперь ему приходится совсем не сладко, – пробормотала она.

Мужчины, стоявшие за ее спиной, снова переглянулись, после чего Йан откашлялся и пробормотал:

– Оливия, мы…

Она резко, не оборачиваясь, вскинула руку, прерывая его.

Следующая гравюра изображала Лайона, стоявшего на палубе корабля. Затеняя глаза ладонью, он подался вперед, а штормовой ветер раздувал его рубашку и паруса корабля. Это была пародия на гравюру с Котом и, пожалуй, единственная правдоподобная работа из новой серии Роулендсона. Впрочем, оставалась еще одна гравюра… Оливия сделала глубокий вдох и, собравшись с духом, направилась к ней.

На гравюре была изображена одинокая женская фигура, причем женщина была очень хорошенькой. Ее темные волосы струились по спине, и на ней было нарядное голубое платье, словно художник каким-то образом угадал, что голубой – ее, Оливии, любимый цвет. Глубокий вырез платья открывал чрезмерно выпирающие груди, что было неудивительно, если учесть вкусовые предпочтения художника. И что-то кружевное тянулось от головы женщины к земле.

– Ох, неужели на мне… – Оливия осеклась. Она чуть было не сказала «фата», но в последний момент поняла, что это паутина.

– О боже… – процедил Ланздаун сквозь зубы. – Господи, какая мерзость! Я настаиваю, чтобы мы ушли отсюда.

– Но ведь это всего лишь гравюры, – проговорила Оливия вроде бы спокойно и бесстрастно, но голос ее в последний момент чуть дрогнул.

Явный интерес четверых хорошо одетых посетителей к гравюрам Роулендсона был замечен клерком салона Акермана. Он подошел к ним и радостно воскликнул:

– Они прелестны, не так ли?! «Легенда о Лайоне Редмонде» – это иллюстрированная баллада о знаменитом молодом наследнике, который исчез после того, как некая леди разбила ему сердце. И теперь она в отчаянии. Я думаю, вскоре в каждом лондонском доме будет иметься хотя бы один экземпляр… судя по скорости, с какой они продаются. А автор гравюр – высокоодаренный Томас Роулендсон. – Клерк указал на подпись внизу.

Спутники Оливии устремили на него мрачные взгляды, а сама Оливия тихо прошептала:

– У него здесь другие глаза. Они должны быть синими.

В чайной у Туайнинга царила благословенная тишина – слышалось только умиротворяющее клацанье чашек о блюдца, звяканье ложек, а также уютное журчание напитков, льющихся из чайников. И никаких баллад, доносящихся с улицы. Никаких издевательских гравюр на стенах (Оливия надеялась, что Ланздаун не усмотрел иронии в том, что у входа в чайную Туайнинга их встретила неизменная статуя сидящего льва)[12].

Наконец, Оливия прервала молчание:

– Мои братья были правы: не стоило мне заходить к Акерману.

Ланздаун невесело рассмеялся. Они оба были ошеломлены и подавлены – словно с ними произошло какое-то несчастье.

– Жаль, что сегодня все так вышло, – добавила Оливия. – Наверное, Лондон постоянно нуждается в пикантных зрелищах, однако я не могла даже предположить что-либо подобное.

Губы виконта дрогнули в усмешке.

– А как вы думаете, что за этим последует? Может, оперетта?

– О господи… – прошептала Оливия.

– Думаю, вам следует считать это за честь, – продолжал виконт. – Будь вы невзрачной простушкой, вряд ли удостоились бы такого внимания.

Оливия с улыбкой пожала плечами, а жених заговорил вновь:

– Дорогая, вы вертите свою чашку как колесо рулетки. Выпейте же чаю. Вашим щечкам недостает красок.

Оливия и впрямь нервно вертела свою чашку, но сейчас прекратила, однако ни слова не сказала.

Немного помолчав, Ланздаун спросил:

– Вы уверены, что ничуть не обеспокоены, моя дорогая?

– О, меня можно согнуть – но не сломать. – Ей удалось произнести эти слова беспечным тоном, сопроводив их небрежным взмахом руки. Что ж, ничего удивительного. Ведь она слишком долго делала вид, что совершенно неподвластна чувствам, и теперь притворство давалось ей без особого труда.

– Видите ли, дорогая, когда вы читали опус этого человека возле мастерской мадам Марсо, вы стали… бледнее, чем обычно. И я подумал… В общем, это вызывало озабоченность.

Оливия промолчала. Неужели она действительно менялась в лице?

Но если уж речь зашла о бледности… Костяшки пальцев виконта Ланздауна, сжимавшего чайную чашку, побелели. Оливия взглянула ему в лицо, ничем не примечательное, если искать в нем привычные признаки красоты – орлиный нос, байронические кудри… и тому подобное. Но оно покоряло своим спокойствием и уверенностью и очень нравилось Оливии. У него был дружелюбный, но проницательный взгляд и внушительной ширины плечи. Было совершенно очевидно, что такому человеку можно доверять. К тому же он искренне заботился о ней. И, конечно же, он никогда не станет требовать от нее больше, чем она готова ему дать. Вероятно, из-за этого его качества она из всех многочисленных поклонников выбрала именно его. Ведь став супругой виконта, она сможет жить так, как жила и до этого: то есть останется самой собой. Лайон же только и делал, что проверял ее на прочность.

– Ах, Джон… – Она ласково улыбнулась жениху и накрыла ладонью его руку.

Виконт улыбнулся ей в ответ, и пальцы, сжимавшие чашку, тотчас расслабились.

Но неужели она и впрямь имела над ним такую власть? Заставила его мгновенно преобразиться одним лишь прикосновением и одним-единственным словом… Он так ею восхищался. И так мало требовал от нее. Вероятно, она его не заслуживала. Но «заслуживать» – слишком уж неопределенное слово. Что ж, в любом случае она станет безупречной женой. Да-да, она твердо это решила. Она станет его женой.

Оливия откинулась на спинку стула и расправила плечи – совсем как миссис Снид, когда готовилась выполнить то, что ей предписывал долг.

– Думаю, нам следует обсудить «Легенду о Лайоне Редмонде», – проговорила она совершенно спокойно, словно речь шла о чем-то вполне обыденном. На самом же деле, произнося эти слова, она совершала самый отважный поступок в своей жизни.

– Вы имеете в виду ту бездарную балладу? Или героя баллады? – осведомился виконт, внимательно глядя на нее.

Заставив себя улыбнуться, Оливия ответила:

– Учитывая все, что случилось сегодня, я не могу осуждать вас за то, что вам, возможно, любопытно узнать истоки этой… так называемой легенды. Вы позволите мне вас успокоить?

– Было бы неучтиво отвергнуть столь любезное предложение.

Вот так они обычно и беседовали друг с другом – спокойно и сдержанно, с легким юмором и чуть иронично. Им было приятно находить общее в своем образе мыслей и видении мира. Казалось, что общаться с виконтом легко и приятно, к тому же – совершенно безопасно. Ведь он никогда не потребует от нее настоящей откровенности, не так ли?

– Признаюсь, мы действительно понравились друг другу, когда я была моложе, так что легенда, если угодно, основана на реальных фактах. Но это продолжалось недолго. Я не знаю, почему он исчез и где находится сейчас, но думаю… В общем, я точно знаю: что бы ни происходило тогда, это уже не имеет отношения к той женщине, которой я стала.

«Понравились». Это слово совершенно ничего не объясняло. Ведь не прошло и нескольких месяцев после того, как она встретилась с Лайоном в бальном зале, а уже лежала с ним на поляне в глубине леса возле Пеннироял-Грин. Ее руки обвивали его шею, и они целовались так самозабвенно, словно именно они двое только что изобрели поцелуи. Удовольствие было опьяняющим и затягивающим как наркотик. И им постоянно хотелось большего…

Возможно, у ее горничной и возникли какие-то подозрения по поводу появления травяных пятен на ее платье в тот день, но она не обмолвилась об этом ни словом. Что же касается всего остального… Ох, лучше об этом не думать. К тому же она почти ничего не знала. Да и какое это имело значение? Ведь Лайон исчез, а Ланздаун был здесь. И она сказала ему то, что он должен был узнать.

– Забавно, что эта… так называемая легенда оказалась настолько популярной, – с усмешкой пробормотал Ланздаун. – Логично было бы предположить, что к этому времени бездельники из «Уайтс» прекратят делать ставки и вообще забудут его имя. Но, похоже, слухи вновь поднимают головы, как лернейская гидра[13]. И мне хотелось бы оградить вас от этого.

– Да, знаю, – кивнула Оливия. – Ведь вы, дорогой – вот и она тоже произнесла это слово! – так заботитесь обо мне. Мне ужасно жаль, что у вас из-за меня столько хлопот. Но, увы, Эверси всегда были настоящим подарком для распространителей сплетен. А также для бездельников в «Уайтс», убивающих время и заключающих глупейшие пари. И знаете… Ведь к «Эверси» легко подыскать рифму. Так что я не удивлюсь, если в будущем появится еще множество баллад о моих родственниках. Вас это не пугает?

Виконт едва заметно улыбнулся.

– Я думаю, со временем россказни о ком-то другом заставят болтунов забыть вашу историю. А мы с вами, когда совсем состаримся, будем со смехом рассказывать об этом нашим внукам.

Внукам?.. Но для того, чтобы иметь внуков, нужно сначала завести детей. А чтобы завести детей, следовало заняться любовью, то есть ей придется лежать обнаженной под Ланздауном и…

– Я рада, что вы так считаете, – поспешно проговорила Оливия. – Хотя… Мне кажется, что нам с вами еще рано думать о внуках.

– Да, разумеется. – Виконт рассмеялся. – Но о детях нам вскоре предстоит подумать.

Оливия взглянула на него с удивлением и тут же потупилась, а щеки ее окрасились жарким румянцем. Ей вдруг представилось, что обнаженный Ланздаун тянется к ней, лежащей рядом с ним в постели… И так будет до конца жизни… Боже!

Она попыталась выбросить из головы эти мысли, а потом вдруг подумала о том, что ей, возможно, напротив, следовало бы почаще представлять себе все это. Ведь наверняка ей не будет неприятно. Виконт высокий и статный. У него целы все зубы. И от него восхитительно пахнет. Да-да, если она будет почаще думать об этом, то сможет успешно подготовиться к неизбежному. И конечно же, она будет принимать его ласки с радостью. Когда-нибудь…

Подняв голову, Оливия увидела, что жених пристально смотрел на нее. И она вдруг поняла, что он представлял себе то же самое, – она была в этом уверена. Да-да, Ланздаун хотел ее… И он, возможно, подумал, что румянец на ее щеках означал стыдливость и смущение. И, очевидно, решил, что потребуется деликатно обучать ее тонкостям любовных отношений.

Ах, если бы он только знал…

Сообразив, что молчать больше нельзя, Оливия проговорила:

– В порядке взаимных откровений о прошлом мне, наверное, следовало бы спросить вас кое о чем… Интересно, оставили ли вы след из разбитых сердец на своем пути к браку? И если так, то каким же образом вам удавалось не попадать в газеты? Моя семья, похоже, не способна этого добиться…

Ланздаун в удивлении вскинул брови, после чего положил щипчиками кусочек сахара себе в чашку и принялся его размешивать. Поскольку делал он это довольно долго, так что стало понятно: собирался с мыслями и, следовательно, хотел в чем-то признаться.

Наконец, сделав глоток чаю, виконт откинулся на спинку стула и со вздохом проговорил:

– Ладно, хорошо. В общем… Я знал леди Эмили Хауэлл с детства. Очаровательная девочка, очень добрая, и я искренне восхищался ею. Наши семьи считали, что когда-нибудь мы с ней обручимся. Я тоже так думал. А потом… я встретил вас. Слово «вас» он произнес пылко, с оттенком тревоги и печали. И казалось, что она, Оливия, была предназначена ему самой судьбой, так что у него, мол, просто не было выбора.

Однако Оливии казалось, что Ланздаун рассматривает ее как своего рода приз. Богатый и всеми уважаемый виконт – он был немного старше ее – решил добиться якобы недоступной Оливии Эверси. А их помолвка вряд ли могла превратиться в легенду, что вполне его устраивало. Но ее, Оливию, тоже все устраивало – ведь Ланздаун очень хорошо к ней относился.

Она молча улыбнулась, а виконт со вздохом добавил:

– Леди Эмили повела себя с истинным великодушием и любезно поздравила меня. Однако я полагаю, что она была… разочарована. Но могу вам честно сказать, что по-настоящему не ухаживал за ней. И едва ли кто-либо считал, что между нами существовала официальная договоренность. Но все же…

– Все же?.. – тихо переспросила Оливия.

– Я очень сожалею, что причинил ей боль.

Оливия живо представила себе леди Эмили и ее, без сомнения, благородное разочарование. Не было никаких истерик. И никаких листков, исписанных именем Ланздауна и сожженных в полночь…

Когда известие о том, что Лайон Редмонд исчез, распространилось по Пеннироял-Грин, а затем – и во всем лондонском обществе, Оливия перестала есть, словно внезапно лишилась того, что делало ее живым существом, наделяло потребностями и нуждами. Ей и жить совершенно не хотелось – казалось, что все в ней бессмысленно. И она даже не осознавала, что ничего не ела, пока ее мать не ударилась в панику. В конце концов она все-таки начала есть, потому что, как ни странно, все еще была живой. Однако с тех пор пища никогда уже не имела того вкуса, что прежде.

Лайон ее покинул.

А Ланздаун был рядом.

– Как вы добры и великодушны! – воскликнула она, глядя на жениха.

И Ланздаун действительно был хорошим, надежным и добрым. Но самое главное – он был здесь, рядом с ней.

Виконт виновато улыбнулся – как будто извинялся за что-то, – и оба отпили из своих чашек.

– У меня есть друг, который занимается выездкой лошадей и скачками, – сказал Ланздаун после продолжительного молчания. – Лошади – его страсть. Он как-то упал с одной, слишком горячей, и крайне неудачно сломал руку. Доктор сказал, что можно зафиксировать руку в одном из двух положений. Первое обеспечит ему максимальную свободу движений, но тогда он никогда больше не сможет должным образом держать вожжи. Мой друг выбрал второй вариант – тот, который позволял ему и в дальнейшем управлять лошадью.

– Значит, по-вашему, раны от пережитого заставляют нас изменяться? И если для нас что-то особенно важно, то мы полностью посвящаем себя именно этому?..

Ланздаун кивнул и расплылся в улыбке. Оливия же не улыбалась – ее охватило гнетущее чувство, медленно растекавшееся по груди леденящим холодом.

– Вероятно, вы так считаете, основываясь на личном опыте, – проговорила она с некоторым раздражением.

Виконт пожал плечами.

– О, вовсе нет. Я просто подумал, что стоит поделиться этой историей с вами. Возможно, этот случай вполне заслуживает… философского обсуждения.

– Я не уверена, что способна сейчас поддерживать философскую дискуссию, потому что в данный момент решаю сложнейшую задачу… Мне необходимо до следующей недели решить, какой нитью расшить подол платья – серебряной или кремовой. Или лучше бисером? А может, парламент окажет любезность и поставит этот вопрос на голосование? И вообще, я уверена, что ваша метафора ко мне не относится, – добавила Оливия с вызовом во взгляде.

Виконт промолчал. Лицо его по-прежнему казалось невозмутимым, но теперь уже он принялся крутить свою чашку.

– Дорогая, вы до сих пор не замужем, – проговорил он наконец. – А ведь у вас была масса возможностей…

Спустя две недели после того, как заполнила листок бумаги его именем, она исписала с обеих сторон второй. «Оливия Редмонд, Оливия Редмонд, Оливия Редмонд…» – вот что на нем было написано. Она не знала, как совладать с охватившими ее чувствами. Все это было слишком ново для нее, слишком неожиданно, слишком… огромно.

Этот листок бумаги она потом тоже бросила в огонь.

Заметив, что виконт смотрит на нее вопросительно, Оливия проговорила:

– Я еще не замужем, потому что лишь недавно познакомилась с вами.

Это было превосходно сказано, и Ланздаун, видимо оценив ее ответ, потянулся к ней и сжал ее руку. Его же рука была необычайно крепкой, теплой… и вполне реальной, потому что он, в отличие от Лайона, был здесь, рядом с ней. «Что ж, так намного лучше и безопаснее, – подумала Оливия. – А всякие безумства и безрассудство – это для совсем уж юных…»

Глава 4

Пятью годами раньше, в Суссексе, на балу в канун Рождества

– Нет-нет, Майлз, это делается вот так… – Джонатан Редмонд, ссутулившись, прислонился к стене переполненного бального зала, сунул руки в карманы и, прищурившись, свысока взглянул на молодую женщину, которая была старше его лет на пять.

Перехватив его взгляд, женщина едва заметно нахмурилась и, обмахиваясь веером, отвернулась. Было очевидно, что совсем уж юный Джонатан для нее просто не существовал.

Его брат Майлз едва удерживался от смеха.

– У тебя такой вид, будто тебя только что огрели крикетным мячом по голове. Вот, учись… Это следует делать так… – Майлз приосанился и устремил пристальный взгляд на ту же самую женщину.

Майлз Редмонд, второй сын в семье, отличался множеством превосходных качеств, но носил очки и был также слишком молод, поэтому женщина и на него не обратила внимания.

– Ну и чего ты добился? Ты выглядишь так, будто тебя мучает запор, – проворчал Джонатан. – Какая женщина польстится на это?

– Откуда ты знаешь, что не в этом секрет Лайона? – огрызнулся Майлз.

Они дружно рассмеялись. Лайон же, слышавший их разговор, с усмешкой закатил глаза. Братья постоянно насмехались над ним, и его это обычно развлекало. Постоянные насмешки друг над другом – привычное дело для братьев, что знает любой, кто имеет таковых. Братская привязанность почти всегда проявляется в виде оскорблений, тычков и все тех же насмешек, и Редмонды в этом смысле не являлись исключением.

Что же касается нынешних насмешек братьев, то они нисколько не задевали Лайона, потому что ему действительно был присущ некий особый взгляд. Стоило ему лишь задержать его на какой-либо даме на мгновение дольше, чем допускали приличия, и на щеках этой дамы вспыхивал яркий румянец.

Многие светские бездельники завидовали Лайону, ставшему в каком-то смысле выдающейся личностью. Про него также говорили, что он безо всяких усилий превосходил всех и преуспевал во всем. Но это было совсем не так, просто Лайон упорно стремился к тому, чего хотел добиться, и методично, не щадя себя, двигался к цели и в конце концов преуспевал – касалось ли это крикета, или математических расчетов, или фехтования, или стрельбы, или внимания женщины. Да, он и впрямь неизменно получал все, чего хотел, но при этом никогда не говорил о том, каких усилий ему это стоило.

Лайон от природы наделен был тонким чутьем и всегда мог определить, какое именно из своих преимуществ следовало пустить в ход, чтобы добиться успеха. Он также прекрасно понимал все преимущества неожиданности – это свойство было у Редмондов в крови. И, конечно же, он никогда не распространялся о своих любовных подвигах.

В общем, учитывая все обстоятельства, Лайон был вполне доволен своей жизнью и ничего не хотел бы в ней менять, однако уже начинал чувствовать себя призовым быком, запертым за золоченой оградой до тех пор, пока его отец, Айзея Редмонд, не сочтет, что для него настало время завести потомство, соединившись со тщательно отобранной аристократической телкой. И, судя по всему, для него намечалась леди Арабелла, дочь герцога Хексфорда. Хотя ее-то едва ли можно было назвать телкой. Сногсшибательно красивая и очень застенчивая, она конфузилась и краснела каждый раз, когда ей приходилось что-нибудь сказать.

Но на этом балу ее не было. Провинциальный бал слишком уж незначительное событие для дочери герцога. Лайон же покинул Оксфорд навсегда, однако намеревался большую часть времени проводить в фамильном особняке в Лондоне. Ведь в столице развлечений было гораздо больше, чем в крохотном городке Пеннироял-Грин, где единственным местом развлечений был трактир «Свинья и чертополох» – там мистер Калпеппер и мистер Кук вели бесконечное шахматное сражение, и было совершенно ясно, что заведение это никак не тянуло на притон, прибежище порока. Впрочем, Лайон не собирался проводить время в притонах, поскольку очень дорожил своим положением наследника и точно знал, что от него требовалось, чтобы сохранить его.

– Смотрите сюда, болваны, – обратился он к братьям. – Это делается вот так…

Десятки молодых женщин кружили по залу; многие из них были в белом, некоторые – с громкими титулами, и все они сияли радостью и были прелестны, как всегда прелестна юность, окрыленная надеждой.

Позднее Майлз утверждал: мол, он мог бы поклясться, что услышал удар гонга, когда Лайон наткнулся взглядом на нее, — но он сам мог бы назвать охватившее его в тот момент чувство паническим страхом.

Да, он боялся, что она может оказаться видением, а не реальной женщиной. А если она действительно женщина, то он, возможно, никогда не сможет ее коснуться, и тогда его жизнь станет совершенно бессмысленной. Да и захочет ли она с ним говорить? А если все-таки захочет, то сумеет ли он найти нужные слова?

Эти его страхи и опасения рассмешили бы любого, кто когда-либо встречался с ним, потому что Лайон, как и его отец, имел природный дар всегда говорить именно то, что было необходимо в каждом конкретном случае, чтобы заставить людей делать то, чего он от них хотел.

На ней было белое муслиновое платье, простое и прекрасно скроенное. Но очень многие девушки были одеты так же. Что же касается ее чудесной миниатюрной фигурки – то и множество других девиц имели фигуру не хуже. Только вот каким-то образом именно она привлекла его внимание. Привлекла настолько, что у Лайона при одном лишь взгляде на нее в груди зародилась какая-то странная тупая боль.

Ее лицо напоминало сердечко на стройной белой шее, а пухлые губки тотчас же наводили на мысли о поцелуях – долгих, страстных, греховных…

Братья с удивлением смотрели на него.

– Лайон, черт возьми, в чем дело? – спросил наконец Джонатан. – Не слишком ли ты молод для человека, которого вот-вот хватит апоплексический удар? На что ты так уставил… – Он проследил за взглядом Лайона и осекся. Тот не мог отвести глаза от стройной черноволосой Оливии Эверси.

– Кто она? – произнес Лайон.

– Ты что, не узнаешь ее? – спросил Джонатан. – Да ведь это помешанная на благотворительности мисс Оливия Эверси. Она чересчур умна и слишком много мнит о себе. Одним словом – Эверси.

И в тот же миг Майлз с беспокойством в голосе проговорил:

– Нет, Лайон, нет, ты не можешь, не должен…

Он умолк и тяжело вздохнул, глядя вслед старшему брату, уже направлявшемуся к мисс Оливии Эверси.

Лайон же пробирался сквозь толпу, и все провожали его взглядами. Ему даже удавалось улыбаться и приветливо кивать знакомым, поскольку этого требовало воспитание. При встрече с ним многие дамы улыбались, сердца их наполнялись радостью, но, понимая, что он не собирался задерживаться, тут же погружались в уныние.

Когда он почти добрался до нее, она вдруг повернулась к нему, как будто тоже услышала этот гонг, и глаза ее вспыхнули. А затем она улыбнулась, улыбнулась ослепительно, но без всякого удивления – словно ждала именно его.

И эта ее улыбка… Казалось, она открыла ему дверь в неведомый мир, о существовании которого он даже не подозревал. Лайон внезапно постиг смысл слова «счастье», и это чудесное мгновение было для него как свет, неожиданно вспыхнувший в абсолютной темноте.

Он остановился примерно в трех футах от нее.

Почти минуту – а может, и целый год – они стояли, молча улыбаясь друг другу. И казалось, они уже сказали все, что когда-либо собирались сказать друг другу, возможно – в какой-то иной жизни. И было такое чувство, словно во всем мире остались только они двое – для них никто больше не существовал.

Однако в какой-то момент они вдруг обнаружили, что сотни глаз внимательно наблюдают за ними, одни – украдкой, другие – открыто, а некоторые – с откровенной враждебностью.

– Конечно, – тихо произнесла она наконец.

– Конечно? – переспросил он, сразу же нежно полюбив это слово – первое, сказанное ему. И казалось, что слово это было всеобъемлющим. «Конечно, ты тот, кого я ждала всю свою жизнь. Конечно, нам предначертано судьбой всегда быть вместе» – вот что услышал он в этом ее «конечно».

– Конечно, я потанцую с вами, мистер Редмонд. Ведь вы для этого подошли ко мне?

Лайон тут же кивнул.

– Да, разумеется. Помимо всего прочего.

Она склонила голову набок и взглянула на него из-под полуопущенных ресниц. Этот взгляд забавно напоминал его собственный – тот, особый…

– Полагаю, мы сможем обсудить «все прочее» во время вальса, – сказала Оливия с лукавой улыбкой.

«Отлично! Она не прочь пофлиртовать!» – мысленно воскликнул Лайон.

– Чтобы это обсудить, нам потребуется по меньшей мере три вальса. Возможно – вся оставшаяся жизнь.

Он прежде никогда не говорил дамам ничего подобного. И никогда ничего не произносил с такой страстью. Но все же он надеялся, что его слова не отпугнули ее. Он не понимал, что с ним происходило, и впервые в жизни не знал, что надо сказать, поэтому сказал то, что думал, то есть правду. А теперь, затаив дыхание, ждал ответа.

Она молчала какое-то время, потом проговорила:

– Почему бы нам не начать с вальса?

В ее ответе звучал вызов и вместе с тем – обещание. К тому же она произнесла эти слова хотя и беззаботно, но слегка задыхаясь. Следовательно, сердце у нее билось так же учащенно, как и у него.

А затем она вложила ладонь в его руку, и он повел ее танцевать.

Оливии никогда не доводилось находиться так близко от Лайона Редмонда, и это было так странно и необычно, что ей казалось, будто она танцевала с настоящим львом. Эверси и Редмонды никогда не танцевали друг с другом. И, по возможности, не разговаривали друг с другом и друг о друге. И никогда не имели никаких общих дел. Более того, произнести слово «Редмонд» в доме Эверси – это было все равно что пустить ветры на людях. А случайно натолкнуться на них – конечно же, ужасно неприятно, но порой неизбежно. И вот сейчас он появился перед ней… и случилось необъяснимое: бальный зал внезапно задрожал, подернулся туманной дымкой, и ей вдруг почудилось, что время исчезло и она заглянула в вечность…

Оливия с облегчением выдохнула; казалось, она внезапно обрела способность дышать, после того как всю жизнь сдерживала дыхание… ожидая его.

Она еще не выезжала в свет. Ей предстояло дебютировать в следующем году. Вообще-то предполагалось, что такое важное событие вызовет в свете много шуму и соберет вокруг нее толпу поклонников. И она с огромным удовольствием фантазировала на эту тему. Разумеется, ей было известно все, что говорили о Лайоне Редмонде, и она была склонна всему этому верить. Говорили, например, что по бальному залу пробегал шепоток, когда он входил. И якобы можно было узнать о его прибытии по легкому ветерку, поднятому взмахами вееров и женских ресниц. И, конечно же, все дамы смотрели в его сторону, надеясь поймать его взгляд. А молодые люди тотчас же приосанивались – но все равно в них не было того, что так привлекало в Лайоне: он отличался великолепным самообладанием, неповторимой элегантностью и дерзким высокомерием, вызывавшим благоговейный трепет. Кроме того, он был на редкость находчив – всегда знал, кому и что сказать.

Но теперь, когда одна его рука лежала на ее талии, а другая сжимала ладонь, они оба молчали, и что-то в его молчании порождало у Оливии довольно странные мысли… например о том, что его высокомерие всего лишь маскировка, прикрытие. Возможно, он таким образом скрывал свою неуверенность… И теперь им оставалось лишь одно – вальсировать по залу под изумленными взглядами окружающих. Ей очень хотелось надеяться, что среди них не было кого-то из ее братьев: обычно они сами повергали в шок всех окружающих. Но родителей сегодня здесь точно не было. Они, ясное дело, полагали, что нет ничего безобиднее рождественского бала в Пеннироял-Грин. И, конечно же, они были уверены, что их дочь Оливия никогда не сделает ничего предосудительного.

Лайон Редмонд был намного выше ее, но если он опустит голову, а она встанет на цыпочки, то их губы, по ее расчетам, соприкоснутся. Подобная мысль никогда не приходила ей в голову, но вот сейчас…

Сейчас, едва лишь она подумала об этом, по телу ее прокатилась волна жара.

Его прекрасное лицо было словно создано для того, чтобы заставлять женские сердца чутко биться. И стоило лишь взглянуть на него, сразу же возникало странное ощущение: казалось, что оказываешься где-то на огромной высоте – возможно, на самом Олимпе.

Он и впрямь был на удивление красив и волнующе мужествен, но в его теплых синих глазах было заметно смущение…

Внезапно он нарушил молчание и проговорил:

– Мне только что пришло в голову, что я, возможно, склонил вас к побегу, мисс Эверси. Этот вальс был уже кому-то обещан?

– Разумеется, был, но я незамедлительно извинюсь перед этим джентльменом, – беспечно ответила Оливия.

– Вы сказали… «незамедлительно»? – Он усмехнулся. – Не тот ли это джентльмен, что так сердито смотрит на нас? Я видел, как он насупился, когда мы миновали его.

– Это, должно быть, лорд Камберсмит. Если вы имеете в виду его, то да, вы правы.

– Боже мой, это же Мямля! Я не узнал его в костюме взрослого.

Лайон убрал руку с ее талии и весело помахал знакомцу. И Мямля непроизвольно замахал в ответ. Потом вдруг сообразил, что делает, и, опустив руку, снова насупился.

– Я раньше ходил на рыбалку с его старшим братом. Думаете, он вызовет меня на дуэль?

– И вы сразу его пристрелите?

– Постараюсь избежать этого, – ответил Лайон с притворным сожалением. – Но дело в том, что я никогда не промахиваюсь. А мне бы очень не хотелось испортить его взрослый костюм. Ведь он, судя по всему, совсем недавно облачился в него.

Оливия весело улыбнулась. Они оба отличались безмерным эгоизмом, но их это, похоже, ничуть не заботило в данный момент. Сейчас во всем мире существовали только они двое.

– Ну, он не вправе вас вызвать. В любом случае он не сделает этого. Я знаю его почти с рождения. И у него нет на меня никаких притязаний.

– А у кого есть?

Вопрос был довольно бестактный, но все же Оливия ответила:

– Ни у кого.

В следующее мгновение она поняла, что Лайон своим вопросом только что заявил о своих притязаниях на нее, какое-то время обдумывала сложившуюся ситуацию, потом спросила:

– А вы, мистер Редмонд? Вы уже разочаровали какую-нибудь молодую даму?

– Вероятно, несколько дюжин. На каждом балу танцуют лишь ограниченное число вальсов.

Это было сказано с такой высокомерной самоуверенностью, что Оливия рассмеялась, а он улыбался, глядя ей в глаза.

Внезапно его улыбка поблекла, и он с некоторым смущением пробормотал:

– Я хочу извиниться перед Мямлей. И, кажется, должен попросить так же прощения у вас. Не могу вспомнить, когда последний раз вел себя с такой вопиющей развязностью. Просто я… Мне показалось, что я во что бы то ни стало должен добраться до вас, прежде чем вы исчезнете.

– Исчезну? – переспросила она с удивлением.

Лайон немного помедлил с ответом, потом тихо сказал:

– Как улетучиваются сны, когда просыпаешься утром…

И Оливия тотчас же поняла: Лайон говорил то, что думал. Ведь он явно смутился. И это был первый намек на то, что несравненный «золотой мальчик» Лайон Редмонд, башней возвышавшийся над ней и имевший плечи шириной с милю, мог быть уязвим.

«Пусть только кто-нибудь попробует его тронуть», – внезапно подумала Оливия и непроизвольно слегка сжала его руку.

Он тотчас ответил ей тем же. «Никогда не отпускай меня», – обратилась она к нему мысленно и тут же поняла, что эта ее мысль – совершенно неразумная, лишенная логики… В особенности теперь, когда ей вдруг захотелось, чтобы вальс поскорее закончился и она могла бы сбежать. И мчалась бы, мчалась бы стремительно, как выпущенная во время праздничного фейерверка ракета. Или, возможно, отыскала бы укромный уголок и обдумала чувства, охватившие ее сейчас. Такие запутанные, сбивающие с толку… Такие ослепительные, бурные, переполняющие…

Вообще-то Оливия не отличалась импульсивностью – предпочитала досконально разобраться в происходящем и лишь потом делать какие-то выводы. Она и сейчас так бы поступила, но не могла – не могла понять, как получилось, что она танцевала с Лайоном.

Решив, что надо хоть что-то сказать, Оливия спросила:

– Вас ведь некоторое время не было в городе, не так ли мистер Редмонд?

Он коротко кивнул.

– Да, был в Оксфорде.

– И чему же вас там обучали?

– Целому ряду полезных вещей. Латынь, крикет, а еще – как стать богатым. Вернее – как можно богаче.

– В самом деле? Значит, там имеется профессор, обучающий этому?

– Они все учат именно этому. Надо только слушать их должным образом. Вопрос в том, как потом используешь полученные знания. И каких заводишь друзей.

Оливия ничего не имела против богатства, хотя часто находила недопустимо несправедливым его неравное распределение.

– И как же вы намереваетесь разбогатеть?

– Паровые машины. Это весьма разумное инвестирование.

– Паровые машины?

– А если точнее – железные дороги. Я уверен, что паровые машины – это наше будущее. Только представьте себе, мисс Эверси, Великобританию, исчерченную вдоль и поперек железными дорогами. Когда-нибудь вы сможете добраться до Шотландии за считаные часы. Или в Бат. У меня есть также идеи насчет импорта и экспорта. Я думаю, дни каналов уже сочтены… Но разве уместно говорить об этом во время вальса? Не лучше ли высказать мое восхищение вашими… – Он окинул взглядом ее диадему, ожерелье, выпуклости грудей… и не сумел закончить фразу.

Но этот его взгляд словно обдал ее жаром, и Оливия почувствовала, что краснеет.

– Благодарю вас, – пробормотала она вполголоса – как будто и впрямь услышала чудеснейший комплимент.

Лайон вдруг громко рассмеялся. Настолько громко, что многие повернулись на этот смех. Он же проговорил, заговорщически понизив голос:

– Грозная миссис Снид неотступно наблюдает за нами. Я только что видел, как дернулся ее тюрбан. Думаю, это оттого, что она в возмущении приподняла брови.

Тут и Оливия рассмеялась, но тут же притихла, сообразив, что им вовсе не следовало столь откровенно веселиться на людях.

– Она и в самом деле грозная, уж я-то знаю. Видите ли, я провожу с ней много времени в Суссекском обществе попечения о неимущих. Моя обязанность – раз в неделю доставлять корзину продуктов семье Даффи. По вторникам.

– Даффи?.. Они, кажется, живут на южной окраине города, в том ветхом доме, что за высоким раздвоенным вязом. Домик вот-вот развалится.

– Да, верно! – Оливия почему-то ужасно обрадовалась, что он знал это место. В тот вяз однажды попала молния, расщепив ствол, а дерево продолжало расти как ни в чем не бывало…

– Миссис Снид всегда занималась благотворительностью, – пробормотал Лайон. – Даже еще в то время, когда я был мальчишкой.

Оливия вдруг ужасно пожалела о том, что когда-то, когда была совсем маленькой девочкой, ей доводилось видеть Лайона только издали. Или же только его спину, когда они бывали в церкви. Увы, она не сохранила в памяти его образ. А ведь было бы очень интересно сравнить нынешнего Лайона с тем мальчишкой…

Ей вдруг пришло в голову, что они оба, наверное, знали все об одних и тех же людях и об одних и тех же местах, но видели все это по-разному. В том числе – и собственные семьи.

– Мне хотелось бы походить на нее в старости, – сказала Оливия.

– У вас нет ни единого шанса стать к старости такой же, как она, – ответил Лайон.

Оливия нахмурилась.

– Почему же? Я безмерно восхищаюсь ею. Она делает так много добра…

Лайон криво усмехнулся.

– О, не сомневаюсь, что она действует необычайно успешно и добивается блестящих результатов. Подобно генералу армии она определяет потребности и нужды, созывает добровольцев – свои войска – и устремляется к цели. Однако я думаю, что дело тут отчасти в разочаровании. Ей просто необходимо направить свою энергию в другое русло. Сыновья ее по большей части уже взрослые, а супруг, как мне кажется, ей смертельно наскучил. Я ни за что не поверю, мисс Эверси, что вам предначертана судьбой такая же безрадостная и тоскливая жизнь.

Оливия едва заметно улыбнулась. Высказывание Лайона насчет супружества миссис Снид казалось немного скандальным. Но, с другой стороны, ведь он старше ее и, следовательно, опытнее. Он уже многое повидал и, наверное, лучше знал людей… Так что очень может быть, что он прав. По крайней мере – отчасти.

Ах, бедная миссис Снид! Какая удача, что у нее, Оливии Эверси, впереди целая жизнь – яркая и захватывающая! И какая удача, что Лайон Редмонд проявлял к ней интерес.

– Вы провидец, мистер Редмонд?

Он ослепительно улыбнулся, и от его улыбки у нее перехватило дыхание.

– Нет, я всего лишь наблюдатель.

Они снова умолкли на некоторое время.

– Кстати, о вложении денег. Я думаю зайти завтра в книжный магазин Тингла примерно в два часа. Хочу посмотреть, не поступили ли какие-нибудь книги об Испании. Тингл держит их рядом с разделом истории, который, как вы, возможно, знаете, находится в самой отдаленной и запыленной части магазина, у задней стены. Полагаю, именно по этой причине покупатели не часто добираются до этих полок.

Оливия мгновенно поняла, что имелось в виду, и почему-то пробормотала:

– Испания – солнечная страна.

– Да, – коротко ответил Лайон, и она почувствовала, что он тоже нервничает.

Они опять помолчали, затем он, помрачнев, произнес:

– Терпеть не могу вальсы.

Оливия невольно вздрогнула и взглянула на него с удивлением. А он вдруг улыбнулся и добавил:

– Это потому, что они слишком уж быстро заканчиваются…

Оливия потупилась, не зная, что ответить. И в тот же миг музыка смолкла. Но сердце ее все еще продолжало кружиться в вальсе.

Тут Лайон поклонился ей, она сделала реверанс в ответ, и он повел ее в другой конец бального зала, к подругам, – повел так, словно возвращал на прежнее место украденную статуэтку.

Глава 5

На следующий день

Без двадцати два Лайон бросился к двери своей спальни, но внезапно остановился. Рывком открыв ящик письменного стола, он вытащил лист бумаги, стопку которой держал под шкатулкой палисандрового дерева, той самой, что с двойным дном. Набросав две короткие фразы, он посыпал записку песком, чтобы чернила быстрее высохли, затем сложил листок и сунул в карман сюртука.

Перед зеркалом, уже у лестницы, он снова ненадолго задержался, чтобы удостовериться, что галстук в порядке. И это оказалось роковой ошибкой. Только он положил ладонь на перила – ему нравилось с их помощью перепрыгивать сразу через несколько ступенек, – как голос за спиной остановил его.

– Лайон… на несколько слов. Будь любезен.

Оглянувшись, он увидел, что дверь кабинета приоткрыта и оттуда высовывается рука отца, жестом подзывая его.

Вот дьявольщина… Вызов в «тронный зал» – так они с братьями и сестрой именовали отцовский кабинет – был весьма неожиданным. Лайон довольно часто заходил к отцу, и встречи их проходили вполне удовлетворительно. Но подобные внезапные вызовы почти никогда не сулили ничего хорошего и редко завершались благоприятно, особенно – для бедняги Джонатана, который вполне мог ради забавы совершить что-нибудь предосудительное. Но даже и ему, Лайону, обычно не совершавшему ничего дурного, зачастую приходилось несладко.

Сделав глубокий вдох, он развернулся и направился в отцовский кабинет. Обычно родитель встречал его радушно, иногда же – горделиво улыбаясь (это в тех случаях, когда хотел обсудить с ним свои коммерческие дела, что очень льстило Лайону).

Войдя в кабинет, он не стал смотреть на часы; сейчас время стало его врагом, и он надеялся, что оно, возможно, замедлит свой бег, если сделать вид, что его не существует.

– Добрый день, отец, – весело сказал Лайон.

– Присядь.

Проклятье! Если требовалось присесть, значит, затевалось что-то серьезное. И долгое.

Лайон уселся в кресло и закинул ногу на ногу, покачивая начищенным гессенским сапогом.

Он видел отражение часов в носке сапога. Их маятник предательски продолжал раскачиваться.

– Тебе понравился твой первый бал в Суссексе? – спросил отец.

– Я определенно доволен, что вернулся. Здесь все совсем иначе, чем в Лондоне. Я хотел бы ненадолго остаться, если никто не возражает. Я понял, что очень соскучился по провинциальной жизни. – Следовало подготовить отца к тому, что он не намеревался покидать Пеннироял-Грин в ближайшее время.

– Мы всегда рады, когда ты приезжаешь домой, Лайон. Что-нибудь интересное случилось прошедшим вечером?

– Повидал нескольких старых друзей.

– Таких как юный Камберсмит?

– Да, конечно, – кивнул Лайон. И тотчас же насторожился.

– Его отец упомянул, что ты танцевал с мисс Оливией Эверси. Украл вальс прямо у его сынка из-под носа. – По голосу отца чувствовалось, что его это обстоятельство позабавило.

Лайона же при словах «Оливия Эверси» словно жаром опалило. Нет, он не будет смотреть на часы! Не будет, не будет!

– Да, танцевал. Как и со многими другими девушками. – Чьих имен он не смог бы припомнить, даже если бы кто-то приставил пистолет к его голове. – Разве не забавно, что этот Камберсмит постоянно сплетничает? – добавил Лайон с улыбкой.

Но отец промолчал – недобрый знак.

Когда-то Лайон – как и его братья с сестрой – побаивался зеленых глаз отца: дети предполагали, что отец может видеть их насквозь, раскрывая все их маленькие тайны. Он, казалось, всегда точно знал, кто намазал перила джемом, кто отстрелил ступню у статуи Меркурия в саду и кто стащил сигару из коробки в кабинете.

Тут отец – он по-прежнему молчал – принялся постукивать по столу кончиками пальцев. Это выглядело довольно необычно, потому что отец никогда не отличался нервозностью и не любил мешкать. Он предпочитал тотчас же отдавать приказы, причем делал это весьма решительно.

– А может, кто-то из твоих братьев или друзей подбил тебя потанцевать с ней?.. – пробормотал он наконец.

Лайон заморгал, искренне удивленный этим вопросом.

– Прошу прощения, но я…

– Ты извиняешься за то, что танцевал с ней? – В голосе отца послышалось облегчение.

– Простите меня, сэр, за мою тупость, но я не понимаю вопроса, – заявил Лайон. – С какой стати кто-то стал бы подбивать меня потанцевать с ней? Она не испытывала недостатка в партнерах, но вряд ли смогла бы мне отказать. Ведь мы Редмонды, в конце-то концов. – Сказав это, Лайон усмехнулся.

Такого рода шутки обычно нравились его отцу, но эта, казалось, не очень-то его позабавила. Что ж, ничего удивительного. Ведь танец с мисс Эверси являлся серьезным проступком, и они с отцом оба это знали. Все в их семействе были воспитаны в твердом убеждении, что Эверси и Редмонды никогда не танцуют друг с другом. И не общаются. Вообще не замечают друг друга.

– Почему же тогда ты танцевал с ней? – осведомился отец.

Лайон посмотрел на него с удивлением. Но увидел лишь собственное отражение в его глазах.

Ему ужасно хотелось сказать: «Потому что она – моя судьба». Но он, конечно же, ничего подобного не сказал.

Но что же теперь делать?

Пытаясь выкрутиться, Лайон проговорил:

– Да полно, отец… Ведь вы тоже были молоды когда-то. Я просто поддался порыву, вот и все.

Отец скорее всего сразу лишил бы его наследства, если бы он вдруг сказал: «Потому что она напомнила мне первый полевой цветок весной». Его родитель считал неумеренное использование метафор серьезным недостатком.

Губы Редмонда-старшего чуть растянулись в улыбке, не коснувшейся, однако, его глаз.

– Я и в самом деле был молод когда-то, – пробормотал он с иронией в голосе.

Лайону же в очередной раз пришла в голову давно уже беспокоившая его мысль. Он и впрямь всегда был очень наблюдательным, о чем и сообщил Оливии Эверси на балу. Так вот, он заметил, что его отец ни разу не останавливал – пусть совсем ненадолго – восторженный взгляд на какой-либо женщине.

Лайон ответил на улыбку отца столь же сдержанной улыбкой: с годами он научился сдерживать эмоции, следить за выражением своего лица и правильно выбирать слова – только таким образом можно было обеспечить себе спокойную и комфортную жизнь в семействе Редмонд.

– Но обычно ты не настолько импульсивен, Лайон, – заметил отец.

– Да, думаю, что так. – Он был достаточно умен, чтобы не пускаться в объяснения.

Лайон и в самом деле никогда не действовал импульсивно. Никогда не проматывал свои карманные деньги в игорных домах. Не распутничал со служанками. Не попадал на страницы газет из-за появления на Роттен-Роу[14] в обществе скандально известной аристократической вдовушки.

Хотя и не отказывал себе в удовольствии понежиться в объятиях какой-нибудь вдовствующей аристократки. Порой ему даже казалось, что Господь создал аристократических вдов с одной-единственной целью – обучать импозантных молодых наследников премудростям плотских утех. Но Лайон всегда был разборчив и осмотрителен.

С раннего детства он знал, какая огромная ответственность лежит на нем как будущем главе семейства. И осознание своей миссии запечатлелось в его мозгу как оттиск печати на расплавленном воске. Лайон прекрасно понимал, что сдержанность и осмотрительность бывают иногда весьма полезны, поэтому ничего больше не сказал, однако же, – помоги ему Бог! – бросил быстрый взгляд на часы.

Отец если и заметил этот его взгляд, то ничего не сказал по этому поводу.

– Лайон, ты должен знать, как я тобой горжусь, – заявил он. – Лучшего сына нельзя и пожелать.

При этих словах отца Лайон невольно улыбнулся и даже чуть покраснел. Отцовская похвала была столь же действенна, как и осуждение, поэтому все сыновья Айзеи Редмонда стремились заслужить его одобрение. Однако младшим братьям обычно приходилось довольствоваться тем, что перепадало после Лайона (их сестра Вайолет была на особом положении: все они – в том числе и отец – обожали и баловали ее, и ей серьезно угрожала перспектива стать безнадежно испорченной).

– Благодарю вас, сэр, – ответил Лайон.

– С моим клубом «Меркурий» тебя ждет блестящее будущее, – продолжал Айзея. – Сейчас весь мир – к твоим услугам. И ты должен благодарить за это не только наше родовое имя, но и свою способность сосредоточиться, а также свой ум и дисциплинированность. Да, кстати… Тебе предоставляется возможность через несколько недель отправиться со мной в Лондон и представить членам клуба свои соображения насчет вложения денег.

Еще вчера эта новость бесконечно обрадовала бы Лайона, но сейчас, как ни странно, поездка в Лондон представлялась ему отправкой в чистилище. В раю, как он полагал, было место только для двоих.

– Благодарю вас, отец. Почту за честь.

– Сейчас, Лайон, ты уже готов к тому, чтобы заключить блестящий брак, как когда-то сделал я. Брак, который принесет тебе богатство и множество других благ и обеспечит высокое положение роду Редмондов в грядущие десятилетия. Я знаю, что твои ухаживания будут с особенной благосклонностью встречены одной юной леди. И ее семья радушно примет нас в Лондоне.

Лайон насторожился. Впрочем, он догадывался, какая именно девушка имелась в виду. Конечно же, у нее был отец, имевший обширные связи, которые Айзея сможет плодотворно использовать с целью приумножения семейного состояния. По всей вероятности, это была леди Арабелла.

Еще вчера Лайону было бы приятно услышать подтверждение этой своей догадки. Да-да, еще вчера леди Арабелла казалась ему превосходным, вполне разумным и даже желанным выбором. Выбором, который он понимал и принимал. Более того, он вырос с твердым убеждением, что заключение именно такого брака – его священный долг перед семьей и всеми последующими поколениями Редмондов. Но сейчас он окончательно осознал, что для него не имело никакого значения, что скажет его отец.

Теперь-то Лайон точно знал, чего хотел. Хотя еще совсем недавно он даже понятия не имел о том, что значит хотеть чего-то по-настоящему.

– Я всегда надеялся, что смогу жениться таким же образом, как и вы, отец, – ответил он немного уклончиво.

Лайону показалось, что отец чуть изменился в лице. И он мог бы поклясться: что-то в его ответе задело Айзею за живое.

В конце концов отец лишь коротко кивнул и вновь заговорил:

– Ничто не доставляет мне большей радости, чем уверенность в том, что я всегда могу рассчитывать на тебя. Я рад, что ты всегда поступишь правильно, сынок. И я уверен, что твои поступки – отражение прекрасного характера. Более того, я абсолютно уверен в том, что ты никогда не разочаруешь меня и не навлечешь позор на нашу семью. И это огромное утешение для меня и для твоей матери.

Лайон мысленно усмехнулся. Его всегда восхищала способность отца убедить почти каждого в чем угодно. Он часто наблюдал, как Айзея с помощью обаяния и хитрости неизменно добивался своего на совещаниях в клубе «Меркурий», за выпивкой в «Уайтс» и в разных компаниях за бокалом портвейна и сигарой после званых обедов. Айзея изучал людей, выявляя их слабые и сильные стороны, их опасения и склонности, а затем использовал знакомых в своих интересах, управляя ими как дирижер – симфоническим оркестром. Лайон не раз был свидетелем ситуаций, когда богатые инвесторы один за другим подчинялись воле отца, так и не сообразив, насколько умело их подвели к тому или иному решению. В результате состояние Редмондов и их влияние в обществе все возрастало и возрастало.

Лайон в тайне всегда гордился своим отцом, но сейчас, когда Айзея применил свои способы убеждения к нему, они показались ему не совсем честными. Более того, именно в эти мгновения, около двух часов пополудни, он наконец-то все окончательно для себя решил, и вместе с этим решением на него вдруг снизошло удивительное спокойствие. Решение же состояло в следующем: он, Лайон, – самостоятельная, отдельная от отца личность. И он не любит, чтобы ему указывали, что следует делать. Кроме того, он, как и его отец, будет твердо добиваться того, чего хочет.

– Благодарю вас, отец. Ваше мнение бесконечно много для меня значит.

Айзея ничего на это не ответил. Лишь поджал губы, в задумчивости глядя на сына.

А часы неумолимо отсчитывали секунды. Теперь уже было ровно два.

Лайон поерзал в своем кресле. Записка, которую он сунул в карман, зашуршала. В конце концов, не в силах больше терпеть, он спросил:

– Это все, отец?

– Надеюсь, что так, – кивнул Айзея. И едва заметно улыбнулся.

Оливии не составило труда уговорить свою сестру Женевьеву отправиться с ней на следующий день в книжный магазин Тингла. Женевьева очень любила этот магазин, а Тингл обожал девочек Эверси, ведь они были одними из лучших его покупательниц. Оливия интересовалась памфлетами, а также готическими и приключенческими романами; Женевьева же предпочитала замысловатые романтические истории и биографии великих художников, а иногда – и занимательные статьи в лондонских газетах, над которыми они обычно вместе с Оливией смеялись.

Случилось так, что сегодня Оливия встала с постели довольно поздно, из-за того что волнующие воспоминания о вальсе с Редмондом всю ночь не давали ей уснуть. Женевьева тоже замешкалась, потому что в очередной раз попыталась завить волосы, но снова – неудачно. В результате они опоздали и прибыли на место в четверть третьего.

Ворвавшись в книжный магазин, сестры замерли у порога, с наслаждением вдыхая чудесный запах кожаных переплетов и бумаги. Магазин Тингла был довольно просторным заведением, обслуживавшим весь Суссекс. Значительная часть торгового зала освещалась солнцем – чтобы покупатели могли полюбоваться сверкавшими золотым тиснением переплетами, а потом спокойно полистать книги с уже разрезанными страницами. Другая же часть магазина была затенена, чтобы предохранить особо «чувствительные» переплеты от яркого света.

В этот час в магазине почти не было посетителей: сестры увидели лишь пожилую даму и джентльмена, которые, погруженные в мирки своих книг, ничего вокруг не замечали.

Тингл же улыбнулся сестрам и поклонился так низко, словно они были принцессами.

– О, да это ведь девочки Эверси! Вы удачно выбрали время. Мисс Оливия, у меня для вас новый памфлет. – Тингл всегда старался услужить своим покупателям.

Оливия радостно схватила листок.

– Ах как чудесно, мистер Тингл! Очень любезно с вашей стороны… Как хорошо, что вы не забыли придержать его для меня.

– Для меня это не составило никакого труда, моя дорогая. А для вас, мисс Женевьева, у меня целая партия книг, которые, я знаю, вы не откажетесь посмотреть, – сказал Тингл, подмигнув. – Только они в самом дальнем конце… – Он широко улыбнулся. – Я вернусь через минуту.

Хозяин скрылся в глубине магазина, и сестры слышали, как он в отдалении что-то весело насвистывал себе под нос.

Чуть помедлив, Оливия с самым беспечным видом – уж постаралась изобразить – направилась в сторону полок с историческими книгами. Кровь стучала у нее в ушах, а сердце гулко колотилось в груди.

– Книги по истории, Оливия? Не лучше ли тебе взглянуть на готические романы? Мне кажется, я видела на полке «Сироту Рейна». Ты ведь хотела прочесть эту книжку, помнишь?

– Тихо… – прошептала Оливия, взглянув на сестру, следовавшую за ней.

– Что с тобой? – удивилась Женевьева.

– Э-э… моя туфелька. Мне кажется, в нее попал камешек.

– Ну, наверное, тебе следует снять ее и…

– Ох, посмотри! Мистер Тингл вернулся с твоими книгами, Джен!

– О-о, замечательно! – Младшая из сестер тотчас развернулась и чуть ли не вприпрыжку побежала в переднюю часть магазина.

Оливия же, с облегчением вздохнув, обошла угол стеллажа.

Мистер Редмонд уже ждал ее. И держался он столь же непринужденно, как и в бальном зале накануне вечером: заложив руки за спину, стоял перед стеллажом, изучая корешки книг. И какая-то книга уже находилась у него под мышкой.

Оливия молча смотрела на него, а он, даже не обернувшись, сказал:

– Добрый день, мисс Эверси. – Голос его звучал чуть громче шепота.

– Добрый день, мистер Редмонд. Вы интересуетесь историей?

– Да. По той простой причине, что меня определенно завораживают события прошлого. В особенности – события вчерашнего вечера.

– Вы о том случае, когда украли вальс?..

Тут он наконец-то повернулся к ней и с улыбкой проговорил:

– Я по-прежнему ничуть не жалею об этом.

– На самом деле вы оказали мне услугу, потому что лорд Камберсмит непременно наступил бы мне на ногу. Он постоянно это делает.

– Вот видите? Я истинный Робин Гуд бального зала.

– Разве Робин Гуд не отдавал все бедным?

– Но я и отдал. Себе, бедному. До этого прожившему годы, ни разу не потанцевав с вами.

Оливия с трудом удержалась от смеха. А Лайон, снова улыбнувшись, добавил:

– Я уже сделал покупку. – Он указал на книгу под мышкой. – Я просто хотел удостовериться, что здесь нет больше ничего из того, что мне нужно.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны, – заметила Оливия. – Мне было бы очень жаль, если бы вы упустили то, что хотели найти.

Лайон одобрил этот намек очередной улыбкой, от которой по телу Оливии прокатилась волна жара.

– А что это у вас в руке, мисс Эверси? – спросил он неожиданно. – Вы принесли мне любовное письмо?

Оливия, едва не рассмеявшись, непроизвольно убрала руку с памфлетом за спину.

– О, тысяча извинений… мой вопрос показался вам слишком дерзким? – Лайон изобразил раскаяние.

– Говорите тише, мистер Редмонд. А вообще-то… Меня трудно чем-либо смутить. У меня несколько довольно необузданных братьев, знаете ли… Так что меня ничем не проймешь.

– О да. Все знают ваших прытких братцев, мисс Эверси. Что ж… Трудно смутить, говорите? Поостерегитесь, иначе я могу принять ваши слова за вызов.

– Я лично считаю вызовы пробой сил. Они очень воодушевляют.

– Смелые слова для женщины, которая не хочет показать, что у нее в руке. Может, боитесь услышать, что я скажу об этом?

Проклятье! Редмонд был прав. Оливия в растерянности заморгала, потом наконец, собравшись с духом, заявила:

– Вы правы, мистер Редмонд. Я не хочу показывать это вам.

– О господи, не покажете, потому… потому что это – стихи? – пробормотал Лайон с таким унынием в голосе, что Оливия расхохоталась, зажав рот ладонью. – Если бы вы только сказали мне, что любите стихи, я бы не ложился всю ночь и написал о вас, мисс Эверси, поэму.

– Вы ошиблись, мистер Редмонд. Это не стихи. Что же касается бессонной ночи для написания поэмы… Я бы не пожелала вам столь суровых испытаний: в особенности потому, что к имени Оливия нет рифмы.

– Трудно подобрать рифму и к слову «прекрасная», но ради вас я бы взялся за это.

Он сказал… «прекрасная»? У Оливии перехватило дыхание. Конечно, она и прежде слышала подобные комплименты в свой адрес, причем – множество раз, но то, как сказал это Лайон Редмонд… Было совершенно очевидно: он говорил вполне искренне, то есть именно так он думал и чувствовал, когда смотрел на нее.

«Прекрасная»… Это слово в его устах звучало как-то… по-особенному.

Стараясь не покраснеть, Оливия тихо сказала:

– Вы очень дерзки, мистер Редмонд.

– В самом деле? – Казалось, он искренне удивился. – Меня никогда не уличали в подобных прегрешениях. Просто я привык говорить правду.

– Скажите, мистер Редмонд, а что будет, если когда-нибудь вам и в самом деле удастся меня шокировать?

– Ничего не будет. Потому что вы меня сразу же простите, – ответил он, пожав плечами.

Оливия притворно нахмурилась, а Лайон с чарующей улыбкой проговорил:

– Ну полно вам… Покажите, что там у вас. – Он кивнул на ее правую руку, которую она по-прежнему держала за спиной. – Я не стану вас осуждать, поверьте.

Оливии не хотелось вносить диссонанс в эти волнующие минуты свидания, но она помнила его смелую откровенность на балу. К тому же она терпеть не могла неискренность.

Сделав глубокий вдох, Оливия помедлила секунду-другую, а затем вытащила из-за спины памфлет и подняла листок повыше, чтобы Лайон мог прочесть заголовок.

– «Письмо его превосходительству князю Талейрану-Перигору[15] по поводу торговли рабами», – прочел он вслух. – Автор – Уильям Уилберфорс. – Но это же… Это ведь против рабства, – пробормотал он в некотором смущении.

Оливия молчала, а Лайон вопросительно смотрел на нее. Да, в глазах его был вопрос, но не более того. Не было ни порицания, ни насмешки, ни скуки. Он просто ждал ее объяснений.

– Видите ли, это… – Теперь уже Оливия смутилась.

– Так что же это? – Он ободряюще улыбнулся ей и подступил поближе – словно хотел успокоить и взять под защиту, если понадобится.

И, как ни странно, она действительно почувствовала себя так, будто находилась под его защитой. При этом она вновь ощутила, как по телу прокатилась волна жара. Боясь, что он вот-вот перекинется на лицо и щеки ее вспыхнут ярким румянцем, Оливия уставилась в пол. Но тут же, взяв себя в руки, снова подняла взгляд на Лайона и тихо сказала:

– Я не могу выносить такую несправедливость, понимаете? – Она никогда ни с кем не говорила на эту тему, во всяком случае с родными. Те считали Оливию умной – даже чересчур умной, – а также жизнерадостной, веселой, остроумной и язвительной. Но ко всем этим качествам добавлялось еще одно, о котором домашние не знали: Оливия страдала от несправедливостей мира и пыталась делать хоть что-нибудь, чтобы исправить этот мир.

– Не можете выносить? – переспросил Лайон с ласковой улыбкой.

Теперь щеки ее вспыхнули, и она в волнении проговорила:

– Эта треугольная торговля… эти работорговцы… эта незаконная деятельность… Они покупают и продают людей. Вырывают их из семей и продают. Вы можете представить, что вас вдруг лишили свободы, вашей привычной жизни? Лишили ради прибыли… О, невыносимо такое наблюдать. А я… Я слишком мало могу сделать, но стараюсь хоть что-то делать, чтобы помочь этим несчастным, понимаете?.. Поэтому я читаю и раздаю памфлеты, когда есть возможность. А также оказываю помощь с миссис Снид и…

Казалось, он внимательно ее слушал, однако выражение его лица было трудно разгадать. Да, он, конечно же, слушал, но, возможно, думал о чем-то другом. И еще ей казалось, что от него, словно сияние солнечного света, исходили тепло и нежность.

«Да ведь он все понял, он меня понял!» – внезапно промелькнуло у Оливии. Впрочем в глубине души она уже давно знала, что он ее поймет. И, следовательно…

«Ох как я его боюсь!» – воскликнула она мысленно. Но это был особый, головокружительный, восхитительный страх! Словно стоишь на вершине высокой горы и видишь вокруг бесконечное пространство.

– Почему же вы не хотели показать памфлет мне? – спросил он с удивлением.

– Ну, считается, что все это не для женщин, разве нет? То есть и для женщин тоже, но только для старых дев, а также тех, которых называют «синими чулками». И еще, наверное, для молодых девушек, не имеющих приданого. А я не отношусь ни к одной из этих категорий. Да, забыла сказать про очень властных женщин с громкими голосами – этим тоже можно.

– Например, миссис Снид, – с ухмылкой заметил Лайон.

– И у нее рокочущий голос, верно?

– Да, просто рев.

– Родители не осуждают мои занятия благотворительностью, но сразу меняют тему, стоит мне об этом заговорить. Но у меня есть и другие темы для разговора. И другие увлечения. Я не трещу без умолку только об одном. – Забавно, но сейчас ей казалось, что она только и делала, что трещала об этом. Сказать по правде, она и впрямь разболталась.

И тут Лайон, пристально глядя на нее, проговорил:

– Работорговля – порочное занятие, губительное для всех. И я не знаю более благородного чувства, чем сострадание. Мисс Эверси, обещайте мне, что никогда не будете его стыдиться.

Оливия молчала – словно лишилась дара речи.

– Обещайте! – с жаром повторил Лайон.

– Ладно, хорошо… – пробормотала она в смущении и тут же рассмеялась. – Но скажите честно, неужели вам и впрямь не скучно говорить о подобных вещах?

– Трудно представить такие обстоятельства, при которых мне стало бы скучно с вами, мисс Эверси. Вы постоянно меня удивляете.

– Осторожнее, мистер Редмонд, не то я могу не так истолковать ваши слова.

– О, вы всегда очаровательны. Даже когда спите, я уверен. Хотя, возможно, вы храпите во сне или бормочете что-нибудь себе под нос – как полковник Кефовер, который часто засыпает в клубе «Уайтс» и разговаривает во сне. Говорит что-то о тиграх, пожирающих туземцев… и тому подобное.

Ей следовало бы рассмеяться. И она непременно рассмеялась бы, если бы перед ее мысленным взором внезапно не возникла картина: она открывает глаза на рассвете, поворачивает голову на подушке и видит Лайона, лежащего рядом с ней, а ласковый взгляд его ярко-синих глаз устремлен на нее.

Оливия тихонько вздохнула и потупилась. Воцарившуюся тишину нарушал только шелест книжных страниц и негромкие голоса Женевьевы и мистера Тингла, беседовавших за стеллажами.

– Мистер Редмонд, – прошептала, наконец, Оливия, – я думаю, сейчас как раз тот случай, когда мне, возможно, потребуется время, чтобы простить вас за дерзость.

Лайон пожал плечами и немного помолчал.

– Этого времени достаточно? – прошептал он с улыбкой.

«Конечно, достаточно!» – подумала Оливия. Но она не собиралась сообщать ему об этом. Она по-прежнему молчала, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. А он не стал менее красивым за то время, что она отводила взгляд. Хотя теперь, казалось, немного нервничал. И ей вдруг захотелось взять его лицо в ладони и успокоить нежным поцелуем…

Ох, прежде у нее никогда не возникало подобных фантазий. Тем более по отношению к такому высоченному мужчине, как Лайон Редмонд: он превосходил ее ростом… по меньшей мере на фут.

Но она чувствовала, что его действительно что-то тревожит, – пожалуй, даже угнетает…

– Простите, если я… Обычно я не… – Он досадливо поморщился, потом вдруг спросил:

– Можно мне взять этот памфлет?

– Вы хотите его прочесть? – спросила она с некоторым удивлением.

Он молча кивнул.

После некоторого колебания Оливия протянула ему листок, протянула весьма церемонно – обеими руками. И Лайон принял листок так осторожно, как будто он был величайшей драгоценностью.

Когда же пальцы их соприкоснулись, сердце Оливии радостно встрепенулось в груди. Но этого соприкосновения, конечно же, было явно недостаточно. Впрочем, она прекрасно понимала, что это только начало.

– Вот, возьмите, – прошептал он и сунул ей в руки книгу, которую до этого держал под мышкой.

– Оливия, мистер Тингл сказал, что он…

Оливия стремительно отскочила от Лайона и повернулась к сестре, только что обогнувшей угол стеллажа.

– Ах, Женевьева, ты меня напугала… – пробурчала она, пряча книгу под накидку.

Женевьева замерла в изумлении, и глаза ее округлились – стали огромными, как чайные блюдца. Но она тут же взяла себя в руки и проговорила:

– Я ведь просто обошла стеллаж. Чего же ты испугалась?… – Женевьева всегда отличалась рассудительностью – за исключением тех случаев, когда речь шла о ее волосах. Ей очень хотелось иметь кудри, но волосы у нее, увы, были прямые. – Да, я вела себя очень спокойно, а вот ты почему-то подскочила… как ошпаренная кошка. Хм… А это не наследник ли Редмонда? – Она понизила голос до шепота. – Он напугал тебя?

Теперь уже Женевьева смотрела на старшую сестру с таким беспокойством, как будто Редмонды были гоблинами из народных преданий или призраками тех разбойников, что некогда промышляли на суссекских дорогах. Лайон и в самом деле исчез как привидение.

– Вполне возможно, что это действительно был он. – Оливия пожала плечами. – Впрочем, не уверена. Я была занята памфлетом…

Женевьева внимательно посмотрела на сестру.

– Оливия, ты почему-то очень красная… Что с тобой такое?

– Просто ты слишком увлеклась живописью, милая Женевьева. Я уверена, что теперь все люди кажутся тебе сошедшими с полотен позднего Гейнсборо[16].

Женевьева рассмеялась.

– Живописи не может быть «слишком много».

Оливия улыбнулась младшей сестре. Женевьева была просто прелесть. Забавная, красивая, спокойная… Но все же она, Оливия, сейчас не была с ней откровенна. Впервые в жизни она скрыла что-то от любимой сестры.

– Ты нашла что-нибудь из того, что хотела? – спросила Оливия.

Женевьева кивнула на стопку книг, которую держала в руках.

– Надеюсь, папа не будет возражать, если я куплю все эти книги. А ты нашла то, что искала?

Оливия взглянула на угол стеллажа, за которым исчез Лайон.

– Думаю, что нашла, – ответила она.

Глава 6

Сестры вернулись из книжного магазина как раз вовремя: успели занести книги к себе в спальни и занять свои места за столом – уже подошло время ужина, и Джейкоб Эверси, сидевший во главе стола, с улыбкой оглядывал всех домашних.

– Так какие же сплетни вы слышали на вчерашнем балу? – осведомился он. Отец обращался сразу ко всем, кто сидел за столом, но никто не поторопился ответить.

– Там была очень красивая музыка, – ответила, наконец, Оливия. – И все выглядели… просто восхитительно.

– Старший Редмонд вернулся в город, – нехотя проворчал Маркус. – Это самая последняя новость.

– Наша Оливия танцевала вальс, – добавил Чейз. – Я видел, как она промелькнула, когда я тоже танцевал.

«И ты, Чейз?!» Оливия пронзила его взглядом и тут же опустила голову. Как же она не заметила вчера, что братья за ней наблюдали? А впрочем… она и не могла этого заметить. Ведь когда она танцевала с Лайоном, для нее вообще никто не существовал, кроме них двоих. И уж если совсем честно… Она не была уверена, что сможет вспомнить о чем-либо, кроме этого.

– В самом деле, Оливия? С кем же? Практикуешься для своего дебюта в следующем году? – спросил отец. Ах, ее бедный простодушный отец! Он был готов потакать ей во всем! Впрочем, нет, конечно же, не во всем…

Оливия молча смотрела на него – словно внезапно лишилась дара речи.

– С Лайоном Редмондом, – заявил Колин. – Да-да, это чистая правда.

– Мы видели его также и сегодня. В книжном магазине Тингла, – весело добавила Женевьева. – У стеллажа с фолиантами по истории.

Все сидевшие за столом замерли с вилками у рта.

– У Тингла, говоришь? – произнес, наконец, отец, потянувшись за очередным куском мяса.

Оливия не знала, куда девать глаза. Уставившись в свою тарелку, она машинально гоняла по ней вилкой горошины.

– Да, у Тингла! – радостно продолжала Женевьева. – И Оливия разговаривала… Ой! – Она с упреком посмотрела на старшую сестру, ударившую ее под столом ногой.

– Да, Женевьева прекрасно все запомнила, – с улыбкой проговорила Оливия. – Я действительно довольно долго разговаривала с мистером Тинглом, и, кроме того, он дал мне новый памфлет.

Общий вздох, сильно смахивавший на стон, прокатился по столовой – именно такое действие оказывало на родных Оливии слово «памфлет». Конечно, они к ее увлечению относились снисходительно, но все же были весьма озадачены этой «странностью». Однако все полагали, что странное увлечение скорее всего пройдет, когда она выйдет замуж.

Оливия улыбнулась про себя. Слово «памфлет» должно было положить конец разговору о книжном магазине и, следовательно, о Лайоне Редмонде.

Увы, радость ее была преждевременной.

– Довольно странное совпадение, – пробормотал отец. – Выходит, мистер Редмонд оказался в книжной лавке в одно время с вами, юные леди? – Джейкоб вопросительно взглянул на старшую дочь.

Оливия замерла. Она не осмеливалась взглянуть на свою мать – та умела читать по ее лицу как по книге. Отец же всегда была любящим и веселым, поэтому все они часто забывали о том, что он к тому же отличался редкой проницательностью, а в коммерческих кругах даже иногда говорили о его прямо-таки сверхъестественной интуиции.

Оливия не привыкла прибегать к разного рода уловкам, поэтому ей сейчас было не по себе. Женевьева же, к счастью, помалкивала, однако не сводила с сестры пристального взгляда – как будто подозревала, что перед ней вовсе не она, а некая самозванка в облике Оливии.

Женевьева была далеко не дура, потому и молчала. А Оливия не знала, что сказать. Увы, их молчание усугубляло шаткость ее положения.

Помощь пришла неожиданно от ничего не подозревавшего Йана.

– Развлечения в Пеннироял-Грин, если не считать верховой езды и стрельбы по мишеням, ограничиваются пабом и книжным магазином. Куда же еще пойти Лайону Редмонду? В церковь, что ли?

– Я хочу, чтобы ты не произносил слово «церковь» с таким пренебрежением, – строго глядя на Йана, сказала мать. – Ты же знаешь, что здешний приход существует лишь благодаря нашей щедрости.

– Жаль, что никто из нас не пошел в священники, – с усмешкой пробурчал Йан.

Это замечание вызвало у братьев неловкие смешки. Давно уже было известно: все женщины семейства Эверси вовсе не возражали бы, чтобы кто-то из братьев стал священником. Вместо этого все трое ушли на войну. Чейз и Йан были тяжело ранены, а Колин, к счастью, остался относительно невредим. Все они несли армейскую службу с честью и отвагой, и просто чудо, что всем им удалось вернуться домой.

Какое-то время все ели молча. И вдруг Колин, как бы в задумчивости, проговорил:

– И все же я не понимаю, что могло задержать Редмонда в Пеннироял-Грин. – Я слышал в трактире «Свинья и чертополох», что он скоро отправится на континент по делам клуба «Меркурий». Или женится на дочери Хексфорда – так утверждается в книге записей пари в «Уайтс». В конце концов, если мужчина привык сорить деньгами, а все женщины из кожи вон ле…

Ледяной взгляд отца заставил Колина умолкнуть. С минуту за столом царило гробовое молчание, после чего Джейкоб тихо проговорил:

– Зачем портить такой прекрасный ужин пустой болтовней?

– Да, конечно, – чуть помолчав, пробурчал Колин. Еще немного помолчав, спросил: – Как вы смотрите на то, чтобы устроить завтра крикетный матч? Может, забежим ненадолго в «Свинью и чертополох» и соберем несколько человек?

Теперь мужчины заговорили о крикете, и ножи с вилками снова пошли в ход.

Оливия же не смела поднять глаза от своей тарелки. Дочь Хексфорда… Должно быть, леди Арабелла. Оливия ее знала. Робкая девушка. Красивая. И очень, очень богатая. На ярмарке невест заполучить Арабеллу все равно что завоевать главный приз Суссекса за меткую стрельбу.

Тут ей вспомнилась тревога Лайона Редмонда, когда он думал, что чем-то отпугнул ее. А потом она вспомнила, как он шагнул к ней, чтобы успокоить. И вспомнила, как ей вдруг захотелось прижаться щекой к его груди.

Оливия танцевала вальс, наверное, раза три-четыре в жизни. И множество рилов и кадрилей. Но ни разу ей не было так хорошо и уютно, как в объятиях Лайона Редмонда. И ни разу она до этого не ощущала жар от прикосновения мужской руки.

«Пустая болтовня…» – так, кажется, выразился Колин.

Задорные, смеющиеся синие глаза.

Как будто одного лишь упоминания о Лайоне или о любом из Редмондов было достаточно, чтобы испортить жареную говядину.

Оливия никогда не спрашивала, в чем тут дело. Дети доверчивы и послушны, когда любят своих родителей и горячо любимы ими. А Джейкоб и Изольда Эверси были бесконечно любящими, но вместе с тем – строгими и требовательными. У Джейкоба Эверси было множество друзей по всей Англии, и все они, насколько знала Оливия, являлись людьми весьма почтенными и уважаемыми. И она ни разу в жизни не видела, чтобы отец проявлял необоснованную вражду к кому-либо.

Значит, и в самом деле их, Эверси, неприязнь к Редмондам имела веские основания?

С другой стороны… Ведь существовала легенда. Огромные деревья на городской площади, два древних дуба с переплетавшимися ветвями, якобы олицетворяли Эверси и Редмондов. Казалось, они всю жизнь боролись за превосходство друг над другом и одновременно поддерживали друг друга, так что теперь уже не могли друг без друга существовать. Некоторые называли это проклятием.

– Извините, можно мне выйти? – внезапно сказала Оливия.

– Дорогая, ты хорошо себя чувствуешь? – встревожилась мать. Старшая дочь обычно полностью опустошала свою тарелку и просила добавки.

– Она ведь заполучила новый памфлет, – пояснила Женевьева.

– Да, верно, памфлет… – зашептались все остальные.

Оливия поспешно поднялась к себе в комнату. Она ведь отдала памфлет Лайону. Слава богу, никому из ее родных не захотелось его прочесть.

Осмотревшись, Оливия взяла со столика книгу на испанском, которую Лайон сунул ей в руки, – вдруг ужасно захотелось прикоснуться к тому, к чему прикасался он. Она еще не открывала эту книгу. И не очень-то понимала, зачем Лайон вручил ей этот том.

Как ни странно, слова о том, что женщины вешались ему на шею, ничуть ее не удивили и не встревожили. Разумеется, так оно и было – достаточно только взглянуть на этого мужчину, чтобы понять, что иначе и быть не могло, – но Оливия уже начинала осознавать и могущество своей собственной красоты. И, конечно же, она знала, что слухи о ее приданом добавляли ей привлекательности.

Но красота и богатство составляли лишь малую долю ее, Оливии, достоинств. И она чувствовала, что про Лайона Редмонда можно было бы сказать то же самое.

Оливия с удовольствием раскрыла томик, охваченная той неизменной радостью, которую испытываешь всегда, когда открываешь новую книгу, независимо от ее содержания. И в тот же миг из страниц выскользнула узкая полоска бумаги, упавшая ей на колени. Оливия тотчас схватила листок и, развернув его, прочитала записку:

«Встретимся у раздвоенного вяза в среду, в три часа дня. Скажите, что собираетесь навестить Даффи».

Сердце Оливии замерло на мгновение. А затем она коротко рассмеялась, ошеломленная такой наглостью.

Лайон, очевидно, написал эту записку дома, до того как отправиться в книжный магазин Тингла. С его стороны это был слишком самонадеянный и дерзкий поступок. Он полагал, что ей ничего не стоило солгать родным, а это было совсем не так. Кроме того, он считал, что она без возражений станет делать то, что ей скажут, хотя все, кто был с ней знаком, прекрасно знали: Оливия Эверси терпеть этого не может. И, конечно же, он думал, что она захочет снова его увидеть.

И вот в этом он был прав: ей очень хотелось его увидеть.

Оливия перечитала записку. При этом сердце ее гулко стучало – стучало прямо-таки оглушительно.

Записка явно была написана в спешке. Все буквы пылко рвались вперед, а «б» и «в» отчаянно устремлялись вверх – элегантные и красивые, нетерпеливые, решительные и целеустремленные, как и сам Лайон Редмонд.

Это было слишком… Слишком быстро. И слишком неожиданно. Она внезапно оказалась в плену противоречивых чувств и разбушевавшихся эмоций и теперь не знала, чего, собственно, хотела и как себя вести. А ведь до этого жизнь ее была размеренной и упорядоченной – как те аккуратно смотанные шелковые нитки для вышивания, с которыми они с Женевьевой очень бережно обращались, хотя иногда пререкались и ссорились.

Оливия вдруг подумала о своих родных, оставшихся внизу. Сейчас они, вероятно, расположившись все вместе у камина, читали друг другу вслух или же играли в шахматы. Для братьев это был короткий совместный отдых, перед тем как отправиться в таверну «Свинья и чертополох». Все они со временем вступят в брак и обзаведутся собственными семьями. И эти минуты, проведенные вместе с родными, не имели цены.

Интересно, а что происходило сегодня в доме Лайона? И неужели ее влекло к нему только потому, что запретный плод сладок? Нет, она так не думала.

Оливия слегка нахмурилась. Она чувствовала: какая-то сила словно подталкивала ее к нему. А когда ее подталкивали, у нее неизменно срабатывал рефлекс – упереться каблуками.

Но тут она провела пальцем по его записке, и ей вдруг представилось, как он писал ее… В следующее мгновение ее захлестнула теплая волна нежности, и Оливия вновь почувствовала непреодолимое влечение к этому мужчине. Она могла бы поручиться, что он был весьма опытным любовником. И, конечно же, не много нашлось бы таких женщин – если вообще нашлась бы хоть одна, – которые смогли бы ответить ему «нет». И все же в его честности было что-то целомудренное. Кроме того, Оливия точно знала: сегодня в книжном магазине он впервые в жизни растерялся. И она, Оливия, была единственным человеком, понимавшим, что он чувствовал.

О господи! Как же ей справиться со всем этим?! Как поступить?

Возможно, он отправится на континент. Или женится на дочери герцога.

Оливия затаила дыхание, словно готовилась вытащить занозу, и, испытывая почти физическую боль, бросила записку в камин. Записка тут же сгорела дотла, смешавшись с золой от того листа бумаги, который она сожгла еще ночью, после бала. Тот листок был весь исписан словами: «Лайон Редмонд… Лайон Редмонд… Лайон Редмонд…»

Он не предполагал, что придется ждать, поэтому не захватил с собой книгу – даже Марка Аврелия, обычно повсюду путешествовавшего с ним, – зато взял с собой ее памфлет, который уже прочитал три раза, как будто это была ее душа в напечатанном виде. Впрочем, так, на его взгляд, в некотором смысле и было.

У него у самого при упоминании о рабстве по спине пробегали мурашки. Но его реакция была скорее умозрительной, отчасти эгоистичной – при мысли о потере собственной свободы у него перехватывало горло. В душе же Оливии эта тема встречала самый горячий отклик. Было совершенно ясно: такое положение дел причиняло ей душевные страдания, – и мысль о том, что она страдает, тревожила его и временами даже приводила в ярость. Он готов был на все – только бы облегчить ее муки.

Он бесконечно восхищался ею и постоянно думал о ее страстной увлеченности, заставлявшей его в смущении осознавать, что он-то сам все годы своей жизни был не столько верен долгу, сколько пребывал в каком-то оцепенении – то есть не жил и не чувствовал по-настоящему.

Прислонившись к раздвоенному вязу, Лайон сквозь листву посмотрел на небо. Он делал это множество раз за то время, что жил здесь. Он мог бы, наверное, пройти пешком через весь город с закрытыми глазами и не заблудиться. Ему были знакомы тут все тропинки и все повороты. А сейчас он долго смотрел вверх, любуясь контрастом между ликующей зеленью весенней листвы и голубизной неба. Это напоминало цветной витраж.

Ожидание требовало терпения, которого ему сейчас явно не хватало.

Сегодня утром он с особой тщательностью побрился и был уверен, что мужчина, смотревший на него из зеркала, выглядел безупречно. Он завязывал галстук несколько раз, пока не пришел к заключению, что простой узел лучше всего, так как его руки стали странно неловкими от волнения. Те, кто хорошо его знал: Джонатан, например, или Майлз, – очень удивились бы и посмеялись, обнаружив, что он оказался во власти женщины. Ведь всем было известно: всегда бывало наоборот. Хотя, возможно, им стало бы не до смеха, узнай они, что эта женщина – Оливия Эверси.

В половине третьего, чтобы хоть чем-то заняться, Лайон проверил содержимое своих карманов. И нашел два пенса, старый билет в театр, маленький складной нож и золотые карманные часы с его инициалами, выгравированными на крышке. Это был подарок отца на шестнадцатилетие. Он очень дорожил этими часами, так как благодаря им почувствовал себя тогда совсем взрослым. Он, Лайон, стал человеком, которому необходимы часы, чтобы планировать свои визиты и встречи.

Лайон открыл часы и тут же защелкнул крышку. Снова открыл и сразу опять защелкнул, не чувствуя при этом себя слишком уж взрослым. Здесь, в тишине леса, щелчки звучали оглушительно и, казалось, лишний раз свидетельствовали о том, что он сейчас был ужасно одинок под этим старым вязом.

В четыре часа он прошелся немного по изрытой колеями грунтовой дороге, пристально вглядываясь в даль, но ничего не увидел, кроме белки, к которой затем присоединилась еще одна. Белкам повезло, их свидание счастливо состоялось.

Он наблюдал, как тени вокруг него постепенно удлинялись – даже его собственная.

В четверть пятого он вырезал своим ножом букву «О» на коре вяза. Ему вдруг пришло в голову, что это поможет ему успокоиться, снимет нервное возбуждение, но, увы, не помогло.

Лайон не был уверен, что ему хоть когда-нибудь в жизни доводилось целых два часа дожидаться кого-либо, тем более – женщину.

Он был непоколебим в своих решениях. Стоя посреди дороги, он попытался усилием мысли заставить ее прийти, но она не появлялась.

В конце концов им овладело отчаяние, такое мрачное и безысходное, что на мгновение ему показалось, будто он навсегда утратил способность двигаться. И, наверное, через сотни лет его здесь и обнаружат – вросшим в землю точно дерево и с тоской устремившим взгляд в сторону дома Эверси.

Лайон грустно улыбнулся. Прежде он никогда не испытывал такого безысходного отчаяния и одиночества. И это чувство было для него настолько новым, что почти раздавило. Почти.

И именно новизна ситуации привела Лайона в чувство. «Что ж, одиночество по крайней мере занятно и волнует кровь», – сказал он себе.

В конце концов Лайон твердо решил получить то, что хотел.

Глава 7

То воскресенье…

Вся семейство Эверси теснилось на своей обычной церковной скамье, гладко отполированной сотнями их предков: те, вероятно, так же делали вид, что им интересны слова священника. Что же касается нынешних Эверси, то у них имелась собственная стратегия, позволявшая не заснуть во время службы. Оливия и Женевьева, например, украдкой высматривали, у кого из местных дам новая шляпка или хотя бы новое украшение на шляпке.

– Однажды у нас появится необыкновенно обаятельный пастор – попомните мои слова, – сказала мать семейства.

– Меня это мало волнует, – проворчал в ответ Джейкоб Эверси.

– О, посмотри-ка… А я думал, он уезжает на континент, – прошептал Колин брату Йану, толкнув локтем.

Оливия проследила за взглядом Колина и тихонько вздохнула. Эти плечи нельзя было не узнать, а когда их обладатель чуть повернулся, то и профиль… У Оливии перехватило дыхание, а ее душа воспарила к небу точно птица, выпущенная из клетки. И уже казалась безумием недавняя мысль, что лучше бы он уехал, потому что так ей станет легче. Ведь совершенно ясно: намного лучше, когда он здесь, рядом.

Оливия не слышала ни слова из проповеди, хотя всякий бы, если наблюдал за ней, мог подумать, что она находила речь священника в высшей степени выдающейся – настолько восторженное выражение было на ее раскрасневшемся лице. А она в это время любовалась Лайоном и мысленно радовалась, что надела муслиновое платье в ярко-синюю полоску и шляпку с такими же лентами, – все говорили, что они необычайно гармонируют с цветом ее глаз.

И вот наконец раздался характерный гул голосов – десятки прихожан заговорили все разом и послышался шорох оправляемых юбок. Затем все дружно направились к выходу из церкви, а потом уже шли не спеша, то и дело останавливаясь, чтобы поговорить и обменяться приветствиями.

Оливия вместе со всеми добралась до ограды церковного кладбища, затем, остановившись, осмотрелась и только сейчас вдруг заметила, что деревья, окружавшие церковь, уже покрылись листвой и теперь радовали глаз ярким взрывом зелени.

Внезапно возле ее уха прозвучал тихий голос:

– Уроните свой молитвенник.

Она тотчас же так и поступила. И они с Лайоном Редмондом одновременно наклонились, чуть присев. Увидев их, всякий подумал бы, что джентльмен просто остановился из вежливости – хотел помочь даме. Ведь всем было известно, что молодые Редмонды исключительно галантны.

– Я прождал два часа, – тихо прошептал Лайон, и в его голосе прозвучал не только упрек, но и насмешка, как ни странно.

Оливия прикусила губу. Он был так прекрасен, а она… Она не пришла.

– Я не люблю, когда мне указывают, что делать. В особенности – если меня побуждают лгать. Я никогда не лгу.

– Никогда? – Лайон искренне удивился.

Оливия невольно улыбнулась и добавила:

– Если честно, то не всегда получается, но все-таки нужно к этому стремиться.

– Согласен, нужно, – пробурчал Лайон, но его глаза, казалось, смеялись.

Оливия снова улыбнулась, а он проговорил:

– Примите мои извинения, мисс Эверси. Теперь я понимаю, что позволил себе слишком много. Например, я предположил, что вам, возможно, захочется еще раз поговорить со мной. Кстати, а есть ли такая вероятность?

«Лукавый хитрец!» – мысленно воскликнула Оливия. И тут же кивнула:

– Да, такая вероятность есть.

– Могу я нанести вам визит? – спросил Лайон с некоторым нетерпением в голосе. Не могли же они до бесконечности сидеть на корточках у церковной ограды…

Оливия медлила с ответом. Она отчетливо слышала гомон веселых голосов вокруг и радостные крики ребенка, освобожденного наконец-то от мук – бедному малышу пришлось неподвижно сидеть на жесткой скамье и слушать какого-то человека в сутане, бубнившего что-то нудным голосом.

Украдкой осмотревшись, Оливия в очередной раз улыбнулась. Какое необычное зрелище… Вокруг нее были только подолы юбок и носки туфель, а прямо перед ней – пронзительно синие глаза Лайона.

– К вашему сведению, я тоже не имею обыкновения лгать, мисс Эверси. Прошу меня извинить, если моя записка вас оскорбила. Я просто разработал план, позволявший нам увидеться снова. Я очень хотел вас увидеть, а мое главное правило – непременно добиваться того, чего я хочу.

«Какая самонадеянность!» – подумала Оливия. И тут же сказала:

– Да, вы это хитро придумали…

Оливия снова осмотрелась. Возможно, ее родные уже заметили, что она отбилась от их компании, но вряд ли кто-то из них додумался бы посмотреть вниз. Во всяком случае – не ее братья. Слава богу, все они очень высокие и высматривать сестру у самой земли, наверное, не стали бы. Хм… А не подумал ли Лайон Редмонд о том же, когда попросил ее уронить молитвенник?

– Мистер Редмонд, – прошептала она, но тут же умолкла.

– Говорите же… – отозвался Лайон.

Оливия молчала, собираясь с духом. Несколько секунд они пристально смотрели друг другу в глаза. А между тем толпа прихожан, покидавших церковь, уже начала редеть. Еще чуть-чуть – и они окажутся на виду. Сидящие рядом на корточках у ограды церковного кладбища.

– Я понесу корзину с продуктами для Даффи во вторник днем, – торопливо прошептала Оливия. – Около двух часов. И приду одна.

– Мы не могли бы случайно встретиться на южной дороге?

– Да, именно так!

Оливия вскочила на ноги и, не сказав больше ни слова, быстро зашагала в сторону дома.

– Вот… уронила молитвенник, просто выскользнул из рук. Как-то так получилось. Совершенно случайно, – сказала она, догнав родных, даже не сознавая, что расплылась в улыбке.

Те были слегка озадачены таким заявлением, поскольку никто из них не заметил, что она отстала.

– Думаю, на нашу Оливию только что снизошло Божественное прозрение. Она сияет как зажженная лампа, – заметил Чейз, как-то странно посмотрев на сестру – возможно из-за того, что слишком уж она суетилась.

– Не думаю, что на нее могло накатить Божественное прозрение после такой службы, – усомнился Колин. – Я готов поклясться, что священник несколько раз задремал, пока читал проповедь. А если ему можно спать во время службы – то почему нельзя мне? – добавил он, обращаясь к матери.

Та насмешливо фыркнула и взяла его под руку – словно это был единственный способ обуздать неугомонного сына.

Женевьева, шествовавшая впереди всех, оглянулась на сестру и пробормотала:

– Не думаю, что это прозрение можно назвать Божест… Ой! – воскликнула она, когда Оливия наступила ей на задник туфли.

– Прости, пожалуйста, Женевьева. Я такая неловкая… – пробормотала старшая сестра, выразительно взглянув на Женевьеву.

Та в ответ опалила Оливию взглядом, однако промолчала.

– Идите ко мне, милые, а то еще подеретесь, – поддразнил Джейкоб Эверси дочерей.

Сестры тотчас взяли отца под руки и молча переглянулись у него за спиной, после чего надолго воцарилось молчание.

Еще несколько дней назад Оливия была бы безмерно счастлива в такой прекрасный весенний день. Впрочем, она и сейчас чувствовала себя вполне счастливой. Ну, может, не вполне, а почти… Да, ей было очень приятно и радостно идти вместе со своими близкими, в шутку пререкаясь и подшучивая друг над другом, по знакомой дорожке к дому. И ее отец, высокий, широкоплечий и красивый – лишь немного раздавшийся в талии, как всякий довольный жизнью мужчина, – был, как обычно, весел и в меру разговорчив, однако же…

Оливия невольно вздохнула. Увы, она отчетливо чувствовала: что-то разделяло их теперь, и это «что-то» появилось в ее жизни совсем недавно…

Оливия собиралась снова увидеться с Лайоном Редмондом – на сей раз она твердо решила с ним встретиться. Догнав своих близких, она шла, не оглядываясь назад, поэтому и не знала, что Лайон довольно долго стоял, глядя ей вслед. Но именно в этот момент его отец внимательно посмотрел на него и, возможно, что-то заподозрил. Как бы то ни было, Айзея Редмонд, проследив за взглядом сына, увидел стройную темноволосую девушку, шедшую под руку с Джейкобом Эверси. И эта девушка показалась ему до боли знакомой, так, что он едва не покачнулся от головокружительных воспоминаний далеких лет…

Джейкоб Эверси… Человек, на месте которого он, Айзея, когда-то хотел оказаться.

Но тут красавица Фаншетт, жена Айзеи, взяла его за руку, и он, ласково улыбнувшись ей, повел свою прекрасную семью – Лайона и Майлза, Джонатана и Вайолет – в противоположную сторону, к особняку Редмондов.

Во вторник, без четверти два, Лайон уже ждал возле раздвоенного вяза. Он был немного смущен тем, что отчаяние, терзавшее его накануне, теперь навсегда увековечено вырезанной на коре буквой «О». Бедное дерево…

Но затем он увидел в отдалении светлое пятно – и сердце его бешено заколотилось. А через несколько секунд, увидев его, Оливия бросилась бежать, и лицо ее как будто светилось от радости. И теперь уже вырезанное на стволе вяза «О» показалось Лайону совершенно недостаточным: следовало вырезать еще и «санна»[17].

Он пытался казаться невозмутимым, мужественным и высокомерным – ведь именно таким все в свете его считали. Но сам того не сознавая, поспешил ей навстречу.

Охваченные восторгом, они встретились на дороге и какое-то время смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

– Позвольте мне взять у вас это, – сказал он наконец, забирая у нее корзину.

– Она тяжелая, – предупредила Оливия. – Хлеб, полкруга сыра, кое-какие фрукты и еще… В общем, очень много всяких продуктов.

Лайон поднял корзину над головой, демонстрируя силу, и с улыбкой сказал:

– Продуктов очень много, как и самих Даффи.

– Будет еще больше, потому что он не хочет оставить ее в покое, – заметила Оливия и замерла, густо покраснев и зажав рот ладонью: до нее вдруг дошло, что она сказала.

Лайон коротко рассмеялся, но даже он чуть покраснел.

– Жаль, что они не принадлежат к англиканской церкви: англиканцы проявляют меньше энтузиазма в подобных делах.

– В самом деле? – спросила Оливия с искренним любопытством и, как ему показалось, некоторым разочарованием.

– Ну, не все конечно, – добавил Лайон (ведь они оба, разумеется, принадлежали к англиканской церкви).

Они немного помолчали, смущенные тем, что разговор неожиданно принял такой оборот.

– Нам, наверное, не следует говорить о подобных вещах, – пробормотала Оливия. На самом деле она так не считала, но не могла же она в этом признаться…

Они медленно зашагали по дороге, по обеим сторонам которой протянулись живые изгороди из зарослей боярышника, в листве которого жужжали насекомые и щебетали птицы. Лайону эта дорога казалась ужасно унылой, когда ждал Оливию, а теперь выглядела настоящим раем.

Пытаясь избавить девушку от смущения, он проговорил:

– Если бы мы избегали всего, чего не следует делать, мисс Эверси, то не прогуливались бы сейчас по этой дороге, наслаждаясь восхитительной весенней погодой. А если вас что-то беспокоит, то скажите, что именно. Ведь мы друзья, не правда ли?

– Да, несомненно! – с жаром ответила Оливия и, как ни странно, тотчас же забыла о своем смущении. – Видите ли, я сболтнула это нечаянно, – продолжала она. – Не хотелось бы, чтобы вы сочли меня легкомысленной. Просто я беспокоюсь, понимаете?.. Малыши Даффи… они вообще-то очень милые, но слишком часто болеют, потому что плохо питаются. И они недостаточно крепкие. Мистер Даффи работает, когда есть возможность, но также и выпивает, когда может.

– Я думаю, большинство мужчин выпивают, когда могут. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть вечером в «Свинью и чертополох». Впрочем, Лайон подозревал, что мистер Даффи позволял себе гораздо больше, чем следовало бы.

Оливия рассмеялась.

– Мужчины, которых я знаю, действительно любят выпить, но в пределах разумного. По крайней мере, в приличной компании. Хоть иногда случается… Мой брат Колин однажды швырнул сапогом в дверь, когда я постучалась к нему рано утром. Накануне он допоздна засиделся в пабе.

– Отец убил бы меня, если бы я выпил лишнего в любом публичном месте. Или стал бы швыряться обувью…

Оливия окинула собеседника насмешливым взглядом.

– Убил бы? Если б вы швырнули… например, башмак?

– Убил бы, но не в буквальном смысле. – Лайон рассмеялся. – Просто… Видите ли, от меня всегда требовали безупречного поведения. Пожалуй, я и не возражал… К тому же мое положение в семье дает мне определенные преимущества… например, отец не отказывает мне в карманных деньгах.

Они немного помолчали. Затем Оливия спросила:

– Неужели вы никогда не испытывали искушения?

Лайон ненадолго задумался. Ответил же довольно уклончиво.

– Большую часть жизни я учился противостоять искушениям.

Оливия взглянула на него с усмешкой, и он поспешно добавил:

– Да, мне действительно приходилось испытывать искушения, но я рано понял: чтобы ладить с отцом и не терять его расположения, лучше не швыряться обувью. И не выходить из себя. А метание крикетных мячей – это дозволено.

Оливия молчала, и Лайон, немного помолчав, продолжил:

– На меня возлагают большие надежды, мисс Эверси, ведь я наследник, понимаете?..

– Да, конечно… Многие говорят о вас уважительно: мол, яблоко от яблони – и тому подобное… Однажды Лайон Редмонд станет легендой!

Лайон невольно рассмеялся. Оливия была совершенно непредсказуемой. И очень веселой. Она совсем не походила на бедняжку леди Арабеллу…

– Что ж, я почти не сомневаюсь, что когда-нибудь стану легендой, – сказал Лайон с ухмылкой.

А Оливия с серьезнейшим видом проговорила:

– У Эверси есть традиция: молодые люди находят собственные пути сколотить состояние. Мой отец когда-то не раз выходил в море и вернулся домой богатым, но я даже представить не могу, чтобы он угрожал кому-нибудь убийством. Просто у него… у него есть такой особенный взгляд, которым он пользуется, когда хочет чего-либо добиться.

Лайон кивнул и пробурчал:

– Да, понимаю. Считается, что у моего отца тоже какой-то особый взгляд.

Оливия искоса посмотрела на собеседника.

– Я думала, вы должны немедленно отправиться на континент по делам своего отца. Или жениться на дочери герцога.

– Откуда вы это узнали?! – удивился Лайон.

– Один из моих братьев слышал об этом в пабе.

– У вас дома говорили обо мне? – Теперь уже Лайон по-настоящему удивился.

– Совсем немного, – ответила Оливия. – С этой темой тут же покончили – как с первой куропаткой сезона.

Он коротко рассмеялся.

– Создается впечатление, что в вашем доме царит абсолютная свобода – в отличие от моего. Не припомню, чтобы когда-либо слышал у нас дома слово «Эверси».

– Не так уж у нас и свободно, – возразила Оливия. – Но зато у нас у всех прекрасные манеры…

Лайон молча кивнул. В этом-то он не сомневался. Какие бы бесчинства ни вытворяли Йан и Колин Эверси, было ясно, что они не забывали говорить «пожалуйста» и «спасибо», когда следовало. Что же касается давней вражды их семей… Тема эта была слишком сложной и щекотливой. К тому же они с Оливией знали об этой истории далеко не все.

Они уже несколько минут молчали, и Оливия почему-то тихонько вздыхала. Пытаясь успокоить ее и приободрить, Лайон потянулся к ней, но тут же отдернул руку – подобное прикосновение, возможно, было бы слишком уж смелым. Но в тот день, когда она окажется в его объятиях… Да-да, именно «когда», а не «если». И он подозревал, что они оба знали это.

– Я не хотел обидеть вас, мисс Эверси. Пожалуйста, простите меня… Это была просто неуклюжая попытка с моей стороны… Видите ли, я хотел сказать, что наши семьи, видимо, очень разные. Мать моя – женщина спокойная, любящая и терпимая. А отец… – Как же ему охарактеризовать Айзею? – Я безмерно им восхищаюсь и, конечно же, прекрасно осознаю свою ответственность. Я понимаю, что от меня ожидают великих свершений. И все в нашей семье уверены, что любое мое действие отразится на каждом из членов семьи, в особенности – на отце. Вернее – это он так считает. Но я знаю, что мне очень повезло в жизни. Я знаю это с самого рождения, и мне постоянно напоминают об этом, – добавил Лайон, внезапно помрачнев.

Оливия задумалась над его словами. Немного помолчав, сказала:

– Мне кажется, вас ждут ужасные неприятности, стоит вам хоть немного отклониться от предписанного пути.

Лайон молча кивнул. Эта девушка оказалась на удивление проницательной. Однако же…

Ведь даже прогулка с ней являлась серьезным отклонением от дозволенного!

С минуту помолчав, Лайон проговорил:

– Мой отец знает, как дать мне понять, что он мною не доволен. И у него на меня… в общем, далекоидущие планы, – добавил Лайон со вздохом.

Оливия внимательно на него посмотрела. Посмотрела с печалью в глазах. И в тот же миг Лайон почувствовал, что ей хотелось того же – хотелось прикоснуться к нему.

А ведь в сотне футов от того места, где они сейчас шли, за дорогой, находилась небольшая полянка, устланная мхом и окруженная деревьями и густым кустарником. И Лайон уже знал, что отныне, ложась в постель по ночам, он будет представлять, как осторожно укладывает Оливию на той полянке, как склоняется над ней и…

Стараясь унять охватившее его возбуждение, Лайон вызвал в памяти образ миссис Снид. Увы, не подействовало. Да и не могло подействовать. С таким же успехом можно было бы представлять, что ты совсем не промок под проливным дождем.

Судорожно сглотнув, Лайон вновь заговорил:

– Отец хочет, чтобы я в ближайшее время отправился с ним в клуб «Меркурий» в Лондоне. Я должен представить свои соображения относительно паровых двигателей и предложить некоторые направления для инвестиций.

– Я уверена, что вы блестяще справитесь с этой задачей. Так же как и ваш отец.

– Я сделаю это лучше, – заявил Лайон с такой уверенностью, что Оливия невольно рассмеялась.

– Значит, это то, чем вам действительно хочется заниматься? Инвестиции – и тому подобное?

Лайон медлил с ответом. Наконец проговорил:

– Меня всю жизнь к этому готовили, и я хорошо разбираюсь в подобных вещах, но совсем недавно наконец-то понял, чего хочу на самом деле. – Перед тем как закончить фразу, Лайон сделал паузу и выразительно взглянул на девушку – было ясно, что он хотел ее.

Оливия вспыхнула и на мгновение отвела глаза. А он тут же спросил:

– Вы в последнее время бывали в Лондоне, мисс Эверси?

– О, довольно давно. Но мне предстоит дебютировать в будущем году. Я должна была выйти в свет в прошлом году, но вместо этого ухитрилась подхватить лихорадку.

И он знал, каким будет ее дебют. Мужчины слетятся на нее как пчелы на цветы. При мысли об этом на него накатила волна ревности, что было довольно странно. Ведь глупо ревновать девушку, еще не ставшую твоей…

– К вашему прежнему вопросу, мисс Эверси… Мне действительно следовало немедленно отбыть на континент, но я решил остаться в Пеннироял-Грин. – Эти слова означали признание, и Оливия прекрасно его поняла.

«И ведь он не упомянул о дочери герцога!.. – воскликнула она мысленно. – Наверное, этот человек предназначен мне судьбой».

Они шли все так же медленно. И на какое-то время снова замолчали. Наконец, Оливия, прервав молчание, тихо проговорила:

– Знаете, а мне бы очень хотелось совершить поездку на континент.

– В самом деле? – спросил Лайон, внимательно взглянув на нее.

– Да, конечно. Мне всегда хотелось отправиться в морское путешествие. Ужасно хотелось увидеть, как вокруг со всех сторон простирается водная гладь. Какое великолепие! И я всегда мечтала о том, чтобы сорвать апельсин прямо с дерева. И пройтись босиком по теплому золотистому песку. Нечто близкое к этому я испытала в Брайтоне. И еще – читая «Робинзона Крузо».

Лайон рассмеялся.

– А вот я когда-то мечтал увидеть Испанию. И хотел построить там, в солнечном краю, собственный дом с видом на море.

– А как же Англия?..

– Ну, здесь ведь далеко не тропики.

– Но сегодня здесь настоящий рай, верно? Только представьте себе страну, где день за днем стоит точно такая же погода, – восторженно проговорила Оливия.

– Именно такой климат в Испании, – заметил Лайон.

– Тогда я обязательно прочту вашу книгу! Ведь я еще не читала ее – только прочла записку, что из нее выпала. А какой дом вам хочется там построить?

– Изящных пропорций. Возможно – в мавританском стиле. Белый, с просторными комнатами и огромными окнами. И чтобы из каждого угла было видно море. Комнаты должны быть очень светлые и не загроможденные мебелью. – Лайон описывал полную противоположность своего родового гнезда – особняка Редмондов, где все внутри было отделано темным деревом и где повсюду стояла шикарная мебель, уставленная множеством дорогих безделушек, к которым ему в детстве строго запрещали прикасаться.

– Звучит замечательно, – кивнула Оливия. – Надеюсь когда-нибудь увидеть этот дом.

И снова последовала короткая пауза. Ведь ее слова тоже сильно смахивали на признание.

– А ваш отец знает, что вам хочется иметь дом в Испании? – спросила, наконец, Оливия.

– Нет, – ответил Лайон со вздохом.

Как ни странно, но Оливия Эверси уже знала его лучше, чем родной отец. Более того, общаясь с этой девушкой, он впервые в жизни мог держаться естественно, оставаться самим собой. Благодаря ей он начал осознавать, что в душе его было скрыто много такого, о чем он раньше даже не подозревал. Это открытие несколько смущало его, но в то же время и воодушевляло.

Дом Даффи был уже виден, и Лайон замедлил шаг, но как бы медленно они ни шли, конечная цель неизбежно приближалась.

– Наверное, вам лучше остаться здесь, – сказала Оливия, немного смутившись.

Лайон молча передал ей корзину. Их руки соприкоснулись всего лишь на мгновение, но и этого мгновения было вполне достаточно, чтобы лишить обоих дара речи.

– Мисс Эверси… – пробормотал, наконец, Лайон и тут же умолк.

– Оливия, – поправила она.

– Да, Оливия… – прошептал он с улыбкой, глядя ей в лицо.

Она густо покраснела, и ее густые ресницы затрепетали, чуть прикрыв ослепительно синие глаза.

– Оливия, я… – Лайон снова умолк.

А его спутница быстро проговорила:

– Как правило, я отношу продукты для Даффи каждый вторник после заседания общества попечения о неимущих. – С этими словами Оливия повернулась и поспешила к дому своих подопечных. Задержавшись на мгновение, она вдруг коснулась рукой листвы и радостно воскликнула: – Ах, весна, вот мы и снова встретились!

Лайон тихо рассмеялся, провожая ее взглядом, потом развернулся и направился домой. Время от времени он улыбался и иногда перепрыгивал через низкие живые изгороди, встречавшиеся на пути. Он остановился лишь однажды – чтобы коснуться буквы «О», которую вырезал недавно на коре вяза.

Глава 8

За шесть недель до свадьбы

– Вот вам четыре шиллинга. – Оливия опустила монеты в общую кружку нищих, обосновавшихся неподалеку от мастерской мадам Марсо. – Надеюсь, вы купите себе поесть. Лучше чего-нибудь горячего. И подумайте о Суссексе, если хотите найти работу и жить спокойно. Здесь денег достаточно, так что вы сможете оплатить почтовую карету.

Отступив на несколько шагов, она добавила:

– Возможно, вы видите меня в последний раз. Всего хорошего.

Нищий с повязкой на лице никогда не поднимал головы и не произносил ни слова. И Оливия в очередной раз подумала: «А может ли он вообще говорить? Возможно, он даже ничего не слышит». Но тут он медленно поднял руку, как бы благословляя ее. И у Оливии вдруг возникло странное чувство – казалось, навсегда закончилась какая-то часть ее жизни…

Мадам Марсо, женщина очень неглупая, в очередной раз поздравила себя с тем, что наняла мадемуазель Лилетт, – ее новая помощница сразу же нашла общий язык с Оливией.

Мадемуазель Лилетт обычно на примерке тихонько что-нибудь насвистывала, и так уж случилось, что на сей раз это была «Легенда о Лайоне Редмонде». Но для Оливии на сегодня это было уже слишком и она попросила, нахмурившись.

– Мадемуазель Лилетт, не могли бы вы сменить песню?

– Ох, простите, – пробормотала швея. – Просто это такая веселая и живая мелодия. Non?

– Да, верно, – ответила Оливия. – Действительно очень веселая…

Воцарилось неловкое молчание, затем модистка тихо сказала:

– Простите меня, мисс Эверси, если этот предмет вас смущает, но ведь вы – единственная из знакомых мне женщин, про которую написали песню. Он был веселым мужчиной, да? Таким же веселым и задорным, как эта песня?

Был ли он веселым? Оливии не хотелось думать о Лайоне Редмонде на последней примерке своего свадебного платья.

Нет, пожалуй, он не был веселым. Он был… как сама жизнь. И никто не знал его так, как она. Внезапно ей захотелось хоть что-нибудь о нем сказать.

– Ах, он был удивительным человеком. Живым, энергичным, но крайне дисциплинированным. Кроме того, он был очень добрым и отзывчивым. И еще он… Он так чудесно смеялся! Ему бы, наверное, понравилась эта песня. И я надеюсь, что он… – Оливия в смущении умолкла.

– Надеетесь? – переспросила модистка. – На что же именно?

У нее не было больше сил говорить о нем.

– Надеюсь, что ему удалось… повидать мир, – прошептала Оливия.

Она действительно на это надеялась. И за прошедшие годы ей сотни раз представлялись всевозможные сцены из его жизни. И, конечно же, она постоянно видела его на палубе корабля. Но какая разница, где он находился? Ведь здесь-то его не было! Увы, он уехал. Уехал без нее…

– Он был смелым, да? И, наверное, надежным, правда? – Мадемуазель Лилетт оказалась слишком уж любопытной.

Оливия со вздохом прикрыла глаза. И ответила вполне откровенно:

– Да, он был очень смелый. И очень надежный.

И вновь на какое-то время воцарилось молчание. Затем мадемуазель Лилетт нерешительно проговорила:

– Однажды у меня была великая любовь…

Тут Оливия наконец-то открыла глаза и внимательно посмотрела на собеседницу. «А может, именно в этом причина ее любопытства?» – промелькнуло у нее.

– Что же у вас случилось? – спросила она.

– Не знаю. Однажды он просто исчез. – Модистка щелкнула пальцами. – Исчез – и все. А я так и не вышла замуж.

– О, Лилетт… Так жаль… – Оливия снова вздохнула.

– Merci, мисс Эверси. Вы очень добры. – И они снова помолчали.

– Может быть, однажды для вас все изменится. Ведь вы еще так молоды… – отважилась заметить Оливия.

– Возможно. – Француженка пожала плечами. – Но мое сердце… Похоже, оно не способно видеть кого-то другого.

«О господи! – воскликнула про себя Оливия. – Интересно, во что бы превратилась моя жизнь, если бы я осмелилась в кругу своих близких заявить: «Мое сердце, похоже, не способно видеть кого-то другого»?

Нет-нет, ей нельзя об этом думать! И вообще: со всеми этими глупостями – покончено! Она решила так еще в тот момент, когда ее кузен, священник Адам Силвейн, передал ей миниатюру, которую она когда-то подарила Лайону. Кузен сказал, что не имеет права открыть ей, как она попала в его руки, но было ясно: Лайон каким-то образом утратил ее, хотя когда-то поклялся никогда с ней не расставаться. И это происшествие рассеяло чары. Она решила тогда, что нужно продолжать жить. А жить для любой женщины – значит выйти замуж и завести собственную семью.

– Как жаль, что вы потеряли любимого… – пробормотала Оливия.

– Ничего, я сильная женщина, – тихо проговорила француженка.

– Скажите, мадемуазель Лилетт, а вы… – Оливия в смущении умолкла.

– Да-да, я слушаю вас, мисс Эверси.

Оливии страшно было задавать этот вопрос: она немного боялась ответа, – однако в конце концов решилась и тихо произнесла:

– Скажите, как вы… Как вам удалось справиться? Ну, когда вы узнали, что он исчез…

Мадемуазель Лилетт довольно долго молчала, но потом все же ответила:

– Видите ли, у меня были собственные интересы и устремления. Ведь если ты пылкая увлеченная женщина, то всегда найдешь, чем заняться и о ком позаботиться, потому что не можешь ничего с собой поделать. Вы такая же, верно? В силу своего характера мы с вами и продолжаем жить.

Оливия не знала, что на это сказать. Ей потребовалось все ее мужество, чтобы даже задать такой вопрос, и теперь она словно лишилась дара речи.

– Ведь ваше сердце уже исцелилось, non, мисс Эверси? А эта песня – просто глупый вздор, и вы не должны из-за нее волноваться. Вы будете счастливы, мисс Эверси, вот увидите. Вы выходите замуж за прекрасного человека.

Оливия со вздохом пожала плечами.

– Да, наверное, – кивнула она. – Он очень благородный человек.

– И вам необыкновенно повезло, мисс Эверси.

Оливия снова кивнула.

– Да, без сомнения.

– Кроме того… Ведь только великих женщин воспевают в песнях, не правда ли?

– Вот в этом, боюсь, наши мнения расходятся. – Оливия насмешливо хмыкнула. – Больше всего на свете мне хотелось бы хоть ненадолго забыть обо всех этих песнях, пари, гравюрах… и тому подобном. Они преследуют меня повсюду, куда бы я ни пошла. Если бы только я могла сбежать отсюда на неделю или две, чтобы перевести дух… Ох, тогда бы я могла венчаться со свежей головой.

– Может, вам поехать к себе в поместье?

– Лучше всего – в другую страну, – с усмешкой ответила Оливия. – Ведь я и так живу в провинции. Мой дом – в Пеннироял-Грин, в Суссексе. Что же касается Лондона и его окрестностей… Ох, здесь ужасно! И знаете, в последнее время я стала очень вздорной и сварливой из-за нервов…

Оливия все еще продолжала говорить, когда вдруг осознала, что мадемуазель Лилетт уже некоторое время стоит рядом с ней.

– Мисс Эверси…

– Да-да, я слушаю.

– Мы закончили, – сказала модистка и с торжественным видом развернула Оливию и подвела к зеркалу.

Оливия на мгновение затаила дыхание. Ее подвенечное платье было шедевром изящества и простоты. Короткие пышные рукава – с небольшими сборками и отделанные серебряным кружевом – походили на изящные сказочные колокольчики, шлейф струился позади подобно утреннему туману, а по вырезу декольте, подолу и талии пробегала поблескивающая серебряная лента. Подол же, прихваченный в некоторых местах маленькими петельками из серебряной ленты, был расшит бисером. Наряд дополняли белые лайковые перчатки.

Оливия с трудом узнала девушку, смотревшую на нее из зеркала, и, судорожно сглотнув, в растерянности пробормотала:

– Будь я мужчиной, определенно женилась бы на такой…

Мадемуазель Лилетт улыбнулась.

– Вы прекрасны, мисс Эверси. Полагаю, это все, что от вас сейчас требуется.

– Да, наверное, – согласилась Оливия. И тут же подумала о Ланздауне – о том, как изменится его лицо, когда он увидит ее в этом платье. Возможно, она сделает его счастливым. Что ж, если так, это будет замечательно. И тогда, может быть, настанет день, когда она тоже станет счастливой.

Энни, Дженни, Патрик, Мейв, Джорди, Кристофер, Майкл и Малышка, у которой, вероятно, также имелось имя, но пока что она была совсем маленькой девочкой, поэтому ей предстояло зваться Малышкой до тех пор, пока не родится очередной ребенок (а это, учитывая то обстоятельство, что речь шла о Даффи, было неотвратимо). Лайон наизусть знал все эти имена и все их маленькие драмы, знал лучше, чем потолок в своей спальне, который теперь тщательно изучал по ночам.

Уже почти три месяца Лайон виделся с Оливией всего лишь раз в неделю около двух часов, если, конечно, не считать церкви, где он не осмеливался на нее даже смотреть (не говоря уже о том, чтобы поговорить). Он больше не выдумывал отговорок – просто исчезал из дома каждый вторник в одно и то же время. Он не пытался быть убедительным, но ухитрялся избегать отца – единственного человека, которого ему действительно требовалось убеждать.

Теперь Лайон знал, что апельсиновый джем нравится ей больше, чем ежевичный, что она предпочитает кофе, а чай если и пьет, то очень крепкий. И оба напитка пьет без сахара – как и он. Кроме того, завтракать она предпочитает в кухне, а не в столовой (потому что ей нравилось наблюдать восход солнца именно из кухонного окна). И еще ей очень хотелось заполучить расшитые золотом белые лайковые перчатки, выставленные в витрине галантерейной лавки Постлуэйта.

Когда ей было девять лет, у нее был котенок, который умер и которого она никогда не забудет. И она очень беспокоилась за своего брата Чейза, который в последнее время что-то притих. И беспокоилась за Колина, который бурно ухаживал за мисс Луизой Портер. А ее любимые цветы – красные маки. Более того, Лайону стало известно, что она назвала Эдгаром огромный остролист, росший под окном ее спальни (якобы это имя очень ему подходило). И, конечно же, ее героями являлись пламенные борцы против рабства и за права бедных – миссис Ханна Мор, Захария Маколей[18] и мистер Уильям Уилберфорс (а миссис Снид – это уж само собой).

Лайон бесконечно восхищался этой девушкой. Впервые в жизни у него возникло чувство, что ему… следовало бы иметь какие-нибудь заслуги. Иногда же, когда они прогуливались вместе, ему казалось, будто он, с трудом балансируя, идет по узкому канату, а если вдруг сорвется – сразу же лишится ее расположения. Но врожденная уверенность в себе всегда помогала ему приободриться. Ведь было совершенно ясно: она разделяет его чувства.

Их беседы – приятные и оживленные – становились все более откровенными, и казалось, что они стали людьми духовно близкими – то есть по-настоящему близкими.

Увы, не хватало одного – физической близости, и с каждым днем Лайон чувствовал это все острее. Даже такая мелочь, как соприкосновение их рук, представлялась ему необычайно эротичной. А изгиб ее локтя… А эта чудесная ложбинка между грудями… О, при одной только мысли об этом у него кружилась голова, потому что он сразу же представлял ее обнаженной. И еще она очень изящно покачивала бедрами при ходьбе. Когда же они останавливались и поворачивались друг к другу лицом, то пространство между ними, казалось, раскалялось и вибрировало, и было даже странно, что они просто стояли рядом и почему-то не сливались в страстных объятиях.

А ночами он лежал без сна и страдал.

Подобное всепоглощающее желание было совершенно новым для него. Прежде ему доводилось испытывать влечение, которое могла утолить какая-нибудь светская вдовушка. И, безусловно, он знал, как удовлетворить самому себя в постели. Теперь же им как будто овладело наваждение, и он не мог воспользоваться ни одним из этих способов, потому что все это было слишком далеко от того, чего он действительно хотел. С таким же успехом можно было бы есть древесные стружки просто потому, что под рукой не оказалось ничего съестного.

Мучительное возбуждение привело его как-то вечером в «Свинью и чертополох», где он посмотрел, как Джонатан играл в дротики, а потом даже принялся вяло флиртовать с очаровательной учительницей из академии мисс Мариетты Эндикотт – учительница иногда ужинала в пабе. Это его слегка отвлекло, но не облегчило страданий. Ведь Лайон не был распутником. А порядочный человек не соблазняет благовоспитанных юных леди, в особенности – своих соседок. А уж если эта соседка – одна из Эверси, а мужчина – Редмонд… В таком случае даже обычный поцелуй был бы равнозначен заявлению о серьезных намерениях.

Однако напряжение, которое он испытывал, находясь рядом с Оливией, временами становилось совершенно невыносимым и граничило с пыткой.

Однажды утром Лайон стремительно мчался верхом после очередной бессонной ночи. Придержав коня, он вдруг остановился перед лавкой Постлуэйта и уставился на витрину. Затем спешился и, немного помедлив, отворил дверь. Колокольчики над дверью весело звякнули, но сегодня утром звон этот показался ему пронзительным и больно резанул по нервам.

– Мистер Редмонд? Доброе утро! – воскликнул Постлуэйт и поклонился. – Что привело вас в мое скромное заведение?

– Доброе утро, мистер Постлуэйт. Я хочу купить белые лайковые перчатки, выставленные в вашей витрине. Те, что расшиты золотом, – добавил Лайон поспешно.

– Подарок прекрасной леди, мистер Редмонд? – с лукавой улыбкой осведомился мистер Постлуэйт.

Лайон ничего не ответил. Его нервы были напряжены до предела, и он хотел, чтобы общение с лавочником как можно быстрее закончилось.

Постлуэйт молча достал с витрины перчатки, а когда протянул их Лайону, над дверью снова звякнули колокольчики.

Лайон обернулся – и замер. В дверях стоял его брат Джонатан и таращился на него с таким же изумлением.

Несколько секунд царило тягостное молчание. Наконец Джонатан тихо проговорил:

– Я увидел твоего Бенедикта, привязанного снаружи, вот и зашел…

Лайон откашлялся… и вдруг понял, что не знает, как ответить на вопрос, написанный на лице брата. А Джонатан, кивнув на перчатки, так же тихо добавил:

– Не беспокойся, я никому ничего не скажу.

Лайон молча пожал плечами.

– Я сейчас же заверну для вас эти перчатки, мистер Редмонд, – осторожно вмешался хозяин лавки.

– Благодарю вас, – сухо ответил Лайон, все еще глядя в упор на брата.

– Скажите, мистер Редмонд-младший, – оживился лавочник, – а вы тоже что-то ищете?

– Благодарю вас, мистер Постлуэйт. Я всего лишь искал брата. Отец хочет немедленно переговорить с тобой, Лайон. Возможно – насчет Лондона…

Ей нравилось, как он говорил о своей семье. Нравилась теплота, появлявшаяся в его голосе, когда он упоминал о своей сестре Вайолет (примерно того же возраста, что и Оливия, она доставляла родным массу хлопот). И ее восхищала его горячая привязанность к брату Джонатану – тот был еще совсем зеленым юнцом, но очень походил на Лайона, поэтому можно было не сомневаться: со временем он разобьет немало женских сердец. Кроме того, она знала, что кличка коня Лайона Бенедикт, и знала, что Лайон, будучи мальчишкой, спас и вырастил птенчика-воробья. А его любимый цвет – синий, как ее и его глаза. И еще он три года подряд завоевывал главный приз Суссекса за меткую стрельбу, а также выиграл с полдюжины состязаний по фехтованию в школе. И он левша. Кроме имени Лайон, у него имелось еще два – Артур и Джеймс; Оливия узнала об этом, когда он однажды дал ей свой носовой платок, чтобы стереть каплю джема с губ. Она тогда погладила пальцами вышитые на платке инициалы – словно хотела запечатлеть их в сердце.

И еще она узнала, что он любил ячменные лепешки и очень крепкий кофе без сахара (такой же, как и она). И любил читать, расположившись в дальнем от камина кресле в гостиной, потому что оттуда можно было увидеть ковш Большой Медведицы в ясную ночь. Мальчишкой он как-то раз – случайно, конечно же, – отстрелил ступню у статуи Меркурия в отцовском саду. И он чуть ли не с детства постоянно читал и перечитывал Марка Аврелия, а иногда, по ее просьбе, читал некоторые отрывки из него, когда они гуляли. Знала она и любимую его цитату: «Примите то, к чему обязывает вас судьба, и любите людей, с которыми судьба вас сводит, но делайте это от всего сердца». Ох как ей нравилось это высказывание! «Любите людей, с которыми судьба вас сводит, но делайте это от всего сердца». И ей очень понравилась недолгая пауза, которая возникла после того, как он прочел ей эти строки: она-то знала, что он думал в этот момент о ней и хотел, чтобы она это узнала.

Он отличался острым умом и охотно пускался в споры, из которых по большей части выходил победителем, и это ей, как ни странно, тоже нравилось, хотя она и привыкла считать себя умнее многих, если не всех, а он, конечно же, не собирался уступать ей. Но тем не менее он искренне радовался, когда победительницей в споре выходила она.

И Оливия уже привыкла к тому, что каждая новая подробность, которую она узнавала о нем, была подобна сверкающей драгоценности, и ее, эту драгоценность, хотелось рассматривать со всех сторон, тщательно изучая каждую грань. И, конечно же, ей ужасно хотелось крепко обнять его, прижаться к нему, вдохнуть его запах… Иногда же, когда он рассказывал ей что-нибудь, у нее неожиданно перехватывало горло и она утрачивала дар речи из-за переизбытка внезапно нахлынувших чувств. И тогда он тоже умолкал. Оливия прекрасно знала: такое его молчание – знак признания, и если она сама сгорала от страсти, то можно было только вообразить, какое мощное пламя пожирало его. Ведь он, бесспорно, более сведущ в подобных делах, чем она.

Порой Оливия жалела, что Лайон джентльмен. Однако факт оставался фактом: этот мужчина не просто джентльмен, а благороднейший из них.

Подобные мысли и чувства приводили к тому, что большую часть времени ее слегка лихорадило, но это было чрезвычайно приятное недомогание.

– У тебя такой вид, будто ты еще не очнулась от сна, вызванного настойкой опиума, – сказал ей брат Йан как-то за завтраком; их родители давно уже вышли из-за стола, а Оливия, по ночам почти не смыкавшая глаз, в последнее время очень поздно спускалась к столу, поэтому обычно встречалась за завтраком с братьями – те частенько в это время только приходили в себя после проведенной за выпивкой ночи.

– С чего ты взял? Но если и так, что в этом плохого?

– Хм… интересно… – в задумчивости протянул Йан, с любопытством разглядывая сестру.

– Что тебе интересно? – пробурчала она.

– Ну… давненько уже ты так многословно не высказывалась. А ведь раньше очень любила поговорить…

Брат просто дразнил ее, но Оливия испугалась. Она уже и сама заметила, что в последнее время стала отвечать несколько сумбурно и односложно. Все дело было в том, что разговоры с кем-либо, кроме Лайона, казались ей теперь пустой тратой времени. Она ведь разговаривала с этими людьми всю свою жизнь, а с ним ей удавалось поговорить только около двух часов всего раз в неделю. Но они оба прекрасно понимали, что так не могло продолжаться вечно.

Стараясь изобразить язвительную усмешку, Оливия проговорила:

– Интересно, откуда ты знаешь о снах, навеваемых опиумом?

Брат с улыбкой пожал плечами.

– Это просто мое предположение. Вернее – образная метафора. Ты забыла сделать замечание по поводу моей бесцеремонности, и я сразу подумал: что-то с тобой не так… Последнее время ты выглядишь… несколько растерянной. – Йан подвинул к сестре кофейник. – Это должно тебе помочь.

Оливия налила себе кофе и, прикрыв глаза, вдохнула его божественный аромат. Открыв глаза, она увидела, что брат пристально на нее смотрит. Снова улыбнувшись, он заявил:

– Если бы я тебя не знал, то сказал бы, что у тебя голова трещит с перепоя.

Оливия презрительно фыркнула.

– Все в полном порядке. Просто я решила больше не делать тебе замечаний, так как осознала бесплодность подобных усилий.

– Ох, Оливия, неужели ты махнешь на меня рукой? – пробормотал Йан, изобразив крайнее огорчение. Потом вдруг рассмеялся и придвинул к сестре вазочку с джемом.

Внезапно в столовую стремительно ворвалась Женевьева, и плюхнувшись на стул напротив сестры, спросила:

– Оливия, ты пойдешь со мной сегодня в магазин Тингла?

– Э-э… Я не могу. Мне надо на собрание общества защиты о неимущих, а затем – к Даффи. Сегодня ведь вторник.

Женевьева нахмурилась и возразила:

– Но ведь собрание – только в час.

– Мне надо кое-что сделать перед этим, – поспешно ответила Оливия и вдруг заметила, что в воцарившейся паузе брат и сестра переглянулись.

– Как, например… грезить, устремив невидящий взгляд в пространство? – проговорила Женевьева, многозначительно взглянув на Йана, и тот кивнул, с трудом сдерживая улыбку.

Оливия нахмурилась и проворчала:

– Видите ли, мне надо еще кое-что написать. Это… В общем, относительно последнего памфлета.

Она и в самом деле начала писать письмо миссис Мор некоторое время назад, так что это не совсем было ложью. Возможно, ей даже удастся закончить его сегодня к вечеру.

– Хорошо, – буркнула Женевьева; слово «памфлет» подействовало на нее не совсем так, как надеялась Оливия.

И снова ненадолго воцарилось молчание.

– Что это у тебя в руке, Женевьева? – неожиданно спросил Йан.

– А-а… это газета из Лондона. – Младшая сестра помахала ею. – Я думала почитать ее за чашечкой кофе.

Йан тут же взял кофейник и, наполнив чашку, протянутую Женевьевой, с улыбкой спросил:

– Как там насчет последних сплетен?

– Интересуешься, не написали ли о тебе? – Женевьева снова помахала газетой.

– Такого не должно случиться, – не очень-то уверенно произнес Йан. – Во всяком случае – в этом месяце.

Оливия в притворном испуге возвела глаза к небесам. На самом деле она восхищалась всеми своими братьями и сестрой. Впрочем, следовало признать: ее семья была более консервативной, чем семейство Редмонд. Однако она чувствовала: члены ее семьи более счастливы. И вообще, им всем ужасно повезло! Ведь они имели возможность сидеть вот так вместе, смеяться и разговаривать, зная, что всегда могут получить еще кофе и джема… Их жизнь являлась полной противоположностью той нищете и убожеству, в которых прозябала семья Даффи.

Жаль только, что она не могла рассказать своим близким о Лайоне. А ведь как было бы приятно рассказать о нем людям, которых она любила… При мысли об этом Оливия невольно вздохнула.

Тут Женевьева с важным видом откашлялась и, зашуршав газетой, произнесла:

– Так, давайте посмотрим… Хм… лорд Бездушие. Так они именуют маркиза Драйдена – ну не смешно ли? Он якобы разыскивает четырех вороных коней «в белых чулках». Должно быть, волнующее занятие… Сестры Силвертон вернулись из-за границы и пользуются большим успехом в обществе… Леди Арабелла Хексфорд, по общему мнению, вскоре будет помолвлена. Сейчас она в Лондоне, часто бывает на балах и приемах… Мы один раз ее видели. Помнишь, Оливия? Очень красивая блондинка.

– Лучше уж пусть Редмонда захомутают, чем одного из нас, – с усмешкой пробормотал Йан.

Оливия медленно опустила свою чашку с кофе. Ее вдруг охватило ужасное чувство – казалось, она стремительно падает в пропасть, точно зная, что в конце концов разобьется.

– Там упоминается, за кого леди Арабелла собирается замуж? – Оливия почти не чувствовала, как ее губы произносили эти слова.

– Могу сказать тебе только одно: в книге записей пари в «Уайтс» ставят на Лайона Редмонда, – ответил, зевая, Йан.

«Примите то, к чему обязывает вас судьба, и любите людей, с которыми судьба вас сводит, но делайте это от всего сердца».

Ох как же она могла об этом забыть? Совсем потеряла голову – вот в чем причина! «Обязывает» – это все равно что «приковывает цепью», которая, похоже, обмоталась вдруг вокруг ее сердца и сдавливает его, не давая дышать…

Неужели судьба и впрямь приковала Лайона к герцогской дочке и к жизни, в точности такой, как у его отца? Что ж, возможно, его будущее было предопределено с момента рождения – словно он, Лайон, был чеканной монетой. И не существовало закона, который гласил бы, что любовь сможет пересилить чувство долга. С другой же стороны, не было и такого, в котором говорилось бы, что не может.

– Какая дурацкая газета! – воскликнула Оливия с таким жаром, что Женевьева и Йан даже вздрогнули. А она, не сказав больше ни слова, вылезла из-за стола и вышла из комнаты, не замечая ничего вокруг.

Лайон ждал, прислонившись спиной к стволу раздвоенного вяза. Сердце же его бешено колотилось в груди, так что было даже удивительно, что не шуршал сверток с перчатками, который он сунул во внутренний карман сюртука. Никогда еще он не делал подарков женщинам – за исключением матери, – и сейчас этот подарок казался ему безупречным… и одновременно прискорбно недостаточным, потому что больше всего на свете он хотел положить к ногам Оливии весь мир.

Наконец она появилась, и в тот же миг ему почудилось, что весь окружающий мир вспыхнул и засиял яркими красками. Он выступил вперед, чтобы приветствовать Оливию и насладиться светом, который всегда излучало ее лицо.

Но она прошла мимо, будто он был деревом. Или невидимкой.

Ну вот… Что-то явно пошло не так.

Он догнал ее и потянулся за корзиной. Она резко отдернула руку, даже не взглянув на него. И он сразу понял: действительно случилось что-то ужасно неприятное.

– Оливия! – окликнул он ее.

Но девушка лишь ускорила шаг – словно его голос был писком комара, от которого она пыталась ускользнуть.

Лайон догнал ее и пошел с ней рядом.

– Оливия, сегодня я не смогу остаться. Мне необходимо отправиться в Лондон примерно на месяц. Я выезжаю завтра.

И тут она наконец-то остановилась и, повернувшись к нему, с недоверием на него посмотрела. Лицо ее сначала побледнело, затем щеки вдруг ярко вспыхнули, и она, поджав губы, развернулась столь стремительно, что юбки прямо-таки вихрем взметнулись. И она пошла дальше. Только теперь все быстрее и быстрее.

– Оливия, пожалуйста, поговорите со мной, – пробормотал Лайон, снова последовав за ней.

Но она не обращала на него внимания. Молча шагала, крепко стиснув зубы и вскинув подбородок. Лайон тяжко вздохнул. Впервые в жизни он понял значение слов «глубокая обида» и «крайнее возмущение».

– Оливия! Ради всего святого, постойте!

Она внезапно остановилась и, стремительно повернувшись к нему, отчеканила:

– Мне кажется, я уже говорила вам, что терпеть не могу, когда мне указывают, что делать.

Лайон уставился на нее в изумлении. Он совершенно не привык к тому, чтобы его отчитывали. Но по крайней мере она заговорила с ним…

– Извините меня, Оливия. Просто я… – Лайон в смущении умолк.

– Говорите же. Я вас слушаю.

– Я буду очень скучать без вас в Лондоне, – пробормотал Лайон, и эти его слова даже отдаленно не передавали того, что он на самом деле испытывал. Он сейчас чувствовал полную опустошенность и безысходное отчаяние.

Но Оливия ничуть не смягчилась.

– Тогда зачем же вы уезжаете в Лондон? – произнесла она тоном судьи.

– Чтобы представить кое-какие свои соображения членам клуба «Меркурий». Я уже говорил вам об этом. Это насчет паровых двигателей.

Пристально глядя на него, она спросила:

– А герцог Хексфорд тоже там будет?

Он с минуту помолчал, затем ответил:

– Да, конечно.

– И леди Арабелла, вероятно, тоже, не так ли?

Лайон вздохнул. Проклятье! Как же она… Ох, это все, наверное, газеты. Или, возможно, сплетни из Лондона каким-то образом просочились в дом Эверси.

– Но на заседаниях в клубе «Меркурий» ее, конечно же, не будет, – сказал Лайон и тут же понял, что не следовало это говорить. Очевидно, гордость или чувства Оливии были сильно задеты, так что поддразнивание – далеко не лучший способ исправить дело. Он поспешно добавил: – Видите ли, я не могу пропустить это заседание. Ведь оно было запланировано уже давно. У меня просто нет выбора, Лив.

Склонив голову к плечу, она посмотрела на него так, как будто он насекомое, пришпиленное булавкой к доске.

– Говорите, нет выбора? Значит, вам – какое несчастье! – придется кататься верхом вместе с леди Арабеллой и танцевать с ней на балах. И прогуливаться с ней. И разговаривать с ней на людях…

– Леди Арабелла не так уж много разговаривает, – перебил Лайон. – Она по большей части молча краснеет и иногда кивает, давая понять, что со всем соглашается.

– И она восхитительна, не так ли?

Он в задумчивости молчал. Оливия в гневе выглядела весьма впечатляюще… Глаза ее метали искры, щеки ярко пылали, и каждое ее слово было пропитано ядом. О, она была невероятно прекрасна, и ему очень хотелось сказать ей об этом. Но он подозревал, что в данный момент его слова будут неправильно поняты. Увы, она была смертельно оскорблена, и с этим приходилось считаться.

– Некоторые, возможно, с этим согласятся, – тихо сказал Лайон. – Но мне гораздо приятнее разговаривать с вами. Не важно, о чем. И не важно, когда именно. Я даже предпочитаю продолжать этот наш разговор, хотя вы, сверкая глазами, сжимаете кулаки и вот-вот топнете ногой.

И вновь воцарилось молчание. При этом Лайон заметил, что Оливия с трудом сдерживала смех.

– Но вам ведь хочется поехать в Лондон? – спросила она наконец.

– Я давно хочу переговорить с инвесторами из клуба «Меркурий», но в данный момент мне не хочется уезжать, – тихо ответил Лайон. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, он добавил: – Оливия, я… Я хотел бы вручить вам кое-что.

Ужасно волнуясь, Лайон полез во внутренний карман сюртука. Неловко порывшись там, извлек, наконец, свой подарок и молча протянул девушке сверток. Она с недоумением посмотрела на него. Ее восхитительные глаза все еще сверкали гневом и обидой, но ему показалось, что она немного смягчилась.

Затаив дыхание, он смотрел, как Оливия, развернув ткань, с изумлением уставилась на те самые лайковые перчатки, о которых давно мечтала. И она по-прежнему молчала. Когда же, наконец, подняла на него взгляд, в глазах ее была мучительная боль.

И Лайон тотчас же понял: все обернулось совсем не так, как ему хотелось. Все обернулось просто ужасно, чудовищно!

– Но это же… те самые перчатки от Постлуэйта, – прошептала она.

– Да, – кивнул Лайон.

А она вдруг судорожно сглотнула и так же тихо спросила:

– Прощальный подарок, да?

Лайон был ошеломлен этим вопросом.

– Нет! – воскликнул он. – Боже милостивый, нет! Это просто… Я хотел…

– Извиниться за то, что уезжаете, чтобы повидаться с леди Арабеллой?

– Нет, Оливия, я всего лишь…

– Я не могу принять их, – перебила она. – Что бы я стала с ними делать? Я же не смогу носить их прилюдно. Я вообще не могу появляться с вами на людях. Как я смогу объяснить, каким образом они ко мне попали? О чем только вы думали?

Теперь она вся дрожала от обиды и гнева. И в глазах ее заблестели слезы. Но что он мог поделать? Ведь он все равно должен был покинуть ее и отправиться в Лондон.

Сделав глубокий вдох, Лайон мысленно сосчитал до трех и тихо, но настойчиво, проговорил:

– Оливия, пожалуйста, выслушайте меня.

Он молча кивнула и вроде бы немного успокоилась, а он, чуть помедлив, вновь заговорил:

– Оливия, милая, я хотел бы подарить вам луну, но был вынужден ограничиться перчатками.

Из ее горла вырвался тихий стон, а лицо исказилось словно от сильнейшей боли. Увы, слишком поздно Лайон осознал, как, должно быть, восприняла Оливия этот его подарок и его последние слова. Мол, луну он ей не предлагал, а перчатки – утешительный приз.

– Оливия, послушайте…

– Отдайте их леди Арабелле. – Она сунула перчатки ему в руки и, стремительно развернувшись, быстро побежала – словно хотела как можно скорее оказаться подальше от него.

Глава 9

За пять недель до свадьбы…

Как только приданое Оливии было готово, в семействе Эверси воцарилось относительное спокойствие. Все члены семьи, кроме матери и Колина, уехали в Пеннироял-Грин, а Женевьева вернулась в горячие объятия супруга, с нетерпением ожидавшего ее.

Как-то утром Оливия за завтраком мазала свой тост джемом, когда слуга, вошедший в комнату, протянул ей поднос с корреспонденцией.

– Для вас, мисс Оливия.

Она нахмурилась, разглядывая адрес на конверте. Затем быстро вскрыла его и прочла несколько строчек. После чего опустила письмо на стол и уставилась на него, широко раскрыв глаза и зажав ладонью рот.

– Боже мой… Господи… Подумать только… О боже, святые угодники… – тихо пробормотала она.

Ее мать выронила нож, и тот с громким звоном упал в тарелку.

– Оливия, в чем дело? – прошептала она.

– Все в порядке, мама. – Оливия заставила себя улыбнуться. – Все в полном порядке, просто замечательно!

Ее матери многое довелось пережить: потерю ребенка, отправку сыновей на войну и даже на виселицу, – и все невзгоды она переносила с необычайным достоинством и не теряя присущего ей чувства юмора. Теперь почти все ее дети обзавелись собственными семьями, но Оливия по-прежнему вызывала у нее серьезную озабоченность, хотя она и старалась этого не показывать.

– Оливия, дорогая, так что же все-таки случилось? – спросила она.

– Мама, произошло настоящее чудо. Меня приглашают посетить миссис Ханну Мор – она сейчас живет в Плимуте. И мистер Уильям Уилберфорс тоже там будет. Мама, на две недели!

Мать и брат Колин встретили это сообщение без особой радости. И мать пробормотала:

– Ханна Мор?.. Ах да-да, Ханна Мор. Ты как-то упоминала о ней раз или два.

– Или пятьдесят, – буркнул Колин.

Но Оливия, казалось, не слышала брата. Ханна Мор! Поэтесса и драматург! Пламенный борец за права неимущих и искоренение рабства! В общем – выдающаяся женщина!

– Она собирается погостить в доме одной замечательной семьи в Плимуте вместе с Уильямом Уилберфорсом и мистером Тейлором. О господи… Они слышали о моей работе и поддержке неимущих. Здесь так и написано. – Оливия ткнула пальцем в письмо. – Я как-то побеседовала с ней недолго после лекции, и она, должно быть, меня не забыла.

– На две недели, Оливия? – с беспокойством спросила мать. – Сейчас? У тебя же свадьба в мае! Уже через несколько недель.

– Ох, уже в мае?.. Лучше мне это записать.

Колин рассмеялся, и мать легонько шлепнула его по руке.

– Не смей ее поощрять!

– Но ведь мое приданое готово, – проговорила Оливия. – Ах как же мне повезло с родными и с друзьями! Невозможно выразить, как я счастлива. И если ты, мама, не нуждаешься в моей помощи при подготовке дома к приему гостей…

– Для этого у нас достаточно слуг. Но тебе нужно подумать об устройстве своего собственного дома.

– На это у меня будет вся оставшаяся жизнь. И, пожалуйста, мама, пойми, такой шанс выпадает лишь раз в жизни. Эта дама уже в годах, и я, возможно, больше никогда не смогу встретиться с ней, если не поеду сейчас. Поверь мне, мама, это очень важно для меня. К тому же я уже не маленькая девочка.

– Надо думать, – кивнула мать. После короткой паузы добавила: – Вероятно, вскоре у тебя будет масса хлопот с детьми.

– Э-э… Вполне возможно, – пробормотала Оливия, нахмурившись. Сделав глубокий вдох, продолжала: – Знаешь, мама… Просто, куда ни повернись, везде вижу или слышу… что-нибудь обо мне. Эти песни, книги регистрации пари… – Она густо покраснела.

Глаза матери округлились, и она, схватив дочь за руки, воскликнула:

– Ох, дорогая моя! Бедняжка! Но ты никогда ничего об этом не говорила. Никогда не показывала, как сильно все это тебя беспокоит. Знаешь, нет ничего страшного в том, чтобы не держать все в себе.

«Но и ничего хорошего», – подумала Оливия. Однако нежная забота матери все же немного утешила ее. Помолчав несколько секунд, она решительно заявила:

– Все эти песни – они просто нелепы, вот и все. Так что не беспокойтесь за меня. Меня это совершенно не волнует. И все же я бы предпочла уехать в какое-нибудь тихое и спокойное место. Думаю, это было бы разумно.

– Ей действительно нужно уехать, – твердо заявил Колин. Он видел лицо сестры в салоне Акермана и прекрасно ее понимал.

– Оливия, но кто же будет тебя сопровождать? – спросила мать.

– Я знаю, кого хотела бы пригласить поехать со мной в качестве компаньонки. Эта молодая женщина тоже интересуется деятельностью миссис Мор. Ты встречалась с ней, мама. Я имею в виду мадемуазель Лилетт.

– О, да-да, та рассудительная швея-француженка, – закивала мать. – Она мне очень понравилась. И наверняка в разлуке чувства Ланздауна еще больше окрепнут.

– Совершенно верно, мама. К тому же у Ланздауна сейчас множество хлопот в связи с приездом его матери и сестер. А потом, когда я вернусь, он будет счастлив увидеть меня.

– Вы собираетесь… уехать? Сейчас? – изумился виконт.

Они с Ланздауном сидели на обтянутом бархатом диване в гостиной лондонского особняка Эверси, не приближаясь друг к другу больше чем на фут.

Оливия заставила себя улыбнуться:

– Но ведь это всего на две недели, Джон, да и то в Плимут, то есть совсем недалеко. Благословенное место. Подлинное украшение карты страны. И в Плимуте, по крайней мере, я не услышу ни о каких книгах регистрации пари.

Она протянула жениху письмо, и тот пробормотал:

– О, Ханна Мор… Поистине удивительная женщина. Думаю, у вас с ней много общего. Достаточно знать вас, дорогая, чтобы оценить ее по достоинству.

Оливия поняла, каких усилий стоил виконту столь дипломатичный ответ. Улыбнувшись жениху, она воскликнула:

– Вы льстец, Джон!

Он тоже улыбнулся и добавил:

– Что ж, не думаю, что обстановка в Плимуте располагает к шалостям.

– Я вообще не склонна к шалостям, – заявила Оливия. – Но, увы, злопыхатели упорно преследуют меня.

– Полагаю, там собираются весьма благородные и уважаемые особы. – Виконт похлопал по письму. – Впрочем, не стану притворяться, что горю желанием познакомиться с ними, моя дорогая. Но мне все равно очень хотелось бы сопровождать вас туда. Однако приехали мои мать и сестра вместе с…

– С леди Эмили и ее семьей?

Ланздаун кивнул.

– Совершенно верно. И теперь я стараюсь достойно принять и удобно устроить их в моем доме, перед тем как мы все вместе отправимся в Суссекс.

Оливия однажды уже встречалась с матерью своего жениха, весьма солидной и представительной женщиной, пусть не блиставшей особым умом, но зато доброжелательной и сердечной. Эта дама отличалась безобидным нравом и, похоже, готова была с радостью принять Оливию в свою семью.

– Знаете, мне бы очень хотелось начать нашу совместную жизнь без… песни, звенящей у меня в ушах. И я подумала, что общество мудрых пожилых людей поможет мне успокоиться. Я чувствую себя ужасно неуютно в многолюдном Лондоне. Ну… из-за всех этих сплетен и домыслов. Но уверяю вас, ничто, кроме подобного приглашения, не заставило бы меня уехать. Эта приятная неожиданность – поистине дар небес. А потом я вернусь, и вы обвенчаетесь с женщиной, которая будет спокойна и счастлива. И никогда не вызовет никаких замечаний или слухов…

Виконт молчал, в задумчивости глядя на Оливию.

– Джон, вы меня понимаете?! – почти в отчаянии воскликнула она.

– Думаю – да. Хотя мне будет очень недоставать вас, пусть даже всего лишь две недели. Ведь вы единственная живая душа, которая может посочувствовать мне во время всего этого предсвадебного безумия.

На губах Оливии промелькнула улыбка. Затем она вдруг протянула руку и коснулась ладонью щеки виконта. Она-то не была уверена, что ей будет недоставать его, хотя ей бы очень хотелось, чтобы недоставало.

Он накрыл ладонь Оливии своей и, повернув голову, впился в ее руку жарким поцелуем, чем даже немного напугал – этот поцелуй был слишком уж страстным… При этом Ланздаун не решался взглянуть ей в глаза. И она внезапно осознала, с каким нетерпением он ждал от нее знаков внимания.

Другой мужчина просто обнял бы ее покрепче, презрев все правила благопристойности. В конце концов, им ведь предстояло делить постель до конца жизни…

Вероятно, Джон слишком заботился о ней и поэтому осторожничал. Он страстно поцеловал ее, когда сделал предложение. И с тех пор не целовал ни разу. С тех пор они только прогуливались вместе – как пара лошадей в одной упряжке. Двигались в одном направлении, к одной цели, но даже прикасались друг к другу крайне редко. «Да, конечно, я вряд ли давала повод к таким прикосновениям, и все же ему следовало бы предпринимать больше попыток к обольщению», – промелькнуло вдруг у Оливии. Тихонько вздохнув, она пробормотала:

– Не беспокойтесь, Джон, это безумие продлится недолго.

Пять лет назад, когда Лайон был в Лондоне…

– Может, тебе принять касторки, Оливия? – ласково спросила мать, подняв взгляд от своей вышивки. Все семейство в этот вечер собралось в гостиной.

– Не лучше ли стаканчик виски? – вмешался Колин, оторвавшись от шахматной доски.

Отец же лишь насмешливо хмыкнул.

– А может, травяного отвара? – со злорадной улыбкой предложила Женевьева. – Думаю, он поможет.

Травяные отвары, которые готовила их кухарка, были ужасно горькими и тошнотворными, но мать безоговорочно в них верила.

– С чего это всем вдруг вздумалось напичкать меня лекарствами? – проворчала Оливия, опуская на колени книгу и прикрывая заглавие ладонями (это была книга об Испании, и ей почему-то не хотелось, чтобы домашние об этом узнали).

– У тебя такой вид, будто тебе срочно требуется прочистить желудок, – пояснил Чейз; он сидел перед камином, пристроив больную ногу на скамеечку.

– Просто я задумалась о Даффи. Малышка стала очень беспокойной последнее время, и я думаю, что она заболела. Меня это очень огорчает, – добавила Оливия.

Почти все члены семьи пристально уставились на нее, гадая: правду она говорит или нет. Колин же небрежно пожал плечами: мол, а чем еще можно объяснить ее настроение?

Оливия прекрасно знала: мистер Даффи пропивал почти все, что зарабатывал, а зарабатывал он крайне мало. А у миссис Даффи был затравленный вид женщины, готовой скорее броситься с моста, чем провести еще хоть день в этом доме. И всего за час в неделю Оливия пыталась внести хоть какое-то подобие гармонии и здравого смысла в этот хаос, мечтая в то же время поскорее сбежать из дома Даффи. И все же она не могла устоять: снова и снова, неделю за неделей Оливия приходила в этот ужасный дом каждый вторник – так бывалый моряк приходит на берег моря не в силах противиться зову. Причем она даже не сознавала, как ей помогали беседы с Лайоном об этих несчастных.

До встречи с Лайоном Оливия думала, что вполне счастлива. Да, безусловно, ей не на что было жаловаться, однако же… Лишь когда этот человек стал частью ее жизни, она поняла, что такое настоящее счастье, но потом он уехал в Лондон… и это было ужасно.

Примерно с неделю после его отъезда она пылала праведным гневом, но постепенно стала привыкать к его отсутствию. Однако дни шли, неделя проходила за неделей, и теперь жизнь казалась ей совершенно бессмысленной и пустой. Свет и радость ушли из ее жизни, и теперь Оливия училась как-то существовать в этом внезапно потускневшем и скучном мире. Но, очевидно, справлялась с этим не слишком успешно – ведь все полагали, что ей необходимо лечение. Может, так оно и было. Но если причина ее недомогания – любовь и разбитое сердце, то это совершенно особый вид болезни. И она пока что не знала, как от нее излечиться.

Оливия всегда была сдержанной, никогда не позволяла себе буйных выходок и не выказывала слабости. Когда же огорчалась из-за чего-либо, то всегда справлялась со своими чувствами и держала себя в руках. Но вот сейчас… О боже, сейчас все было так ужасно, что ей временами даже жить не хотелось.

Оливия невольно вздохнула. Она терпеть не могла мелодрамы, и вот ведь – злая ирония судьбы! – неожиданно стала героиней одной из них. Более того, она не знала, как прекратить все это…

Но хуже всего было мучившее ее чувство вины: ведь Лайон сделал ей прекрасный подарок, а она… Она сунула подарок ему в руки. Ей, наверное, никогда не удастся забыть выражение, появившееся в этот момент на его лице.

А что, если он никогда не вернется? Ведь у нее нет ничего, что напоминало бы ей о нем.

Вдруг на него по дороге напали разбойники? Или, может быть, конь сбросил его в канаву?

Ее родители год назад заказали миниатюрные портреты всех своих детей. Оливия держала свой на тумбочке у кровати, и если ей суждено снова увидеть Лайона, то она подарит ему эту миниатюру. Если, конечно, он согласится принять от нее подарок…

А впрочем, стоило ли ей сейчас думать об этом?

Ведь никакие раздумья не могли изменить того факта, что Лайона не было с ней рядом. Да и увидит ли она его хоть когда-нибудь?

– Пожалуй, я выпью немного виски, – сказала она, неожиданно повернувшись к Колину.

– Ни в коем случае! – вскрикнули все разом, и Оливия едва не рассмеялась.

Увы, она просто не могла сейчас смеяться. Не могла, потому что знала: возможно, Лайон уже никогда не вернется. Или же вернется уже чьим-то женихом…

А мать, чтобы добавить соли ей на рану, все-таки заставила ее выпить горький травяной настой.

Лайону множество раз доводилось проводить ночь под крышей лондонского особняка Редмондов, но впервые в жизни ему представилась возможность так тщательно изучить потолок в своей спальне.

Его одолевала бессонница, и к тому же безумно болела голова.

Поздно вечером, накануне отъезда с отцом в Лондон, он сунул белые лайковые перчатки в карман сюртука и отправился в «Свинью и чертополох», где, вопреки обыкновению, напился почти до бесчувствия. А потом, уже по дороге домой, он отдал эти перчатки той миловидной школьной учительнице. Отдал в обмен на поцелуй в темной аллее за пабом. Это был сладостный поцелуй, но – с отчетливым привкусом предательства. И теперь Лайон ненавидел себя за тот поцелуй – еще одно сильное чувство в добавление к буре эмоций, разрывавших его с тех самых пор, как он впервые увидел Оливию Эверси в бальном зале.

Ему казалось, что душа его истекала кровью, а мысли о том, что он, должно быть, ужасно обидел Оливию – пусть даже и не хотел этого, – терзали его почти постоянно. В результате пребывание в Лондоне, который он всегда любил, стало для него мучительной пыткой, а время сделалось злейшим врагом.

Чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь, Лайон научился в нужный момент улыбаться и вскоре обнаружил, что этого вполне достаточно, чтобы прослыть обаятельным и даже неотразимым. Находясь в Лондоне, он принимал приглашения отобедать со старыми школьными друзьями, а также провел несколько довольно приятных вечеров в клубе «Уайтс», где завсегдатаи приветствовали его с неподдельной радостью и где старый полковник Кефовер по-прежнему то засыпал – и тогда разговаривал во сне, – то рассказывал жуткие истории о днях своей молодости, проведенных в Индии.

Однажды вечером, отправившись в «Уайтс», они с отцом расположились за столом с выпивкой. Когда же отец начал просматривать газеты, Лайон поднялся и пошел заглянуть в книгу записей пари. Машинально пролистав несколько страниц, он внезапно наткнулся на свое имя – и замер в изумлении.

«Н. Грейсен заключил пари на пятьдесят фунтов с лордом Финчером, утверждая, что Л. Редмонд обручится с дочерью Хексфорда до конца года».

Ставки на его предполагаемый брак с леди Хексфорд! Уже!

Хотя никто не рискнул поставить больше пятидесяти фунтов.

Но Арабелла считалась весьма ценным призом, и всеобщая готовность уступить ее именно ему являлась совершенно очевидным свидетельством его превосходства. Впрочем, и сам он был завидной добычей.

Еще совсем недавно – может, месяцев шесть назад – все это доставило бы ему огромное удовлетворение, но сейчас он почувствовал себя призовым быком, бившимся об ограду своего загона.

«Эти бездельники в «Уайтсе» просто-напросто болваны! Готовы ставить на что угодно!» – мысленно воскликнул Лайон, чувствуя, как кровь отливает от лица. Должно быть, он даже побелел от ярости, потому что отец, внимательно наблюдавший за ним, с улыбкой приподнял свой бокал, как бы провозглашая тост.

По просьбе отца Лайон весьма убедительно изложил свои соображения относительно паровых машин и железных дорог перед богатейшими людьми Англии, собравшимися за длинным столом в «Меркурии» – самом закрытом клубе страны. Он прекрасно знал, что отец в своих мечтах уже видел его во главе этого стола.

По правде говоря, Лайон и сам уже не раз представлял себе это. Поначалу он на несколько мгновений смутился и даже забыл, о чем собирался говорить, но потом все сложилось замечательно и последующее обсуждение его идей прошло на редкость оживленно. При этом все его соображения относительно паровых двигателей и железных дорог были с восторгом одобрены. В данный проект Лайон вложил и свои собственные средства, хранившиеся в банке.

– Яблоко от яблони недалеко падает, джентльмены, – сказал кто-то из членов клуба, когда все собрались за выпивкой (под яблоней, естественно подразумевался Айзея).

Лайон счел это высказывание за комплимент, а отец и вовсе прямо-таки сиял от гордости. Но даже триумф в клубе «Меркурий» обрадовал Лайона совсем ненадолго. Все происходившее с ним в Лондоне представлялось каким-то нескончаемым сном, причем не очень-то приятным: ведь в нем не было Оливии…

И таким же сном была верховая прогулка по Роттен-Роу с леди Арабеллой, оказавшейся прекрасной наездницей. Вероятно, она давно уже привыкла ко всеобщему восхищению, поэтому ни разу даже глазом не моргнула, хотя все таращились на них, когда они проезжали по аллее. Роттен-Роу была переполнена гуляющими по случаю хорошей погоды, и многие, провожая их взглядами, одобрительно шептали:

– Какая прекрасная пара…

Лайон же, слушая эти шепотки, все больше мрачнел, хотя старался этого не показывать. Когда он доставил девушку домой, она улыбнулась ему и покраснела – словно извиняясь. Было совершенно ясно: леди Арабелла не станет возражать – какую бы судьбу ни определил ей отец. Лайону вдруг стало ужасно жаль ее, и он на прощание поцеловал ей руку.

Вернувшись домой, он нашел отца в его любимом кресле – то было огромное, обтянутое кожей страшилище. Оторвавшись от газеты, Айзея спросил:

– Как прошла прогулка с леди Арабеллой?

– Превосходно, – буркнул Лайон. И немного помолчал, собираясь с духом. Потом добавил: – Сэр, не могли бы вы обойтись без меня? Мне нужно срочно вернуться в Суссекс.

Айзея промолчал. С минуту он внимательно смотрел на сына, затем, наконец, спросил:

– Срочно нужно? Зачем?

– Гнедая кобыла, которую я давно уже хотел купить, наконец-то выставлена на продажу, и мне хочется побыстрее приобрести ее. – Лайон придумал эту ложь, когда катался в парке с Арабеллой – та выехала на прогулку как раз на гнедой кобыле. Но, увы, он теперь вряд ли был в состоянии купить лошадь: почти все деньги вложил в последний проект клуба «Меркурий».

Айзея опустил газету на колени и снова посмотрел на старшего сына. На сей раз прошло, наверное, несколько минут, прежде чем он наконец проговорил:

– Значит, кобылу?

Вопрос был задан с такой иронией, что Лайон невольно содрогнулся, но все же довольно дерзко заявил:

– Да, представьте себе, именно кобылу.

И снова воцарилось молчание.

– Что ж, Лайон… – Отец вздохнул. – Отправляйся в Пеннироял-Грин, займись своей кобылой, а матери скажи, что я буду через неделю.

Прежде чем переступить порог хибарки Даффи, Оливия сделала глубокий вдох, стараясь набрать в грудь побольше воздуха. Наверное, точно так же вели себя ловцы жемчуга, когда готовились нырнуть в темные глубины моря. Ее единственная обязанность состояла в том, чтобы с благожелательной улыбкой оставить продукты и поскорее уйти – родители дали ей разрешение только на это, – но Оливия никак не могла этим ограничиться. Ведь семейство Даффи вовсе не цыплята на скотном дворе, которых надо лишь покормить, не более того. Она просто не понимала, как человек, у которого имелись сердце и совесть, мог бы заглянуть в дом Даффи, посмотреть в лицо хозяйке – и не предложить никакую помощь. А дети этих несчастных… Как ни странно, Оливия всех их полюбила. Некоторые из них были шумными и дерзкими, другие же – сущими ангелочками, но для нее все они были бедными малышами, по воле судьбы лишенными детства. Эти дети становились няньками и уборщиками с того момента, как начинали ходить.

Оливия старалась похвалить всех детей и с каждым старалась хоть немного поговорить. Ей хотелось, чтобы они поняли: для нее они – самостоятельные личности, а не множество голодных разинутых ртов. Она была твердо уверена: каждый из них имел те же права, что и все остальные дети. Но, увы, усилия ее были жалкой каплей в безбрежном океане нищеты…

Переступив порог убогого жилища, Оливия поставила корзину с продуктами на грязный выщербленный стол, а затем раздвинула занавески и распахнула окно, чтобы хоть немного проветрить душную комнату. Осмотревшись, она невольно вздохнула – мокрое белье, висевшее у очага, похоже, уже покрылось пятнами плесени. Миссис Даффи тотчас же принялась его снимать, а дети толпились вокруг матери.

– Сегодня у нас ячменные лепешки, – с приветливой улыбкой сказала Оливия.

– Спасибо вам, мисс Эверси, – поблагодарила хозяйка, заправив за ухо выбившуюся из узла на затылке прядь. Эта женщина давно уже утратила остатки гордости и теперь была рада любой помощи.

«Неужели мистер Даффи когда-то смотрел на нее с восхищением? – подумала Оливия. – Неужели сердце этой женщины когда-то радостно подпрыгивало в груди при виде мистера Даффи?»

Тихо вздохнув, Оливия сказала:

– Давайте я подержу малышку, пока вы покормите остальных.

Миссис Даффи молча кивнула и отдала ей ребенка, хорошенькую малышку, еще совсем недавно весело смеявшуюся, а теперь, увы, вялую и апатичную. Было очевидно, что ей нездоровилось – как и на прошлой неделе.

У Оливии болезненно сжалось сердце, когда она взглянула на девчушку. Но как помочь бедняжке, как исправить положение?

– О, моя дорогая… – проворковала она, когда девочка беспокойно заерзала у нее на руках. – Может, следует показать ее доктору?

– Конечно, ей нужен доктор. – Женщина улыбнулась с такой обреченностью, что Оливии сделалось не по себе. Она ужасно смутилась, только сейчас сообразив, что у Даффи не было денег на доктора. А также – на каменное надгробие. И если малышка умрет, то скорее всего будет зарыта под деревянным крестом где-нибудь за домом.

«А у миссис Даффи все останется по-старому», – подумала Оливия со вздохом.

– Я навещу вас в следующий вторник, – прошептала она. И, поцеловав младенца в лобик, протянула его матери.

Миссис Даффи взяла ребенка так же молча, как и отдавала; в данный момент эта малышка была для нее тяжкой обузой.

Оливия же, едва сдерживая слезы, схватила свою корзину и покинула дом. Теперь-то она поняла, что Лайон был единственной радостью в ее жизни – великим счастьем, дарованным судьбой, – а все остальное: и газеты, и отец, и даже леди Арабелла, – не имело совершенно никакого значения. Значение имели только мгновения, которые она провела с ним.

Ей безумно хотелось увидеть его хотя бы еще раз просто для того, чтобы сказать, как она ему благодарна.

Глава 10

Лайон вернулся в Пеннироял-Грин во вторник, в три часа дня – к двум не успел. Увы, он не мог замедлить бег времени, хотя конь у него был очень резвым, а дороги – хорошими. И он почти бежал от конюшни до заветного вяза, куда сразу же направился, весь в поту и в пыли после дальней дороги.

Он довольно долго стоял возле буквы «О», которую не решился превратить своим ножом в «Оливия». Да этого и не требовалось – ее имя и так навеки запечатлелось в его сердце. И если ему повезет, то он сумеет перехватить ее на обратном пути от дома Даффи. Если же нет – придется что-нибудь придумать, что-нибудь предпринять…

Когда же знакомая фигурка появилась в поле его зрения, Лайон закрыл глаза и мысленно произнес благодарственную молитву. Открыв глаза, он выступил из-под дерева, но Оливия, казалось, не видела его. Она брела по дороге, опустив голову и глядя себе под ноги. Не смотрела ни на небо, ни на окружавший ее пейзаж, как бывало прежде.

У Лайона болезненно сжалось сердце. С ней явно было что-то не так, что-то ужасно ее угнетало. Тут она наконец-то заметила его и резко остановилась, прижав ладонь к сердцу.

Некоторое время оба молчали. Но выражение ее лица было слишком красноречиво. И Лайон был уверен, что искренняя радость, которую он видел в ее глазах, являлась отражением того, что было написано на его лице.

– Я думала, вы собирались уехать на месяц, – сказала она наконец.

– Я нашел предлог вернуться домой, – ответил он.

– Я думала, вам хотелось подольше побыть в Лондоне.

– Я хочу только одного – находиться рядом с вами.

У нее перехватило дыхание, когда он произнес эти слова. И она стала медленно к нему приближаться. Наконец, остановившись в шаге от него, Оливия опустила корзину на землю. И снова на какое-то время воцарилось неловкое молчание.

Лайон уже собрался заговорить, но Оливия, опередив его, тихо спросила:

– Вы виделись с ней?

– Если вы имеете в виду леди Арабеллу, то да, виделся, даже танцевал с ней, а также катался верхом по Роттен-Роу.

Она промолчала, а он добавил:

– Но я думал о вас каждую минуту каждого дня, Лив. Вы мерещились мне повсюду – в листве деревьев, в облаках, в лицах женщин, проходивших мимо, и даже в моей тарелке с ростбифом…

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Но и на сей раз промолчала. А он вновь заговорил:

– Арабелла ничего для меня не значит. Рядом с ней я чувствовал себя узником Ньюгейтской тюрьмы. Я ставил черточки углем на стене своей спальни, отмечая каждый день моего пребывания там.

Она едва заметно улыбнулась и прошептала:

– Неужели?

Он тоже улыбнулся и кивнул.

– Да, именно так. И я даже написал поэму под названием: «Оливии, не принявшей от меня перчатки».

Теперь она улыбнулась по-настоящему, а он с решительным видом проговорил:

– Оливия, я понял, что вы – единственная в мире женщина, которая мне интересна.

– И вам потребовалось так много времени, чтобы осознать это? – спросила она со вздохом.

Лайон взглянул на нее с беспокойством и подступил к ней почти вплотную. Ему очень хотелось прикоснуться к ней, но он, сдержавшись, проговорил:

– Лив, вас что-то тревожит. Пожалуйста, прошу вас, скажите, что именно.

Она тяжело вздохнула, а затем ее словно прорвало.

– Ох, Лайон, извините меня, я вела себя как ребенок. Эти перчатки были прекрасны, а я… Я чувствовала себя такой несчастной, вспоминая о том, как ранила ваши чувства. И думала…

– Это моя вина, – перебил он поспешно. – Я просто не подумал как следует. Совсем не хотел вас обидеть. Хотел лишь…

– …И тогда я подумала: «А что, если я никогда больше его не увижу? Возможно, с ним произошел несчастный случай: сломалась карета или лошадь сбросила в канаву, – и он лежит там один, раненый…»

Лайон рассмеялся.

– Довольно мрачная картина… однако я очень хороший наездник.

– Не смейтесь! Я отвратительно обошлась с вами. А у вас нет ничего, что напоминало бы обо мне, поэтому… – Оливия порылась в кармане передника. Затем сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и проговорила: – Пользуясь возможностью, я хотела бы передать вам кое-что. Если, конечно, вы согласитесь это принять. Протяните руку, пожалуйста.

Лайон взглянул на девушку и с удивлением ее просьбу выполнил.

Она сунула что-то ему в ладонь. И прикусила губу, ожидая его реакции.

Лайон опустил взгляд. С его ладони на него смотрело очаровательное личико Оливии – ярко-синие глаза и облако темных волос, обрамлявшее милые, полные жизни черты. Разумеется, эта миниатюра была не столь прекрасна, как стоявший перед ним оригинал, но характер девушки был очень точно схвачен художником.

Лайон очень точно молча смотрел на портрет: он был так растроган, что не мог вымолвить ни слова. Это был замечательный подарок – лучший из всех, что он когда-либо получал.

Наконец, собравшись с духом, он поднял на Оливию глаза и, откашлявшись, проговорил:

– Я буду всегда хранить ее, Лив, всю жизнь. – Лайон сжал миниатюру в ладони, затем спрятал во внутренний карман сюртука и добавил хрипловатым от волнения голосом: – Буду хранить всегда.

– Буду надеяться на это, – ответила Оливия; ее голос тоже немного охрип.

Тут они улыбнулись друг другу, и оба тотчас же почувствовали, что их прежние отношения стали восстанавливаться. Но Оливия по-прежнему была чем-то опечалена, и Лайон, внимательно глядя на нее, проговорил:

– Лив, вы чего-то недоговариваете. У вас какие-то неприятности?

Она замерла на мгновение. Затем, тяжко вздохнув, пробормотала:

– Хорошо, Лайон, я могу рассказать вам… В общем, это из-за малышки Даффи. Она очень больна. Боюсь, она не выживет, и это… О, это ужасно! Ей нужен доктор, а у них нет денег даже на оплату жилья в этом месяце. Так у них часто бывает, конечно, но на сей раз они слишком запоздали с оплатой, так что их могут выселить. И тогда… тогда малышка наверняка умрет… – добавила Оливия, тихонько всхлипнув.

Лайон нахмурился и молча кивнул. У него было такое чувство, что он давно уже знал семейство Даффи и даже нес ответственность за их благополучие. Вытащив носовой платок, он протянул его девушке и задумался. Что ж, теперь он наконец-то выяснил, в чем причина ее беспокойства, а следовательно…

– Простите меня, Лайон, что я такая плакса, – пробормотала Оливия, утирая слезы. – Но мне ужасно тяжело на это смотреть. Она такая славная малышка… И совсем не капризная. Увы, у нее нет никаких шансов на достойную жизнь, даже если выживет. Я уже просила за них моего отца, но увы… Отец сказал, что Даффи не единственные бедняки в Суссексе и что он не может прокормить всех. А еще они, мол, сами виноваты.

– Совсем как мой отец, – кивнул Лайон.

Прагматик по натуре, он в общем-то был согласен с обоими отцами. Многие семьи хоть и жили в бедности, но с достоинством, а вот Даффи… Большинство их проблем возникало лишь из-за пристрастия главы семейства к спиртному.

И все же Лайон не смог удержаться и не сделать того, что сделал в следующий момент, хотя это был скорее рефлекс, чем обдуманный поступок. Сунув руку в карман, он сказал:

– Вот, возьмите это. – И вложил свои карманные часы в ладонь девушки.

Оливия взглянула на него с удивлением.

– Ваши часы? Но зачем…

– Возьмите их, – перебил Лайон. – И отдайте сегодня же домовладельцу. Он сможет заложить эти часы и выручить сумму… достаточную по меньшей мере для оплаты годовой ренты. И еще скажите, чтобы передал остаток поверенному, имя которого я потом сообщу. Деньги поступят в доверительное управление. В интересах детей.

Оливия снова посмотрела на часы.

– Но ведь на них… на них ваши инициалы, Лайон. К тому же это подарок… Я не могу…

– Их подарили мне, а теперь я дарю вам. Если бы у меня был мешок гиней прямо сейчас, я бы отдал его вам, но у меня нет. Если бы я мог, Лив, то накормил бы всех голодных и навсегда искоренил треугольную торговлю. А сейчас… Пожалуйста, возьмите эти часы. Когда-нибудь у меня будут другие.

– Но как же… – Оливия все еще колебалась.

– Лив, милая, не огорчайте меня. Вы должны взять хоть что-нибудь, – медленно проговорил Лайон, и в каждом его слове звучала боль.

Зажав часы в руке, Оливия прошептала:

– Даже не знаю, что сказать…

– Скажите «спасибо».

– Спасибо, Лайон.

Она провела пальцем по блестящей крышке часов, которую Лайон постоянно открывал и закрывал. Он бережно хранил эти часы и очень дорожил ими. Но с готовностью пожертвовал ими, чтобы избавить ее от переживаний…

Оливия посмотрела на него с улыбкой и пробормотала:

– Они круглые… как полная луна…

– Да, верно. – Он тоже улыбнулся.

– Ах какая же я дурочка, Лайон! Я ведь совсем не собиралась плакать…

– Дурочка? – Он нахмурился. – Нет, Лив, вы вовсе не дурочка. Вы приходите в дом, где у вас разрывается сердце, и все же возвращаетесь туда снова и снова, превозмогая боль. Вы настоящая тигрица.

И тут из глаз ее хлынули слезы. А Лайон… Он не помнил, как это произошло, но в тот момент, когда она взглянула на него с восхищением и благодарностью, а на ее сияющих синих глазах, обрамленных густыми ресницами, заблестели слезы, он уже обнимал ее и поглаживал по спине, нашептывая на ухо ласковые слова. Прежде он даже вообразить не мог, что способен произнести такое, однако сейчас шептал:

– Ох, Лив, милая Лив, сердце мое, любовь моя, прошу тебя, пожалуйста, не плачь. Не плачь, все будет хорошо.

Несколько минут она тихо всхлипывала, потом наконец успокоилась и судорожно сглотнула. И тогда он крепко прижал ее к себе, и это был прекраснейший момент в его жизни, ибо только сейчас ощутил, что такое настоящее счастье.

– Лайон, я так скучала по тебе, – прошептала Оливия.

Его сердце на мгновение замерло, а затем забилось с утроенной силой.

Груди Оливии все еще прижимались к его груди, и с каждым ее вздохом он чувствовал биение ее сердца. «Держать ее в объятиях… какое это блаженство», – промелькнуло у Лайона. И было такое ощущение, что в груди у него поселилось сияющее жаркое солнце.

Продолжая шептать ласковые слова, Лайон еще крепче обнял Оливию. И вдруг сам, того не сознавая, поцеловал ее в макушку и в следующее мгновение почувствовал, как девушка затаила дыхание. А затем, шумно выдохнув, чуть отстранилась и, приподняв голову, внимательно посмотрела на него.

– Что, Лив? – прошептал Лайон.

Она молчала, поэтому он не услышал ответа. Но ответ все же последовал – приподнявшись на цыпочки, Оливия потянулась губами к его губам.

Лайон лишь прикоснулся к ее губам своими, но даже такая малость оказалась серьезным вызовом его самообладанию. Подобные лепесткам розы, нежные и податливые губы Оливии дарили райское блаженство.

Лайон снова сжал ее в объятиях, и руки его вдруг стали ужасно неловкими – он почувствовал прилив жгучего желания.

Немного помедлив, он вновь поцеловал Оливию, на сей раз – более решительно и даже требовательно. И почти тотчас из ее горла вырвался стон – тихий, но необычайно чувственный. Стон этот ударил ему в голову точно ирландское виски, и теперь уже он принялся целовать Оливию со всей страстью, совершенно не сдерживаясь. А она нисколько не противилась – более того, в какой-то момент даже поцеловала в ответ, поцеловала так, будто с самого рождения знала, как это делается.

Когда он, наконец, оторвался от ее губ, чтобы перевести дух, она прошептала:

– Я сделала это правильно?

– О боже, да… – прохрипел в ответ Лайон.

– Ну… тогда мы можем снова…

В следующее мгновение их губы вновь слились в поцелуе – страстном и неистовом. С трудом удерживаясь от стона – желание стало совершенно нестерпимым, – Лайон крепко прижимал к себе девушку… и ему ужасно хотелось сорвать с нее платье и тотчас же овладеть ею как дикарь. А она, обвивая руками его шею, отвечала на поцелуи со всей страстью, и Лайон все больше пьянел от этих головокружительно сладостных поцелуев. Водоворот желания затягивал его все глубже, и в какой-то момент, прислонив Оливию спиной к стволу вяза, он с силой прижался к ней своей возбужденной плотью. Время от времени они прерывали поцелуи, чтобы отдышаться, а потом их губы снова сливались воедино.

В очередной раз оторвавшись от ее губ, Лайон шумно выдохнул и пробормотал:

– Лив, я… – Он вдруг представил, как приподнимает ее юбки, и тотчас же понял, что вот-вот окончательно потеряет голову в порыве страсти. А если это действительно произойдет… – Тебе не следует…

Она снова попыталась прижаться к нему как можно крепче, но он вдруг с хриплым стоном уткнулся лицом ей в шею и содрогнулся всем телом. Наслаждение набегало волна за волной, и ему чудилось, что он парил в вышине где-то над холмами Суссекса.

О боже, какой позор… и бесконечное блаженство. Да-да, блаженство – и отчаяние. Такого он никак не ожидал. Такого не случалось с ним с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. И что же теперь делать?

Какое-то время оба молчали. Наконец Оливия прошептала:

– Лайон, что с тобой? Ты в порядке?

Он молча кивнул и заглянул в ее чудесные синие глаза, сейчас смотревшие на него с некоторой тревогой.

– Прости меня, Лив. Я не думал, что все случится так… так…

– Лайон, не надо, – прошептала она. – Я ни о чем не жалею.

Он внимательно посмотрел на нее. Ее ресницы все еще были немного влажными. Едва заметно улыбнувшись, Лайон провел кончиком пальца по ее восхитительным губам, изящным и в то же время необыкновенно чувственным и соблазнительным. Он точно знал, что отныне до конца своей жизни, увидев затуманенное стекло в окне, всякий раз будет рисовать на нем контур этих пленительных губ.

– Лив, ты, наверное, знаешь, то есть должна знать… Видишь ли, есть такие необычные места…

– Необычные?

– Ну, если бы я прикоснулся к тебе… в определенных местах… определенным образом… – Он в смущении умолк. Никогда еще ему не приходилось вести столь мучительные неловкие разговоры.

Оливия густо покраснела, и Лайон был почти уверен, что тоже покраснел.

– Так вот, я не могу допустить, чтобы ты осталась неудовлетворенной. Просто… мы не должны… В общем, нам следует соблюдать осторожность. Ты ведь понимаешь, что это может быть опасно?

Оливия молча кивнула: возможно поняла – а если нет, то непременно поймет в следующий раз.

– Да, опасно… – прошептала Оливия мечтательным голосом.

– Так что… – Он прижался губами к ее губам.

– Да, так… – прошептала она минуту спустя, приоткрыв губы для очередного поцелуя.

Они целовались очень медленно, без всякой спешки – как будто совершенно забыли о времени.

Глава 11

Прежде Оливия даже не подозревала, что поцелуй может стать настоящим открытием – открытием целой вселенной. «Жаль только, что иногда приходится прерывать поцелуи, чтобы отдышаться», – промелькнуло у нее. А в следующее мгновение она вдруг заметила багровую полосу, пересекавшую небо. Оказывается, солнце уже клонилось к закату!

– Боже мой! – воскликнула Оливия.

Не сказав больше ни слова, она подхватила свою корзину и помчалась к дому – бежала, ни на минуту не останавливаясь и теряя на бегу шпильки из волос.

Когда впереди наконец показался особняк Эверси, Оливия предусмотрительно перешла на шаг. И почти тотчас же наткнулась на отца, который будто бы вышел прогуляться с собакой, хотя обычно в это время находился дома и готовился к ужину.

– Добрый… вечер, папа, – пробормотала Оливия, остановившись. Проклятье! Ведь действительно уже вечер!

– Не пройдешься со мной немного, дочка?

Сердце Оливии на мгновение замерло. И вспотели ладони. Ей очень хотелось вытереть их о юбку, скорее всего сильно измятую, но она не осмелилась.

– Я была у Даффи, папа. Относила им продукты. – Она взмахнула корзиной.

– Ах, да-да, конечно… Ты всегда ходишь туда по вторникам. Но сегодня ты слишком уж задержалась, – мягко заметил отец.

– Да. Так получилось, папа.

– Что ж, в Пеннироял-Грин довольно безопасно, дочка. Но ведь родители все равно беспокоятся… Может, тебе следует брать с собой собаку? Вот эту, например.

Собака, семенившая рядом, то и дело поглядывала на хозяина и время от времени обнюхивала землю.

– Боюсь, они подерутся с собакой Даффи, – сказала Оливия. – Или того хуже… спарятся. И тогда появятся полукровки.

Отец рассмеялся, и Оливия густо покраснела.

– Прости, папа, я больше не буду задерживаться. Тебе не о чем беспокоиться. Прости, что заставила тебя волноваться.

Оливия внезапно подумала, что отец, возможно, догадался о чем-то по ее виду? Волосы скорее всего растрепаны, щеки пылают, а губы все еще горят от жарких поцелуев – она чувствовала это. Ей отчаянно хотелось остаться одной и коснуться их, вспоминая поцелуи Лайона. Хотелось переживать все происходившее между ними снова и снова.

Но если отец что-то и заметил… Во всяком случае, ничего не сказал. Возможно, подумал, что у нее такой вид просто из-за того, что бежала…

– Ты выглядишь сейчас намного веселее, чем вчера, – с улыбкой заметил отец.

Оливия пожала плечами.

– Должно быть, это из-за травяного отвара, который мама заставила… хм… предложила мне выпить накануне.

– А-а… понятно, – кивнул отец.

Какое-то время они шли молча, и теперь Оливия даже была благодарна отцу за компанию, потому что уже начинало смеркаться.

– Знаешь, я гулял с твоей матерью по этой самой дороге, когда был мальчишкой, – неожиданно проговорил отец. – Ты очень похожа на нее, тогдашнюю. Боже мой, какой же она была упрямой! Но очень веселой и остроумной, – добавил он с явным удовольствием и с улыбкой взглянул на дочь.

Оливия засмеялась, а отец, забрав корзину, взял ее под руку и спросил:

– А ты знала, что я был лучшим другом ее брата?

– Дяди Джорджа? О, конечно, знала.

– Так вот, мы с твоим дядей Джорджем вместе учились в школе.

Оливия улыбнулась, представив своего отца юношей: веселым, красивым и ужасно самоуверенным, – и дядю Джорджа Силвейна, брата ее матери, отца шестерых кузенов Оливии, с которыми она виделась не так часто, как ей хотелось бы.

Они все так же неспешно шагали по дороге, и Оливия, глядя на темнеющее небо, подернутое розовато-лиловой пеленой, вспоминала о Лайоне. Интересно, что он делал, когда вернулся домой? Думал ли о ней? Она улыбнулась. Да-да, конечно, думал!

– Папа, скажи, а ты сразу… влюбился в маму?

Отец взглянул на нее и с улыбкой кивнул.

– Да, сразу. И тотчас же осознал смысл всех этих россказней о стреле Купидона. – Он прижал ладонь к сердцу. – Она поражает цель… и уже никогда ее не покидает.

– А мама?

– Твоя мама?.. Ну, мне тогда казалось, что все молодые люди в Суссексе были влюблены в нее. А ты знаешь, что и мистер Тингл был сильно увлечен ею?

– Мистер Тингл? Из книжного магазина?

Отец с усмешкой кивнул.

– Да, он самый. О, теперь-то он счастливо женат и эта женщина ему очень подходит. А за твоей матерью очень многие ухаживали. Среди поклонников, присылавших ей цветы, был виконт, даже один граф был. Ведь Силвейны – весьма уважаемая в Суссексе семья. Они люди образованные и добропорядочные, но не слишком знатные: у них нет родни голубых кровей.

Оливия рассмеялась.

– Все впереди, папа. Нас ведь довольно много…

– Да, верно. И вы с Женевьевой наверняка сделаете блестящую партию, – заявил отец с самодовольной улыбкой.

Почувствовав угрызения совести, Оливия тихонько вздохнула, а отец продолжил:

– Представляешь, даже Айзея Редмонд ухаживал за твоей матерью.

«Боже милостивый!» – мысленно воскликнула Оливия. У нее от волнения задрожали губы. Ах, поскорее бы оказаться дома! И тогда она сможет вновь и вновь переживать сладостные минуты, проведенные в объятиях Лайона. А этой ночью ей, наверное, совсем не удастся поспать – она просто не сможет заснуть.

Оливия украдкой взглянула на отца и вдруг подумала: «Но почему же он вышел на эту прогулку? Может, все-таки что-то заподозрил?..» Следующие слова отца отчасти подтверждали ее догадку.

– Видишь ли, дочка, я в молодости уходил в море на некоторое время. Странствовал и сколачивал себе состояние собственными силами – как и все мужчины Эверси. То самое состояние, которым ты пользуешься сейчас, моя дорогая дочурка. – Отец улыбнулся и легонько ткнул Оливию локтем в бок. – А когда я вернулся… Знаешь, здесь шло настоящее состязание за руку твоей матери. Причем среди претендентов был и мистер Редмонд.

– Выходит, мама была избалована вниманием… Что ж, я очень рада, что она выбрала тебя, папа. Ты, конечно же, самый лучший.

– Ах ты, хитрюга… Льстишь мне, да? Впрочем, я с тобой согласен, – с усмешкой добавил отец.

– Хотя миссис Редмонд тоже очень красива, – заметила Оливия.

– А видела бы ты ее, когда она была молодой…

Оливия промолчала. Трудно было представить всех этих людей молодыми. Интересно, какими они были тогда и как вели себя в годы молодости? Неужели отец Лайона, всегда невозмутимый и элегантный, мог в те годы испытывать какие-либо эмоции? И неужели ее мать не сразу влюбилась в отца? Ведь он был само совершенство… Хотя, возможно, и сразу.

– Знаешь ли, дочка, деньги делают многое доступным, – продолжал отец. – И я их очень люблю, чтоб ты знала. На мой взгляд, деньги предоставляют почти неограниченные возможности. Но добывать их, распоряжаться ими, приумножать – это настоящее искусство. И имей в виду: деньги – это прежде всего гарантия безопасности. Они позволяют мне обеспечивать безопасность всем, кого я люблю, и за это я бесконечно благодарен судьбе. И знаешь, моя дорогая, между нашей семьей и Редмондами… В общем, у нас с ними очень сложная и запутанная история. Когда-нибудь ты узнаешь об этом больше. Мы все совершаем ошибки. В роду Эверси были, к сожалению, и негодяи. Но мы продолжаем существовать – несмотря ни на что. И так будет всегда, уверяю тебя. – Отец пристально посмотрел на Оливию, словно хотел убедиться, что она его слушала внимательно. – Так вот: мы, Эверси, конечно, любим деньги, но Редмонды… Для этих людей богатство самое главное в жизни. Нажива у них всегда на первом месте. И их не волнует, кто пострадает из-за их жадности и корысти.

При этих словах Оливия внутренне содрогнулась. «Неужели отец прав?» – спрашивала она себя. И ведь у нее уже возникали кое-какие сомнения относительно Лайона, не так ли? Но если отец в данном случае все-таки ошибался… Что же тогда это означало для нее? Она промолчала, отец тоже какое-то время молчал, потом вдруг проговорил:

– Дочка, мы хотели бы отправить тебя в Лондон на сезон в следующем году, потому что в прошлом ты не смогла поехать. Согласна?

– Да, папа, конечно. Это будет прекрасно, – в задумчивости пробормотала Оливия. Следующий год казался отдаленным будущим, а сейчас… Ах, ведь она только что целовалась впервые в жизни, и ей хотелось думать лишь об этом. Да, об этом… и еще о том, как она снова будет целоваться с Лайоном.

На следующей неделе, в понедельник, когда наконец спустилась к завтраку после беспокойной и почти бессонной ночи, Оливия с удивлением обнаружила, что за столом собралась вся семья. Как только она заняла свое обычное место, к ней тотчас придвинули кофейник. С улыбкой, кивнув в знак благодарности, Оливия уже потянулась за вазочкой с джемом, когда вдруг увидела сложенный листок бумаги возле своей тарелки.

– Что это?

– Это пришло для тебя сегодня утром вместе с остальной корреспонденцией, – ответил отец. – От миссис Снид.

Оливия поспешно развернула листок.

«Дорогая мисс Эверси, я решила, что теперь другая семья будет получать от вас помощь, а за Даффи присмотрит мисс Патни. Я хотела бы встретиться с вами во вторник, в два часа пополудни в доме священника, чтобы поговорить о семье О’Флаэрти.

С уважением,

миссис Снид».

Оливия вздрогнула от дурного предчувствия. Не осмеливаясь поднять взгляд от записки, она спрашивала себя: «Но почему именно О’Флаэрти, почему?»

Эти люди жили довольно далеко от Даффи, к тому же – совсем в другой стороне от раздвоенного вяза. И как же сообщить об этом Лайону. Ведь он будет ждать ее, а потом, когда она не придет…

О, эта мысль была невыносима!

Что же касается времени, назначенном в послании… Конечно, время могло быть выбрано случайно. Или все-таки не случайно? Может, отец таким образом вознамерился поставить точку в их с Лайоном отношениях? Но как он узнал об этом? Что он мог знать наверняка?

А впрочем… Ведь когда они с Лайоном гуляли, она почти все время смотрела только на него. Или целовалась с ним. Так может быть… Может, весь город наблюдал за ними в бинокль? Нет, только не это!

Оливии казалось, что в кухне царила гробовая тишина, пока она рассматривала записку. Наверное, все ожидали ее реакции…

Но когда Оливия наконец решилась оторвать взгляд от записки, никто на нее не смотрел – все уже снова жевали или тянулись за джемом. А Колин, у которого, должно быть, нещадно гудела голова после вчерашнего вечера, то и дело болезненно морщился.

Что же касается Лайона… Он был решительным и непоколебимым. И он непременно добьется своего. Так что если ее родные думали, что им удастся разлучить их… Ничего у них не получится.

– Так чего же хочет миссис Снид? – спросила мать.

– Она хочет, чтобы я посещала другую семью! – радостно ответила Оливия. – И я – с удовольствием!

Церковная служба тянулась бесконечно долго, но ее бесконечность немного сглаживало присутствие сидевшего впереди мужчины, с которого Оливия не спускала глаз во время мессы. Возможно, ей это просто мерещилось, но казалось, что Лайон прямо-таки мучился из-за того, что не мог обернуться и взглянуть на нее.

Когда же служба наконец закончилась и все прихожане встали и потянулись к выходу, Оливия немного задержалась у ограды кладбища – будто бы желала взглянуть на могилы своих усопших предков – и выронила из рук молитвенник, а затем наклонилась за ним.

Лайон Редмонд, который именно в этот момент «случайно» проходил мимо, тут же наклонился, чтобы поднять для нее книгу.

– Миссис Снид перевела меня к О’Флаэрти, – прошептала Оливия. – Два часа по вторникам.

Лайон ничего не сказал. Молча поднял молитвенник, вручил его девушке и коснулся пальцами полей своей шляпы, когда та пробормотала слова благодарности.

Оливии потребовалась сверхчеловеческая выдержка, чтобы не раскрыть книгу по пути домой. И чтобы не бежать всю дорогу с этой целью.

Но как только она вошла к себе в спальню – тотчас же изо всех сил встряхнула книгу. Из ее страниц выпорхнула узенькая полоска бумаги.

«Встретимся завтра в три часа возле старых дубов. Я знаю одну поляну».

Оливия радостно рассмеялась. Ах, Лайон! Он, как всегда, подготовился!

– Я так беспокоилась… Боялась, ты подумаешь, что я оставила тебя, – пробормотала она задыхаясь, когда подбежала к нему.

Лайон тут же взял ее за руки – теперь-то они могли свободно прикасаться друг к другу. Более того, собирались воспользоваться этим в полной мере!

– Я знал, что ты этого не сделаешь, Лив. Я сразу понял: что-то случилось.

– А ты не подумал, что меня отпугнули все эти поцелуи? – спросила Оливия с лукавой улыбкой.

– Конечно, нет! Я точно знал, что ты не сможешь передо мной устоять и захочешь большего.

Оливия высвободила руки и легонько толкнула его ладонями в грудь.

– Какой самонадеянный! – воскликнула она со смехом.

– Просто догадливый.

Взяв девушку за руку, Лайон повел ее на поляну, где они могли бы наконец уединиться. И было совершенно ясно, чем они собирались там заняться.

Люди редко заходили в эту часть леса, но Лайон еще в детстве тщательнейшим образом тут все исследовал.

– Вот она, Лив!

Они пробрались сквозь густой кустарник и вышли на поляну. Осмотревшись, Оливия в изумлении воскликнула:

– Она похожа на волшебное царство!

Теперь они были почти полностью окружены зарослями кустарника, а над ними простирались ветви старых вязов и дубов, сквозь листву которых кое-где пробивался ласковый солнечный свет. Под ногами же расстилалась восхитительная подстилка из мха и палых листьев – так и хотелось растянуться на ней.

– Я обнаружил эту поляну, когда был мальчишкой. И всегда знал, что когда-нибудь она очень пригодится.

Лайон снял шляпу, сбросил сюртук и опустился на мягкий ковер из мха. Аккуратно расстелив сюртук, он похлопал по нему ладонью, и Оливия осторожно присела. Оба были немного смущены, потому и не бросились сразу же друг к другу в объятия.

– Положи голову мне на колени, – сказала Оливия.

Лайон тотчас исполнил ее просьбу и пробормотал:

– Лив, какое блаженство…

Она улыбнулась, поглаживая его по волосам, и, тихонько вздохнув, прошептала:

– Давай останемся здесь навсегда.

– Хорошо, согласен, – пробормотал Лайон.

– И я все здесь обустрою, – продолжала Оливия. – Мы сделаем так, чтобы это наше жилище походило на твой дом в Испании.

– Да, будет замечательно…

– Знаешь, Лайон, миссис Снид сказала, что малышка Даффи пошла на поправку. Так что с ней все будет хорошо. И еще она сказала, что они смогли пригласить к девочке доктора и стали покупать более качественные продукты. И все это благодаря твоим часам. Хотя миссис Снид, конечно, об этом не знает. Кроме того, она сообщила, что мистер Даффи поклялся найти постоянную работу.

– Слава богу… – отозвался Лайон, искренне радуясь за ребенка, хоть и не поверил клятве мистера Даффи.

Какое-то время он лежал с закрытыми глазами, а когда открыл…

Солнечный свет струился сквозь листву как раз под таким углом, что были отчетливо видны очертания сосков Оливии, приподнятых корсетом и находившихся всего в нескольких дюймах от его губ. Кровь бросилась ему в голову и устремилась к чреслам. Он тотчас же снова закрыл глаза и начал думать о миссис Снид, поэтому не слышал ни слова из того, что говорила девушка.

– Так как же, Лайон?

Должно быть, Оливия о чем-то его спросила. Возможно, спрашивала уже несколько раз.

Он опять открыл глаза. Оливия смотрела на него с беспокойством.

– Лив, ложись рядом со мной, – пробормотал Лайон, и ему показалось, что голос его прозвучал откуда-то издалека, как будто из-под воды.

Он скатился с ее коленей и улегся на бок, и Оливия тотчас расположилась с ним рядом. Оба молчали, и казалось, что время остановилось. Они просто лежали и смотрели в глаза друг другу – необъяснимо счастливые.

Наконец он протянул к ней руку и провел пальцем по голубой жилке на ее руке. Это прикосновение доставило ему необычайное наслаждение – ведь он так долго сдерживал себя… Впрочем, он и сейчас сдерживался. Зато в тот день, когда они наконец займутся любовью… О, тогда, земля содрогнется так мощно, что образуются новые континенты!

Он снова провел пальцем по ее руке. А Оливия наблюдала за ним, широко раскрыв глаза, наполненные восторгом.

А потом Лайон вдруг склонился над ней и поцеловал ее в изгиб локтя. Она судорожно сглотнула и закрыла глаза. А он, приподнявшись, прильнул губами к чувствительному местечку у нее под ухом, где лихорадочно бился пульс.

Соски Оливии тотчас отвердели, и она беспокойно задвигала бедрами. В следующее мгновение Лайон прильнул губами к ее губам, а она, запустив пальцы ему в волосы, легонько провела ногтями по его затылку. И в тот же миг, охваченный пламенем страсти, Лайон принялся покрывать поцелуями ее шею, спускаясь все ниже и ниже. Когда же его губы коснулись соблазнительной впадинки меж грудей, Оливия тихонько застонала и чуть приподнялась ему навстречу. Лайон понимал, чего она хочет, но не мог себе это позволить, вернее – не осмеливался, потому что не доверял себе. Ведь ему знакома была логика похоти, и он прекрасно знал: стоит ему увидеть ее обнаженную грудь – и он сумеет убедить себя, что не совершит ничего особенного, если овладеет ею. Более того, он понимал, что Оливия, охваченная страстью, не воспротивится.

А ведь она доверяла ему. И ее доверием он дорожил больше всего на свете.

– О боже, Лив, о боже, – прошептал со стоном. И снова стал целовать ее в губы и в шею.

В какой-то момент он провел кончиком языка по ее уху, и она, громко застонав, содрогнулась всем телом. Сгорая от страсти, Лайон провел ладонью по ее бедру, затем крепко прижал к себе, давая почувствовать твердость своего естества. Оливия на секунду замерла, а потом, снова застонав, еще крепче к нему прижалась, бесстыдно вращая бедрами – все быстрее и быстрее. Тяжело и прерывисто дыша, она прошептала:

– Лайон, о, Лайон, я… Лайон, пожалуйста… О господи…

Вожделение, сжигавшее Лайона, заставляло его двигаться все энергичнее, и внезапно он услышал хриплый возглас, вырвавшийся из горла девушки. Впившись пальцами ему в плечи, она содрогнулась в вихре ослепительной разрядки. Лайон замер на мгновение, а затем, выкрикнув ее имя, с хриплым стоном присоединился к ней, возносясь к вершинам неизъяснимого наслаждения.

А потом они долго лежали без движения, пребывая в блаженном забытьи. Когда же Лайон наконец шевельнулся и открыл глаза, его встретил пристальный взгляд чудесных синих глаз, и еще он увидел мечтательную улыбку, блуждавшую на губах Оливии. Выходит, она все это время наблюдала за ним!

Он коротко рассмеялся и пробормотал:

– Лив, любовь моя, в твоих руках – моя погибель.

Она промолчала, потому что знала: его слова вовсе не шутка. Они оба это знали.

Легкость и непринужденность их отношений сменилась неистовой всепоглощающей жаждой, и отныне она, эта жажда, будет терзать их все сильнее и сильнее, а со временем заставит возненавидеть друг друга, если полностью не удовлетворить ее, совершив нечто безрассудное и безумное, еще более безумное, чем то, что произошло сейчас. И если все-таки они на это решатся, то потом будут горько сожалеть о произошедшем.

Но – боже милостивый! – наслаждение, которое подарит им это безумство, было бы незабываемым.

– Знаешь, Оливия, я лежу ночами без сна и думаю только о тебе, – прошептал Лайон. – Думаю о том, как мне хочется прикоснуться к тебе… и где именно. Вообрази только, каково бы это было, если бы сейчас на нас не было одежды.

– Я думаю о том же, – прошептала девушка. – Думаю каждую ночь.

При этих ее словах Лайон закрыл глаза, и из горла его вырвался странный звук – не то смех, не то стон.

– Лив, ты меня убиваешь, – прохрипел он.

Они по-прежнему лежали обнявшись, но теперь, когда сжигавшее их лихорадочное возбуждение отступило, отчетливо сознавали всю опасность своего положения. Они как бы балансировали на краю пропасти, и, как всякая пропасть, она и ужасала их, и притягивала.

– Я сегодня же вечером поговорю с отцом, – проговорил вдруг Лайон таким тоном, будто выносил приговор.

У Оливии перехватило дыхание. Она осторожно высвободилась из объятий Лайона и села, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Затем, прикусив губу, устремила на него настороженный взгляд. Ее одолевали противоречивые чувства – бурная смесь радости и страха, надежда и ужасные опасения…

– Правда, Лайон? – пробормотала она наконец.

Он резко приподнялся и тоже сел.

– Да, правда.

– Но твой отец… Что, если…

– Сегодня же с ним поговорю, – решительно заявил Лайон.

Слова «сегодня же» прозвучали у него как «навсегда». А Оливия знала: Лайон всегда получал то, что хотел.

Тут он поцеловал Оливию, и все ее сомнения и страхи развеялись, уступив место тому, что происходило здесь и сейчас.

«Сегодня, сейчас». Эти слова таили в себе неограниченные возможности. И с этой минуты они определяли всю их последующую жизнь – так, во всяком случае, ей казалось.

И действительно, когда они целовались, было очень легко поверить, что все их желания непременно исполнятся. Ведь не могла же судьба проявить жестокость и воспротивиться их счастью? Какой в этом был смысл?

Глава 12

Лайон отправился домой, испытывая одновременно восторг и тревогу. Да, он тревожился, но надежда окрыляла его. И он не представлял себе жизни без Оливии. Так неужели кто-то станет возражать против их брака? Ведь это все равно что ратовать за жизнь в мире без солнца!

Лайон не сомневался, что сумеет убедить отца. В конце концов, с ним ведь уже произошло одно чудо… Он повстречал и полюбил Оливию Эверси, и она ответила ему взаимностью! Так неужели он не сумеет уговорить отца?! Эта задача казалась ему вполне посильной, но все же перспектива столкнуться с явным неодобрением родителя нисколько его не вдохновляла.

И все же он твердо решил, что с радостью согласится на все – только бы Оливия принадлежала ему.

Пока Лайон шел, набежали темные тучи, полностью заполонили небо, и было ясно, что к вечеру разразится гроза.

Войдя в дом, он потопал ногами у входа, чтобы стряхнуть с сапог грязь, и уже прошел футов пять по холлу, когда из гостиной вдруг послышался голос отца:

– Наконец-то! Лайон, где ты пропадал?

Лайон прикрыл глаза и мысленно выругался. Затем прошел в гостиную – и замер на пороге, увидев всю свою семью в полном сборе. Причем все они были необычайно нарядные и радостные. А на широкой кушетке, обтянутой темно-коричневым бархатом, сидела леди Арабелла.

Увидев Лайона, девушка улыбнулась, и щеки ее окрасились легким румянцем того же цвета, что и ее платье – бледно-розовое, отделанное кремовым атласом по лифу. По обеим сторонам от Арабеллы расположились ее родители – герцог и герцогиня Хексфорд, в этот момент очень походившие на караульных, охранявших нечто хрупкое и драгоценное.

– Мое почтение, ваша светлость, – пробормотал Лайон. – Приветствую вас, леди Хексфорд и леди Арабелла. Какой приятный сюрприз…

Лайон снял шляпу и элегантно поклонился. И в тот же миг дубовый лист, застрявший у него в волосах, закружился по комнате и медленно опустился на ковер. Все присутствующие молча следили за его полетом. После чего дружно уставились на Лайона. На несколько секунд воцарилось молчание. Затем Лайон с невозмутимым видом произнес:

– Прошу меня извинить. Я выезжал на верховую прогулку.

– Похоже на то, – отозвался отец, и его слова прозвучали как некий намек.

Лайон мысленно застонал. Проклятье! Он даже не потрудился посмотреть в зеркало! Хотя все-таки осмотрел свои брюки, чтобы убедиться, что на них нет беловатых пятен. Что же касается верховой прогулки, то он очень сомневался, что кто-либо начнет расспрашивать конюха, действительно ли молодой хозяин куда-то выезжал.

Тут отец улыбнулся и добавил:

– Герцог с герцогиней и их очаровательная дочь погостят у нас несколько дней. Прекрасная новость, не так ли?

– Да, прекрасная, – кивнул Лайон, изобразив радостную улыбку, ту самую, которой покорял почти всех.

И снова ненадолго воцарилось молчание.

– Прошу меня извинить, – пробормотал Лайон, – но я оказался… в несколько невыгодном положении. Мне хотелось бы привести себя в порядок, а затем уже присоединиться к вам, пока не засыпал весь ковер листвой.

Эти слова вызвали общий веселый смех, и ему позволили удалиться.

Покидая гостиную, Лайон покосился на братьев. И он мог бы поклясться, что те наблюдали за ним с сочувствием.

Вечер тянулся бесконечно, но Лайон был прекрасно воспитан, поэтому с честью выдержал испытание, весьма убедительно изображая радушие. За ужином он был само обаяние. Арабелла, естественно, сидела справа от него, и он проявлял к ней предельное внимание, что было не так уж трудно, так как Лайон для таких случаев всегда имел в запасе множество безобидных вопросов, на которые мог тотчас же получить ответ. Например: нравится ли леди в провинции? Или же: будет ли вечером дождь? Леди отвечала очень коротко: да, конечно. Иногда: нет, наверное. Арабелла боялась иметь собственное мнение и никогда не высказывалась пространно. К концу ужина Лайон почувствовал себя инквизитором и прекратил допрос.

После ужина, за бренди и сигарами, он расположился рядом с отцом у каминной полки и спросил:

– Сэр, вы не могли бы уделить мне полчаса-час сегодня вечером? Я хотел бы обсудить с вами один важный вопрос.

Отец не смотрел на него – был занят раскуриванием сигары.

– Конечно, Лайон. Сегодня я ложусь поздно. Мне нужно просмотреть кое-какую корреспонденцию. Часов в одиннадцать подойдет?

– Да, сэр. Благодарю вас.

Отец повернулся к Лайону спиной и о чем-то заговорил с герцогом. Но Лайон не слышал их разговора. «Одиннадцать часов, – думал он. – Знаменательный момент… Веха, которая отметит начало нового этапа моей жизни…»

Чуть попозже все опять собрались вместе на некоторое время, а затем разошлись кто куда: младшие братья – сыграть партию в бильярд; отец удалился в кабинет, чтобы побеседовать с герцогом; Вайолет отправилась вместе с матерью и герцогиней. А Лайон, явно по общему сговору, был оставлен в гостиной наедине с леди Арабеллой. Но у него уже не было сил снова мучить ее вопросами. С другой же стороны, если и существовала какая-то тема, интересовавшая ее, то она тщательно скрывала эту тайну.

Но Лайон относился к ней снисходительно и даже с сочувствием. Он так любил Оливию, что готов был облагодетельствовать весь мир. И он очень надеялся, что однажды леди Арабелла тоже встретит свою любовь.

Однако она, похоже, готова была соглашаться с любым его высказыванием. Поэтому дело кончилось тем, что он почти час рассказывал ей о газовом освещении и лишь потом решился, наконец, заметить, что она, должно быть, ужасно устала. Леди Арабелла тотчас же с ним согласилась, и в результате уже к половине одиннадцатого в доме воцарилась тишина.

Лайон уселся в свое любимое кресло и посмотрел в окно, чтобы взглянуть на Большую Медведицу. Но плотная завеса темных туч скрывала звезды. Однако он не верил в предзнаменования. Кроме того… Уж если Лайон Редмонд принимал какое-то решение, то никогда от него не отступал. А сейчас – тем более. И он твердо знал: где-то к полуночи для него начнется новая жизнь – каким бы ни было решение отца.

Как только часы пробили одиннадцать, Лайон поднялся по лестнице и вошел в «тронный зал».

– Спасибо, что уделили мне время, отец.

– Разумеется уделил, Лайон. – Отец указал ему на кресло. Сам же Айзея, как обычно, сидел за огромным письменным столом, отполированным до такого блеска, что Лайон видел перед собой двух старших Редмондов, хотя и одного было вполне достаточно.

Лайон сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, собираясь начать говорить, но только открыл рот…

Айзея вдруг вытащил что-то из верхнего ящика и, выразительно взглянув на сына, положил на середину стола. Лайон наклонился вперед, чтобы рассмотреть этот предмет, и в ужасе замер: перед ним лежали его собственные часы.

Айзея же, откинувшись на спинку кресла, внимательно наблюдал за ним.

Лайон медленно поднял голову и взглянул на отца. А тот смотрел на него с добродушной усмешкой и даже с некоторым интересом – как смотрел бы на оппонента в шахматной партии. И при этом даже постукивал пальцами по столу: мол, не волнуйся, сын, все это сущие пустяки. И можно было подумать, что перед ними лежала вовсе не ценная для Лайона реликвия, а самая обычная вещица, назначение которой – всего лишь показывать время.

Лайон не знал, что сказать, и чувствовал себя так, словно с него, с живого, сдирали кожу.

А отец молчал, и поэтому тиканье часов казалось оглушительным.

– Ростовщик узнал инициалы, – произнес наконец Айзея. – Ему было известно, что только нашей семье могла принадлежать столь роскошная вещь. Ростовщик сообщил, что получил их от домовладельца Даффи, которому передала их мисс Оливия Эверси. И он подумал, что я захочу их вернуть. Таким образом, Лайон, я купил эти часы во второй раз. Может, бренди?

Лайон судорожно сглотнул и покачал головой.

– Нет, благодарю вас, сэр.

Отец плеснул немного бренди себе в бокал.

– Когда вы их выкупили? – спросил Лайон, и собственный голос показался ему чужим.

– Три недели назад, – ответил Айзея.

Три недели?! Лайон внутренне содрогнулся. Выходит, отец целых три недели держал у себя эти часы! Конечно же, выжидал подходящий момент, чтобы обрушить на него эту новость. Айзея был необычайно расчетлив, и, как ни странно, именно это качество безмерно восхищало Лайона. Отец нашел самый верный способ выбить его из равновесия.

– Вот. – Айзея подтолкнул часы к сыну. – Почему бы тебе не положить их в свой карман? Ведь там их место. И давай забудем эпизод, побудивший тебя к этому. Сейчас нам предстоит обсудить планы на будущее, поговорить о вашей с леди Арабеллой свадьбе. Это будет великолепный брак.

Лайон проигнорировал последние слова отца.

– Я не возьму эти часы, – заявил Лайон. – Они были подарены мне, а я, в свою очередь, тоже их подарил.

– Оливии Эверси… – в задумчивости произнес отец.

– Да, Оливии Эверси.

Айзея пожал плечами и сделал глоток бренди. Затем снова посмотрел на сына.

Лайон же с невозмутимым видом ждал дальнейшего развития событий, все еще надеясь, что сумеет перехитрить отца и добиться своего.

– Видишь ли, сын, – проговорил наконец Айзея, – даже умнейшие из мужчин думают порой не головой, а тем местом, что ниже пояса.

У Лайона перехватило горло, и, судорожно сглотнув, он пробормотал:

– Сэр, могу вас заверить, что в данных обстоятельствах я думаю вовсе не тем органом.

– Тогда лишь остается предположить, что ты вообще не способен думать, – сказал отец с презрительной усмешкой.

– Напротив, я очень много думал о деле, которое и собирался обсудить с вами сегодня. Думал гораздо больше, чем о чем-либо еще за всю свою жизнь.

– За всю жизнь? – с насмешливым удивлением переспросил Айзея. – Боже мой, это что же – за все твои двадцать с небольшим?..

– Да, – кивнул Лайон.

Отец, казалось, о чем-то задумался, потом проговорил:

– Что ж, сын, о каком именно «деле» ты хотел со мной побеседовать?

А часы по-прежнему лежали на столе между ними. Покосившись на них, Лайон решительно заявил:

– Сэр, я хочу жениться на Оливии Эверси.

Молчание, воцарившееся вслед за этими словами, длилось, казалось, целую вечность.

– И что же?.. – произнес наконец отец.

– И я пришел просить вашего разрешения и родительского благословения, – с невозмутимым видом ответил Лайон.

И снова воцарилось тягостное молчание. А потом Айзея, пожав плечами, проговорил:

– Даже не знаю, что тебе на это ответить: просто не могу подобрать подходящих слов, чтобы выразить свое разочарование.

– Уверен, что вы найдете нужные слова, сэр.

Айзея взглянул на сына с удивлением – словно услышал нечто любопытное.

– И ты хочешь… моего благословения? В самом деле? – Теперь отец смотрел на Лайона как на безумца, с которым просто невозможно объясняться.

– Да, – кивнул Лайон.

Айзея Редмонд снова задумался, потом вдруг спросил:

– Ты что, обрюхатил эту девицу?

Лайон невольно поморщился. Какое отвратительное, мерзкое слово. Было ясно: отец пытался опозорить и унизить его. Он непрестанно наносил безжалостные удары, стараясь сломить его, привести в замешательство. Чтобы, повинуясь воле отца, он признал свое любовное увлечение постыдным и глупым и сделал то, что от него требовали.

Но, к несчастью для Айзеи Редмонда, его сын кое-что от него унаследовал: по силе воли и упорству Лайон не уступал своему отцу и был так же непреклонен и непоколебим.

– Конечно же, нет, – ответил Лайон. – Я не обрюхатил, как вы выразились, эту девушку: не позволяет воспитание.

– А ее… э-э… родители знают о твоих намерениях? – спросил Айзея, немного смутившись.

Отец пытался скрыть свое смущение, но ему это не удалось, и Лайон внезапно понял, что подозрения, которые беспокоили его годами, только что подтвердились.

– Нет, не знают.

Отец, похоже, почувствовал облегчение и кивнул.

– Что ж, если она не беременна, то зачем же тебе на ней жениться, если ты можешь взять в жены дочь герцога?

– Ее имя Оливия, – сказал Лайон, отчетливо выговаривая каждое слово. – И я хочу жениться на ней, потому что люблю ее.

Отец презрительно фыркнул и брезгливо поморщился:

– Любишь?..

Но Лайон даже глазом не моргнул. С совершенно невозмутимым видом он утвердительно кивнул.

– Да, люблю.

– Ты говоришь, она хорошо воспитана? Однако же ты месяцами тайно встречался с ней наедине. Возможно, даже время от времени распутничал с ней в лесу. В таком случае позволь спросить: что можно сказать о репутации такой девушки? И неужели ты готов загубить свое блестящее будущее и честь нашей семьи ради этой особы?

Распутничал с ней в лесу? Лайон молчал, ошеломленный словами отца.

А тот между тем продолжал:

– Тебя видели с ней, когда вы обжимались несколько недель назад.

– Я вынужден просить, чтобы вы никоим образом не ставили под сомнение репутацию мисс Эверси, которая безупречна, – проговорил наконец Лайон. – А ее семья столь же уважаема, как и наша.

Айзея коротко рассмеялся, потом со вздохом сказал:

– Ох, сынок, послушал бы ты себя…

– Слишком уж вы любите скрытничать и строить хитроумные планы, отец. Вы выкупили мои часы и тайком держал их у себя целых три недели. И, очевидно, все это время шпионили за мной, выжидая подходящий момент, чтобы выложить мне все это… – не удержался Лайон, хотя и понимал, что пререкания в его деле бесполезны.

И все же он испытал удовлетворение, увидев замешательство отца, возможно – впервые в жизни.

Но Айзея тут же взял себя в руки и проговорил:

– Сын мой, ты очень ошибаешься, если думаешь, что встречался с ней тайком. Тебе ничего не удалось скрыть.

И тут с глаз Лайона словно спала пелена. И он почувствовал, как жаркий румянец опалил его щеки.

Конечно, они с Оливией не слишком таились. Конечно, он ходил повсюду как в тумане – ходил, опьяненный счастьем, сгорая от желания. И конечно же, люди, видевшие его в таком состоянии, все понимали. А его слуга, по всей вероятности, заметил покрытый пятнами подол его рубашки. И многие, наверное, видели их с Оливией, когда они гуляли по дороге. А они-то думали, что соблюдали осторожность… И при этом оба, должно быть, прямо-таки светились от счастья…

Лайон проклинал себя за то, что проявил такую беспечность и беззаботность.

– Что ж, в таком случае могу сообщить вам, сэр, что я счастлив впервые в жизни, – с вызовом глядя на отца, заявил Лайон.

Айзея снова откинулся на спинку кресла и пытливо посмотрел на сына.

– Ты не тот человек, которым я тебя считал, – произнес он с глубокомысленным видом.

– Верно, – согласился Лайон. – К счастью, я не такой.

– Ты просто-напросто дурак – вот ты кто, – добавил отец, заметно повысив голос, причем слово «дурак» выпалил так, как будто бросил в пабе дротик.

Но Лайон лишь молча пожал плечами. А отец вновь заговорил:

– И если ты все-таки продолжишь свое… хм… общение с мисс Оливией Эверси, то ты при любых обстоятельствах будешь немедленно отрезан от всех денежных средств Редмондов. И, конечно же, больше не сможешь оставаться под этой крышей. Кроме того, тебе будут запрещены всякие контакты с братьями и сестрой. И еще… Могу ручаться, что тебя больше никогда не примут в приличном обществе и не допустят ни в один клуб на территории Англии.

У Лайона перехватило дыхание. И почудилось, что он падает в бездонную пропасть.

Вот так-то. В наказание за то, что он полюбил женщину, его лишали и всего остального – всего того, что он также любил. Лишали навсегда.

Подобный исход не являлся для него полной неожиданностью, но все же стал ужасным ударом, повергавшим в безысходное отчаяние. Неужели он теперь будет жить без Майлза, без Джонатана, без Вайолет? Неужели ему придется расстаться с ними?

– Если же ты хочешь сохранить связи со своей семьей и ее состоянием, у тебя сейчас два варианта на выбор: можешь на год уехать на континент, чтобы выполнить работу для клуба «Меркурий», а по возвращении – удачно жениться (тогда мы сможем свести к минимуму урон для твоей репутации) или на этой же неделе сделать предложение леди Арабелле Хексфорд, а весной вы поженитесь. Так что решай.

Отбросив гордость, Лайон пробормотал:

– Отец… надеюсь, вы знаете, что я всегда ценил вашу любовь и уважение превыше всего на свете. Я всю свою жизнь стремился поступать так, чтобы вы гордились мной.

Айзея хранил молчание, и Лайон продолжил:

– Но я люблю Оливию, а она любит меня. Да и вы тоже ее полюбите, уверен, когда узнаете поближе. Это… сэр, клянусь вам… Вы наверняка поймете меня, если когда-нибудь любили… – Лайон прекрасно понимал, что проявляет слабость и уподобляется ягненку, который сам бросается на нож мясника, но предпочел действовать честно и открыто, а не добиваться самого важного для себя в жизни уловками и хитростью, как его отец, который искусство интриги ценил превыше всего на свете. И все же Лайон был уверен, что этот человек любит его, а потому должен понять.

– Отец, у меня нет выбора, – закончил он, задыхаясь от волнения.

– Нет выбора?.. Черт побери, выбор есть всегда! – в ярости закричал Айзея.

А Лайон словно оцепенел. Но теперь он уже не испытывал ни страха, ни гнева. Он принял решение и был благодарен судьбе за то, что имел в своем распоряжении оружие, способное поставить отца на колени.

– Все это оттого, что вы, сэр, допустили ошибку, – тихо сказал Лайон.

Айзея уставился на него с удивлением.

– Ты о чем? Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что каждое воскресенье в церкви вы больше смотрите на затылок миссис Эверси, чем на священника.

Лайон открыто высказал ту правду, о которой никто в их городке не осмеливался говорить, – считалось, что об этом все забыли. В глубине души Лайон понимал, что поступает жестоко, но это было его единственное оружие. И он испытывал глубочайшее удовлетворение, наблюдая, как багровеют щеки Айзеи. «Так вот она, тайная слабость отца…» – думал Лайон ликуя. Да-да, Изольда Эверси. Жена другого мужчины. Очевидно, и у его отца когда-то было сердце. Выходит, он знал, что такое любовь, однако отбросил ее, похоронил много лет назад, женившись не на той женщине.

– Теперь я понимаю… – продолжал Лайон. – У вас не хватило мужества бороться за женщину, которую вы любили. Вы сделали неправильный выбор. И посмотрите на себя. Посмотрите, в кого вы преврати…

Голова Лайона резко дернулась назад, и он не сразу осознал, что получил увесистую пощечину. Во рту отчетливо ощущался железистый привкус крови. И в считаные секунды щека его, онемевшая вначале, начала гореть огнем. «Это первая и последняя отметина, которую отец оставил на мне», – решил Лайон, медленно поднимаясь с кресла.

Айзея уставился на него почти невидящими от ярости глазами. Лицо же его покрылось багровыми пятнами. И еще…

Лайон мог бы поклясться, что в глазах отца промелькнул страх. «Что ж, прекрасно», – сказал он себе. И, резко развернувшись, вышел из комнаты.

После этого Айзея Редмонд больше не видел своего старшего сына.

Глава 13

Когда первый камешек со звоном ударил в оконное стекло ее спальни, Оливия подумала, что это, наверное, пошел град. Она чуть повернула голову. Фарфоровые часы на тумбочке у кровати показывали четверть второго ночи.

К вечеру сильно похолодало; когда же она задергивала занавески в своей спальне, небо было сплошь затянуто темными грозовыми тучами. Тучами цвета ужаса. Или, может быть, надежды? Ведь наверняка радостные события случаются и в ненастные дни…

Однако мертвящий холод, царивший снаружи, казалось, вытягивал из комнаты все тепло, так что даже теплившийся в камине огонь не мог противостоять ему. Жестокий и безжалостный, этот холод страшно угнетал Оливию – словно в нем было что-то зловещее, проникнутое тайным смыслом.

За первым тихим звоном последовал второй. А потом еще и еще…

«Нет, это совсем не похоже на град», – подумала Оливия. Да и насекомые не имели обыкновения бросаться в окна, чтобы встретить смерть на стекле холодными суссекскими ночами.

Оливия выскользнула из постели, сунула ноги в тапочки и взяла свою любимую меховую накидку – изысканный подарок от родителей ко дню рождения. Каждый раз, погружаясь в ее меховые объятия, она вспоминала, как они ее любят и как ей повезло в жизни.

Чуть приоткрыв окно, Оливия выглянула наружу. В саду было совсем темно, но ей удалось разглядеть одну из каменных скамеек, расставленных под деревьями.

У девушки перехватило дыхание, когда она увидела очертания мужчины. Лицо его было обращено к ее окну.

Лайон!

– Лив, спускайся сюда, – послышался его голос.

– Что ты там делаешь? Сейчас ведь ужасный холод!

– Ты должна немедленно выйти, – проговорил Лайон каким-то странным тоном. Он говорил так, словно отдавал приказание. И в то же время в его голосе проскальзывали нотки отчаяния.

Оливия быстро зажгла маленький фонарь и, прихватив его с собой, стремглав сбежала по лестнице. В доме было совершенно темно, но Оливия, знавшая здесь каждый угол и каждый поворот, могла бы проделать весь путь даже с закрытыми глазами.

Пулей промчавшись по кухне, она выскочила в сад, и ее ноги в тапочках сразу же обдало холодом.

Оливия бросилась к любимому, и он, схватив ее за руки, проговорил:

– Лив, давай сбежим! Если мы отправимся прямо сейчас, то через два дня будем в Шотландии. Там и поженимся.

Оливия ахнула в изумлении. А Лайон быстро продолжал:

– Отправимся в Гретна-Грин, и там… В общем, через два дня мы могли бы…

– Лайон, ты пьян?

– Нет, разумеется. – Он скинул сюртук и накинул ей на плечи. Крепко обнял ее и прижал к себе, так что она ощутила тепло его тела. Но он весь дрожал от едва сдерживаемой ярости, и это напугало Оливию.

– Лайон, фонарь… – пробормотала она.

Он взял у нее из рук фонарь и наклонился, чтобы поставить его на скамейку. И в тот момент, когда лучик света упал ему на лицо, Оливия в ужасе прошептала:

– У тебя кровь… Ты весь в крови…

Лайон коснулся пальцами губ.

– Да, знаю. Извини. Я пришел сюда прямо от… – Он осекся.

Оливия сунула руку в карман его сюртука и достала носовой платок, который, как она хорошо знала, всегда там лежал.

– Ох, Лайон… – Она осторожно коснулась мягкой тканью уголка его губ. Его прекрасных, любимых губ. – Лайон, но как же… – И тут она все поняла. – Он тебя ударил?

Лайон промолчал, но это его молчание и было ответом, причем – весьма красноречивым.

Оливия тоже молчала, но глаза ей застилала багровая пелена ярости – подобного с ней еще никогда не случалось. Как он посмел?! Как посмел этот человек ударить ее любимого?!

В тусклом свете фонаря Оливия видела лицо Лайона, бледное и напряженное. И сердце ее болезненно сжималось, наполняясь ужасом. «Это конец, конец всему», – подумала Оливия, внезапно осознав все произошедшее. И в тот же миг небеса разверзлись и хлынул дождь.

– Я сказал ему, что хочу жениться на тебе, – проговорил Лайон. – Я просил его понять меня и благословить. И пообещал ему, что он тоже тебя полюбит. Ведь разве можно не полюбить тебя?

– И он сразу тебя ударил?

– Он ударил меня совсем по другой причине, но она имеет отношение к нам с тобой.

– Скажи, за что отец тебя ударил.

– Нет, не могу, – произнес Лайон тоном, не допускающим возражений.

Оливия горестно вздохнула: стало ясно, что этого он ей ни за что не скажет. Их с Лайоном любовь внезапно показалась ей такой же хрупкой, как болезненный младенец Даффи. И какой же, должно быть, ничтожной и жалкой представлялась их любовь его отцу, человеку, не терпевшему слабости и желавшему всегда все держать под контролем. Тайные любовные встречи… И эта неожиданная просьба о помолвке, с точки зрения его отца – глупая и несерьезная. Разве мог Лайон передать словами все величие и всю сладость этого прекрасного чувства? Нет, конечно же, не мог, тем более – под безжалостным взглядом холодных зеленых глаз Редмонда-старшего.

Какими мелкими и незначительными, должно быть, оба они представлялись человеку, владевшему не только огромными поместьями по всей Англии – как и ее отец, – но, по существу, и своим сыном тоже.

– А что было потом? – спросила Оливия.

– Он запретил мне жениться на тебе, – ответил Лайон. – Сказал, что иначе лишит меня содержания и не позволит общаться с семьей. Кроме того, пригрозил, что меня больше никогда не примут в приличном обществе. И ни в одном клубе.

Оливия тяжело вздохнула. Что ж, Айзея Редмонд вполне был способен на такое…

– И он ударил тебя… из-за меня?

– Нет, не из-за тебя. По моей собственной вине. Но меня били и прежде, – добавил Лайон, криво усмехнувшись. – Не он, конечно. И вообще трудно избежать драк, если ты – мужчина.

– Но драки – это совсем другое. А сейчас… Ты ведь не мог защищаться, верно?

Лайон молча кивнул. Он никогда, ни за что не ударил бы своего отца. Не ударил уже хотя бы потому, что был совсем не таким, как он.

– Лайон, а может быть… Может, твоему отцу просто требовалось время?.. Возможно, он так отреагировал лишь потому, что был ошеломлен твоим…

– Нет-нет, мой отец ничуть не удивился, – перебил Лайон. – Он этого давно ожидал.

Давно ожидал? Оливия почувствовала, как запылали щеки. Что ж, очень может быть. Ведь люди, наверное, что-то замечали, не могли не замечать… Но они с Лайоном, ослепленные любовью, ничего вокруг не видели. Все это время она словно пребывала в радужном тумане… Родные пытались деликатно указать ей на это, предостеречь ее, а она…

Тут Лайон вновь заговорил:

– Отец предоставил мне на выбор два варианта. Или он отправляет меня на континент, или я делаю предложение леди Арабелле на этой же неделе. Так что видишь?.. Ты должна бежать со мной этой ночью. Мы уедем из Суссекса, поженимся и заживем собственной жизнью. Ну, что скажешь?

Оливия молчала – словно утратила дар речи. Но, как ни странно, именно сейчас, в эти минуты, она вдруг осознала весь ужас их положения. Лайон был прекрасно воспитан и образован. К тому же отлично ездил верхом, стрелял, фехтовал… и всех очаровывал. То есть был выдающимся во всех отношениях молодым человеком, которого она полюбила всем сердцем. Но, увы, он был сыном человека, который ударил его просто потому, что мог. И мог лишить его денежного содержания.

– Ты должна бежать со мной, Оливия. Ты должна доверять мне. Поверь, я смогу о тебе позаботиться. Ты мне веришь?

Она по-прежнему молчала.

– Лив, ты слышишь меня? Чего ты боишься?

Оливия горестно вздохнула. Лайон, как обычно, сразу разглядел самую суть дела – понял, что она боялась. И, наверное, он отдавал себе отчет в том, что просьба его совершенно неразумна. Но он не мог больше ничего сделать, хотя и говорил, что привык всегда добиваться своего.

Оливия очень боялась потерять его. Но она никак не предполагала, что ради него ей придется оставить всех, кого она любила. Нет, она не могла это сделать. Тем более – теперь, когда все ее братья наконец-то вернулись домой. И она вдруг возненавидела Лайона так же сильно, как любила. Возненавидела за то, что он вынуждал ее принимать роковое решение так срочно, прямо сейчас, под проливным дождем, в темноте.

– Чего я боюсь? – переспросила Оливия. – Ты ведь просишь меня бросить всех, кого я люблю, прямо сейчас, немедленно. Но как мы будем жить потом? Что у нас будет за жизнь?

– Я позабочусь о тебе, Лив.

Он был так уверен в себе, что она почти сдалась. Да, именно почти. Потому что страх тотчас же пересилил.

– Как позаботишься? Каким образом? Что ты умеешь делать? Мне что, придется найти работу? Как мы сможем прожить, ничего не имея? Я ведь видела, как живут Даффи. И это едва ли можно назвать жизнью. Если они когда-то и любили друг друга… то поверь, от их любви ничего не осталось.

– Если ты хоть на секунду подумала, что нас ждет подобная судьба, то совсем не знаешь меня, – заявил Лайон.

– Нет, я тебя знаю. И знаю, что ты – творение своего отца.

Он отстранился, на мгновение замер, потом тихо спросил:

– Лив, как ты можешь такое говорить?

Оливия молчала. Она ненавидела себя за эти злые слова. И ненавидела Лайона за то, что он не понял, до какой степени она напугана. Да, он не понял, что она просто не могла покинуть сейчас свою семью. Ах если бы только у нее было время подумать!..

– Так что же ты собираешься делать?! – воскликнула она гневно. – Ты ведь вложил все свои деньги в проект клуба «Меркурий». И если отец лишит тебя содержания, как мы сможем выжить? Ты ведь ничего не умеешь делать!

Оливия понимала, что ее слова оскорбительны, и ей казалось, что она слышала собственный пронзительный голос как бы со стороны – словно он принадлежал кому-то другому. Только теперь она осознала: особую яркость и остроту их встречам придавала именно эта безнадежность… Да, в глубине души она всегда знала: их отношениям вскоре придет конец.

Они долго молчали, в волнении не замечая дождя, наконец Лайон тихо проговорил:

– Ты не права: кое-что я все-таки умею – любить тебя, например.

Лайон произнес эти слова совершенно спокойно, с невозмутимым видом, но было ясно, что он оскорблен ее недоверием.

Оливия со вздохом закрыла глаза. О, будь он проклят! Она действительно его любила, но в то же время сознавала, что недостойна того, кто мог любить столь смело и беззаветно. Она ужасно злилась и на себя, и на него – злилась из-за того, что они причиняли друг другу такие страдания.

Открыв глаза, Оливия посмотрела на него и, снова вздохнув, сказала:

– Тогда мне жаль тебя, Лайон.

Он вздрогнул – вздрогнул так, будто она вонзила клинок прямо ему в сердце. А затем…

О боже, даже при тусклом свете фонаря было заметно, как лицо его покрылось мертвенной бледностью.

Глухо застонав, Оливия скинула с плеч его сюртук и, схватив фонарь, бросилась обратно в дом так стремительно, словно хотела как можно быстрее покинуть место убийства. Возможно – и своего собственного.

Глава 14

За месяц до свадьбы

Мадемуазель Лилетт пришла в восторг, когда ее пригласили сопровождать Оливию в Плимут в качестве компаньонки. Мадам Марсо согласилась отпустить ее, потому что – по счастливой случайности – швея, недавно оставившая мастерскую, неожиданно вернулась и попросила вновь принять ее на работу хотя бы на несколько недель.

Поблагодарив мадам Марсо, Оливия и мадемуазель Лилетт отправились в Плимут, до которого было полтора дня пути в почтовой карете. К счастью, Лилетт оказалась прекрасной спутницей – неунывающей, терпеливой и очень даже неглупой.

Чем дальше они отъезжали от Лондона, тем веселее становилась Оливия. Но, странное дело, обычно словоохотливая мадемуазель Лилетт, напротив, по мере удаления от столицы становилась все более сдержанной и временами даже поглядывала на свою спутницу с какой-то странной настороженностью.

– Вы нервничаете из-за собрания у миссис Мор? – спросила ее Оливия. – Я тоже немного волнуюсь. Знаете, я так давно ею восхищаюсь…

– Oui, – кивнула Лилетт. – Вы правы, мне немного не по себе.

Миссис Мор приехала в Плимут из Бристоля, и они договорились встретиться с ней в гостинице «Голодная чайка», находившейся неподалеку от порта, а потом вместе отправиться в дом принимающих их хозяев в более удобном и комфортном экипаже, чем почтовая карета.

Когда Оливия и мадемуазель Лиллет добрались до гостиницы, было уже далеко за полночь, и они, выбравшись из экипажа, с облегчением вздохнули и осмотрелись. Свежий морской воздух очень бодрил, и было приятно вдыхать его полной грудью. А запах смолы… О, это был захватывающий запах – запах приключений, о которых Оливия всегда мечтала; и сейчас она радостно поглядывала на высокие мачты кораблей со свернутыми парусами, четко выделявшимися на фоне синевато-черного неба.

Путешественниц приятно удивило то обстоятельство, что хозяин гостиницы, несмотря на поздний час, все еще был на ногах и ждал их, в нетерпении расхаживая из угла в угол. Общий зал внизу пустовал, но там было чисто и тепло – в камине пылал жаркий огонь, хотя все постояльцы давно уже спали в своих комнатах.

Хозяин, полный бойкий мужчина, был крайне любезен.

– Должно быть, вы мисс Оливия Эверси со своей компаньонкой! – радостно воскликнул он. – Добро пожаловать! Миссис Мор тоже только что прибыла и сейчас присоединится к вам, чтобы слегка перекусить – у нас осталось немного жаркого после обеда. Только ноги у нее уже не те, что раньше. И она просила – если вы, конечно, не будете возражать – подняться к ней в комнату, когда приедете. И там вы сможете все вместе поужинать. Это третья комната слева, как подниметесь по лестнице… А ваши вещи мы тотчас же отнесем к вам в номер.

– Большое вам спасибо, сэр, – сказала Оливия и открыла было ридикюль, чтобы достать несколько пенсов, но хозяин замахал на нее руками.

– Нет-нет, мисс! Ведь я просто выполняю свои обязанности.

Оливия с улыбкой кивнула и сняла шляпку. Потерла затекшую шею. Затем разгладила ладонями юбку и, обернувшись вопросительно взглянула на мадемуазель Лилетт.

– Что, пойдем?

– Oui, mais bien sur, – тут же ответила француженка.

Оливия поднималась по лестнице, испытывая необычайный подъем духа в предвкушении встречи со своим кумиром – миссис Мор была воистину выдающейся женщиной. Мадемуазель Лилетт, тоже взволнованная, шла следом за своей спутницей.

Поднявшись, они увидели, что третья дверь слева была чуть приоткрыта. Оливия оглянулась на француженку, но та лишь молча пожала плечами.

– Миссис Мор, к вам можно? – спросила Оливия, приблизившись к двери.

Ответа не последовало, и девушка не на шутку встревожилась – ведь миссис Мор была уже в годах… Возможно, она просто задремала, однако Оливия прекрасно знала, что с человеком в таком возрасте может случиться все, что угодно.

– Нам лучше заглянуть туда, – прошептала она.

Ее компаньонка утвердительно кивнула.

Оливия легонько толкнула дверь, и та сразу открылась. В небольшой полутемной комнате жарко пылал камин, перед ним стояло мягкое кресло-качалка, в углу находился небольшой комод, а у дальней стены виднелись очертания кровати.

Самой миссис Мор нигде видно не было.

Мадемуазель Лилетт в нерешительности стояла у двери – словно боялась войти. Оливия же неуверенно шагнула в комнату. Затем сделал еще один шаг. И, вздрогнув, замерла, прижав руку к сердцу. В самом темном углу стоял мужчина. Стоял совершенно неподвижно, так что его можно было принять за предмет мебели, и лишь отблески пламени, пылавшего в камине, плясали на блестящих сапогах незнакомца, выдавая его. Причем это были сапоги весьма состоятельного джентльмена…

Оливия резко развернулась, собираясь уйти, но мадемуазель Лилетт в дверном проеме стояла так, словно преграждала ей путь.

Оливия снова повернулась к мужчине. Тот оставался совершенно неподвижным, но что-то в очертаниях его фигуры…

– О боже, – прошептала Оливия.

По спине пробежали мурашки, она откашлялась и пробормотала:

– Прошу прощения, сэр. Извините, что я так ворвалась… Но мне сказали, что миссис Мор… Наверное, я зашла не в ту ком…

Слова замерли у нее на губах в тот самый момент, когда мужчина неспешно шагнул прямо к свету камина.

У Оливии перехватило дыхание: «А может, это сон?»

И в тот же миг раздался тихий голос:

– Вот и я, Лив.

Его голос! Оливия тотчас же узнала этот голос! Но она никак не ожидала, что когда-нибудь вновь услышит свое имя из его уст.

Губы ее приоткрылись, но она не могла вымолвить ни слова – как будто лишилась дара речи. И ее вдруг начала бить дрожь. В то же мгновение он бросился к ней – и это было так похоже на него защитить ее, прикрыть… Но в нескольких футах от нее остановился – словно боялся к ней прикоснуться. Оливия тоже оставалась на месте. И оба не произносили ни слова.

Как зачарованная Оливия смотрела в его прекрасное лицо, освещенное янтарными отблесками пламени. Твердая линия подбородка… Высокие скулы… Такое знакомое и любимое, оно осталось прежним, и ей было ужасно больно и в то же время радостно снова его видеть.

Однако же… Нет, в его лице кое-что изменилось.

Теперь явно чувствовалось, что это лицо человека, имевшего немалый жизненный опыт, и от этого оно казалось еще более мужественным и волевым. Было совершенно очевидно, что человек с таким лицом непоколебим и несгибаем. Да и плечи у него теперь стали значительно шире, хотя он оставался все таким же стройным – пожалуй, даже изящным…

И сейчас, когда смотрела на него, Оливия ощущала жар во всем теле – такого с ней ни разу не случалось, потому что все эти годы чувства ее были мертвы…

Он был одет все так же, то есть дорого и со вкусом, и можно было подумать, что он только что вышел из клуба «Уайтс».

А вот его темные слегка вьющиеся волосы… Теперь они стали гораздо длиннее, были зачесаны назад и стянуты в «хвост» на затылке. Лицо же сильно загорело под солнцем, и от этого синие глаза казались… ослепительно синими.

И тут вдруг его очертания стали расплываться перед глазами, и Оливия почувствовала, что по ее щекам струятся слезы.

Он мгновенно достал из кармана носовой платок и протянул ей, но их пальцы не соприкоснулись, когда она взяла его.

Утирая слезы, Оливия пробормотала:

– Это я просто от волнения, вот и все… Такая неожиданность… Она старалась говорить спокойно, но у нее ничего не получалось. А вот ее слова… Разве такие слова она собиралась сейчас сказать Лайону Редмонду? Слова ужасно глупые, обыденные… и совершенно неподходящие…

– В самом деле? Ты уверена, что это не слезы радости? – осведомился Лайон таким тоном, каким прежде никогда не разговаривал с ней, – тоном, полным горькой иронии…

Оливия со вздохом пожала плечами.

– Женщины или падают в обморок, или плачут от сильного волнения. Если бы мы вместо этого испускали запах лаванды, я бы непременно так и поступила.

Он тихо рассмеялся, и Оливия невольно улыбнулась. О как же она любила этот смех! Да и не только смех… Она все в нем любила. Даже его носовой платок с инициалами в углу, которые она обычно поглаживала пальцем… Она любила все, что принадлежало ему: и то, что осталось в нем прежним, и то, что стало другим. Но если она действительно его любила…

Все эти мысли и чувства внезапно привели ее в дикую ярость. Сунув Лайону в руку его носовой платок, Оливия вдруг ударила его кулаком в живот. И в тот же миг едва не вскрикнула от удивления. О боже милостивый! Его живот оказался твердым как скала!

Лайон на мгновение замер, глядя на платок. Потом перевел взгляд на нее, после чего неспешно сложил платок и сунул в карман; казалось, он таким образом демонстрировал свою абсолютную выдержку – в то время как она совершенно утратила самообладание. При этом он смотрел на нее холодно и пристально – словно изучал противника.

«А знает ли он, что сейчас очень похож на своего отца?» – подумала Оливия. Раньше он никогда так на нее не смотрел. Наверное, потому, что доверял ей. Значит, сейчас уже не доверяет… Что ж, возможно, она сама в этом виновата. Во всяком случае – отчасти.

Стоя под его испытующим взглядом, она старалась понять, о чем он сейчас думает. Возможно – о том, насколько она изменилась.

«Интересно, много ли у него за это время было женщин?» – неожиданно подумала Оливия. И вдруг поняла, что человек, стоявший сейчас перед ней, стал для нее совсем чужим, совершенно незнакомым… И он больше ее не любит…

Тут он наконец нарушил молчание и сказал:

– Оливия, я хотел бы серьезно поговорить с тобой. Думаю, у нас остались кое-какие незаконченные дела.

Что ж, против этого нечего было возразить, поэтому она промолчала.

– Может, тебе все же хочется что-нибудь мне сказать? – произнес он с язвительной усмешкой.

– Да, возможно, – пробормотала Оливия с дрожью в голосе.

– Тогда, наверное, ты согласишься на разговор. Но не здесь. Я бы хотел, чтобы наша беседа состоялась на моем корабле.

– На твоем корабле?..

Он тут же кивнул.

– Да, именно так.

– У тебя… есть корабль?

– Да, есть.

Оливия невольно поморщилась. Этот высокомерный мерзавец, черт бы его побрал, даже не потрудился объяснить, откуда у него корабль.

– Значит… миссис Мор вообще здесь нет?

– Совершенно верно.

– Выходит, ты солгал, обманул меня!

– И это верно. – Лайон снова кивнул, и было ясно, что он нисколько не раскаивается.

И тут Оливия наконец-то поняла: Лайон, несмотря на внешнее спокойствие, был охвачен яростью, жуткой холодной яростью, но, как ни странно, это обстоятельство приободрило ее – уж лучше так, чем полное безразличие.

Оливия внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, что за человек этот новый Лайон Редмонд. Теперь было ясно, что он совершенно не походил на того юношу, которого она в последний раз видела в ночном саду под дождем. Тогда он стоял перед ней с побелевшим лицом и в мокрой насквозь рубашке, облепившей его широкую грудь, потому что сюртук свой он отдал ей…

– Каждый должен иметь собственный свод правил, Оливия, как ты однажды сказала мне. И хотя я предпочитаю не лгать… В данном случае пришлось – я также предпочитаю получать то, что хочу. А я хотел поговорить с тобой наедине – так чтобы никто об этом не знал. И я точно знал, как этого добиться, – добавил Лайон тоном судьи, который зачитывал приговор.

И тут Оливия вдруг подумала: «А ведь у него, пожалуй, есть некоторые основания для гнева…» – но тотчас же отбросила эту мысль и с язвительной усмешкой спросила:

– Поэтому ты решил заманить меня на свой корабль?

– Да, на свой корабль.

– Разве ты не мог… – Оливия умолкла, потому что уже знала его ответ.

– Не мог что? Обратиться к твоему отцу с нижайшей просьбой? А перед этим послать цветы, да? Или, может быть, выкрикнуть свои возражения в церкви перед прихожанами, когда там в ближайшее воскресенье объявят о твоем скором венчании? Нет, Оливия, я не стану этого делать. Но я хочу поговорить с тобой. И если ты согласна – побеседуем у меня на корабле. Наша беседа состоится сейчас – или никогда.

Сейчас или никогда… Вот так-то. Совсем как в тот раз, пять лет назад, когда он требовал, чтобы она определила свое будущее за одну минуту под проливным дождем в темноте. Похоже, он уже тогда начал превращаться в нынешнего Лайона Редмонда – жестокого и холодного, невозмутимого и самоуверенного…

Но ведь сначала, как только увидел ее в этой комнате, он был совершенно другим. Ей вспомнился его порыв утешить ее, его волнение… Она узнала все это. Неужели то были всего лишь отголоски прежних воспоминаний?

«Любовь моя» и «душа моя» – так называл он ее когда-то.

Да, она была его душой, а он – ее.

А потом он, бессердечный, покинул ее, неожиданно исчез.

Но что же будет сейчас? Что ее ждет?

– Корабль пришвартован совсем рядом. Тебя доставят туда в полной безопасности. Это будет совсем короткая прогулка. Тебе ничто не угрожает ни с моей стороны, ни со стороны каких-либо головорезов или других малоприятных субъектов. Но нужно отправляться прямо сейчас, – добавил он тоном, не терпящим возражений.

И только сейчас Оливия разглядела саблю у его бедра. Нынешний Лайон Редмонд носил с собой оружие… как другие мужчины носят при себе часы.

Оливия в растерянности заморгала и подумала, глядя на Лайона с удивлением, «Кто же он теперь такой? Чем занимается?» И вдруг поняла, что ей ужасно хотелось это узнать.

– Хорошо. Я пойду.

Глава 15

Он ее не поблагодарил. Просто коротко кивнул и с насмешливой любезностью изящным взмахом руки указал на дверь.

– Прошу вас…

Оливия резко развернулась и, выскочив из комнаты, стремительно спустилась по лестнице. Мадемуазель Лилетт, о которой она только сейчас вспомнила, ждала внизу, у ступенек.

– Благодарю вас, Дигби, – бросил ей Лайон с таким видом, будто она его служанка, выполнившая поручение.

Дигби?.. Оливия пристально взглянула на девушку, но та смотрела прямо перед собой и сейчас очень походила на солдата, стоявшего навытяжку перед своим командиром. Что же касается хозяина гостиницы, то его нигде не было видно.

Оливия вздрогнула от неожиданности, когда несколько мужчин бесшумно вынырнули из темноты и пошли рядом с ними. Мадемуазель Лилетт присоединилась к ним. Причем все эти люди были вооружены – в тусклом свете утренней зари поблескивали их сабли.

«Наверное, это не единственное их оружие», – промелькнуло у Оливии. С первого взгляда было ясно, что эти мужчины настоящие воины, но не солдаты, скорее наемники.

Вскоре Оливию усадили в лодку, мужчины тотчас же взялись за весла, и суденышко, чуть покачиваясь на волнах, устремилось в чернильно-черное море.

Лайон же сидел на носу впереди нее – как и в церкви много лет назад – и за все время пути ни разу не оглянулся.

Оливия впервые оказалась на борту корабля, и ее все здесь очаровывало. Запрокинув голову, она посмотрела на паруса, но тут же вздрогнула и отвернулась, встретив устремленный на нее взгляд матроса в «вороньем гнезде»[19].

– Пойдем, Оливия, – сказал Лайон. – Ты подождешь меня в каюте, а я пока отдам кое-какие распоряжения.

Только совершенно безрассудная женщина могла бы согласиться на такое, но раз уж решилась ступить на борт корабля…

Молча кивнув, Оливия спустилась следом за Лайоном по крутым ступенькам и прошла по узкому коридору к двери одной из кают, которую он широко распахнул перед ней.

– Тебе лучше подождать меня здесь. Пожалуйста, никуда не уходи. Я скоро вернусь…

Оливия с любопытством осмотрелась. Каюта напоминала келью монаха, но была устлана коврами – если и не савонери[20], то прекрасными персидскими. Узкая кровать, привинченная болтами к полу, была аккуратно застелена синим шерстяным одеялом, а у стены стоял небольшой письменный стол с масляной лампой на нем. Над столом висела карта Средиземноморья, а на противоположной стене – гравюра из серии «Легенда о Лайоне Редмонде» (та самая, на которой он изображен в котле у каннибалов).

Оливия взглянула на Лайона с удивлением, и он, усмехнувшись, пояснил:

– Я подумал, что это забавно.

С этими словами он закрыл за собой дверь, и Оливия тотчас подскочила к ней и дернула за ручку. Дверь не была заперта, и девушка, успокоившись, продолжила осмотр.

Судя по всему, Лайон спал не в этой каюте – здесь не было ни бритвенных принадлежностей, ни зубных щеток, ни книг, ни сундука с одеждой. Следовательно, эта каюта предназначалась для гостей.

Лайон не возвращался, и Оливия принялась шагать из угла в угол – ей оставалось только ждать. Возможно – молиться. И предаваться воспоминаниям…

Немного помедлив, она присела на край кровати, только сейчас вдруг почувствовав, как устала после путешествия в экипаже.

Машинально откинувшись на подушку, девушка закрыла глаза. Лайон… Ей почему-то вдруг вспомнилась та поляна в лесу, на которой они уединились. Она тогда лежала в его объятиях, крепко прижавшись к нему…

Глаза ее мгновенно раскрылись. Нет, не стоило сейчас думать об этом. Но что это?.. Оливия нахмурилась. Она вроде бы лежала неподвижно, а стул у кровати почему-то сдвинулся с места, вот еще…

Корабль больше не стоял на якоре! Этот проклятый корабль двигался!

Оливия вскочила с кровати, с шумом распахнула дверь и, промчавшись по коридору, стремительно взлетела по ступенькам на палубу. В тревоге осмотревшись, она увидела, что все паруса подняты и наполнены ветром, а пристань осталась далеко позади…

Лайон же в это время разговаривал с кем-то из членов команды. Увидев ее, замер на мгновение, что-то сказал собеседнику, и тот поспешно удалился, а он подошел к ней:

– Кажется, я сказал, что тебе лучше оставаться в каюте.

– Но корабль… движется, – в растерянности пробормотала Оливия.

– Да, именно так, – кивнул Лайон.

– Корабль движется и… удаляется от пристани…

Лайон снова кивнул, затем взглянул на небо – так обычно смотрят на часы, чтобы узнать время. Потом он внимательно посмотрел на паруса, после чего подал какой-то знак матросу.

– Ты уходишь в море вместе со мной на борту? – спросила Оливия.

– Да, – последовал ответ.

– Но я… ты… – Она в ужасе уставилась на Лайона.

А тот смотрел на нее с едва заметной усмешкой – так смотрят на несмышленого ребенка, к которому следует проявлять снисходительность.

– Но ты не можешь… Боже мой, Лайон, ты не можешь…

– Что не могу? Уплыть вместе с тобой? Конечно же, могу.

Оливия на несколько секунд утратила дар речи. Потом, наконец, спросила:

– Ты меня похищаешь? Будешь удерживать ради выкупа?

Он хмыкнул, однако промолчал. Оливия же заявила, поскольку они находились еще не очень далеко от порта:

– Я буду кричать, ясно?!

– А я бы не стал, – усмехнулся Лайон.

И эти его слова прозвучали так зловеще, что сразу же стало ясно: кричать действительно не стоит.

Оливия осмотрелась. Все эти ужасные мужчины на палубе… наверняка отъявленные головорезы. И подчиняются Лайону. Эта женщина – тоже. Дигби, прежде известная как мадемуазель Лилетт. Проклятая предательница!

Оливия в ярости уставилась на Лайона и выкрикнула ему в лицо:

– Только безумец отважится похищать людей!

Наверное, не следовало говорить такие слова безумцу… но ведь Лайон вовсе не походил на безумца… Более того: казался вполне здравомыслящим человеком.

– Позволь напомнить, что тебя вежливо пригласили и ты поднялась на борт этого корабля добровольно, – проговорил Лайон.

– Но я подумать не могла, что ты… Ты не сказал, что собираешься…

– Обычно ты соображала гораздо быстрее, Оливия. Наверное, ты много общалась с тугодумами в последнее время.

– Почему ты не сказал, что корабль выйдет в море?

– Забавно, не правда ли?.. Видишь ли, иногда то, о чем мы умалчиваем, оказывается намного важнее того, что мы говорим, – заявил Лайон, пристально глядя ей в глаза (точно так же он смотрел на нее пять лет назад, в ту грозовую ночь в Пеннироял-Грин). – Но не беспокойся: ты вернешься в Лондон целой и невредимой через несколько недель. И никто не узнает, где ты была, – добавил он вполголоса.

Оливия закрыла лицо ладонями, но тут же, опустив руки, пробормотала:

– О господи, даже не верится… – И принялась нервно расхаживать вдоль борта.

Лайон внимательно наблюдал за ней, и если бы она вдруг надумала прыгнуть за борт, то без труда бы ее удержал. Пожалуй, он мог бы без особых усилий поднять ее одной рукой за ворот платья.

Эта мысль странным образом встревожила и разозлила его. Оливия очень похудела за прошедшие годы, и теперь походила на хрупкую фарфоровую статуэтку, подобную тем, что престарелые кумушки выставляют на каминную полку.

Наконец она перестала метаться вдоль борта и повернулась к нему – все такая же прекрасная, даже после всех этих лет… Лайон сделал над собой усилие, пытаясь противостоять ее красоте – или чему-то неуловимому, возможно, присущему ей от природы и неизменно вызывавшему у него неистовое желание.

– Ты совсем потерял разум! – закричала Оливия. – Ты просто… ты… ты… – Она умолкла, задыхаясь от ярости.

– Тебе следовало бы поинтересоваться, как меня теперь называть. Ведь ты же не знаешь, кто я теперь, вернее – кем я стал. И если я сумасшедший, то могу делать все, что мне вздумается, не так ли? В конце-то концов, я просто привык получать все, что хочу.

– Только попробуй «получить» что-нибудь от меня – и можешь остаться без глаза.

– Не льсти себе, Оливия. Я хочу только одного – справедливости.

В следующее мгновение их взгляды встретились, и он увидел промелькнувшее в ее глазах чувство вины тоже. Да, она определенно поняла, что он имел в виду. Поняла, потому что была все той же Оливией, необычайно сообразительной и всегда отличавшейся обостренным чувством справедливости.

Ему никогда не требовалось объяснять ей что-либо, она и так все прекрасно понимала, и казалось, что рядом с ней весь окружающий мир приобретал какой-то особый смысл…

Тут Оливия в задумчивости прикусила губу, и он тотчас же вспомнил, как когда-то осторожно покусывал эту губу, в то время как ее пальцы зарывались ему в волосы…

Крик чайки внезапно разорвал тишину, и Лайон вернулся в настоящее – корабль все дальше уходил от берега, направляясь в открытое море.

– Всего две недели, Оливия, – тихо сказал Лайон.

Она тяжело вздохнула.

– Но как же ты… Как тебе только… Что ты…

– Позже, – перебил он ее, резко вскинув руку.

– Но ты ведь спланировал все это, не так ли?!

– Да, конечно, – кивнул он с невозмутимым видом.

Оливия снова вздохнула и поплотнее закуталась в меховую накидку. Заметив это, Лайон снял сюртук и набросил ей на плечи. «Как когда-то… – подумала Оливия. – Выходит, в нем кое-что осталось от прежнего Лайона».

Стоя у поручней – но не слишком близко друг к другу, – они наблюдали, как берега Англии удалялись от них. Уже не слышен был шум плимутского порта, и вскоре, когда берег исчезнет вдали, они останутся наедине с морем, солнцем и ветром…

Какое облегчение испытывал он когда-то, удаляясь от суши – удаляясь в поисках того, чему не было названия. Море не раз могло убить его, и оно, несомненно пыталось покончить с ним; более того, оно все еще имело шанс одержать победу, но он знал, что уже покорил его, и испытывал от этого огромное удовлетворение. Увы, только его, море, он и сумел подчинить себе – все остальное в этом мире не подчинялось его приказам.

– Оливия… – резко произнес он, нарушив молчание.

Она тотчас повернулась на его голос.

– Да, слушаю.

– Почему ты выходишь замуж за Ланздауна?

Она ответила не сразу – сначала долго смотрела на море. На горизонте пламенел рассвет, расцвечивавший небо алыми полосами, и в лучах восходящего солнца кожа ее приобрела золотистый оттенок, а темные волосы казались чуть рыжеватыми.

– Ты хочешь спросить, почему я решилась выйти замуж, а не предпочла зачахнуть, вспоминая о тебе? – проговорила, наконец, Оливия с горечью в голосе.

– Значит, ты чахла и тосковала без меня? – тихо спросил Лайон.

– Я этого не говорила, – возразила Оливия. – Я сказала только о воспоминаниях… – Она упорно смотрела на море.

– Но у меня сложилось впечатление…

– Нет, Лайон, – перебила Оливия. И вдруг заговорила совершенно несвойственным ей тоном – так обычно говорят с глуповатыми школьниками. – Я не тосковала и вовсе не чахла, потому что я не растение, а ты не солнце. Жизнь продолжалась и в твое отсутствие.

– Но была ли эта жизнь яркой, полной света и радости? – спросил Лайон. Он вдруг заметил, что Оливия украдкой бросила на него взгляд. И глаза ее при этом вспыхнули – словно ей вспомнилось то, что было у них когда-то… Но она почти сразу же отвела взгляд. – Ах, ты, конечно, до безумия влюблена в Ланздауна! Только поэтому и выходишь за него замуж?

Оливия промолчала, и он с язвительной усмешкой проговорил:

– Ах, значит, ложь по-прежнему нелегко слетает с твоего языка? Хоть в этом ты не слишком изменилась… – добавил Лайон намеренно, решив, что Оливия непременно пожелает выяснить, в чем же, на его взгляд, она все-таки изменилась.

Она довольно долго молчала, наконец в раздражении проговорила:

– Я уже не в том возрасте, чтобы предаваться безумствам и страстям.

Но это был не ответ, и Лайон, снова усмехнувшись, спросил:

– Да неужели? Нет, Оливия, я знаю, что ты привыкла жить страстями.

Он положил ладонь на поручень рядом с ее рукой, и теперь они оба смотрели на море, на все увеличивавшееся водное пространство, отделявшее их от берегов Англии.

Помолчав с минуту, Лайон вновь заговорил:

– Все твои чувства окрашены страстью. Ты страстно веришь всему. Ты страстная спорщица. С тобой мне вечно приходилось быть начеку, чтобы, не дай бог, не задеть тебя и не обидеть.

Оливия тотчас повернулась к нему, и лицо ее осветилось восторженной улыбкой, превратившей ее в прежнюю Оливию, ту самую, которую он знал когда-то. Так она обычно смотрела на него, когда они гуляли.

Но прежняя Оливия почти сразу же исчезла. А нынешняя снова отвернулась.

– И ты так целовалась, Лив… О боже, ты целовалась так страстно… Или ты уже забыла об этом? А может, эти поцелуи всего лишь плод моего воображения?

И тут лицо ее вспыхнуло жарким румянцем. Она медленно подняла руку и прижала ладонь к щеке – словно пыталась унять сжигавший ее жар. Затем уронила руку. Но по-прежнему не смотрела на него.

Лайон отвернулся, и они опять молча смотрели на волны, золотившиеся в лучах восходящего солнца. Тишину нарушали лишь всплески воды за бортом, скрип корабля, потрескивание снастей – знакомые звуки, которые он давно уже полюбил.

– Он тебя целовал? – спросил Лайон неожиданно.

– Ты не имеешь права об этом спрашивать.

– К чему пустословие и увертки, Оливия? – проговорил он с раздражением в голосе. – Увертки лишь нагоняют скуку, и ты это знаешь. Так целовал он тебя? Да или нет?

– Да. Разумеется.

Разумеется?.. Лайон пристально посмотрел на нее. И он чувствовал, что даже сейчас жгучая ревность растекалась по его жилам.

Но, конечно же, Оливия была права. Он не имел никакого права ее ревновать. Но, с другой стороны, если так рассуждать, то выходит, что он не имел права вдыхать воздух, которым дышал, а его сердце не имело права биться…

А Оливия теперь внимательно наблюдала за ним – наверное, знала, как больно ранили его ее слова. Да-да, знала! Потому что в глазах ее блеснуло торжество.

– Он был воплощением твоей мечты? – произнес Лайон угрожающе вкрадчивым тоном. – Я про его поцелуй…

Глаза Оливии вспыхнули гневом, но она промолчала, а Лайон тем временем продолжал:

– Что же ты почувствовала, Оливия, когда он поцеловал тебя? Может, подумала, что все поцелуи – одинаковые? Или решила, что мои поцелуи были совершенно обычными, ничего не значившими? Ты дрожала, когда он целовал тебя? Ведь, насколько я помню, когда тебя целовал я, ты дрожала. Казалось, будто волны удовольствия прокатывались по твоему телу. Я очень хорошо ощущал эту дрожь, когда ладонь моя прижималась к твоей спине.

– Прекрати! – произнесла она тихим сдавленным голосом, полным ярости.

– И я прекрасно помню тот слабый стон, который сорвался с твоих губ, когда я поцеловал тебя в первый раз. Стон, полный изумления, страстного желания и радости. Той ночью я лежал в постели без сна, снова и снова вызывая в памяти этот божественный звук. Я думал, что готов умереть за счастье услышать его вновь. Мне казалось, что я наконец понял, для чего был рожден: чтобы целовать тебя и слышать твои стоны. И чтобы знать, что они, эти стоны, лишь прелюдия к еще большему наслаждению для нас обоих.

– Прекрати, – повторила Оливия, тяжело дыша. Лихорадочный румянец вновь заполыхал на ее щеках.

Но Лайон неумолимо продолжал:

– Целовать тебя… Знаешь, я внезапно понял, как, должно быть, чувствует себя ракета для фейерверка. Сначала тьма – а затем стремительный взлет и ослепительное сияние. Вот оно, различие между жизнью и тусклым существованием.

– Прекрати.

– Ты чувствовала что-нибудь подобное с Ланздауном, Оливия, когда он целовал тебя?

– Прекрати! – Этот пронзительный возглас эхом прокатился по палубе. – Прекрати, прекрати, прекрати!

Морские птицы, испуганные криками Оливии, вспорхнули со своих мест. И Лайон вдруг устыдился своих слов. Шумно выдохнув, он снова повернулся к воде, совершенно опустошенный и униженный. Нет, это никуда не годилось. Грубые выпады, неуклюжие нападки, уловки… Зачем все это? Чего он надеялся добиться?

«Я надеялся обрести жизнь, – напомнил он себе. – Пытался вернуть себе свое сердце, если это возможно…»

И снова воцарилось тягостное молчание. Тягостное для них обоих. Минута проходила за минутой, а они все молчали.

– Ведь ты все это время хранил обет безбрачия? – проговорила наконец Оливия с нарочитой небрежностью.

– Нет, конечно. – Лайон непринужденно пожал плечами.

Оливия молчала, оставаясь абсолютно неподвижной, но Лайон заметил, что она крепко вцепилась в поручни – так что даже костяшки пальцев побелели.

Значит, его ответ огорчил ее? Значит, она страдала? Как ни странно, это открытие его обрадовало – и одновременно привело в отчаяние, потому что он не хотел причинять ей боль, просто не мог.

И Лайон вдруг подумал о том, что ему, возможно, следовало бы вернуть ее на берег прямо сейчас и попрощаться с ней. А если ей снова придется страдать, то уже не он будет за это в ответе.

– Он любит меня, – внезапно сказала она с вызовом в голосе. – Да, Ланздаун любит меня.

– Бедный глупец…

– Он любит меня, – настойчиво повторила Оливия.

И это ее заявление привело Лайона в ярость – в особенности ее спокойная уверенность. Похоже, она действительно считала, что этот Ланздаун ее любит.

– О, не сомневаюсь. И ты, конечно же, должна защищать мужчину, которого любишь. – Лайон пытался говорить язвительно, но чувствовал, что в голосе его звучала горечь.

– Я не говорила, что люблю его… – выпалила Оливия, стремительно повернувшись к нему.

И оба замерли, глядя в глаза друг другу. Воцарилась гулкая звенящая тишина, такая напряженная и хрупкая, что, казалось, вот-вот рассыплется на мириады осколков.

– Не говорила? – переспросил он, глядя ей в глаза все так же пристально.

Оливия снова отвернулась. И упорно продолжала молчать.

Свежий ветер трепал ее темные волосы, и шелковистые пряди, казалось, плясали вокруг этой очаровательной головки. Сейчас он видел ее на фоне сверкающей голубизны неба, но ему вспоминались те чудесные мгновения, когда он смотрел на эти же пряди, а вокруг была яркая зелень листвы… Эти воспоминания постоянно преследовали его. И он до сих пор помнил сладость ее губ… и помнил, как, прикасаясь к ней, трепетал от страстного желания.

– Думаю, тебе не следует его недооценивать, – сказала наконец Оливия, и голос ее теперь звучал спокойнее.

– Я и не помышлял об этом. А вот человек, которого ты явно недооцениваешь, может сильно тебя удивить: например, украсть за несколько недель до свадьбы.

– Он будет меня искать, если обнаружит, что я пропала.

– Он ничего не узнает: позаботился об этом, – а если и узнает, я готов его встретить. Но поверь, я верну тебя на берег, если ты этого хочешь.

– Лайон?.. – пробормотала она в замешательстве.

И тут вдруг весь их разговор – разговор ни о чем – привел Лайона в ярость.

– Довольно! – Голос его прозвучал как мушкетный выстрел. – Давай поговорим о главном.

Оливия вздрогнула и взглянула на него с удивлением.

– О главном?..

– Да. Скажи, ты не думаешь, что пора покончить с этим? И если ты можешь поклясться тем, что тебе дороже всего: своей ли собственной очаровательной головкой, или своей семьей, или землей, на которой расположено твое родовое поместье, или уважением Ланздауна, – если ты можешь поклясться и заявить, что действительно больше не любишь меня и уверена в этом так же твердо, как в том, что солнце завтра снова взойдет и что Эверси с Редмондами будут враждовать до бесконечности, то скажи об этом, и я сейчас же отправлю тебя на берег. Скажи только одно слово. Оливия, ты можешь поклясться, что не любишь меня?

Любовь… Это слово разило как пушечное ядро, выпущенное из бойницы. Но Лайон всегда произносил его с легкостью. А вот ей оно давалось очень тяжело. Впрочем, мужчинам привычнее обращаться с оружием. Оливия со вздохом закрыла глаза и, покачав головой, прошептала:

– Нет, не могу.

– Так я и думал, – сказал Лайон с мрачным удовлетворением. И тут же повернулся, собираясь уйти.

– Но как же…

– Мне нужно срочно поговорить с первым помощником насчет нашего курса. Не пытайся выпрыгнуть за борт. За тобой пристально наблюдают. А моя команда не обучена учтивому обращению.

Глава 16

Снова вздохнув, Оливия проводила его взглядом – ничего не могла с собой поделать. Ей всегда было ужасно трудно не смотреть на Лайона Редмонда – даже сейчас, пять лет спустя. И теперь она поняла, в чем именно он изменился. Когда она встретила его той давней ночью в бальном зале, у нее создалось впечатление, что его что-то угнетало – он как будто нес на плечах тяжкую ношу, скрытую от посторонних глаз. И казалось, он двигался по какой-то невидимой колее, с которой и не мог свернуть, так как она была обозначена для него кем-то другим. Теперь же Лайон держался так, словно владел целым миром и всеми, кто в нем обитал. И сразу чувствовалось: ему наплевать, что о нем думают окружающие, в том числе и она, Оливия. Возможно, именно поэтому он стал теперь таким невозмутимым и бесчувственным – как будто каменным.

При мысли об этом ее вдруг захлестнула волна гнева. Она злилась и на Лайона, и на себя. Злилась потому, что они не сумели сохранить то, что у них было когда-то, и потому, что все в их жизни сложилось так ужасно, а теперь уже ничего нельзя изменить.

Оливия машинально повернулась к воде – и замерла, вцепившись пальцами в поручни. Земля исчезла из вида. Боже милостивый, берег совсем исчез! И теперь видна была только синевато-зеленая бескрайняя водная гладь. И еще – полоса серебрящейся пены, тянувшаяся вслед за кораблем, как шлейф царственной невесты.

Оливия полной грудью вдыхала чистый морской воздух, необычайно вкусный и опьяняющий. Свежий ветер обжигал ей лицо и трепал волосы, хлеставшие ее по щекам как плетка-девятихвостка.

А паруса, громко хлопавшие под напором ветра, все быстрее и быстрее уносили корабль в неведомые морские дали.

Черт бы побрал этого Лайона! Ведь он же знал… знал, как это… восхитительно! И он, конечно же, помнил все ее давние мечты, которые она поверяла ему. Она мечтала увидеть океан и отправиться в плавание…

Оливия закрыла глаза, пытаясь справиться с захлестнувшими ее чувствами. Нечто возвышенное и прекрасное пробуждалось в ее душе, и ей казалось, что она слышит чарующую полузабытую песню, доносившуюся откуда-то…

– Доброе утро, мисс Эверси.

Оливия вздрогнула и открыла глаза. Рядом стояла мадемуазель Лилетт и дружелюбно улыбалась, опираясь на поручни.

– Доброе утро… черт его знает, как вас на самом деле зовут, – пробурчала Оливия.

«Француженка» рассмеялась:

– Что-то подсказывает мне, что вы впервые употребили слово «черт», мисс Эверси. И вам это очень идет. А я Дигби. – Она сделала реверанс. – Мисс Дельфиния Дигби-Торн. Вернее – миссис. – Теперь «француженка» говорила на чистейшем английском. Вероятно, эта особа умела изображать любой акцент.

Оливия пристально на нее посмотрела.

– Где вы научились так говорить по-французски? Вы обманщица?

– Обманщица? – Дигби приложила ладонь к груди. – Вы меня обижаете, мисс Эверси. Просто я мечтаю стать актрисой. А ведь никто не обвиняет актрис в обмане, когда они играют свои роли. И научилась я говорить по-французски точно так же, как и вы, полагаю. Юных английских леди принято обучать таким вещам, разве нет? Иностранные языки, шитье… и тому подобное… Но думаю, что этим наше сходство ограничивается.

Эта Дигби держалась слишком уж непринужденно и вела себя так, будто чрезвычайно гордилась своим обманом.

Оливия густо покраснела при мысли о том, как много поверяла этой особе.

– Вы к тому же еще и шпионка.

– Ну да… – Дигби в очередной раз улыбнулась. – И надеюсь – хорошая шпионка.

– Вы и в самом деле потеряли когда-то свою великую любовь?

– Я много раз влюблялась, но ни разу по-настоящему, пока не встретила мужчину, который стал моим мужем. Недавно я вышла замуж за первого помощника капитана мистера Магнуса Торна. И намерена остаться с ним навсегда.

Оливия презрительно фыркнула.

– Как же вы… Как он… – Она кивнула в сторону берега, уже скрывшегося за горизонтом.

– Капитан узнал, что мадам Марсо готовит ваше приданое, и подкупил ее помощницу, чтобы та на время исчезла. А я, по счастью, предложила свои услуги, когда мадам Марсо срочно нуждалась в помощи. Моя предшественница с радостью отправилась на неожиданные каникулы в деревню, получив возможность… В общем, она решила немного отдохнуть. А затем капитан уговорил ее вернуться в Лондон, потому что этого требовали обстоятельства. И, конечно же, он еще раз ей заплатил – дополнительно. Капитан может себе это позволить, так как он очень богат!.. – добавила Дигби с восхищением. – А я всего лишь следовала его указаниям и собственной интуиции, что и позволило перехватить вас. Видите ли, это всегда приводит к нужным результатам – точное исполнение его указаний, я имею в виду…

Оливия пристально разглядывала стоявшую перед ней женщину. Невысокая, темноволосая, с округлыми соблазнительными формами, она, без сомнения, весьма привлекательна для любого мужчины. И у нее были веселые и проницательные темные глаза. В качестве мадемуазель Лилетт она тщательно пудрила лицо, но сейчас на нем появились золотистые веснушки. А ее волосы, гладко зачесанные назад и туго стянутые на затылке в узел, когда она играла роль швеи, оказались, как теперь выяснилось, буйно кудрявыми.

– Вы сказали «перехватить», – с язвительной усмешкой произнесла Оливия. – Значит, так вы называете бессовестный обман и похищение?

– Тем не менее это очень точное слово, согласитесь.

– И каким же образом вы познакомились… с капитаном? – пробормотала Оливия, немного смутившись: «капитан» звучало так странно и непривычно…

Братья Оливии тоже очень изменились, вернувшись с войны: стали более сдержанными и серьезными, порой надолго умолкали с отрешенным видом. Наверняка им доводилось видеть и делать на войне такое, о чем они никогда не говорили. Конечно, это отдаляло их от сестер, но зато еще крепче связывало друг с другом. Наверное, такими становились многие мужчины, возвращавшиеся с войны. Но вот Лайон…

В его властном облике было что-то совершенно другое. При одном лишь взгляде на него становилось ясно: этот человек сам устанавливал для себя законы. Интересно, могло ли теперь хоть что-нибудь задеть его, причинить боль, заставить страдать?

– Ну… его репутация говорит о многом, – ответила Дигби. – Поверьте, я им бесконечно восхищалась. И мне тогда крайне нужна была работа. Я убедила его, что могу быть полезной, и доказала это на деле, – добавила она с гордостью. – Он захотел увидеть вас здесь – и вот вы на корабле.

Оливия с удивлением посмотрела на собеседницу:

– А что вы имели в виду, упомянув о его репутации?

– Он ведь не только капитан корабля, но еще и исключительно успешный и богатый коммерсант, к тому же… своего рода бунтарь. Хотя эта сторона его деятельности не так широко известна.

Оливия в изумлении таращилась на стоявшую перед ней молодую женщину. Лайон Редмонд – коммерсант и бунтарь?.. Неужели она серьезно?

– Вы, видимо, забыли про слово «безумец», – сказала она наконец.

Криво усмехнувшись, Дигби проговорила:

– Поосторожнее, мисс Эверси. Полагаю, у капитана много всяких достоинств, но безумие не входит в их число. Во всем, что он делает, есть своя логика. И я не намерена слушать пренебрежительные высказывания в его адрес. Для него я бы сделала что угодно.

– А может, уже приходилось? – тихо спросила Оливия, пристально глядя на собеседницу.

Дигби в растерянности заморгала, а затем…

О, эта дерзкая и самоуверенная женщина, к немалому удовольствию Оливии, покраснела.

– Ну… во-первых, мисс Эверси, неужели вам действительно хочется узнать, что я думаю по поводу ваших оскорбительных намеков? А во-вторых… Вы что, полагаете, что имеете право требовать ответа?

Реакция Дигби одновременно и бесила, и забавляла Оливию – главным образом потому, что она сейчас как будто смотрелась в зеркало. И как бы ни хотелось ей немедленно вступить в перепалку, чувство справедливости возобладало.

– Вы правы, Дигби. Поэтому отвечаю: нет.

В глазах собеседницы промелькнуло удивление, и, коротко кивнув, она сказала:

– Вот и хорошо. Если вам нужна какая-либо помощь – я в вашем распоряжении, мисс Эверси, а сейчас я провожу вас в каюту. Пожалуйста, следуйте за мной.

– Подождите… А куда направляется этот корабль?

– В Испанию. Потребуются всего лишь сутки… или около того, чтобы пересечь Бискайский залив.

Испания?.. Ах, ну конечно! Вот только…

«Что же там меня ждет?» – подумала Оливия.

В следующее мгновение она все поняла, и в душе ее шевельнулась робкая надежда, тотчас же сменившаяся совершенно неуместной радостью.

– И еще, Дигби… Что вы имели в виду под словом «бунтарь»?

Дигби помедлила с ответом, потом спросила:

– Мисс Эверси, вы знаете, что этот корабль носит ваше имя?

Оливия замерла в изумлении.

– Неужели он… – Она умолкла – словно лишилась дара речи.

– Да, именно так. – Название этого корабля – «Оливия».

Оливия по-прежнему молчала, а Дигби, немного смягчившись, пояснила:

– У мужчин свои романтические причуды, мисс Эверси. И если он говорит, что вы достойны его внимания… я бы на вашем месте ему поверила и не торопилась осуждать. Но мое мнение ничего не значит. И пусть капитан сам расскажет вам, чем занимался после того, как вы с ним расстались.

– Да, хорошо, – кивнула Оливия.

– Скажу вам одно, мисс Эверси, – продолжала Дигби. – Капитан никогда не хотел от меня ничего, кроме безоговорочной преданности. А жаль… И поверьте, мои слова – чистейшая правда. Хотя какая женщина не захотела бы дать ему все, что пожелает? Он замечательный, необыкновенный мужчина. А теперь пойдемте со мной. Вам нужно отдохнуть.

Ее саквояж чудесным образом оказался в каюте, пока она находилась на палубе, и, увидев его, Оливия хмыкнула. Лайон не сомневался, что сумеет оставить ее на корабле, – это было ясно. Что ж, ничего удивительного: ведь он хорошо ее знал. Более того, вся эта его афера увенчалась успехом по одной-единственной причине: Лайон действительно хорошо ее знал – лучше, чем кто-либо другой. И это свидетельствовало только об одном: она была страшно одинокой с тех пор, как он исчез, – одинокой даже в окружении горячо любимых родственников…

И этот негодяй каким-то образом узнал, как ей тоскливо без него! Оливия едва не улыбнулась при этой мысли. Тосковал ли он по ней? Может, тоже грустил?..

Оливию одолевали тревожные мысли, и она была уверена, что не сможет заснуть, однако…

Оливия вздрогнула – и проснулась. Осмотревшись, она увидела на стене картинку, изображавшую Лайона в котле, и тотчас же вспомнила, где находится. Интересно, долго ли она спала?

Перевернувшись на живот, Оливия посмотрела вниз и увидела ночной горшок, заботливо поставленный возле кровати. Рядом лежала записка:

«На случай, если вас будет тошнить».

Это было написано аккуратным женским почерком – ничего общего с почерком Лайона. Должно быть, это Дигби позаботилась о ней…

Оливия осторожно встала и сделала несколько шагов по слегка покачивавшемуся полу каюты. К счастью, она, похоже, не страдала морской болезнью.

Сделав еще несколько шагов, Оливия обнаружила, что довольно твердо держится на ногах, и снова осмотрелась. Зеркала в каюте не было, поэтому она на ощупь привела в порядок волосы, оправила платье, а затем на несколько дюймов приоткрыла дверь.

Огромный мужчина, сверкающий металлом – серьги в ушах, сабля у бедра и устрашающего вида крюк вместо одной руки, – внимательно посмотрел на нее. Оливия ахнула и в испуге отпрянула назад. А великан пробормотал:

– А, вы уже проснулись, мисс? Оставайтесь здесь. На палубе небезопасно. Я позову капитана. Запритесь.

И решительно захлопнул дверь.

«Если подобный человек говорит, что на палубе небезопасно, следует верить ему на слово», – подумала Оливия. Но что же это за мир, в котором живет теперь Лайон?

Она заперла дверь и прошлась по каюте. Через несколько минут послышались шаги, затем – несколько резких ударов в дверь, и голос Лайона:

– Оливия, можно войти?

И ее сердце – подлый предатель! – при одном лишь звуке этого голоса радостно забилось.

Оливия отодвинула задвижку и открыла дверь. Лайон, высокий, широкоплечий… и потрясающе красивый, заполнил весь дверной проем. Как ни странно, он был в вечернем костюме, но с саблей у бедра.

Оливия мысленно улыбнулась, представив, как братья и отец выходят к ужину с саблями, и спросила:

– Который теперь час?

– Уже время ужина, и следовательно… – Лайон поднял повыше бутылку, которую держал в руке; в другой у него был пакет – вероятно, с едой. – Мы прибываем в порт завтра к концу дня, возможно – ближе к закату.

Переступив порог, Лайон извлек из пакета хлеб, большой кусок сыра, нож, тарелку, два бокала и проворно расставил все это на небольшом письменном столе.

Оливия уселась на кровать, чопорно сложив руки на коленях, а Лайон, расположившись за столом, принялся нарезать хлеб и сыр, ловко орудуя ножом.

Оливия какое-то время молча наблюдала за ним, потом спросила:

– Почему ты назвал свой корабль моим именем?

– Мне ведь нужно было как-то его назвать, не так ли? А «Миссис Снид» – не слишком ласкает слух.

Оливия весело рассмеялась, забыв, что сердится на «похитителя», но тотчас же вспомнила и нахмурилась. И в каюте опять воцарилось молчание.

Лайон поставил бутылку вина на середину стола, проворно вытащил пробку, затем плеснул понемногу в оба бокала и один протянул ей.

– За твое здоровье, Оливия, – сказал он, поднимая свой бокал.

Она сделала глоток и с удивлением приподняла брови. Вино оказалось превосходным.

– Испанское, – пояснил Лайон. – Я им торгую.

– А откуда у тебя корабль?

– Купил… – Лайон пожал плечами.

– Так и собираешься продолжать? – пробурчала Оливия.

– Ты о чем?

– Ты так и будешь отделываться короткими фразами, совершенно ничего не объясняющими?

– А что объяснять? – Он снова пожал плечами.

– Да хоть что-нибудь… – раздраженно проговорила Оливия.

Лайон сделал глубокий вдох и, шумно выдохнув, приступил к объяснениям:

– Корабль я купил на деньги, которые заработал, пока на нем же служил. К тому же немало выиграл у простаков, имевших глупость играть со мной в карты. Я работал, играл и удачно вкладывал деньги. Откинувшись на спинку стула, Лайон скрестил на груди руки и внимательно посмотрел на собеседницу. Заметив в уголках его глаз мелкие морщинки, Оливия подумала: «Откуда они у него?» – А впрочем… Они ведь не виделись целых пять лет. Он стал старше, купил корабль, занялся торговлей… И теперь вот эти морщинки…

От этих мыслей ей сделалось не по себе, и на нее снова нахлынули сожаления о том, что она когда-то упустила… что они оба упустили.

Невольно вздохнув, она спросила:

– Но что было до того, как ты купил этот корабль?

– Из Пеннироял-Грин я отправился в Лондон и нанялся матросом на первое же попавшееся судно, потому что хотел оказаться как можно дальше от Англии.

Они оба знали почему, поэтому снова ненадолго умолкли.

– И ты… действительно уплыл? – пробормотала Оливия.

Лайон кивнул.

– Да, уплыл. Уплыл очень далеко. – Он едва заметно улыбнулся, но это была не слишком радостная улыбка – в ней явно таились воспоминания о том, что ему довелось повидать. «И еще, наверное, о женщинах, с которыми занимался любовью», – с грустью подумала Оливия.

Да, он многое пережил, а она, оставаясь в Пеннироял-Грин, отвергала поклонников одного за другим и давала указания слугам, куда девать букеты, которые присылали мужчины, не имевшие ни малейшего шанса добиться ее благосклонности, потому что сердце ее было отдано Лайону.

Когда-то они могли говорить бесконечно, могли говорить обо всем на свете. И что бы Лайон ни сказал – она находила это необычайно интересным.

А сейчас в каюте снова воцарилось молчание. Хоть им и нужно было очень много друг другу сказать, увы, они утратили способность непринужденно общаться.

– Значит, ты был… матросом? – спросила Оливия.

Благородное происхождение и хорошее воспитание не так-то легко скрыть, а среди простых матросов все это наверняка ценилось не слишком высоко, но с другой стороны… Ведь Лайон завоевал Гран-при Суссекса за меткую стрельбу и не раз побеждал в состязаниях по фехтованию.

– На корабль может наняться любой крепкий мужчина – было бы желание работать, Оливия. Меня всему обучили, и я потом работал. Сражался. Побеждал. И мне не было нужды задаваться вопросом о том, что я умею делать.

Оливия сразу же поняла, что последнюю фразу он специально произнес очень медленно и отчетливо, явно напоминая ей о той роковой ночи в Суссексе, когда она в гневе выкрикивала: «Что ты умеешь делать?»

За пять лет Лайон сумел превратиться из простого матроса, выполнявшего черную работу на палубе, в капитана и владельца корабля. Но ведь, сказать по правде, она никогда и не сомневалась в его способностях.

Оливия молчала, не зная, какой именно из вопросов задать: слишком уж много их у нее накопилось за последние несколько минут, – и машинально крошила хлеб, но сообразив, что делает, отправила его в рот.

Лайон одобрительно кивнул и проговорил:

– Да-да, поешь. Ты сильно похудела, – добавил он с искренним беспокойством в голосе.

Оливия взглянула на него с удивлением. Похоже, он размышлял о том, как сильно она похудела, в то время как она гадала, откуда у него морщинки возле глаз.

Решив, что ей и впрямь следует поесть, Оливия принялась за хлеб и сыр. Хлеб из муки грубого помола оказался черствым, но необычайно вкусным. И сыр был превосходным.

Оливии никогда еще не приходилось есть под столь пристальным наблюдением. Лайон же, в абсолютном молчании, не сводил с нее глаз, пока она не съела еще два бутерброда, запивая их вином. Затем он протянул ей салфетку и тихо произнес:

– Оливия…

Она кивнула.

– Да, я слушаю тебя.

– Оливия, почему Ланздаун? И почему именно сейчас?

Она пристально посмотрела ему в глаза и с вызовом в голосе проговорила:

– А почему бы не он и не сейчас?

Лайон залпом осушил свой бокал, затем встал и несколько секунд молча смотрел на нее. После чего сказал:

– Потому что ты его не любишь.

Оливия ахнула.

– Да как ты смеешь?!

– Смею. Думаю, ты сильно удивишься, узнав, на что я теперь способен.

Их взгляды снова встретились. И казалось, воздух в каюте раскалялся от обуревавших их чувств. Так много невысказанного накопилось у них за прошедшие годы, но смогут ли они хоть когда-нибудь заговорить об этом? Оливия очень в этом сомневалась.

– Мы причалим к берегу через несколько часов, – внезапно объявил Лайон. – И не пытайся снова покинуть каюту. Никто из моей команды не рожден джентльменом, а даже если бы и был, долгие месяцы в море без женщин подавляют все благородные порывы.

Он произнес это с такой легкостью, словно для человека его происхождения было вполне естественно управлять кучкой опасных головорезов, томившихся на судне в открытом море и вынужденных сдерживать свои животные инстинкты.

Оливия взглянула на гравюру, приколотую к стене, – ту самую, на которой был изображен Лайон, варившийся в котле. И ей тотчас же вспомнилась другая гравюра – висевшая в салоне у Акермана. На ней был изображен мужчина с синими глазами, развевающимися по ветру волосами и с саблей в левой руке.

– А если тебе понадобится скоротать время… – Лайон порылся в пакете и вытащил две книги: «Робинзон Крузо» и «Сирота Рейна».

Оливия в изумлении уставилась на книги. И почему-то она была уверена, что Лайон купил их у Тингла. Купил в тот самый день…

Она перевела взгляд на Лайона, вспоминая тот чудесный день. Ах какое волшебное чувство охватило ее, когда она встретилась с ним в книжной лавке! И ей тогда казалось, что она падала в пропасть – и одновременно взмывала к небесам. Лайон тогда готов был на все ради нее, а сейчас…

Внезапно она почувствовала, что не осмеливается поднять на него взгляд. Но все же, взяв себя в руки, посмотрела на него. И тотчас же поняла, что он тоже вспоминал тот самый день и его незабываемую прелесть. Но, увы, потом все было разрушено…

– Так что читай, если захочется, – сказал он с едва заметной улыбкой. Затем развернулся и вышел из каюты.

Должно быть, она задремала над томиком «Робинзона Крузо». И вздрогнула в испуге, когда раздался резкий стук в дверь. Вскочив на ноги, Оливия оправила юбки, открыла дверь и выглянула наружу. Перед ней стояла Дигби.

– Пора сходить на берег, мисс Эверси. Мы прибыли в порт.

Когда женщины поднимались на палубу, двое устрашающего вида мужчин прошли мимо них, приветственно коснувшись полей своих шляп; они направлялись за саквояжем Оливии.

Оливия же, выйдя на палубу, невольно прищурилась – слепящие лучи заходящего солнца били прямо в глаза. Она запрокинула голову. Несколько белых облачков плыли по бескрайнему, сияющему голубизной небу, уже начинавшему окрашиваться в синевато-фиолетовый цвет заката. А их корабль стоял на якоре в небольшой подковообразной бухте.

Ласковый ветерок обдувал подол платья Оливии и играл прядями волос. Это действовало столь умиротворяюще, что все ее тревоги тотчас забылись. И она даже забыла о том, что ее завлекли обманом.

Тут к ней подошел Лайон, и ее предательское сердце радостно подпрыгнуло – конечно же, вспомнило, кому когда-то принадлежало. Оливия резко одернула его и решила, что больше не станет подчиняться приказам этого глупого сердца.

А Лайон улыбнулся и сообщил:

– Мы прибыли в Кадис.

На берег они переправились в длинной гребной лодке. Матросы ловко причалили к берегу и помогли Оливии высадиться, стараясь сделать так, чтобы она не промокла. Сама же Оливия в основном была озабочена тем, чтобы не нанести урон своей скромности. И она изо всех сил старалась не продемонстрировать обтянутые чулками икры кому-либо из этих мужчин, долго обходившегося без женского общества.

Оправив и пригладив юбки, Оливия пробормотала слова благодарности и взглянула на Лайона. В черных брюках, в сапогах и белой рубашке, он уже стоял на берегу и что-то говорил членам своей команды. Говорил, как ей показалось, на испанском, указывая при этом на подножие почти отвесного утеса.

Затем Оливия увидела, как один из матросов перенес ее саквояж туда, куда указывал Лайон. Оказалось, что там начиналась узкая тропинка, взбиравшаяся вверх по крутому склону.

Матросы отсалютовали своему капитану и снова уселись в лодку, чтобы отплыть обратно на корабль, оставив Оливию на берегу наедине с Лайоном.

– Что ж, пойдем? – сказал он. И, не дожидаясь ответа, зашагал вдоль берега.

Оливия же обернулась к морю и к кораблю. А матросы тем временем поднимали якорь.

– Лайон! – крикнула Оливия.

– Да, слушаю! – отозвался он не останавливаясь.

Собравшись с духом, Оливия последовала за ним. Какое счастье, что на ней дорожные сапожки.

– Лайон, почему они не пошли с нами?

– Их не приглашали.

– А что они сейчас будут делать?

– Уплывут.

– Куда же они направятся?

– Далеко. Очень далеко. – Лайон по-прежнему не оборачивался.

– Что значит «далеко»? – в раздражении проговорила Оливия. И ей очень не понравилось, что голос ее прозвучал слишком уж пронзительно. В последние несколько дней она чаще изъяснялась на повышенных тонах, чем за всю свою жизнь.

– Они вернутся через несколько дней, – ответил Лайон.

«Все, хватит! – сказала себе Оливия. – Это уже слишком!» Она остановилась, запрокинула голову и изо всех сил закричала:

– А-а-а-а!..

Лайон развернулся – и замер. Оливия уже умолкла, но голос ее все еще прокатывался эхом среди скал. И только сейчас она осознала, какая тишина царила кругом. И скорее всего они с Лайоном здесь совсем одни…

– Приятный звук, – произнес он наконец.

– Лайон Редмонд, не вынуждай меня снова повышать голос. Терпеть не могу, когда мой голос звучит так пронзительно. И прекрати помыкать мной! Ты обо всем мне расскажешь и будешь разговаривать со мной как с гостьей, а не как с врагом, захваченным в плен. И ты не будешь вышагивать с такой скоростью впереди, заставляя меня карабкаться по скале, чтобы не отстать. Я здесь сейчас добровольно, и ты должен обращаться со мной вежливо, если, конечно, не забыл, как это делается.

Лайон молча смотрел на нее. Ветер раздувал его рубашку словно парус и трепал волосы, то и дело сдувая их с загоревшего под южным солнцем лба. И сейчас он больше походил на дикаря, чем на джентльмена. Видимо, слишком уж привык иметь дело с людьми, безропотно подчинявшимися его приказам…

И все же его красота потрясла ее до глубины души.

– Ладно, хорошо, – сказал он наконец с чарующей и совершенно обезоруживающей улыбкой. – Прошу меня извинить за несносное поведение. Я принимаю твои условия.

Оливия утратила дар речи. А Лайон спросил:

– У тебя есть еще какие-нибудь требования?

Она молча покачала головой – внезапно подкативший к горлу комок не позволял говорить.

– Следует ли учесть, что теперь приказы отдаешь ты? – добавил Лайон, поддразнивая ее.

– Правильно подмечено, – проговорила наконец Оливия. Она попыталась улыбнуться, и ей почти это удалось.

Он тоже сделал попытку улыбнуться. И также почти преуспел.

Но они все же не могли дать волю своим чувствам. Бремя проведенных в разлуке лет сдерживало их.

Тут Лайон снова отвернулся от нее и сказал:

– Посмотри-ка туда, на ту вершину.

Оливия прикрыла глаза ладонью и, посмотрев в указанном направлении, увидела невысокий, живописно расположенный дом из белого камня. Дом этот был окружен пышной зеленью – цветущими деревьями, раскидистыми дубами и стройными соснами.

А из каждого окна, должно быть, открывался великолепный вид – океан, песок и холмогорье… То есть все было именно так, как описывал Лайон много лет назад.

У Оливии перехватило дыхание. Судорожно сглотнув, она вопросительно посмотрела на своего спутника.

– Это мой дом, – сказал он. И в каждом слове этой короткой фразы звучало сдержанное удовлетворение.

– Твой дом? – переспросила Оливия, и ее сердце учащенно забилось.

Он не ответила, и она вдруг поняла: его сдержанность объяснялась тем, что он очень волновался, показывая ей свой дом.

– Один из моих домов, – ответил он наконец и, бросив на нее загадочный взгляд – совершенно непостижимый! – тихо добавил: – Что ж, пойдем?

Глава 17

Сняв с себя сюртук, Лайон молча передал его Оливии. Она взглянула на него с удивлением, но ни слова не сказала. Аккуратно сложила сюртук, перекинула через руку и вдруг подумала: «Наверное, он хранит его запах…»

А Лайон тем временем подвернул рукава, водрузил ее саквояж себе на плечо и без видимых усилий понес его вверх по склону. Оливия последовала за ним.

Извилистая тропинка убегала все дальше вверх, но вскоре Оливия почувствовала, что идти стало легче, – очевидно, привыкла. Лайон, судя по всему, не был расположен к беседе, и поэтому, чтобы чем-то занять себя, она стала наблюдать за завораживающей игрой его мускулов, перекатывавшихся на спине и плечах.

Тропинка наконец привела их к кованой калитке в невысокой стене из белого камня. Обогнав своего спутника, Оливия открыла калитку, прошла вперед и замерла в изумлении.

Она оказалась в небольшом дворике, вымощенном чередовавшейся в шахматном порядке розовато-красной и темно-красной керамической плиткой. Посередине двора располагался многоярусный фонтан из белого камня.

Одна из стен, огораживавших двор, была сплошь увита зелеными виноградными лозами, среди которых сверкали белые цветки жасмина. А примыкающую к ней стену украшало вьющееся растение с пышными ярко-красными цветами.

Почти не сознавая, что делает, Оливия направилась к цветам – ей ужасно хотелось прикоснуться к этому чуду красоты.

– Бугенвиллея, – коротко пояснил Лайон.

– Как она прекрасна, – прошептала Оливия. – Я никогда не видела ее вне теплицы. Но здесь, под жарким солнцем, ее настоящее место. Эти цветы похожи на юбки испанских танцовщиц.

Она обернулась к Лайону и увидела, что он улыбался. Улыбнувшись ему в ответ, добавила:

– Тебе нужно посадить где-нибудь еще и синие цветы, и у тебя получится британский флаг.

Лайон рассмеялся.

– Испанцам бы это понравилось. Кстати, о том, чего тебе никогда не доводилась видеть вне теплицы. Повернись кругом и загляни-ка вон за тот угол.

Сделав несколько шагов по красной плитке, Оливия заглянула за угол дома, а там…

Она замерла с открытым ртом – словно случайно во время прогулки наткнулась на королеву.

– Подойди же, – послышался голос Лайона. – Тебе ведь всегда этого хотелось.

Прямо перед Оливией, под открытым небом, возвышалось это сказочное дерево, сплошь усыпанное ароматными оранжевыми шарами. Осторожно приблизившись к дереву, Оливия протянула руку к ветке – и дернула. В руке у нее оказался апельсин. Она закрыла глаза, поднесла его к носу и с наслаждением вдохнула божественный аромат. Потом радостно рассмеялась и закружилась с апельсином в руке.

Лайон улыбнулся ей и сказал:

– Сорви еще. Мы немного поедим и попьем соку.

Оливия нарвала столько апельсинов, сколько помещалось у нее в руках. А Лайон, опустив на землю ее саквояж, отпер ключом массивную арочную дверь. Приблизившись к ней, Оливия ахнула в изумлении – весь дом был словно соткан из света. Немного осмотревшись, Оливия поняла, почему ей так показалось. Высокие арочные окна беспрепятственно пропускали в жилище потоки ослепительных солнечных лучей.

Перед окнами располагался отполированный до блеска массивный стол, на котором стояла большая бледно-аквамариновая ваза – словно частица моря, заточенная в венецианском стекле. Светло-кремовые стены уходили ввысь, плавно перетекая в высокий потолок. Пол был вымощен крупными розовато-красными плитками, а их украшал замысловатый узор из мелкой мозаики – синей и желтой.

Арочные двери вели в темные прохладные коридоры, за которыми, вероятно, находились спальни.

Небольшой французский – возможно, чиппендейловский – парчовый диван цвета слоновой кости, на удивление естественно смотревшийся в этой комнате, стоял под углом к камину. По обеим сторонам от дивана располагались два бронзовых позолоченных кресла с сиденьями, обтянутыми той же парчой, а перед ними находился овальный мраморный столик на изогнутых ножках.

Оливия почти сразу поняла, что оказалась в осуществленной мечте Лайона – в той самой, о которой он не раз ей рассказывал.

– Можешь отправить апельсины туда.

Лайон указал на голубую вазу, и Оливия, высыпав фрукты в таинственно сиявшую чашу, отступила на шаг, чтобы полюбоваться ими.

«Там будут красивые вещи, но не слишком много» – кажется, так сказал он ей однажды. Она запомнила эти его слова, потому что бережно хранила в памяти все, что было связано с ним.

Какое-то время оба молчали. И Оливия, в изумлении осматриваясь, думала об охватившем ее чувстве умиротворения – как будто она наконец-то попала туда, где ей судьбой и предназначено находиться.

Чувство это казалось странно знакомым, и она вдруг вспомнила, когда впервые ощутила его. Это случилось в тот момент, когда Лайон приблизился к ней в бальном зале. «Но потом все сложилось так… как сложилось…» – со вздохом подумала Оливия, вспомнив о бесчисленных преградах, возникавших на их пути.

– Он так прекрасен, этот дом… – сказала она, повернувшись к Лайону. – Как будто я попала в мечту…

– Да, так и есть. Как видишь, одна моя мечта сбылась.

Оливия вздрогнула при этих словах Лайона, вроде бы ничего не значивших… Ведь эти его слова объясняли все. Было совершенно очевидно. Что он имел в виду, намекая на другую мечту, еще не сбывшуюся…

Да-да, она, Оливия, была женщиной его мечты, как он – мужчиной ее грез.

Полка над столом была заставлена книгами, и Оливия медленно приблизилась к книгам, так как заметила среди них томик Марка Аврелия – тот самый… Правда, теперь он изрядно истрепался. Ведь Лайон почти постоянно носил его с собой. Потертый переплет… Почти стершееся золотое тиснение… Он годами носил его в кармане сюртука и множество раз упаковывал в саквояж.

Глядя на эту книгу, Оливия испытывала легкое головокружение. После некоторого колебания она неуверенно протянула руку и осторожно коснулась знакомого томика – как будто тот мог, как мираж, внезапно исчезнуть вместе с этой комнатой и Лайоном.

Марк Аврелий… Один из самых первых его секретов. Она бережно хранила в памяти все, что ей удавалось узнать о нем. Как будто знала, что скоро придется расстаться, что однажды он исчезнет и у нее останутся только воспоминания…

И тут на нее вдруг снова нахлынул гнев. Ох, почему же они все упустили, потеряли то, что у них было? Почему Лайон покинул ее? Кто в этом виноват?

А теперь он показывал ей, как ему жилось без нее… Возможно, это был упрек, способ показать ей, как сильно она ошибалась. Или он просто хотел, чтобы она увидела, как все могло бы быть?

Рядом с Марком Аврелием располагались все тома сочинений Майлза Редмонда, брата Лайона, ставшего известным лингвистом и путешественником, а также – желанным гостем на всех званых обедах в Лондоне, все слушали его рассказы о путешествиях в Лакао.

– Майлза едва не съели каннибалы, – сказала Оливия. – Ты знал об этом?

Не выказав ни малейшего удивления, Лайон пожал плечами и проговорил:

– Его нелегко было бы проглотить: Майлз довольно жилистый парень.

Удивленная таким ответом, Оливия обернулась. Лайон стоял перед ней с совершенно невозмутимым лицом. Стоял, скрестив руки на груди.

Снова повернувшись к книгам, Оливия тихо сказала:

– А Вайолет родила ребенка. Она замужем за графом Ардмеем. И теперь стала графиней. – Сказав это, Оливия глянула через плечо. Но Лайон даже глазом не моргнул. – Говорят, Вайолет едва не умерла при родах, – добавила она и снова оглянулась.

Лайон и теперь никак не отреагировал. Но ей казалось, что он чуть побледнел. Конечно же, он понял, зачем она это сказала.

И она чувствовала: в нем нарастало напряжение… возможно, предвещавшее беду. Казалось, некая пружина сжималась в нем все туже и туже.

Но Оливия уже не могла остановиться и сжимала «пружину» еще сильнее – ей хотелось, чтобы она лопнула. «Тебя не было со мной, а ты был мне так нужен, я скучала по тебе, но ты все испортил, все потерял, это ты во всем виноват…» – мысленно твердила Оливия.

– А ты знал, что Колина едва не повесили?

– Да, знал. – Голос его прозвучал тихо и напряженно.

В то ужасное утро она сидела в гостиной вместе со всей семьей и молилась. Тогда она очень тосковала по Лайону. Ах если бы он смог вернуться…

Но он не вернулся. А Колин остался жив. Колину всегда везло.

Заметив в конце полки маленькую бумажную фигурку, Оливия указала на нее.

– Можно?..

Лайон коротко кивнул.

Это была птичка. Хорошенькая вещица, не тяжелее одуванчика. Оливия сняла ее с полки и посадила на ладонь.

– Называется «журавлик-оригами», – пояснил Лайон. – Оригами – это такое японское искусство. В основном – женское. Листы бумаги особым образом складывают, и получаются различные фигурки: звери, птицы, цветы и тому подобное. Очень занимательно наблюдать, как обычную бумагу превращают в нечто необыкновенное.

Оливия пытливо посмотрела на него. Она поняла, зачем он это сказал.

– Мне дала этого журавлика одна женщина. На счастье. И чтобы напоминал о ней.

Оливия молча кивнула, и бумажный журавлик у нее на ладони внезапно показался ядовитой змеей.

Теперь стало совершенно ясно: все слова, которыми они обменивались – и не важно, о чем именно шла речь, – были полны ярости и боли. Возможно, в них была и любовь. Наверное, эти чувства стали теперь неразделимы.

Оливия осторожно поставила бумажного журавлика на место. Хотя ей очень хотелось разорвать его на мелкие клочки.

– Не мешало бы немного подышать свежим воздухом. Почему бы нам не прогуляться на берег? – проговорил Лайон. Он взял свой сюртук и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь.

Оливия поспешно последовала за ним.

Он шел так быстро, что Оливии временами приходилось бежать, чтобы не отставать от него. Но она не просила его идти помедленнее – ей нравилось бежать.

– Лайон, а где другие твои дома?

– У меня есть плантация в Луизиане. Плантация сахарного тростника, дом в Нью-Йорке, еще – на юге Франции.

– Но не в Англии?

Он не ответил.

Усыпавшие тропинку камешки хрустели под ногами, пока они спускались к морю, и лишь пляжный песок заглушил шаги. Теперь Оливия следовала за Лайоном вдоль берега, и оказалось, что они здесь совсем одни: корабль, наверное, давно уже скрылся за горизонтом.

– Я мог бы теперь купить любой дом в Англии, какой пожелаю, – проговорил наконец Лайон и добавил с горечью в голосе: – Если бы хотел бывать в Англии.

Солнце уже погружалось в море, и яркие краски заката сменялись фиолетовыми оттенками ночи, но ветерок был по-прежнему ласковым и теплым, лишь немного усилился.

– Ты помнишь, Лайон, каким занудой был прежний священник? Теперь вместо него мой кузен Адам Силвейн. И он очень хорош. Каждое воскресенье церковь переполнена. Да-да, он просто великолепен…

Лайон сдержанно улыбнулся. Но ничего не сказал. А Оливия продолжала:

– Его позвали к вам, когда думали, что твоя сестра умрет при родах. Глубокой ночью. Подумать только, родственник Эверси у вас в доме!.. Он сказал, что Джонатан предложил ему бренди.

Теперь Лайон остановился и замер – словно окаменел. Оливия же вновь заговорила:

– А Джонатан женился на удивительной женщине. И взбудоражил весь Лондон. Он основал собственную фирму и стал крупным коммерсантом. Кроме того, выдвинул свою кандидатуру на выборах в парламент. Ты знал, что он ратует за реформу в отношении детского труда? Надо же, Джонатан Редмонд, твой брат!..

Лайон по-прежнему стоял точно окаменевший, лишь волосы его шевелились на ветру. А море теперь совсем потемнело, и только дорожка лунного света пересекала его синевато-черную гладь. Мирное и спокойное, оно тихо вздыхало, ритмично набегая на берег и оставляя за собой кружева пены. Именно туда, к полосе прибоя, и был прикован взгляд Лайона – словно ему было больно смотреть на нее, Оливию.

– Знаешь, я все пытаюсь понять… – проговорил он наконец. – Ты что, действительно думаешь, что я ничего об этом не знал? Но я знал все. Во всяком случае – самое главное. А может, ты хотела намекнуть, что меня это не волнует? – Последние слова он произнес очень медленно. И теперь в голосе его явственно звучала ярость.

Но Оливия уже не могла остановиться – ей ужасно хотелось расшевелить его, выбить из равновесия.

– А для тебя все это не имеет значения, разве не так? Потому что ты… Ты сбежал и…

Тут он наконец посмотрел на нее, и Оливия невольно отступила на несколько шагов – на нее как будто полыхнуло обжигающей волной ярости. А Лайон, глядя на нее так, словно никогда прежде не видел, переспросил:

– Значит, сбежал?

Оливия, не собираясь сдаваться, утвердительно кивнула (у нее почему-то вдруг пропал голос).

– Значит, сбежал… – повторил он, язвительно усмехнувшись. – Забавно слышать такое от женщины, испугавшейся обычных жизненных трудностей.

Презрение, прозвучавшее в его голосе, опалило ее словно огнем.

– Но я… – Оливия умолкла.

– Ты просто-напросто струсила, – отчетливо произнес Лайон.

Оливия замерла на мгновение, потом в ярости прокричала:

– Как ты смеешь?! Ведь это ты тогда сбежал!

Он рассмеялся:

– Ах, Оливия, тебе следовало бы помнить, что меня не пугают твои вспышки. Я ведь прекрасно знаю, что говорю правду. Более того, ты тоже знаешь, что я прав.

– Я знаю только одно: ты слишком самоуверен и дерзок. – Сказав это, Оливия вдруг поняла: Лайон действительно сказал правду. Ведь он всегда опережал ее на шаг.

И теперь она стремительно приближалась к окончательному осознанию той правды, которую скрывала от себя все эти годы. Это была ужасно неприятная правда, но Оливия не могла ее не принять, даже если бы очень захотела.

– Да, я уверен в себе, – продолжил Лайон уже спокойнее. – И я хорошо знаю тебя, Оливия. Я всегда считал тебя очень смелой. Ты так горячо выступала в защиту прав неимущих и угнетенных, не имеющих права голоса. И я считал, что ты всегда говоришь то, что думаешь. Я бесконечно восхищался тобой. Хотел быть достойным тебя. Но, увы, ты оказалась… всего лишь робкой, неуверенной в себе девочкой.

Это были очень жестокие слова. И Оливия, чтобы хоть как-то возразить, пробормотала:

– Но ты ведь не знаешь… – Она умолкла и потупилась.

– И ты все еще боишься, – продолжал Лайон. – Боишься желать того, чего, по-твоему, не следует желать. Боишься собственных чувств. Боишься признать… – он подступил к ней поближе, – что тебя все еще влечет ко мне. Ох, Оливия, тебе хватало отваги бороться за всех, кроме меня. И если я – творение моего отца, то ты – творение твоей семьи.

– Лайон, ты не понима… – Она снова умолкла.

– Я достал бы для тебя луну с неба, я бы сумел, Оливия. Я просил тебя довериться мне той ночью. Но ты отвергла меня. Потому что испугалась. Только поэтому.

– Лайон, пожалуйста… Ты должен понять…

– Я думал, что ты не веришь в меня, видишь во мне что-то роковое, безнадежное, и эта мысль сводила меня с ума. Но теперь я понимаю, что ты просто струсила.

После этих его слов воцарилось тягостное молчание. Лайон наконец-то сказал то, что хотел сказать, а Оливия…

Закрыв ладонями лицо, она тихонько всхлипнула. В глубине души она давно уже знала, что Лайон был прав. Все были правы насчет ее. Все эти слухи и сплетни – чистейшая правда: она и в самом деле разбила ему сердце. И себе – тоже. А все потому, что ей не хватило смелости бороться за свою любовь.

Глава 18

– Лайон, ты должен понять… Мне в голову не приходило, что ты можешь уехать, – проговорила она, тяжело дыша. – Я не хотела, чтобы ты уезжал. Тебе тогда не следовало покидать город, а ты… внезапно исчез… – Опустившись на колени, Оливия снова всхлипнула, а потом разрыдалась. Так долго сдерживаемые слезы – в последний раз она плакала в тот день, когда узнала, что Лайон исчез, – потоками хлынули из глаз.

Спустя несколько секунд она почувствовала, что он опустился рядом с ней, и услышала:

– О, девочка моя, милая моя девочка… Ради всего святого, не плачь. Пожалуйста, успокойся. Я не хотел доводить тебя до слез.

Лайон говорил это необычайно ласково и в то же время с явным беспокойством в голосе и при этом размахивал руками, так что выглядело все это забавно. Но еще забавнее было то, что он называл ее милой. Никто никогда не считал ее милой. И никто, кроме него, не знал, как она на самом деле уязвима. Более того, никто другой не был способен по-настоящему причинить ей боль… И никто, кроме него, не сумел бы спасти ее от себя самой.

От всех этих мыслей Оливии стало еще хуже, и она, повалившись на песок, снова разрыдалась – безудержно и безысходно…

И тут Лайон умолк. Возможно, эта ее вспышка отчаяния так напугала его, что у него отнялся язык.

А Оливия все рыдала и рыдала, никак не могла остановиться.

И тут вдруг нежные и ласковые руки осторожно приподняли ей голову, и Оливия почувствовала, что под головой у нее оказался свернутый сюртук Лайона, сюртук, хранивший его запах…

Она замерла на мгновение, потом всхлипнула последний раз и начала успокаиваться. Ведь все связанное с этим мужчиной успокаивало ее… и возбуждало. Сделав глубокий вдох, она покрепче прижалась щекой к сюртуку – и окончательно успокоилась. Потом приподняла голову и заморгала, с удивлением осматриваясь.

А вокруг было уже совсем темно – ночь вступила в свои права, – и в небе ярко сверкали звезды.

«Но что же теперь делать?» – спрашивала себя Оливия, по-прежнему лежа неподвижно на песке. Повернув голову, она увидела Лайона – он сидел, обхватив руками колени, и пристально смотрел на море. Профиль его четко вырисовывался в темноте.

«Ах как хорошо, что есть человек, который тебя по-настоящему знает и понимает», – внезапно подумала Оливия.

– Ты был прав, – тихо прошептала она. – Прав во всем. Я и в самом деле струсила.

Он мгновенно повернулся к ней. И невесело рассмеялся.

– Оливия, прежде чем продолжишь самобичевание, которое отчасти оправдано, пойми вот что… Дело в том, что мне было крайне необходимо покинуть Пеннироял-Грин. С тобой или без тебя. И я только недавно осознал это. И наверное, в конечном счете… думаю, все к лучшему.

Оливия молчала. Молчала, думая о том, что вот он наконец-то высказал то, что давно хотел ей сказать. И, наверное, он так же, как и она, чувствовал себя сейчас опустошенным…

Но что же теперь будет? Неужели между ними действительно все кончено? И что он имел в виду, когда сказал, что все к лучшему?

Как бы то ни было, она знала, что Лайон перед их последней встречей говорил о ней со своим отцом. И Айзея Редмонд заявил, что лишит его денежного содержания, если он не женится на девушке, которую он считал самой подходящей для сына партией. Лайон не мог бы этого вынести, так что у него действительно не было выхода…

– Я понимаю тебя, – проговорила Оливия. – Думаю, что в этом ты тоже прав. У тебя не было выбора.

К ее удивлению, Лайон рассмеялся. Рассмеялся искренне, от всей души. Затем с удовлетворением кивнул.

– Ох, Лив, мне казалось, я слышал, как шевелились твои мозги, пока ты приходила к этому заключению. Но ты в конце концов все поняла, и это… это замечательно!.. Лив, ты не представляешь, как приятно с тобой общаться. Когда говоришь с тобой… Кажется, что сбросил наконец нещадно жавшие ботинки, только облегчение, конечно, неизмеримо более впечатляющее.

Оливия улыбнулась. Боже, она прекрасно понимала, что Лайон сейчас имел в виду. До встречи с ним и после того, как он пропал, она или замыкалась в себе, или вынуждена была как-то приспосабливаться, стараясь соответствовать требованиям и ожиданиям окружающих. И лишь с Лайоном она всегда оставалась самой собой.

Тут он пристально взглянул на нее и добавил:

– И ты не совсем ошиблась, назвав меня творением моего отца.

– Я редко совсем уж ошибаюсь, – проворчала в ответ Оливия. – Между прочим, твоему отцу все-таки удалось создать кое-что стоящее… Тебя, например.

Лайон широко улыбнулся, и от этой его улыбки на душе у Оливии стало легче – словно ее настроение зависело от его настроения.

А он, с удовлетворением вздохнув, растянулся на песке рядом с ней, закинув руки за голову.

Оливия тоже вздохнула. Они лежали совсем рядом – их разделяли всего несколько дюймов, – и тем не менее они оставались так далеки друг от друга, словно между ними был Атлантический океан.

– Лайон… – тихо позвала она.

– Ммм?..

– Лайон, прости меня, пожалуйста, за то, что причинила тебе боль. – Ей давно уже хотелось сказать ему эти слова – и вот наконец-то сказала.

Он ничего не ответил, и Оливия затаила дыхание. Та умиротворенность, что снизошла на них совсем недавно, вновь начала сменяться напряженностью, и это доводило Оливию до исступления, до звона в ушах…

«Лайон, прости меня! – мысленно взмолилась она. – Мне необходимо твое прощение!»

– Я думал, ты презираешь меня, – отозвался он наконец, очевидно все же собравшись с мыслями.

– Презираю?.. Да я никогда…

– И знаешь, я всегда считал, что скорее умру, чем заставлю тебя страдать. Поверь, я убил бы того, кто посмел бы тебя обидеть. И тем не менее… Когда я покидал Англию, мне хотелось причинить тебе боль. Хотелось, чтобы ты мучилась из-за того, что я исчез, и… – Он внезапно умолк, словно горло перехватило.

– О господи, Лайон, я ужасно переживала, – в отчаянии прошептала Оливия, и в этих нескольких словах, полных горечи, выразилась вся тоска тех пяти лет, которые она провела без него, выразилась вся боль ее сердца.

Лайон тут же приподнялся, повернулся на бок и, подперев голову ладонью, пристально посмотрел на нее.

– А ты прости меня, – прошептал он.

Теперь со всеми неясностями было покончено, и они некоторое время молчали.

– Лив, я бы обязательно нашел для нас способ выпутаться из трудного положения.

– Я знаю, Лайон. Не думаю, что когда-либо сомневалась в тебе. Просто я… Ведь ты старше и взрослее меня. И намного опытнее. К тому же ты всегда чуть быстрее соображал. А я тогда… Иногда мне даже казалось… будто меня несет куда-то неведомым потоком помимо моей воли. В ту ночь я не была готова принять столь ответственное решение.

– Да, понимаю, – сказал Лайон. – Думаю, я был слишком уверен в правильности своих действий. Уверен в собственной правоте. В общем, был слишком самонадеян.

Оливия улыбнулась и тихо прошептала:

– Да и что мы тогда знали о любви?

И в тот же миг, едва Оливия произнесла это слово, – она тотчас же поняла, что ей стало значительно легче произносить его, так как теперь оба полностью освободились от необходимости притворяться и оправдываться. Да, она больше не боялась этого слова просто потому, что оно было чистейшей правдой, чем-то само собой разумеющимся – как песок под ними и небо над головой.

– Любовь как заряженный мушкет, – в задумчивости произнес Лайон. – И тем не менее она доступна всем. Она всегда… – Он сделал вид, что протягивает ей ружье. – Вот, пожалуйста, возьмите! Постарайтесь не убить себя или других. Не следовало бы подпускать к ней молодежь, – добавил он с усмешкой.

Оливия рассмеялась:

– Да только род человеческий не уцелел бы, если бы молодые не совершали глупости.

Лайон хотел что-то сказать, потом вдруг ненадолго задумался. После чего пробормотал:

– Ох, Оливия, ты иногда такое скажешь… Знаешь, я прямо… – Он покачал головой и ласково ей улыбнулся.

Оливия улыбалась ему в ответ, прислушиваясь к шепоту волн, мерно набегавших на берег и откатывавшихся обратно в море. «Это все, что мне нужно сейчас, и этого будет достаточно всегда…» – говорила она себе. К сожалению, она ни разу так и не сказала Лайону о том, что любила его, и потом горько сожалела об этом. Но что же делать теперь?..

Ведь она уже обручилась с прекрасным человеком, очевидно любившим ее. Более того, она уже начала представлять совместную жизнь с ним. Жизнь достойную, респектабельную, спокойную и безопасную. Жизнь в окружении родных и друзей, а со временем – и детей. Жизнь с мужчиной, которого любая женщина с радостью бы называла своим мужем. С мужчиной, которого она надеялась со временем полюбить.

И, конечно же, она не хотела причинить боль Ланздауну. Впрочем, и себе тоже. Она ужасно устала от постоянных душевных мук, устала от переживаний.

Но она сейчас не могла удержаться и не прикоснуться к Лайону – как не могла заставить свое сердце не биться.

Кончиками пальцев Оливия осторожно коснулась его щеки и замерла в нерешительности. И она скорее почувствовала, чем услышала, как у него перехватило дыхание. Но, к сожалению, она не могла в темноте разглядеть выражение его глаз, хотя и видела, что он сейчас смотрел на нее.

Прошло несколько секунд, и Оливия, собравшись с духом, провела пальцами по его губам, которые знала так же хорошо, как свои собственные. Когда-то ей доставляло огромное удовольствие наблюдать, как лицо его вспыхивало при одном лишь ее прикосновении. В те времена они могли позволить себе не только это, но и чуть больше. И, возможно, так могло бы быть всегда…

Затем пальцы ее скользнули по его шее, и она вдруг почувствовала, как на нее накатила волна острейшего желания.

И тут он склонился к ее лицу. И губы его прильнули к ее губам. Нерешительно, но очень нежно. Они оба испытывали неловкость, но оказалось, что их тела каждой своей клеточкой хранили память друг о друге. И в конце концов властный зов плоти восторжествовал – вопреки здравому смыслу.

Они оба знали, что нужно делать, – ведь он когда-то учил ее, а она его воодушевляла.

Когда же губы ее приоткрылись… О боже, она ощутила опьяняющую сладость его горячих губ, и это было ни с чем не сравнимое наслаждение. В тот же миг неистовое желание овладело ею, и она, зарывшись пальцами в его волосы, почувствовала, что уже не сможет остановиться.

– О, Лив… – тихо простонал Лайон, и этот стон свидетельствовал о полной его капитуляции.

Они замерли в объятиях друг друга, и ей рядом с ним было необыкновенно хорошо и уютно – как когда-то. Но теперь в нем ощущалась абсолютная непреклонность – опасная и вместе с тем необычайно привлекательная. Да, это был уже какой-то новый Лайон, о котором она знала не так уж много.

Но одно Оливия знала твердо: знала, что хочет его.

Тут Лайон скользнул ладонью по ее бедру и прижал ее к своему отвердевшему естеству. И в тот же миг Оливию пронзило острое наслаждение. А он вдруг приподнялся над ней и прижался губами к ее губам. В следующее мгновение губы их слились в страстном поцелуе.

А затем он неожиданно оторвался от ее губ и шумно выдохнул. После чего откатился в сторону и распластался на песке – подальше от нее.

Долгое время они так и лежали. Лежали молча, застывшие в оцепенении, вновь разделенные. «Но ведь это ужасно неправильно и несправедливо, – говорила себе Оливия. – Только что все было так замечательно, и вдруг…» Казалось, даже законы логики оказывались бессильны перед Лайоном.

Тут он наконец-то нарушил молчание и проговорил:

– Я уже не мальчик, Оливия. И я не намерен снова изливать свое семя в штаны.

Сказано было грубо, но откровенно. И она со вздохом пробормотала:

– Да, понимаю.

Лайон вдруг повернул голову и с удивлением посмотрел на нее. Затем коротко рассмеялся. Однако ничего не сказал.

И они снова какое-то время лежали в полном молчании. При этом оба были напряжены, как натянутая до предела струна.

В какой-то момент Оливия наконец начала замечать вокруг кое-что еще помимо Лайона. Заметила, например, что сильно похолодало. Она от неожиданности вздрогнула, когда он внезапно вскочил на ноги. Несколько секунд он пристально смотрел на нее. Затем молча протянул ей руку и помог подняться. При этом притворно закряхтел – будто бы от натуги.

– Прекрасно, Лив! Ты уже немного потяжелела от обильного питания на корабле.

– Ужасно остроумно, – сказала Оливия с улыбкой. Она вдруг обнаружила, что все вокруг нее как бы немного кружится… В мире не было более опьяняющего зелья, чем Лайон Редмонд.

А он внезапно выпустил ее руку и бросился бежать. Глядя ему вслед, Оливия в растерянности пробормотала:

– Куда ты… что ты…

Пробежав несколько метров, Лайон так же внезапно остановился и, взглянув на небо, крикнул:

– Стой где стоишь! – Он с торжественным видом вытянул перед собой руку, словно выполнивший сложный трюк акробат, а затем повернул руку ладонью вверх. – Теперь смотри, Лив! Смотри на мою ладонь!

Оливия так и сделала. И – подумать только! – сверкающий шарик луны оказался прямо там, у него на ладони!

– О-ох, как же так? – прошептала она.

Это было восхитительное, завораживающее зрелище. И вместе с тем – всего лишь иллюзия, оптический обман.

А затем он размахнулся и сделал вид, что бросает в нее луну – как крикетный мяч.

Оливия машинально пригнулась, прикрыв руками голову, а Лайон, сокрушенно покачав головой, проговорил:

– Придется изрядно потрудиться, чтобы научить тебя ловить мяч, Эверси, если ты собираешься со временем стать стоящим вратарем.

С этими словами он опустил руку, вернув луну обратно на небо, и зашагал по песку к ней.

Оливия рассмеялась и устремилась к нему. Ее босые ноги утопали в песке, и она упивалась каждым шагом, потому что каждый шаг приближал ее к Лайону.

Но в нескольких шагах от нее он вдруг остановился, поджидая ее.

«Вот мы и встретились снова, старый мой друг потолок», – с язвительной усмешкой подумал Лайон. Ох, неужели потолки всегда будут напоминать ему об Оливии?

Вернувшись в дом, они молча разошлись по разным комнатам, и Лайон тотчас разделся и улегся в постель. Он уже довольно долго лежал, глядя в потолок и тщетно пытаясь заснуть – как в былые времена. Но теперь-то он стал старше, стал человеком весьма опытным… Его не раз протыкали кинжалом в схватках и ранили пулей. Он и сам многих заколол и пристрелил. И сколотил изрядное состояние благодаря пикантной смеси предприимчивости и некоторой доли идеализма. Пренебрегая законами, конечно же. В результате он обрел приятное чувство собственной неуязвимости. И вот теперь он лежал в постели без сна – такой же неуверенный в себе и сгорающий от страстного желания, как когда-то… и все это – из-за нескольких мгновений, проведенных в объятиях Оливии.

Лайон мысленно насмехался как над самим собой, так и над создавшимся положением. И действительно, подобные страдания были в каком-то смысле очень романтичны и давали пищу для легенд – для драматических историй об ужасных муках обреченных влюбленных, рожденных под несчастной звездой… и в том же духе. Увы, Оливия была его ахиллесовой пятой, незаживающей раной Хирона[21], от которой он никак не мог исцелиться.

С другой же стороны, все это было вполне естественно. Потому что не существовало бы ни мифов, ни опер, ни пьес, ни прекрасных баллад, если бы мужчины и женщины с незапамятных времен не исполняли снова и снова этот бесплодный па-де-де[22].

Лайон поначалу думал, что жаждал показать Оливии свой дом в Кадисе, чтобы доказать ей, как она ошибалась на его счет. Чтобы она увидела, что могла бы иметь. Но теперь он понял, что на самом деле хотел совсем другого… Хотел, чтобы она знала: он достоин ее. Да, именно этого ему всегда хотелось.

И кое в чем она была права. Прежде Лайон этого не осознавал, но теперь-то понял: он действительно давил на нее, хотя и знал, как дороги ей ее близкие. Ведь она как бы вновь обрела братьев, которых могла бы больше не увидеть: тем очень повезло, что все они вернулись с войны. И все же он потребовал, чтобы она вместе с ним отправилась в неизвестность. Он потребовал этого, потому что тогда думал, что одной любви вполне достаточно.

Лайон беспокойно заерзал в постели. О господи, он мог бы овладеть ею этой ночью. Возможно, ему так и следовало поступить. Он мог бы прямо сейчас это сделать – она ведь лежала в гостевой спальне через несколько комнат от него. Он прекрасно знал, как воспользоваться страстностью и чувственностью ее натуры, чтобы получить желаемое.

Но что потом, что дальше?

Кроме того, Лайон Редмонд слишком благороден и хорошо воспитан, поэтому не станет наставлять рога такому человеку, как Ланздаун, и лишать невинности женщину, помолвленную с другим.

Однако все эти логические рассуждения не отменяли главного – совершенно очевидной правды. А состояла она в том, что Оливия Эверси все еще была способна изорвать в клочки его сердце. Да, всегда была способна…

Но неужели так будет всю жизнь? И хватит ли ему мужества, чтобы выдержать такое?

Размышляя таким образом, Лайон в конце концов заснул. Один в своей постели.

Глава 19

Утро вливалось в окна, а солнце ослепительно сверкало, и казалось, что все в комнате сливалось в одно сплошное сияние – и стены, и окна, и занавеси, и полы. Сияла в лучах солнца даже рукоятка ножа, торчавшая из яркой банки с джемом.

Лайон сидел за столом, на тарелке перед ним лежала горка поджаренных ломтиков хлеба, а над чашкой возле локтя поднималось облачко пара.

Оливия скользнула в кресло напротив него и подперла ладонью подбородок. Он тотчас же налил ей чашку кофе из изумительно красивого фарфорового кофейника. Пододвинув чашку к Оливии, сказал:

– Попробуй, не пожалеешь.

Оливия кивнула и поднесла чашку к губам. Сделав глоток, содрогнулась.

– Ну как? – весело спросил Лайон, внимательно за ней наблюдавший.

– Хм… вполне… – одобрила она и отхлебнула еще. – О, великолепно! Я всегда думала, что у вулканической лавы именно такой вкус.

– Турецкий, – с улыбкой пояснил Лайон.

Оливия улыбнулась ему в ответ. Только сейчас она заметила у него под глазами темные тени. И заподозрила, что у нее такие же. Очевидно, оба они не смогли как следует выспаться, если вообще спали. Накануне они распалили друг друга, а затем разошлись по отдельным комнатам, где медленно сгорали в своих постелях…

«Интересно, хорошо ли он изучил потолок в своей комнате?» – промелькнуло у Оливии. Что до нее, то она свой прекрасно изучила. И, конечно же, почти всю ночь беспокойно ворочалась в постели.

Но Лайон был совершенно прав, прервав тот поцелуй у моря…

– Ты похож на пирата, – сказала она. – На очень опасного и в то же время необычайно привлекательного пирата, хотя и уязвимого.

А из-за темной щетины на щеках его синие глаза казались ослепительно синими.

Он улыбнулся и, немного смутившись, пробормотал:

– А ты выглядишь… – Глаза его закончили фразу за него. И если можно выразить любовь одним только взглядом, то именно это Лайон только что и сделал.

Взял ломтик поджаренного хлеба, он подвинул тарелку ей – вместе с баночкой джема. Ее любимого.

– Все радости домашнего очага… – пробормотала Оливия.

Взяв нож, она принялась намазывать хлеб джемом – очень медленно и тщательно.

Лайон в задумчивости наблюдал за ней. Потом, наконец, спросил:

– Неужели так уж обязательно, чтобы хлеб был полностью намазан?

Она с серьезнейшим видом кивнула.

– Да, это необходимо.

Лайон невольно улыбнулся. Они очень хорошо знали друг друга, но, оказывается, было еще много такого, о чем они даже не подозревали. Например – всякие смешные привычки…

Оливия откусила кусочек – и на мгновение зажмурилась. Ах какое блаженство! Хлеб с джемом никогда еще не казался ей таким вкусным. Доев его, она сказала:

– Хорошо бы принять ванну.

Лайон перестал жевать и с удивлением посмотрел на нее. Затем окинул ее пытливым взглядом – словно хотел понять, в каком именно месте она испачкалась.

– Дело в том, что я женщина, – пояснила она, немного помолчав. – Поэтому мне намного сложнее терпеть присутствие песка… в самых неподходящих местах.

Лайон тут же кивнул.

– Да, конечно. Верно подмечено.

Он с одобрением наблюдал, как она снова набросилась на хлеб с джемом. И вдруг с загадочным видом произнес:

– Я знаю одно подходящее место.

– Место?.. – переспросила Оливия. – Ты о чем?..

– У меня тут еще нет ванны. И, как ты, должно быть, уже заметила, нет прислуги, которая бы за ней присматривала, если бы она имелась. Видишь ли, когда я хочу помыться, то просто… – Он мотнул головой в сторону окна.

– Ты хочешь сказать, что мне придется купаться в океане?!

– Я не собираюсь указывать тебе, что делать. Тебе решать, как ты поступишь, – ответил Лайон с улыбкой. – Я только поставил тебя в известность.

Оливия уставилась на него в изумлении, и он добавил:

– Тебе понравится, вот увидишь.

Она молча пожала плечами. Это одновременно раздражало и безнадежно притягивало, как обычно. Как будто она была пугливой кобылицей, а делом всей его жизни было тащить ее к тому, что доставит ей удовольствие.

– Ты сказала, Джонатан основал собственную фирму? – неожиданно спросил Лайон. – Я старался быть в курсе всех новостей, но об этом не слыхал.

Они собрались провести это прекрасное утро на свежем воздухе. Лайон сложил в рюкзак несколько свернутых одеял, а также хлеб с сыром и бутылку вина, и теперь нес на плече рюкзак, что-то насвистывая. Оливия не знала эту мелодию, однако подозревала, что он сам ее сочинил, и эта мысль вызвала у нее улыбку.

Ясное голубое небо над ними было необычайно ярким – казалось, то был цвет самого счастья, – а солнце, к счастью, припекало не очень сильно, но иногда слепило.

Оливия с удивлением задумалась: «Почему же мне не пришло в голову надеть шляпку или хотя бы чулки?» Она сжимала в руке ридикюль, который взяла с собой скорее по привычке, чем по необходимости (в нем лежала только расческа). Как же быстро ей понравилась такая жизнь! Понравилось жить как настоящая дикарка!

– И еще Джонатан собирается баллотироваться в парламент, – напомнила она. – Он намерен бороться за реформы в отношении детского труда.

Лайон с удивлением пробормотал:

– Неужели?.. Хм… должно быть, тут замешана женщина.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что обычно именно женщины толкают мужчин на подобные поступки.

– Слишком вольное обобщение, – заметила Оливия, поразмыслив.

– Но тщательный анализ фактов его полностью подтверждает, – с улыбкой возразил Лайон.

Она взглянула на него и тоже улыбнулась. Потом вдруг заявила:

– Может быть, Джонатан вообще не стал бы этим заниматься, если бы ты не уехал.

Лайон посмотрел на нее в упор, но промолчал. Конечно же, он очень скучал по своим близким – несмотря ни на что.

– Мы упражняемся в философских рассуждениях этим утром, не так ли, Оливия? – проговорил он наконец.

– Это мое обычное занятие. – Она пожала плечами.

Лайон рассмеялся, а Оливия подумала: «Неужели его смех всю жизнь будет заставлять мое сердце так бешено биться?» Что ж, может, и так. Ведь именно этот смех делал ее жизнь полной – подобно тому как соль или джем придают пище особый вкус.

Они преодолели последний подъем и вскоре услышали журчание воды, заметно отличавшееся от мерного плеска волн, набегающих на берег и откатывающихся обратно в море.

Тут Лайон протянул своей спутнице руку и сказал:

– Нам предстоит небольшой спуск, а грунт здесь легко осыпается, так что…

Опершись на его руку, Оливия с улыбкой спросила:

– Сомневаешься в моей ловкости?

– О, ничего подобного. Просто я могу упасть и разбиться насмерть без твоей поддержки.

Оливия рассмеялась и тут же ахнула, когда Лайон увлек ее за собой вниз по довольно крутому склону, умело и без усилий поддерживая, когда это требовалось.

Ловкость и сила ошеломляли и вызывали уважение. В конце спуска они легким прыжком приземлились на узкой полоске золотистого песка.

– Ну вот, порядок, – сказал Лайон.

Оливия же молча озиралась: казалось, она лишилась дара речи.

Они сейчас находились в своеобразной «корзине», образованной вздымавшимися вокруг них почти отвесными скалами. А у ног их сверкали бирюзой воды овального озера – оно простиралось футов на пятьдесят, а затем, изгибаясь в форме апострофа, образовывало еще одно небольшое озерцо, скрывавшееся за нагромождением скал. По поверхности озера разбегались круги от вливавшегося в него в дальнем его конце водопада. Бесконечная струя пенившейся воды шириной в несколько метров падала примерно с двухметровой высоты. А истоки речушки не были видны – вероятно, она начиналась где-то на соседнем холме, а затем устремлялась вниз по каменным уступам, изливаясь в озеро.

За водопадом виднелось небольшое темное углубление в скале; сам же водопад походил на белый кружевной занавес над сценой.

– Настоящий рай… – пробормотала Оливия, не сознавая, что произносит эти слова вслух – они словно вырвались из самых потаенных глубин ее души.

– Я подумал то же самое, когда впервые попал сюда.

Некоторое время они молча любовались чудесным зрелищем.

– А теперь снимай всю свою одежду, становись под струю воды и мойся, – сказал Лайон.

Оливия вздрогнула и повернулась к нему. Он протянул к ней руку и, немного помедлив, разжал кулак. На ладони у него лежал ослепительно белый кусок мыла. Оливия посмотрела на него, затем опасливо взглянула на Лайона.

– Не бойся, французское, – сказал он. – Понюхай его.

– Да, верю, – буркнула Оливия. – Меня смущает совсем другое… То, что ты сказал перед этим.

И снова воцарилось молчание. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза: почти все их мысли читались ясно, хотя и не произносились вслух.

– Я буду там. – Лайон кивнул в сторону той части озера, что скрывалась за скалами. – И тоже помоюсь. Озеро совсем мелкое. Пожалуй, ты даже сможешь в нем стоять. Я не буду видеть тебя, а ты – меня. Хотя… Если ты станешь позади водопада, то струя воды заслонит тебя, так что я не смогу тебя увидеть, где бы ни находился.

Оливия посмотрела на водопад, затем – опять на Лайона. После чего снова взглянула на водопад – и вновь перевела взгляд на Лайона.

– Может… тебе нужна помощь? – пробормотал он. – Ну… с разными тесемками, корсетом и прочим? Или ты предпочтешь оставить песок на своем теле – как сувенир в память о своем пребывании здесь?

– Как-нибудь справлюсь, – заявила Оливия.

– Ты, как всегда, бесстрашна.

Оливия усмехнулась, а Лайон добавил:

– Я буду начеку и сумею защитить тебя от любых посягательств чаек и мстительных русалок.

– А они и впрямь мстительные? – Оливия осторожно потянулась за мылом, и ей вдруг вспомнился тот день, когда она передала Лайону памфлет, вспомнилось то первое робкое соприкосновение их рук. Соприкосновение недозволенное… и бесконечно желанное, разжегшее пламя страсти…

Его ладони были все такими же изящными, но теперь загрубелыми и стали мозолистыми. И одну из них пересекал шрам – она еще раньше это заметила. Судя по всему, он провел последние несколько лет, орудуя саблей. Или каким-нибудь другим оружием… Могло ли теперь хоть что-нибудь привести его в трепет? Или он столько всего повидал, что его уже ничем не удивишь? И у него, наверное, было множество женщин.

– О, русалки очень ревнивы, – ответил Лайон, как будто прочел ее мысли. – И они часто отпускают язвительные замечания в адрес других прекрасных женщин.

Оливия улыбнулась, тотчас же представив разгневанных морских дев, дергающих хвостами. А потом вдруг сообразила, что эти слова Лайона являлись также и комплиментом в ее адрес. При мысли об этом она густо покраснела. И почему-то вдруг подумала: «А ведь я ни разу по-настоящему не смутилась в присутствии Ланздауна или любого другого мужчины. Пожалуй, лишь в тот раз, когда услышала «Легенду о Лайоне Редмонде…»

Она снова вспомнила про Ланздауна. Вспомнила его широкие ладони и кольцо с печаткой, должно быть, сверкавшее у него на пальце, когда он, размешивая сахар в своей чашке с чаем, говорил какой-то другой женщине, что обручился с ней, с Оливией… И, конечно же, он был чрезвычайно деликатен, когда обращался с дамой.

А вот Лайон всегда действовал напрямик и не старался ничего смягчать, предлагая ей что-либо. И он совершенно не думал о том, насколько разумно его предложение.

– Возьми также и это. Вместо полотенца. – Он протянул ей свернутое одеяло, и Оливия зажала его под мышкой. – Можешь пройти прямо к водопаду и поднырнуть под струю, а там – увидишь.

Она кивнула и выдернула ленту из волос. Волосы тотчас рассыпались по плечам, и ветер, подхватив их, принялся забавляться ими, точно ребенок новой игрушкой. Чуть помедлив, Оливия сбросила туфли и, наклонившись, подхватила их одной рукой. Другой же как бы машинально приподняла юбку, немного приоткрыв икры – пусть полюбуется! – и направилась к водопаду.

– Откуда ты знаешь, какая я?! Может, я вся покрыта переливчатой чешуей! – крикнула она, глянув на Лайона через плечо.

– Очень на это надеюсь. Тогда сбудутся все мои мечты!

Оливия весело рассмеялась, и смех этот следовал за ней, мелодичный и неудержимый – как водопад.

Лайон мгновенно осознал, как ему этого недоставало. Недоставало ее чудесного смеха. И вот сейчас он стоял – и упивался им.

Она казалась в эти мгновения совершенно свободной и счастливой. Бесхитростно счастливой. Смех ее напоминал птичье пение после грозы, когда все птицы не умолкая радостно щебечут. Ей следовало бы всегда быть такой счастливой.

И тут он заметил, что поблизости что-то поблескивает на земле. То был отражавший солнечные лучи лоскуток ткани. Оливия выронила свой ридикюль.

Лайон поднял его за уголок, и изнутри вывалилась расческа… и еще что-то белое, сложенное в плотный квадрат, чуть развернувшийся при падении. Он осторожно поднял его. И почти сразу же понял, что это такое. Его большой палец нащупал в углу вышитые буквы: ЛАДР.

Но как его носовой платок попал к ней? Платок был совершенно чистый, если не считать крошечной капли крови.

И тут он вспомнил ту ночь, когда покинул Пеннироял-Грин. В ту ночь отец ударил его.

Выходит, все это время Оливия хранила его платок и повсюду носила с собой…

Лайон прикрыл глаза, и грудь его едва не взорвалась от радости – как в тот раз, когда он впервые сжал Оливию в объятиях.

Возможно, это было все, что им отпущено судьбой, – те короткие, полные райского блаженства встречи на час или два. Встречи, разделенные долгими днями тоски и страданий… Возможно, им были предначертаны свыше лишь эти немногие счастливые мгновения в их жизни, скрытые от глаз людских, как это убежище среди скал. Да, может быть, и так, но все же…

Лайон тяжко вздохнул, глядя вслед любимой и поражаясь несправедливости судьбы. У него то и дело перехватывало дыхание от охватившего его неистового желания, жестоко терзавшего его и грозившего свести с ума.

Она любила его! Всегда любила! Он точно это знал. Более того, он был твердо уверен, что рожден для того, чтобы любить ее. И если эта любовь была проклятием – то что же тогда назвать благословением? И как узнать, что он должен сделать ради счастья – ее и своего собственного?

Оливия шагала босиком вдоль берега, пока влажный песок не превратился в холодный серебристо-серый камень, поверхность которого, наверное, уже много столетий тщательно полировалась струящейся водой. Девушка ненадолго остановилась, а затем осторожно шагнула чуть вверх и проникла за водопад, в небольшую нишу за ним. Ниша оказалась довольно глубокой, поэтому гладкая задняя стена сводчатой впадины оставалась сухой, а в воздухе сохранялся приятный запах влажной земли.

Оливия сделала глубокий вдох и сквозь завесу воды выглянула наружу.

На берегу виднелась стопка одежды и пара сапог, а рядом – аккуратно расстеленное одеяло. Значит, Лайон уже успел раздеться и сейчас находился в воде. А почему же она медлила? Она тоже сумеет быстро управиться, если не станет долго раздумывать.

Ей не составило труда стащить платье через голову, после того как справилась с тесемками. Затем, сняв сорочку, Оливия аккуратно сложила одежду возле дальней стены и теперь, уже полностью обнаженная, приготовилась стать под струи водопада – не такое уж привычное дело для англичан. Впрочем, она совсем бы не удивилась, если б узнала, что кому-то из ее братьев уже доводилось проделывать такое.

Какое-то время она просто стояла, наслаждаясь наготой, стояла, ничем не стесненная и свободная от всего, что ограничивало бы ее движения, – увы, прекрасные английские платья замечательно с этим справлялись.

Теплый ласковый воздух, насыщенный влагой, мягко обволакивал ее обнаженное тело, превращая самые обычные действия – поднять руки, пройтись босиком, резко повернуться – в необычайно чувственные и полные смысла.

Наконец Оливия ступила под струю воды и, ошеломленная, ахнула, затем рассмеялась. Контраст между прохладной водой и бархатистым теплым воздухом дарил невероятное наслаждение. Она поднесла мыло к воде и потерла между ладонями. Слишком энергично, как оказалось. Мыло выскользнуло у нее из рук и с плеском упало в воду. Его тут же унесло прочь.

– Проклятье! – воскликнула Оливия, и скалы заметно усилили ее голос, словно она была актрисой, стоявшей на сцене в «Ковент-Гардене».

Нырнув в прохладную воду, Лайон тут же вынырнул – то было как бы крещение, помогавшее прочистить мозги. О, какое это блаженство – избавиться от беспокойных мыслей и снова обрести радость жизни!

Какое-то время он плыл на спине, наблюдая, как в небе над ним парила чайка. Но чайку явно терзал голод, с которым ей приходилось постоянно бороться. Вся ее жизнь протекала в поисках пропитания.

Увы, его, Лайона, тоже терзал голод, но совсем другой. А свобода от чего бы то ни было – от прошлого ли, от семьи или от любви – на самом деле оказалась всего лишь иллюзией, в чем он недавно убедился.

Краем глаза он вдруг заметил неподалеку что-то белое, поблескивавшее в воде. Это оказался кусок мыла, проплывающий мимо. Лайон протянул руку и схватил его. И тут же встал на каменистое дно. Он мгновенно сообразил, что именно держал в руке: средство для достижения цели. Средство, с помощью которого можно было заключить сделку. Или, что гораздо вероятнее, совершить ужаснейшую ошибку.

Он мог бы просто проводить взглядом этот кусок мыла, и тот уплыл бы в океан. Мог бы сунуть мыло к себе в рюкзак и забыть о нем. Он мог бы найти множество более разумных решений, но вместо этого поступил совсем по-другому.

Повернувшись к водопаду, Лайон громко крикнул:

– Может, ты что-то потеряла, Оливия?!

В ответ – молчание. Она явно колебалась. «Оливия, позволь своему телу решать», – мысленно подсказал ей Лайон.

Наконец послышался ее голос:

– Оно… теперь у тебя? – Она явно нервничала.

– Оно проплывало мимо, направляясь к Гавру, но я поймал.

И снова молчание. Лайон затаил дыхание. Через несколько секунд спросил:

– Тебе оно нужно?

Он тоже ужасно нервничал. Очень многое зависело от ее ответа, и он не знал, что именно ему хотелось услышать.

Наконец она произнесла:

– Да, – послышался наконец голос Оливии.

Глава 20

Не сказав больше ни слова, Лайон направился к ней.

Он никогда не сомневался в правильности своих решений – такую привычку Лайон унаследовал от отца. Рожденная самоуверенностью, высокомерием и привилегированным положением привычка эта значительно окрепла за последние несколько лет и, в конце концов, превратилась в черту характера.

Лайон выплыл в бо́льшее озеро и внезапно, ошеломленный, остановился, увидев очертания ее обнаженного тела, скрытого завесой воды. Стоя с запрокинутой головой под струившимся по телу потоком, Оливия походила на мраморную статую, какими украшают фонтаны.

Когда-то он крепко прижимал ее к себе, но тогда на ней были слои муслина, а вот сейчас… Все прошедшие годы он думал, что для него не имело значения, как Оливия выглядит под одеждой. «Она могла бы иметь голову девушки, а тело носорога, и я все равно испытывал бы перед ней благоговейный трепет», – говорил он себе.

Однако у нее определенно было тело женщины. Сквозь потоки воды он видел смутные очертания ее фигуры в профиль. Небольшая вздернутая вверх грудь с розовой вершинкой… Тонкая талия, плавно переходящая в округлые белые ягодицы… И длинные стройные ноги.

Это зрелище было для него как удар молнии – мгновенно поразило, опалило огнем. Голова у него закружилась, и внезапно промелькнула мысль, что она вот-вот оторвется от тела… и улетит к кружившим в небе чайкам.

Лайон выскочил из воды на берег с мылом в руке, прежде чем Оливия успела его заметить. Увидев же его, она вздрогнула и замерла, глядя на его обнаженную фигуру. Какое-то время они молча таращились друг на друга – как Адам и Ева, впервые столкнувшиеся. Точно так же они смотрели друг на друга в бальном зале в первые мгновения их встречи.

– Никакой чешуи, – сказал Лайон. Только это он и сумел произнести.

Увидев обнаженного Лайона, Оливия лишилась дара речи. Да и что она могла сейчас сказать? У нее просто не было слов, ибо вид логики вступил в свои права. Прежде ей казалось, что обнаженные люди должны выглядеть уязвимыми и к тому же – довольно нелепыми. Однако Лайон без одежды выглядел так же естественно, как лев в собственной шкуре. И сейчас, стоя перед ней, он держался так же непринужденно, как в бальном зале или на палубе корабля.

Но с другой стороны… Пожалуй, в его поведении не было ничего странного. С его-то внешностью было бы глупо заботиться о благопристойности. Все его стройное мускулистое тело было полностью позолочено солнцем, но лицо, руки и ноги загорели сильнее, чем бедра и нижняя часть живота. И казалось, он весь был соткан из мускулов. Влажные рельефные мышцы груди, поблескивавшие на солнце, плавно перетекали в мощные плечи – такие широкие, что торс превращался в идеальное воплощение буквы V. Его стройные ноги также бугрились жгутами мышц, а на крепких ягодицах имелось по впадинке с каждой стороны; и если бы нужно было угадать их размер, то Оливия предположила бы, что эти соблазнительные впадинки – как раз с ее ладонь.

Она заметила на его теле несколько шрамов, причем один из них был явно от мушкетной пули, но особенно бросался в глаза его величественный жезл, восставший из гнезда темных завитков.

Охваченная неодолимым желанием, Оливия вдруг сказала себе: «Когда я сопротивлялась, это еще больше распаляло его. И вообще, не проще ли уступить жажде, терзающей нас обоих?»

Она знала, что Лайон находит ее прекрасной – это написано у него на лице, – но еще более захватывающей казалась решимость, которую она прочла в его глазах. Решимость примитивная и всесокрушающая. И было ясно: он вознамерился во что бы то ни стало овладеть ею. А она всем своим существом жаждала ему отдаться – и не важно, правильно это будет или нет.

– Может, помыть тебе спину, Оливия? – спросил Лайон. – Мне кажется, самой тебе это трудно сделать.

Она по-прежнему молчала, не отводя от него глаз; ей хотелось получше рассмотреть, как он выглядел обнаженным, и запечатлеть это в памяти навсегда.

Тут Лайон подошел к ней и стал позади нее. Тихонько вздохнув, Оливия закрыла глаза. Она чувствовала тепло его сильного тела, ощущала его набухшее возбужденное естество, упиравшееся в ягодицы. Сердце ее бешено колотилось, и она по-прежнему не произносила ни слова.

А Лайон, осторожно приподняв ее тяжелые влажные волосы, принялся легкими движениями пальцев намыливать ей шею и плечи.

Каждое его прикосновение порождало потоки волнующих ощущений, устремлявшихся к низу ее живота. Соски Оливии отвердели и напряглись, а все остальные части тела томно ныли, требуя к себе того же внимания, которое он уделял шее и плечам.

Тут Лайон набрал в ладонь воды и тонкой струйкой ополоснул ее шею. А затем обхватил руками ее талию, провел кончиком языка по нежному местечку у нее за ухом. После чего прижался горячими губами к впадинке возле ее горла, где лихорадочно бился пульс.

Из горла Оливии вырвался тихий стон, в котором прозвучала мольба, и Лайон понял это. Тотчас же отбросив все соображения осторожности, если они вообще у него имелись, он совершенно перестал сдерживать себя – и одному богу известно, что произошло с мылом и куда оно исчезло. Теперь Оливия чувствовала только его горячие мозолистые ладони, блуждавшие по ее влажному телу. Он все крепче прижимал ее к себе, а она то и дело выгибалась ему навстречу, как бы дразня его возбужденную плоть. Внезапно ладони Лайона легли на ее груди, и Оливия вздрогнула, почувствовав его горячее дыхание. Когда же он принялся теребить ее соски, из горла Оливии снова вырвался стон. Охваченная неистовым желанием, она в очередной раз крепко прижалась к нему, как бы побуждая к более решительным действиям.

И Лайон тотчас же приступил к этим действиям. Рука его стремительно спустилась к ее жаркой промежности, и пальцы решительно скользнули в лоно.

– Оливия, милая… – прошептал он ей на ухо внезапно охрипшим голосом.

Его пальцы еще глубже проникли в нее, поглаживая влажную пульсирующую сердцевину, и Оливия, задыхаясь, простонала:

– Лайон, о, Лайон, пожалуйста… прошу тебя… еще…

А он вдруг развернул ее лицом к себе и тут же впился поцелуем в ее губы. Оливия тотчас же прильнула к нему, обвивая руками шею, а он прижался к ней своим твердым жезлом, еще больше распаляя и ее, и себя.

Внезапно она прервала поцелуй и, чуть отстранившись, прохрипела:

– Пожалуйста, Лайон… Я хочу…

Возможно, она и сама не очень хорошо знала, чего именно хотела, но он-то точно знал. И знал, что она доверилась ему.

Чуть приподняв одной рукой ее ногу, Лайон стремительно вошел в нее и замер на несколько мгновений. После чего начал двигаться – все быстрее. А Оливия, обнимая его за шею, неотрывно смотрела ему в глаза, пока его веки не сомкнулись. Дыхание же Лайона участилось, и теперь из горла его то и дело вырывались хриплые стоны. Тут руки Оливии скользнули к его бедрам, и она принялась раз за разом привлекать его к себе резкими рывками, желая полнее ощущать каждый его выпад. А он вонзался в нее снова и снова, и сейчас только это имело значение – все остальное перестало для нее существовать. Но в какой-то момент она явственно ощутила напряжение, ставшее в конце концов невыносимым. А потом вдруг весь мир словно разлетелся на множество сверкающих осколков, и Оливия, погружаясь в неописуемое блаженство, содрогнулась всем телом, а из горла ее вырвался хриплый крик, который сама она услышала как будто откуда-то издалека.

Лайон крепко держал ее все это время, неуклонно стремясь к собственному освобождению, и дыхание его теперь было подобно урагану. А затем настала очередь Оливии крепко держать его, пока он, то и дело содрогаясь, возносился к вершинам блаженства. Крик же его был хриплым и почти болезненным.

И даже несколько минут спустя Оливии казалось, что она все еще слышит их с Лайоном голоса, эхом разносящиеся над водой.

Он сделал несколько глубоких вздохов, и Оливия с удовольствием наблюдала, как поднимались и опадали при этом его могучие плечи. Обнимая Лайона, она упивалась ощущением его горячего мускулистого тела.

Они стояли, по-прежнему крепко прижимаясь друг к другу, и Оливия, легонько поглаживая его по спине, то и дело говорила себе: «Думай же, думай… Ведь тебе очень многое необходимо обдумать».

Но в конце концов она поняла, что могла сейчас думать только одно: «Наконец-то, наконец-то, наконец-то…»

Лайон был ошеломлен произошедшим. Он чувствовал, что стал совершенно другим человеком – по-настоящему счастливым и невероятно добрым, исполненным любви ко всему человечеству. И все это из-за миниатюрной девушки, отличавшейся острым умом и зачастую – крайне агрессивной и непреклонной. Но – о чудо! – будучи обнаженной, она превращалась в дерзкую и непредсказуемую соблазнительницу, предававшуюся любви с неудержимой страстью. Какой восхитительный контраст!

Лайон надеялся, что не наставил ей синяков. Впрочем, он был почти уверен, что сам покроется синяками в тех местах, куда впивались пальцы Оливии. Эта мысль доставила ему удовлетворение. Как и ее пронзительный крик в тот момент, когда она вцепилась в него, испытывая наивысшее наслаждение.

– Ты прямо-таки сияешь, – с улыбкой сказала Оливия.

– Мне следовало бы печалиться. – Лайон тоже улыбнулся. – Ведь тебе так и не удалось помыться. И теперь уже не удастся, так как мы потеряли мыло.

– Значит, оно сейчас направилось в Гавр?

– Да, возможно. Если повезет с течением.

Оба улыбнулись и посмотрели на маленькое озерцо чуть поодаль.

И тут Лайон – словно в него вдруг бес вселился – ткнул коленом в округлую попку Оливии. Она вскрикнула и, размахивая руками, свалилась в озеро и скрылась под водой. Вынырнув на поверхность, она откинула с лица волосы, залепившие ей глаза, и, сверкнув взглядом, закричала:

– Чудовище! Негодник! Негодяй! – В следующее мгновение лицо ее преобразилось, и она с улыбкой воскликнула: – О-ох, Лайон, это восхитительно!

Он рассмеялся, а Оливия принялась резвиться, наслаждаясь купанием. Ее ноги смутно серебрились в прозрачной воде, а заострившиеся розовые соски соблазнительно подпрыгивали над самой поверхностью.

Тут Лайон бросился в озеро и нырнул, увлекая за собой Оливию. Через несколько секунд они одновременно вынырнули на поверхность.

– Я рыбак и хочу овладеть русалкой! – прорычал он.

– Нет, никогда! – воскликнула Оливия и, оттолкнувшись пятками от дна с удивительной силой, стремительно, словно выдра, поплыла прочь.

Лайон рванулся за ней. Она вскрикнула и ловко увернулась от него; и постоянно ускользала точно шелки[23]. Но им обоим было ясно: победителем должен стать Лайон – и вовсе не потому, что плавал быстрее, а потому, что Оливия сама этого хотела.

Не прошло и пяти минут, как он оказался перед ней и, обнимая, привлек к себе, сковав кольцом своих рук словно железным обручем. Оливию тотчас же охватила слабость – и сильнейшее желание, усиливавшееся с каждым мгновением. Ее соски терлись о твердокаменную грудь Лайона, и она с трудом удерживалась от стона.

– Я поймал тебя, – заявил он, констатируя совершенно очевидный факт.

– Выходит, что так. Но обращайтесь со мной учтиво, любезный сэр.

– И не мечтай, – пробормотал он.

– Наверное, мы сможем… прийти к соглашению по поводу моего освобождения. – Руки Оливии скользнули под воду, и пальцы коснулись возбужденной мужской плоти.

Лайон вздрогнул – и замер на мгновение. После чего с улыбкой проговорил:

– Вижу, ты обнаружила мой гарпун.

– Похоже, что так, – прошептала Оливия.

– И что ты собираешься с ним делать?

– Ну… возможно, вот это…

Сомкнув пальцы вокруг его набухшего естества, она явно собралась еще что-то добавить, но не успела: протяжно застонав, Лайон пробормотал:

– Превосходное… предложение. – Похоже было, что он едва дышал.

И тут вдруг все происходящее представилось Оливии чрезвычайно значительным и полным смысла – и шум водопада, и прерывистое дыхание Лайона… и все, что их окружало в этом райском уголке.

А потом губы их слились в поцелуях – вначале лениво-томных, а затем – все более страстных и неистовых, исполненных неудержимого желания, владевшего ими с самого начала; казалось, что желание это им никогда не удастся полностью удовлетворить.

– О боже… Лив, пожалуйста, не останавливайся, – прохрипел Лайон и снова впился поцелуем в ее губы.

А затем, когда она принялась покрывать поцелуями его шею, он чуть приподнял ее, обхватив ладонями ягодицы, и стремительно вошел в нее. Оливия протяжно застонала и воскликнула:

– Боже мой, Лайон!..

Она обвила его ногами, и он тотчас же начал двигаться, сначала очень медленно, как бы мучая и ее, и себя, а затем…

Через несколько минут он содрогнулся и прохрипел:

– Лив, Лив! О боже, Лив!..

В следующее мгновение их крики эхом прокатились среди скал, а вода вокруг них забурлила.

Безо всяких усилий подхватив на руки Оливию, все еще обвивавшую его ногами, Лайон вынес ее на берег, уложил на одеяло и тотчас же растянулся с ней рядом.

Так они и лежали какое-то время, счастливые и удовлетворенные. Оливия машинально водила ладонью по его телу. Когда же обвела пальцем тот круглый шрам, в котором сразу распознала рану от мушкетной пули, невольно вздрогнула. Кто-то стрелял в Лайона! Но он выжил. Ей казалось, она знала, почему в него стреляли, и знала, как это случилось. Но даже если она ошибалась… Не имеет значения! Потому что скоро она все выяснит. Просто расспросит его.

– Лайон, можно мне кое в чем признаться?.. – пробормотала Оливия.

– Да, конечно.

– Мне хочется укусить тебя.

– Укусить? Что же я такого сделал? Чем заслужил столь дурное обращение?

– Ну… у тебя такой приятный загар… Кожа – как поджаренный хлеб или бисквит. Я слегка кусну.

– Хорошо, разрешаю.

– Значит, это не противоречит правилам?

– О, на сей счет не имеется никаких официальных предписаний, если тебя это интересует. В любовной игре дозволено абсолютно все. Все, что подсказывает нам воображение.

– В самом деле?

– Да, не сомневайся.

– Ты не шутишь?

– Может быть, странно, но в данный момент – нет. Я слишком пресыщен, чтобы что-либо выдумывать.

– Знаешь, мне понравилось все, что мы делали до сих пор.

– Боже милостивый! Мне тоже… – Лайон лениво потянулся, точно наевшийся сливок кот.

Оливия чуть приподнялась и осторожно куснула его в грудь.

– Очень мило… – пробормотал он с улыбкой и тут же зевнул.

– Лайон, ты прекрасен…

– Тихо, милая. – Он снова зевнул. Уже засыпая, Лайон крепко обнял любимую, прижимая к себе. Обнял так, словно хотел взять ее с собой в свои сновидения.

Через несколько минут оба уже крепко спали.

Оливия проснулась, когда солнце, проделавшее уже значительный путь по небу, начало припекать своими жаркими лучами обнаженный живот.

Раскрыв глаза, она повернула голову – и сердце замерло. Ах, он действительно был здесь! Эти его неповторимые глаза и лицо, чуть покрывшееся щетиной… И он ласково смотрел на нее. Смотрел так же, как тогда, в книжной лавке Тингла.

– Который час? – спросила она, улыбнувшись.

– Разве это имеет значение? – спросил он с искренним удивлением. И в голосе его прозвучала приятная хрипотца.

– Пожалуй, нет, не имеет, – ответила она, с удовольствием потянувшись, закинув ногу ему на бедра.

Лайон посмотрел на нее почти с благоговейным трепетом. И пробормотал:

– Оказывается, у тебя такие… густые и своенравные волосы…

– Что?! – Оливия вскинула руки к волосам.

– Такие пышные, длинные и взлохмаченные… И так неистово торчат во все стороны. Ты могла бы гордо распускать их в бою, приводя в ужас врагов.

– Замолчи! – Оливия рассмеялась и старательно пригладила волосы. А тело ее ныло и саднило во многих местах. Но теперь…

Ох, появилось какое-то новое и еще незнакомое ей ощущение, которое…

Она вдруг громко рассмеялась – рассмеялась по-настоящему. Она не смеялась так с тех самых пор…

– Но у тебя прекрасные волосы, правда-правда. Очень привлекательные. Мягкие и… Как хорошо, что ты отрастила такие волосы.

Оливия снова рассмеялась.

– И это говорит мужчина, у которого на лице гораздо больше волос, чем необходимо! А косичка на затылке?! Как будто ты пират.

Уже во второй раз она в шутку назвала его пиратом – и во второй раз в глазах его что-то промелькнуло.

В следующее мгновение Лайон откатился от нее и улегся на спину, закинув руки за голову. Он задумчиво смотрел в небо, а она…

Оливия точно знала: Лайон что-то скрывает от нее. Скрывает что-то тяготившее его совесть. И ей казалось, что она знает, в чем дело.

– Ты хочешь, чтобы я побрился? – нарушил он молчание.

– А ты это сделаешь?

– Конечно. Скажи, чего еще тебе хочется, и все будет исполнено.

– Ну… тогда удиви меня.

– А разве я не делаю этого постоянно? – Чуть приподнявшись, он склонился над ней и легонько коснулся языком ее соска. Затем осторожно прикусил. – Подойдет для начала?

– Боже милостивый… – со стоном прошептала Оливия, когда по телу прокатилась волна обжигающего удовольствия.

А Лайон принялся целовать ее грудь, то и дело покусывая сосок. При этом он одновременно ласкал, поглаживая ее другую грудь.

Снова застонав, Оливия выгнулась навстречу его руке. А он вдруг стал покрывать поцелуями ее живот, после чего, немного раздвинув ноги Оливии, проник языком в ее жаркое лоно.

Оливия вскрикнула и снова выгнулась ему навстречу, упиваясь этими новыми для нее чудесными ощущениями – почти мучительными.

– Лайон… О боже!.. О боже!.. – воскликнула она задыхаясь.

Когда же она, содрогнувшись всем телом, выкрикнула его имя, вцепившись ему в волосы, ей почудилось, будто она вот-вот разлетится на тысячи осколков, взорвавшись от наслаждения.

Оливия все еще содрогалась, когда он, приподняв слегка ее бедра, стремительно вошел в нее. И на сей раз он двигался очень медленно, наслаждаясь каждым мгновением соития.

А она пристально смотрела в его глаза, сверкавшие ослепительной синевой. Наконец глаза его закрылись, и он, с хриплым криком содрогнувшись, вознесся к вершинам блаженства.

Глава 21

А потом они долго смотрели друг на друга в крайнем удивлении. Оба были ошеломлены произошедшим, и теперь им окончательно стало ясно: это желание значительно сильнее их. И оно бесконечно возрастало, становилось все более яростным и неистовым.

– А знаешь, Лайон… – пробормотала Оливия, уткнувшись лицом ему в плечо.

Он приподнял голову, уловив неуверенность в ее голосе. И сразу насторожился.

– Лайон, скажи честно: ты и есть Кот, тот самый Le Chat?

Он замер на мгновение. Потом отстранился и улегся на бок, глядя на нее с восхищением. «Как ты догадалась?» – читалось в его глазах.

– Почему ты спрашиваешь? – спросил он почти шепотом.

– Проще было бы ответить «да». Или «нет». Не так ли, Лайон?

Он внимательно посмотрел на нее, пытаясь прочесть ее мысли. Но она, наверное, была сейчас пресыщена плотскими удовольствиями, и только это отражалось на ее лице.

С облегчением вздохнув, Лайон перекатился на спину и уставился в небо.

Оливия же задумалась… Конечно, она могла бы сказать сейчас, что пошутила, что она вовсе не считает Лайона тем ужасным пиратом. Она могла бы освободить его от необходимости отвечать на ее вопрос, и тогда бы ей не пришлось нести тяжкий груз осведомленности. Но Лайон, судя по всему, не намерен отмалчиваться – просто собирается с мыслями. А ей не хотелось отступать – хотелось узнать правду. И она терпеливо ждала ответа.

Наконец, сделав глубокий вдох и раздумывая, с чего начать, Лайон заговорил:

– Года четыре назад… совершенно случайно… в общем, мне удалось раздобыть очень важные секретные сведения. Я разговорился с пьяным матросом в портовой таверне и узнал кое-что о незаконной торговле рабами. У людей, занимавшихся ею, имелся флот из пяти кораблей.

Услышав о невольничьих судах, Оливия невольно вздрогнула. Почувствовав это, Лайон сжал ее руку, как бы пытаясь успокоить. И вновь заговорил:

– Они совершили уже множество рейдов, успешно нарушая закон, подкупая людей, облеченных властью, и постоянно богатея. Мое собственное состояние – в качестве торговца я взял себе другое имя – быстро увеличивалось, а моя репутация крепла. Как-то раз ко мне даже обратились с просьбой финансировать эту отвратительную деятельность. Разумеется, я отверг подобное предложение, но крайне дипломатично… А потом…

Он еще крепче сжал руку Оливии.

– Я всегда считал работорговлю совершенно недопустимой, поэтому потихоньку собрал команду – преданных мне людей. Под покровом ночи мы захватывали корабли работорговцев, забирали груз, а матросов сажали в шлюпки и отпускали в море. Сами же корабли…

– Вы разбивали в щепки, – прошептала Оливия.

Лайон утвердительно кивнул.

– Да, верно. Это лишало работорговцев не только прибыли, но и всякой возможности возобновить свою преступную деятельность. Кроме того, мы таким образом отпугивали тех, кто, возможно, желал бы торговать рабами в европейских водах.

– Но вы же… – в ужасе произнесла Оливия. – Захватывая корабли, пользовались саблями, пистолетами и ружьями. А забирая груз, вы просто крали его. Наверное, и в шлюпки загоняли людей, угрожая оружием…

– Совершенно верно, – ответил Лайон. – Кроме того, мы были в масках. И в случае необходимости пускали в ход сабли, ружья и пистолеты. – Он помолчал и тихо добавил: – Обычно это было необходимо.

И тут Лайон, как ни странно, улыбнулся. Улыбнулся едва заметно, одним лишь уголком рта. Но эта его улыбка почему-то взволновала Оливию – взволновала настолько, что у нее даже дыхание перехватило.

– Я знаю, это было безумие, – в задумчивости продолжал Лайон. – Но именно этого я тогда хотел. Я был в бешенстве и искал выход своему гневу. И таким вот способом использовал его, чтобы вершить правосудие. Поверь, это принесло мне огромное удовлетворение.

Оливия молчала, не зная, что сказать. Было ясно: Лайон стал на опасный путь и рисковал своей жизнью – снова и снова. Но, с другой стороны… Он ведь завоевывал почетный приз Суссекса за меткую стрельбу три года подряд. А тот факт, что он все еще жив, свидетельствовал о его здравомыслии и ловкости. Кроме того, он всегда был прекрасным стратегом и все планировал заблаговременно. Но странное дело: хоть раньше Лайон и придерживался всевозможных правил; ей всегда казалось, что он рожден для того, чтобы устанавливать свои собственные. Впервые он сделал это на балу, когда украл вальс у Камберсмита. И выходит, что именно она толкнула его на этот путь. При мысли об этом губы ее тронула улыбка.

Но как же относиться к его откровениям? Впрочем, в глубине души Оливия прекрасно это знала.

Радостно просияв, она спросила:

– И до сих пор никто про это не узнал?

– Торговцам в Европе я известен под другим именем. Известен как коммерсант, всегда заключающий выгодные сделки. Но при этом человек честный и надежный, помогающий другим добиться процветания. Кроме того, я известен как приятный собеседник и искусный танцор с изысканными манерами, пользующийся успехом у женщин. И еще – желанный гость на званых обедах по всему континенту. – Лайон улыбнулся и снова сжал руку Оливии. – Только двое мужчин и одна женщина все же заподозрили правду и едва не приперли меня к стенке. Теперь двое из тех, кто знает мое настоящее имя, поженились. Это граф Ардмей и моя сестра Вайолет. А третий обязан мне жизнью.

– Вайолет?! – изумилась Оливия.

– Да, она. Мало кто представляет, на что способна моя сестрица. А из моей нынешней команды только Дигби и мой первый помощник знают, кто я такой на самом деле.

Оливия ненадолго задумалась, потом пробормотала:

– Ты сказал, что было пять кораблей, однако же… говорили, что Кот уничтожил гораздо больше…

– Это был не я. Видишь ли, один пират решил выдать себя за Кота, захватил несколько кораблей, чем вызвал настоящую панику среди судовладельцев. Этот пират – сущий головорез, и я не имел с ним ничего общего. И знаешь… Возможно, это кажется неправдоподобным, но моя сестра застрелила его, спасая своего мужа.

– Вайолет застрелила пирата? Настоящего пирата?! – воскликнула Оливия, ошеломленная рассказом Лайона.

Он взглянул на нее с улыбкой и тихо сказал:

– Об этом как-нибудь в другой раз. Пока что могу только заметить: все обычно недооценивают мою сестру. Как бы то ни было, все мы должны пробивать свой собственный путь в жизни. Но некоторым из нас приходится добиваться признания, прилагая гораздо больше усилий, чем другим. И если нам повезет, то мы находим того, кто хорошо понимает нас и принимает такими, какие мы есть. Ты понимаешь, о чем я?..

Оливия молча кивнула. Ведь именно так и было в их с Лайоном случае. Но такое в жизни случалось крайне редко. Оливия всегда спрашивала себя, достойна ли она, чтобы ее любили так беззаветно, как любил он. Теперь же она поняла, что Лайон просто не мог ее не любить, потому что нуждался в ней.

Какое-то время они лежали в молчании. Она осторожно провела пальцем по белому шраму от мушкетной пули у него на животе. Затем прижалась к шраму губами.

– В сущности, я убедился, что люди обычно видят то, что хотят видеть, и именно это все определяет, – проговорил, наконец, Лайон. – Все считали меня торговцем, и никому в голову не приходило, что я мог быть кем-то другим. Поскольку же Редмонды еще не владеют всем миром, то никто ни разу меня не опознал. Конечно, я старался соблюдать осторожность. И знаешь, все, чему я когда-либо учился – от стрельбы и фехтования до коммерции, – очень мне потом пригодилось, – добавил он с лукавой улыбкой.

Оливия с минуту обдумывала его слова. Потом пробормотала:

– Значит, все свои дома и все прочее…

– Мы забирали груз с их кораблей, предназначенный для покупки рабов, и отделывались от него, продавая и обменивая товары так, чтобы невозможно было проследить их происхождение. Из вырученных денег я платил своей команде, причем платил очень щедро. После этого приобретал законные товары, а также вкладывал деньги в кое-какие рискованные предприятия. Все делалось честно и открыто, как положено. А то, что оставалось, я анонимно жертвовал таким людям, как мистер Уилберфорс и другие, преданные делу искоренения рабства и совершенствования законодательства.

Оливия замерла, глядя на Лайона с восхищением. Ах как же она была рада, что он делал все это! И была бесконечно счастлива, что он остался жив.

– А теперь?.. – тихо спросила она.

– А теперь я покончил с этим. Я продаю «Оливию» моему первому помощнику. И мы с моей командой… пойдем отныне разными путями. Сомневаюсь, что когда-нибудь снова увижу кого-либо из этих людей.

Оливия приподнялась на локте, чтобы получше видеть его лицо.

Они вновь какое-то время молчали. Оливии не давал покоя один очень важный вопрос. Она была почти уверена, что и так знает ответ, но хотелось услышать его из уст Лайона.

– Почему ты делал все это? – прошептала она.

С минуту он молчал, затем с горькой усмешкой проговорил:

– Потому что так хотела бы сделать ты, но не могла.

Он произнес эти слова с таким видом, словно изрекал непреложную истину. Точно так же звучали другие его слова, произнесенные в ту ночь, когда он исчез. «А что, если лучше всего я умею любить тебя?»

Что ж, это он действительно делал блестяще. Он исчез, но доказал свою любовь. При мысли об этом у Оливии перехватило горло.

Она видела сейчас свое отражение в его глазах. Именно так они с Лайоном и смотрели на мир все эти годы – глазами друг друга.

– Лайон, спасибо тебе. Огромное спасибо. – Она произнесла эти слова со всей страстью, хриплым от волнения голосом. И к глазам ее подступили слезы.

Вновь наступила тишина. Спокойная и умиротворяющая. Они оба хранили молчание, воздавая хвалу любви, и любые слова в эту минуту показались бы кощунственными.

Ужасно не хотелось снова облачаться в одежду, но все же пришлось: пора было возвращаться. Однако Оливия не стала обуваться – несла свои туфли в руке.

Затем Лайон забавы ради нес ее на спине вверх по холму до самых ворот.

– Вперед, Бенедикт! Быстрее, быстрее! – весело погоняла его Оливия.

– Совсем не это я говорил своему коню, когда скакал на нем, – с возмущением воскликнул Лайон, заставив ее рассмеяться.

А дома она вознаградила его за труды, угощая дольками апельсина. Когда солнце уже клонилось к закату, они пообедали хлебом с сыром и рыбой, запивая все это вином. Вскоре их начало клонить в сон, и они, сытые и довольные, улеглись рядышком на кремовом парчовом диване. Беседа плавно переходила от темы к теме, Оливия рассказала о своем кузене, который стал в городке новым священником, а также о той шумихе, которую он вызвал. Рассказала и об избавлении Колина от виселицы. А потом – о Женевьеве и герцоге. Лайон же поведал о некоторых из своих странствий, опуская все жестокие сцены и оставляя только забавные. А Оливия, слушая его, то и дело вспоминала о том, что все это она уже переживала когда-то… Сейчас они снова обходили вопросы, которые необходимо было обсудить, снова избегали трудных тем. И время их, как и тогда, было строго ограничено – снова мрачной угрозой над ними нависла свадьба. Только на сей раз речь шла о ее собственной свадьбе.

– А каким образом тебе удалось завладеть сахарной плантацией в Луизиане?

– Я купил ее у человека, который по уши увяз в карточных долгах. Естественно, она досталась мне по дешевке.

– И ты там был? Как там, в Луизиане?

– Душно. Влажно. Много зелени. Прекрасная таинственная страна. Дикий, малоосвоенный край. Совсем непохожий на Суссекс. Знаешь, там масса аллигаторов, но совсем нет крокодилов.

– Ты катался на них верхом?

– Естественно. У меня полная конюшня аллигаторов. Все названы в твою честь.

Оливия рассмеялась.

– Не ты ли организовал также и сочинение этой ужасной песни? Ну… точно так же, как провернул махинацию с модистками…

– Я хотел бы приписать себе эту заслугу, но будем считать это подарком судьбы. Разве я не говорил тебе, что однажды стану легендой?

– И правда, говорил. Песня действительно ужасная, но Роулендсон все-таки правильно кое-что изобразил…

– Что именно?

Оливия провела ладонью по его ноге, едва не касаясь мужского естества. Возможно, это выглядело довольно развязно, но в данный момент этот поступок казался ей вполне естественным.

– У тебя очень крепкие и красивые ноги, – пояснила она.

Лайон подался вперед и припал к ее губам нежным поцелуем – настолько продолжительным, что невольно казалось, будто впереди у них еще долгие годы совместной жизни.

– Я помню время, когда мог прикасаться к тебе только здесь, – прошептал он, медленно проводя пальцем по вырезу ее платья. – И вот здесь…

Тут Лайон потянул за подол ее платья, и Оливия подняла вверх руки, чтобы он мог стащить его с нее. Когда же она оказалась полностью обнаженной, он усадил ее к себе на колени, и она тотчас же обвила руками его шею.

– И я мечтал коснуться тебя вот так, – прошептал Лайон, осторожно раздвигая ей ноги. – И вот так. – Он провел ладонью по ее животу и обхватил пальцами грудь.

В следующее мгновение их губы слились в страстном поцелуе. Когда же пальцы его, пробежавшись по ее бедру, скользнули в гущу влажных завитков, Оливия прервала поцелуй и, задыхаясь, прохрипела:

– Быстрее, быстрее, Лайон! О боже, пожалуйста!..

Он тотчас же выполнил ее просьбу, и пальцы скользнули в лоно. Минуту спустя она уже содрогалась в конвульсиях. А затем крепко прижалась к нему, и какое-то время они лежали с закрытыми глазами.

Внезапно Лайон резко приподнялся и, подхватив Оливию на руки, отнес к себе в спальню, где осторожно опустил на кровать. Затем быстро разделся, улегся с ней рядом и заключил в объятия. Оливия, улыбнувшись, что-то пробормотала в полусне. Он прошептал ей на ухо:

– Я никогда не перестану желать тебя.

Но она в этот момент уже спала. А Лайон, держа спящую Оливию Эверси в объятиях, думал о том, что именно этого он и хотел всю жизнь.

Проснувшись следующим утром, Оливия перехватила устремленный на нее взгляд ярко-синих глаз. И почувствовала, как руки Лайона ласкают груди. Обхватив ногами его бедра, она тихо застонала, и он тотчас вошел в нее. Она с жадностью приняла его в себя и впилась пальцами ему в плечи, когда он подводил их обоих к экстазу.

А потом они пили черный кофе, а затем отправились в свое убежище среди скал, где полностью разделись безо всякого стеснения и бросились в воду. После чего неспешно плавали по озеру, время от времени встречаясь для очередного поцелуя.

Они в это утро встали на рассвете, поэтому оба слегка утомились. Но это была приятная усталость, не требующая разговоров.

Немного подремав на берегу, они быстро оделись и, держась за руки, вскарабкались по крутой тропинке, выбираясь к морскому берегу.

Внезапно Лайон остановился и замер в неподвижности. Потом выпустил руку Оливии и поднес ладонь ко лбу, затеняя от солнца глаза.

– Это «Оливия», – пробормотал он со вздохом.

Она проследила за его взглядом. Сам корабль едва виднелся на горизонте, но его мачты и паруса четко вырисовывались на фоне безоблачного голубого неба.

– Тебе пора упаковать свой саквояж, – добавил Лайон каким-то странным голосом – чуть хрипловатым и абсолютно безучастным. И выражение его лица было таким же безучастным.

Оливия внимательно посмотрела на него. Он отвел взгляд, и она в тревоге прошептала:

– Лайон… что с тобой?

Он долго молчал. И у нее болезненно сжалось сердце.

– Я не вернусь вместе с тобой в Англию, – произнес он наконец.

Эти слова ошеломили Оливию.

– Но… почему? – пролепетала она.

Лайон пристально посмотрел на нее и тихо проговорил:

– Я жаждал этого, Оливия. И ты – тоже. Сейчас я знаю все, что мне необходимо было знать, чтобы продолжать жить. А ты?

«Проклятье! – мысленно воскликнула Оливия. – Черт бы его побрал, этого Лайона!»

Тяжело вздохнув, она ответила:

– Я знаю одно: все мои родственники собираются приехать в Пеннироял-Грин. И еще я знаю, что у меня огромное приданое и я должна выйти замуж… меньше чем через две недели. Мои родные будут в шоке, если этого не произойдет, – добавила она в отчаянии.

– Что ж, раз у тебя огромное приданое, ты просто обязана выйти замуж, не правда ли? Ведь незамужним женщинам дозволено иметь только два костюма для верховой езды. Кроме того… Наверное, не следует разочаровывать автора безвкусных баллад.

– Лайон, мне не нравится, когда ты так язвишь.

– Зато мне нравится, когда ты употребляешь такие слова как «язвить».

Оливия невольно улыбнулась. Но улыбка ее тут же погасла – она снова взглянула на неотвратимо приближавшийся корабль и подумала о своей неотвратимо приближавшейся свадьбе.

Какое-то время они с Лайоном молча смотрели друг другу в глаза. Внезапно он протянул руку и с легкой улыбкой заправил ей за ухо прядь выбившихся черных волос. Потом спросил:

– Ты его любишь, Оливия?

Сердце ее снова болезненно сжалось. Она понимала, что слишком долго медлит с ответом, но ей хотелось найти самые правильные, самые точные слова.

– Возможно, со временем я смогла бы его полюбить, – ответила она наконец.

– Другими словами… нет. Ты его не любишь. Но ведь это будет легко, не так ли? Я имею в виду – жить с Ланздауном. И этот твой брак осчастливит всех, кто тебя окружает, верно?

Оливия пристально вглядывалась в лицо Лайона, пытаясь прочесть его мысли. Но лицо его оставалось все таким же непроницаемым.

– Не знаю, как может мне быть легко без тебя, – ответила она наконец прерывающимся голосом.

Лайон с облегчением вздохнул. А затем привлек ее к себе и, уткнувшись лицом ей в шею, крепко обнял. А она вцепилась в него так, словно ее бросили в море, а он был единственным рифом, выступавшим из воды. Сердце же ее колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

И еще ей казалось, что их с Лайоном сердца бились в унисон. Впрочем, наверное, так и было. Потому что они, сжимая друг друга в объятиях, безотчетно стремились стать одним существом, стремились слиться воедино, раствориться один в другом.

– Я никогда, никогда не забуду время, которое провел здесь с тобой, – прошептал Лайон. – Я буду бережно хранить и лелеять воспоминания о нем всю оставшуюся жизнь.

Оливия тут же вздрогнула и на мгновение замерла. Эти его слова очень походили на прощание. Она отстранилась и отступила на шаг, молча уставившись на Лайона. Но выражение его лица и на сей раз ничего не прояснило. И он при этом упорно молчал.

И тут ее растерянность сменилась неистовой яростью: она, казалось, хотела что-то закричать, но Лайон, опередив ее, тихо проговорил:

– Отправляйся на корабль и возвращайся домой. А что касается того, как ты поступишь в дальнейшем… Ты сделаешь то, что посчитаешь правильным. Ведь ты неоднократно говорила, что не любишь, когда тебе указывают, что делать. Ты должна сама все решить.

И тут Оливия вновь почувствовала себя той обиженной девочкой, которая однажды швырнула Лайону пару изумительных лайковых перчаток и убежала. Хотя в тот момент ей больше всего на свете хотелось остаться с ним навсегда. Она и сейчас хотела того же. Но при этом хотела, чтобы все стало ясно и просто – прямо сейчас.

Но Лайон не давал ей прямого ответа, и она временами ненавидела его за то, что он всегда опережал ее на шаг-другой, вечно вынуждая бежать за ним вдогонку.

«А что, если лучше всего я умею любить тебя?» – сказал он ей в ту ночь, когда покинул Пеннироял-Грин. Но тогда он ее любил. А здесь, в Кадисе, он вовсе не говорил, что все еще ее любит. Хотя, должно быть, все-таки любил ее.

И, как ни странно, именно мысль о том, что Лайон по-прежнему ее любил, заставила Оливию повернуться к нему спиной и отправиться упаковать свои вещи.

Она больше не разговаривала с ним до тех пор, пока они снова не спустились на берег и его матросы не погрузили ее саквояж в одну из шлюпок.

– Это не игра, Лайон. Пожалуйста… прошу тебя, скажи мне, что ты собираешься делать, – проговорила она наконец.

– Будь верна себе, Оливия, – сказал он вместо ответа. После чего развернулся и зашагал к дому.

Отдалившись от нее шагов на пятьдесят, он остановился и, снова повернувшись, молча посмотрел на нее – как будто отпускал на волю пойманную птицу, побуждая ее лететь к своей стае.

Страшная тоска охватила Оливию. Она тихо всхлипнула, а затем очертания фигуры Лайона стали расплываться перед глазами – их наполнили жгучие слезы.

Но Лайон не шелохнулся – стоял все так же, широко расставив ноги. Ветер раздувал его рубашку и трепал волосы. Он был сейчас необыкновенно прекрасен, однако же…

Что ж, если он позволял ей уйти, то она тоже могла его отпустить.

Оливия развернулась столь стремительно, что юбки, взметнувшись, хлестнули ее по ногам – словно в наказание.

И она шла не оглядываясь.

Стоя все так же неподвижно, Лайон наблюдал, как его матросы усаживали Оливию в шлюпку. И, глядя на нее, изящную и гордую, он чувствовал, как сердце наполняется болью. А шлюпка уносила Оливию все дальше, и ее фигурка становится все меньше и меньше.

Наконец она поднялась на корабль, на этот проклятый корабль!

И ни разу не оглянулась.

Ах, она точно знала, как его наказать.

Лайон со стоном упал на песчаный берег и обхватил голову руками.

Но это была хорошо обдуманная игра, и он обещал Творцу, что если она окупится, то это будет последняя игра в его жизни.

Потому что теперь он твердо знал то, что хотел узнать. Он знал, что мог бы последовать за ней на край света, но не собирался этого делать.

И он теперь убедился: она его все-таки любит.

Однако он не собирался подводить ее к этому заключению, потому что хотел, чтобы она боролась за него, чтобы выбрала его сознательно. Ради него – и ради себя самой.

Глава 22

Вернувшись из Плимута, Оливия обнаружила множество родственников, заполонивших Эверси-Хаус подобно птицам, сновавшим в ветвях деревьев.

– Ты вся прямо-таки светишься, Оливия, – говорила ей тетушка Паулина. – Может, беседы об аболиционизме так на тебя подействовали? Или же воды в Плимуте обладают целительными свойствами? Дорогой, нам, наверное, тоже следует туда съездить, – добавила тетушка, повернувшись к дядюшке Филлипсу. – Посмотри, как прекрасно Оливия выглядит!

– Она же выходит замуж, Паулина. Все невесты обычно прекрасны, – пробурчал в ответ дядя, не отрываясь от газеты. – Не думаю, что Плимут сможет помочь тебе.

– В конце концов… брак есть брак, моя дорогая, – благодушно заметила Паулина, указывая на своего мужа.

– Далеко не все невесты красивы, – вмешалась тетушка Араминта, сестра отца. – Вы, должно быть, видели девчонку Уолтемов, которая венчалась в нашей церкви. У нее была маленькая бородка, вот тут… – Тетушка указала на свой подбородок и подошла к Оливии, чтобы поцеловать. После чего направилась к выходу с явным намерением раскритиковать сад.

– Здесь тетушек больше, чем на пикнике, – прошептал сестре Йан, внезапно возникший с ней рядом.

– Да уж… – со вздохом пробормотала Оливия.

– Но они по крайней мере не распевают «Легенду о Лай…»

– Не смей об этом говорить! – перебила Оливия и стремительно вышла из комнаты, оставив всех родственников в недоумении. И даже Йан в изумлении заморгал.

– Ох уж эти невесты! – воскликнули в унисон обе тетушки.

– Нужно как можно скорее венчать их, – продолжила одна из них. – Чем больше времени проходит между помолвкой и свадьбой, тем раздражительнее они становятся.

– Мы поженились сразу же, без промедления, – заметил дядюшка Филлипс. – Но это ничуть не смягчило твой нрав.

Паулина ахнула и шутливо шлепнула мужа по руке.

«…Вот так жизнь снова втиснула меня в узкие рамки», – со вздохом подумала Оливия. Она уже почти поверила, что Кадис ей просто приснился. И, конечно же, приснилось все то, что там якобы происходило. Но у нее все еще сохранялись бледные синяки в тех местах, где пальцы Лайона впивались в ее тело, когда они с ним самозабвенно предавались любовным утехам. Как дикие звери в брачный период…

Оливия со вздохом закрыла глаза – жгучее желание охватило ее при одном лишь воспоминании об этом.

Нет, это вовсе не было сном. Ведь она действительно вернулась с неким подобием золотистого оттенка на лице, потому что целый день провела на солнце без шляпки. Но она помнила, что Лайон сказал ей: «Люди видят то, что им хочется видеть». И поэтому, глядя на нее, никто не мог догадаться, что она неистово занималась любовью с пропавшим пять лет назад Лайоном Редмондом.

«Ты сделаешь то, что посчитаешь правильным». Черт побери, что означали эти его слова?! И означали ли они вообще что-нибудь?

«Я не вернусь вместе с тобой в Англию».

Но ее жизнь здесь – здесь ее близкие и все, что ей дорого. Кроме него…

«Будь верна себе, Оливия». Именно так он сказал ей на прощание. Но не сказал, что любит ее, хотя, безусловно, любит – она чувствовала это. И она точно знала: они с Лайоном просто созданы друг для друга. Но если любит, то почему же так легко отпустил?

– Мама, как ты думаешь, тетя Паулина и дядя Филлипс влюблены друг в друга?

Оливия хотела задать матери совершенно другой вопрос, но нужно было подвести ее к этому так, чтобы не слишком встревожить.

Мать оторвала взгляд от меню свадебного завтрака, которое внимательно изучала, и с удивлением воззрилась на Оливию.

– Не знаю, влюблены ли они, но я уверена, что они любят друг друга. – Мать едва заметно улыбнулась. – Видишь ли, существуют разные виды любви.

Оливия кивнула и со вздохом уселась.

– Может, лимонные кексы с тмином? – с беспокойством спросила мать. – Или лучше пирог? Я имею в виду торжественный завтрак…

– Лимонные кексы вполне подойдут. – Оливия сомневалась, что вообще сможет есть.

– Прекрасно! – Мать сделала пометку в меню.

– Мама, скажи, ты была влюблена в папу, когда выходила за него замуж?

– О господи! Ну да, конечно… я была влюблена. – Было понятно, что мать сказала правду, потому что в глазах ее появилось мечтательное выражение и все лицо словно озарилось внутренним светом.

У Оливии стало радостно на сердце, и она спросила:

– Он был очень красивым в молодости?

– Ах, дорогая, видела бы ты его, когда он был юношей… Твой отец скакал на лошади с бешеной скоростью, рискуя свернуть себе шею. Но все знали его как блестящего наездника, и смотреть на него было сплошным удовольствием. Захватывающее зрелище для юной девушки, должна признаться. Стоило мне услышать топот копыт – и мое сердце едва не выскакивало из груди, потому что я знала: это он. И до сих пор при топоте копыт у меня замирает сердце, хотя твой папа давно уже не носится на лошади…

– Колин обычно тоже летал бешеным галопом, – с улыбкой сказала Оливия. – До встречи с Мэдлин…

Тут мать вдруг замерла на мгновение, потом порывисто встала, подошла к окну и выглянула наружу. Возможно представляя, как молодой Джейкоб Эверси скачет галопом по лужайке… Какое-то время она молчала, затем проговорила:

– Но не думай, что любовь с годами не подвергается испытаниям. Как-то раз – мы тогда уже поженились – твой отец отправился в море на некоторое время… Впрочем, он плавал и тогда, когда был еще моложе. Отец иногда слишком увлекался рискованными операциями с деньгами, поэтому… Обычно ему везло в делах, но как-то раз мы потеряли слишком много, и тогда он отправился на поиски удачи. Это было… очень трудное время. Но истинная любовь способна выдержать любые испытания и только становится еще крепче.

Оливии интересно было узнавать эти подробности о жизни ее родителей, точно так же, как годы назад интересно было слушать рассказ отца о том, как он ухаживал за ее матерью. И теперь-то она наконец поняла: отец тогда вовсе не пытался предостеречь ее против Лайона – просто вспомнил про Айзею, своего давнего недруга и соперника.

– Это случилось как раз перед тем, как родился Колин? – спросила она. – Это тогда папа ушел в море?

– Да.

– И вы с папой…

– В общем… мы были счастливы. До сих пор счастливы. И постоянно поздравляем себя с удачным браком и великолепным потомством.

Оливия весело рассмеялась, а мать тем временем продолжала:

– Не берусь говорить за весь женский род, могу высказать только собственные соображения… Так вот: я думаю, существует любовь, с которой все мы появляемся на свет божий. Ей невозможно противиться, потому что она дана нам природой – как цвет глаз или тембр голоса. Это любовь, в которую люди проваливаются… как в омут. Такая выпала на долю и тебе. Но бывает любовь и другого рода, любовь, которая обволакивает постепенно, год за годом. Обволакивает как мягкая пряжа… нитями уюта и семейного тепла. Полагаю, именно это чувство связывает теперь Паулину с твоим дядей. Не знаю, влюблены ли они, но эти двое определенно любят друг друга. Не скажу, что эта любовь лучше, чем другая. Ведь всякая любовь – благословение Господне. Может быть, возможность дарить любовь и получать ее в ответ – это и есть то, ради чего рождаются люди. И мне думается, что если ты любила однажды… значит, можешь полюбить снова.

Слова «Лайон Редмонд» никогда не произносились ими вслух, но, конечно же, последняя фраза была о нем, и они обе знали это.

– Я люблю тебя, мама.

– А я люблю тебя, дорогая. Пойми, Оливия, мы с твоим отцом хотим лишь одного – чтобы ты была счастлива, жила в безопасности и была любима. Мы всегда только этого и хотели. Никогда не забывай об этом.

Оливия молча кивнула. Да и что она могла на это ответить?..

Незаметно выскользнув из дому, Оливия направилась к преподобному Силвейну, а когда проходила мимо кладбищенской ограды, припомнила, как уронила молитвенник, наклонилась за ним, а вокруг – подолы юбок и носки туфель… Именно тогда, в эти мгновения, она впервые заглянула в глаза Лайону. И даже теперь воспоминание об этом заставило ее сердце замереть.

Вспомнила она и то, как потом прилюдно прогуливалась с Ланздауном вдоль этой самой ограды. Прогуливалась, зная, что весь город ее увидит… И вот теперь, повинуясь внезапному порыву, Оливия свернула на кладбище, чтобы побродить среди могил предков. Перед одной из последних она остановилась. Здесь была похоронена леди Феннимор – дама, склонная к иронии. Оливия всегда улыбалась, читая надпись на ее надгробии:

«Не думайте, что с вами такого не случится».

Вообще-то это высказывание можно было отнести к любому событию в жизни, и Оливии оно ужасно нравилось – очень мудрые слова, послание потомкам, наводившее ужас или, напротив, сулившее надежду… Оливия решила, что ей следовало придумать что-нибудь в этом роде – дабы повеселить будущие поколения Эверси, которые станут прогуливаться по этому кладбищу.

«Оливия, леди Ланздаун» – вот что будет начертано на ее надгробии, потому что завтра она выходит замуж.

Оливия тяжело вздохнула и задумалась, пытаясь разобраться в том, что же чувствовала на самом деле.

В общем-то было абсолютно ясно: если Лайон собирался помешать ее свадьбе, то сейчас самое время, – но он не появлялся. И если так и не появится… Ох, при мысли об этом ее охватывала такая тоска, которую почти невозможно было выносить…

И все же любовь еще могла вернуться в ее жизнь. И именно сегодня Оливия решила: послание леди Феннимор дает ей надежду. Снова вздохнув, она взглянула в сторону дома священника – и внезапно замерла, прикрыв ладонью глаза. Сердце же ее радостно подпрыгнуло в груди.

Ее кузен Адам, нынешний священник, стоял перед своим домом в одной рубашке. Судя по всему, он вышел из дому, чтобы нарубить дров, и сейчас разговаривал с нищим, который… Ох, ведь это человек с перебинтованным лицом, которого она видела возле мастерской мадам Марсо.

Тут Адам провел нищего в дом, и Оливия вздохнула с облегчением. Она была рада, что отправила его к Адаму, обладавшему нескончаемыми запасами милосердия и доброты. И если она помогла этому человеку получить поддержку и утешение… Что ж, это был тот единственный подарок к свадьбе, который ей требовался. Появление этого несчастного казалось ей добрым предзнаменованием. Хотя, если честно, она предпочла бы получить еще одно благословение этого нищего.

Накануне знаменательного события в особняке Эверси наконец-то воцарилась тишина.

Свадебное платье Оливии, тщательно отглаженное, аккуратно разложили на кровати в чудом оставшейся свободной гостевой спальне, и все родственники перебывали там по очереди, чтобы взглянуть на него, словно это было не платье, а гроб с их усопшим родичем, выставленный для прощания. И все в один голос объявили: наряд – исключительно изысканный.

А завтра все они дружно отправятся в церковь. Ланздаун и его близкие: мать, сестры и старый друг, согласившийся быть шафером, – встретятся там с семьей Эверси. И последняя из всех Эверси, еще не связанная узами брака (о чем неоднократно напоминали Оливии тетушки, и не они одни), наконец-то выйдет замуж. Хотя ожидание того стоило – так считали абсолютно все. Да, конечно, виконт не герцог, но, с другой стороны, герцогов вообще не так уж много, не так ли? Так что Ланздаун весьма завидная партия. И теперь, слава богу, она могла забыть все эти глупости с Лайоном Редмондом раз и навсегда.

А после венчания состоится грандиозное пиршество, а затем – танцы под музыку в исполнении самого Симуса Даггана с его замечательным оркестром. И двери Эверси-Хауса будут открыты для всех горожан, чтобы и они смогли отпраздновать это событие.

– Джон Эдгар, берешь ли ты эту женщину в законные жены, чтобы жить с ней вместе по Божьему установлению в священной нерушимости брака? Обещаешь ли ты любить и уважать ее, утешать и поддерживать в болезни и в здравии, обещаешь ли, отвергнув всех остальных, хранить верность лишь ей одной, пока смерть не разлучит вас?

– Да, обещаю, – мгновенно ответил виконт, и эти его слова гулко разнеслись по церкви, точно триумфальные звуки органа.

Храм был переполнен, от множества зажженных свечей не хватало воздуха, однако Оливия дрожала в своем пышном свадебном платье, а кроме того, едва понимала, как сюда попала.

Она проснулась на рассвете, и мать с сестрой и тетушками в почтительном молчании надели на нее прекрасное и безупречно изысканное платье, рожденное после бесконечных обсуждений. Оливия же при этом в основном молчала – лишь односложно отвечала на вопросы. Но она помнила охвативший ее страх, от которого бросало в дрожь. И ей вдруг вспомнились слова мадемуазель Лилетт – Дигби, сказавшей, что в такой день от нее требовалось всего лишь соблюдение двух условий: прекрасно выглядеть и произнести правильные слова, когда ее спросят.

С первым условием она успешно справлялась, а вот второе…

– Берешь ли ты, Оливия, этого мужчину в законные мужья, чтобы жить с ним вместе по Божьему установлению в священной нерушимости брака? Обещаешь ли ты повиноваться ему и служить ему, любить, уважать и поддерживать его в болезни и в здравии, обещаешь ли, отвергнув всех остальных, хранить верность ему одному, пока смерть не разлучит вас?

«Пока смерть не разлучит вас…» Слова эти прозвучали как похоронный звон. Но это был очень простой вопрос: его задавали, наверное, миллионы раз с тех пор, как сей древний брачный обет был впервые написан. И он, этот вопрос, требовал всего лишь одного слова в ответ.

Но неужели всего лишь одно-единственное слово определяло сейчас всю ее оставшуюся жизнь? Всего лишь одно слово…

И тут ей вдруг почудилось, что она разучилась говорить. Собравшись с духом, она оглянулась через плечо. Все присутствующие замерли в ожидании ее ответа. Похоже все поняли: что-то не так, – но пока не знали, что именно.

Внезапно все чувства Оливии обострились, и даже сама тишина, казалось, громко звенела на высокой ноте. А люди, которых она знала всю свою жизнь, вдруг предстали перед ней так выпукло и отчетливо, словно превратились в гравюры на дереве.

Вот ее мать… Лицо – очень похожее на ее собственное. Глаза – полные слез и противоречивых эмоций, но, как ни странно, ничуть не удивленные.

А ее отец… Напряжен так, словно готов броситься к ней на помощь, если понадобится.

Или вот холодное осунувшееся лицо Айзеи Редмонда: с зелеными глазами, блестевшими как витражное стекло, такое же как у Лайона. И этот человек когда-то проиграл ее отцу, Джейкобу Эверси. Интересно, сильно ли он любил ее мать? А может, и она когда-то любила Айзею?

И тут Оливия вдруг почувствовала странную нежность к Айзее, потому что теперь понимала, что испытывает тот, кто волею судеб вынужден жить без любимого человека.

А вот его красавица жена, блондинка Фаншетт, замершая в ожидании. Интересно, о чем она сейчас думала? Может, мысленно молилась о скором возвращении сына?

А вон там – Вайолет Редмонд, убившая пирата ради мужчины, которого любила. Рядом с ней – граф Ардмей, ради которого она убила. И еще – лорд ла Вей и его молодая жена Элис, а также их маленький сын Джек, который не мог и минуты посидеть спокойно, но сейчас, в эту минуту, кажется, понял: происходило что-то необычно важное…

А там, чуть сбоку, сидел Йан, которого все считали закоренелым холостяком. И все были уверены, что он никогда не женится. Но Танзи, красавица американка, ставшая его женой, перевернула вверх дном весь Суссекс, когда заявилась сюда вместе с ним.

А вот и Колин, который считал, что влюблен в Луизу Портер, но вернулся, спасшись от виселицы, с Мэдлин, впоследствии ставшей его женой. Именно благодаря ей он стал более спокойным и рассудительным.

А Маркусу и Луизе необычайно хорошо вместе, так что радостно даже просто смотреть на них. То же самое можно сказать и про Женевьеву с герцогом Фолконбриджем. Но как опасно близка была ее сестра к тому, чтобы выйти замуж за Гарри – не за того мужчину… И какую боль и обиду пришлось испытать бедняге Гарри. Но Женевьева проявила смелость, разобравшись со всем этим…

А каково пришлось ее кузену Адаму, священнику, которого жители города едва не пригвоздили к позорному столбу из-за его любви. Но Адам сумел выстоять, и в этой самой церкви он как-то раз, одним незабываемым утром, сразился за свою любовь, за графиню с сомнительным прошлым…

А дальше, к величайшему удивлению Оливии, она увидела на последней скамье возле двери… Да-да, это был тот самый нищий. И он сидел, весь сжавшись и сгорбившись, видно, надеялся остаться незамеченным, но все же хотел стать свидетелем знаменательного события.

И теперь, когда она увидела их всех перед собой… В этот момент Оливию озарило, и она окончательно все поняла – все стало для нее ясно как божий день.

Она присутствовала в церкви, когда Адам, отбросив текст подготовленной заранее проповеди, вместо этого процитировал «Первое послание апостола Павла к коринфянам», а затем – «Песнь песней» Соломона. Процитировал перед лицом непримиримо настроенных прихожан, склонных осуждать ближнего… Словами Священного Писания он открыто объявил о своей любви к Еве Дагган, самой, казалось бы, неподходящей для него женщине. Потому что любовь – бушующий огонь и бурлящий поток. Конечно же, любовь милосердна, но любовь также и воин, борец, и она, бросаясь в бой, не заботится о потерях. Когда же она выбирает тебя, ты можешь устоять… или сдаться.

Ей хотелось, чтобы все решилось просто, а сдаваться всегда намного проще. Но Лайон…

«Будь верна себе», – сказал он ей. И сейчас ей снова вспомнились эти его слова.

А ведь ее основное жизненное правило гласило: она никогда не лжет. Она просто не смогла бы прожить во лжи всю оставшуюся жизнь. Уж лучше провести остаток своих дней в поисках Лайона…

Кузен Адам внимательно наблюдал за ней, и она видела, что он старался ее приободрить. Адам такой славный, такой добрый… Он ее поймет.

И тут он снова спросил:

– Берешь ли ты, Оливия, Джона себе в мужья? Будешь ли ты любить его, поддерживать, почитать и защищать, отвергнув всех остальных? Будешь ли хранить ему верность, пока смерть не разлучит вас?

Ей оставалось только открыть рот и произнести одно-единственное слово.

Она повернула голову и посмотрела на Ланздауна. Напряженный до предела, он все больше бледнел, по мере того как затягивалось ее молчание.

И тут вдруг Оливия увидела, как в глубине его глаз забрезжило осознание истины. В тот же миг она почти шепотом проговорила:

– Джон, мне очень жаль. Прости, но я не могу. – Собравшись с духом, она уже чуть громче добавила: – Сказать «да» значило бы солгать.

Правда вырвалась наружу, и удержать ее было невозможно. Правда придавала ей сил, наполняя сердце отвагой. Ведь правда составляла суть ее существа.

В мертвой тишине раздались шорохи шерстяных, шелковых и нанковых тканей, кое-кто из присутствующих не громко откашлялся, явно в смущении.

Луч солнца пробился сквозь облака и ударил в ближайшее к алтарю окно, чтобы получше осветить сцену, которую весь Пеннироял-Грин будет обсуждать на протяжении грядущих десятилетий.

Все замерли в оцепенении, и только нищий вдруг пошевелился, поднимая руку в безмолвном благословении. Оливия смотрела на его руку, словно это была голубка мира, возносившаяся к небесам. Сейчас все происходящее представлялось ей фантастически нереальным и в то же время – чрезвычайно многозначительным.

Тут рука нищего стала медленно опускаться, пальцы как бы невзначай дернули за край повязки на лице: да, поначалу это выглядело именно так, но затем…

Затем он сорвал с лица одну повязку, за ней – другую, и, расправив плечи, скинул грязный потрепанный плащ… После чего медленно поднялся на ноги.

Несколько голов повернулись в его сторону, но он, казалось, этого не заметил: возможно, просто привык, что на него смотрят, – устремив взор на Оливию.

Едва заметно кивнув, она тихо сказала:

– Да, конечно.

Послышался глухой удар: словно кто-то, лишившись чувств, свалился со скамьи, – но несчастного оставили лежать в проходе, поскольку все взгляды теперь были прикованы к церковным дверям, через которые скрылся Лайон. Причем он вышел так быстро, что никто не мог бы с уверенность сказать, что действительно его видел. Некоторые даже перекрестились и пробормотали молитву.

– Но он ведь не привидение, верно? – пробормотал кто-то из прихожан.

И тут священник, повысив голос, проговорил:

– Будьте так добры, оставайтесь на местах!

У Адама был звучный и весьма убедительный голос. И поскольку никто, похоже, не знал, что еще можно было сделать в данных обстоятельствах, все ему подчинились.

Оливия внезапно повернулась к Ланздауну. Затем – к двери. После чего – снова к Ланздауну.

И все происходящее выглядело как настоящий спектакль, который восхищенные зрители будут впоследствии множество раз пересказывать.

– Джон, я… – Оливия умолкла.

Виконт резко покачал головой и проговорил:

– Я бы не вынес, Оливия, если бы вы согласились выйти за меня из жалости… или подчиняясь воле родителей. Так что идите за… – Он тоже умолк.

А Оливия уже пулей летела по проходу церкви. Приподняв юбку своего расшитого серебром свадебного платья, она бежала за Лайоном Редмондом.

Глава 23

Оливия стремительно выбежала из церкви, и двери за ней с гулким стуком захлопнулись. И тотчас же двое мужчин – они возникли словно из ниоткуда – проворно заперли их на засов, так что никто не смог бы выйти следом за ней. Оливия взглянула на них с удивлением. Это оказались матросы из команды Лайона. Они явно выполняли его указания. Как обычно, он все спланировал заранее.

Но куда же, черт побери, девался он сам?!

Оливия несколько минут осматривалась, но Лайона нигде не было видно. Он бесследно исчез. Черт бы его побрал!

Оливия громко выругалась, так что даже матросы, охранявшие дверь, в изумлении вытаращили на нее глаза. Но им, по всей вероятности, было дано указание не говорить с ней.

И тут она заметила, что дверь, ведущая на колокольню, чуть приоткрыта. Оливия зашла внутрь и взбежала по ступенькам, несколько раз споткнувшись и порвав расшитый серебром подол свадебного платья.

Наконец, запыхавшись, она добралась до самого верха – и увидела его. Освещенный солнцем, он стоял, скрестив руки на груди. И находился, как обычно, на один шаг впереди нее. Да-да, он всегда раньше ее понимал, чего она хотела. И так будет всегда – всю их оставшуюся жизнь.

Какое-то время тишину нарушало только ее тяжелое дыхание, эхом разносившееся по колокольне. А затем он чуть хрипловатым голосом произнес:

– Это были самые ужасные мгновения моей жизни.

Оливия молчала. Но при этом не спускала с него глаз – чтобы он снова не исчез. И она точно знала, что пришла сюда сейчас, чтобы заявить на него свои права.

– Но они были также и лучшими, – добавил Лайон.

Оливия по-прежнему молчала. И по-прежнему пристально смотрела на своего мужчину, стоявшего сейчас перед ней.

Молчание затянулось на несколько минут. А в солнечном луче весело кружились пылинки, исполнявшие праздничный танец.

– Если тебя удивляет этот маскарад… – проговорил, наконец, Лайон, указав на потрепанный плащ, теперь лежавший на полу у его ног. – Видишь ли, когда я узнал, что ты собираешься замуж, я не был даже уверен, что хочу тебя видеть, как не был уверен, что захочу когда-нибудь вернуться в Англию. Но я точно знал, что всегда буду желать тебе только счастья, поэтому… – Он ненадолго умолк. – Но потом я понял, что всегда буду готов отправиться за тобой хоть на край земли – что бы ни случилось. Мне кажется, эта любовь всегда была со мной. Я любил тебя еще до того, как встретил, поэтому готов за тебя бороться.

Оливия судорожно сглотнула, все еще не в силах вымолвить ни слова, а он тихо добавил:

– Я чуть не умер, когда расстался с тобой. Но все же я был прав, отправив тебя домой.

Это был одновременно и вопрос, и утверждение. И Оливия наконец-то произнесла:

– Да.

Это слово ей следовало сказать ему еще тогда, много лет назад. «Да, Лайон, я пойду с тобой. Да, я буду с тобой. Да, я верю в тебя. Да, ты моя жизнь и моя любовь. Ты моя судьба – несомненно».

Однако ей потребовалось многое пережить, чтобы осознать все это. И теперь она чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Я люблю тебя, Лайон, – заговорила она поспешно. – Я всегда тебя любила. И буду любить вечно, – мысленно добавила: «Такими и должны быть настоящие брачные обеты».

Лайон же, сделав глубокий вдох, медленно приблизился к ней и протянул ей носовой платок. Она взяла его и привычно ощупала уголок, где были вышиты его инициалы. Теперь она знала, как будут отныне и впредь помечаться ее собственные носовые платочки: буквами ОКР – Оливия Катерина Редмонд.

– Ты знал, что я поступлю именно так… – сказала она, утирая глаза.

– Да, конечно. И все же ожидание стоило мне нескольких лет жизни.

– Тогда надо с толком использовать те годы, что еще остались.

Лайон кивнул и крепко обнял ее. А она крепко прижалась к нему, и на некоторое время они замерли, наслаждаясь возможностью просто обнимать друг друга. Потом Лайон принялся осыпать поцелуями ее лицо, лихорадочно повторял:

– Любовь моя, любовь моя, любовь моя…

В церкви же тем временем четверо прихожан наконец-то нарушили распоряжение священника и один за другим поднялись со своих мест. Это были Айзея и Фаншетт Редмонд, Джейкоб и Изольда Эверси. И тотчас же по церкви пронесся шепот:

– Лайон… Лайон Редмонд… Это был Лайон Редмонд…

– Мой сын… – прохрипел Айзея. – Неужели это был… мой сын?..

– Где моя дочь?! – в волнении воскликнул Джейкоб и принялся было между скамейками пробираться к дверям.

И тут раздался громкий голос священника:

– Друзья, прошу минуту внимания! – Он поднял вверх обе руки, призывая к тишине.

Все четверо подчинились и обернулись к преподобному Силвейну. Священник же молча кивнул Ланздауну – словно дал разрешение произнести надгробную речь, – и виконт, глубоко вдохнув, повернулся лицом к прихожанам, теперь притихшим и настороженно наблюдавшим за ним, и отчетливо проговорил на удивление твердым голосом:

– Приношу мои глубочайшие извинения всем приглашенным на венчание. Его не будет: ни сегодня, ни вообще…

Кивком поблагодарив священника и шумно выдохнув, Ланздаун удалился за кафедру, вверяя себя заботам ошеломленного приятеля, своего шафера.

– Леди и джентльмены! – провозгласил Адам. – Друзья и родственники! Вы можете расходиться по домам: венчания не будет.

– Мой сын!.. – воскликнул Айзея Редмонд. – Черт побери, где мой сын?! Неужели это он…

– Успокойся, Айзея, – внезапно раздался женский голос.

Он замер на мгновение. После чего с удивлением обернулся. Это были первые слова, сказанные ему Изольдой Эверси за много лет. И выражение его лица – как и всегда, когда он смотрел на нее, – помимо его воли смягчилось. Он ничего не мог с собой поделать, и теперь все наблюдавшие видели это.

– Айзея, оставь их в покое, – тихо добавила Изольда.

И в тот же миг Джейкоб взял жену за руку и проворчал:

– Пойдем домой. Да-да, мы все отправляемся домой.

– А что, если она… – Изольда в отчаянии взглянула на мужа.

А тот, повинуясь чутью, рожденному годами жизни в любви и согласии, протянул ей носовой платок, поскольку глаза ее уже наполнились слезами.

– Не беспокойся, Изольда, – мягко сказал Джейкоб, слегка нахмурившись. – Она придет домой, я знаю это.

И, пронзив Айзею Редмонда яростным взглядом, который в иные времена заставил бы того схватиться за шпагу, Джейкоб Эверси повел жену прочь. Все родственники тотчас же последовали за ними. И было совершенно очевидно: несостоявшееся венчание оказалось весьма занимательным, хотя и не для всех, конечно: матери и отцу невесты было не до веселья.

Через несколько секунд поднялась обычная суета – все остальные тоже повставали со своих мест и устремились к выходу. Все, за исключением Ланздауна – тот по-прежнему скрывался у алтаря, надеясь оставаться незамеченным до тех пор, пока не сумеет ускользнуть вместе со своей родней.

Исключением была еще и леди Эмили Хауэлл, энергично пробивавшаяся к нему сквозь толпу.

Когда церковь наконец опустела и ближайшие дорожки очистились от людей, Адам и его жена Ева бегло осмотрели кладбище, после чего подошли к колокольне и поднялись, стараясь как можно больше шуметь по пути, дабы предупредить о своем появлении влюбленных.

А те сидели на полу, расположившись на сюртуке Лайона. Он обнимал Оливию одной рукой, и ее голова покоилась у него на плече. Они тихо о чем-то разговаривали и смеялись – словно уже десяток лет были женаты.

– Адам!.. – Оливия вздрогнула и виновато взглянула на кузена.

Лайон взял ее за руку, успокаивая, и прошептал:

– Милая, мы уже познакомились, и я попросил преподобного Силвейна удерживать всех на месте, если ты покинешь церковь, а потом, когда бросишься вслед за мной, отправить всех по домам.

«Лайон всегда все планирует заранее», – подумала Оливия и, улыбнувшись кузену, сказала:

– Он знает меня лучше, чем я сама себя знаю.

– Мистер Редмонд замечательный человек, – сказал Адам.

И он знал, что говорил. Ведь он, священник, влюбился в «неподходящую» женщину, и ему тоже пришлось за нее бороться. Конечно, его методы отличались от методов Редмонда, но он безошибочно узнавал истинную любовь, которая была для него священна.

– Замечательный человек, преподобный Силвейн, – сказал Лайон, улыбнувшись священнику.

И эти двое нисколько не сомневались, что станут друзьями.

– Вы собираетесь венчаться здесь, в Пеннироял-Грин? – спросил Адам.

Оливия и Лайон переглянулись и дружно ответили:

– Да!

После венчания, вернее – после церемонии, едва не завершившейся венчанием, Айзея Редмонд вернулся к своему великолепному письменному столу в библиотеке, где было принято множество блестящих решений и лишь несколько в высшей степени неудачных.

Перед его мысленным взором то и дело возникало лицо Оливии Эверси, бросившейся этим утром к выходу из церкви. При этом лицо ее пылало такой любовью, которую ему, Айзее, прежде доводилось видеть только однажды. Это случилось много лет назад, когда на лице Изольды, смотревшей на него, появилось точно такое же выражение…

Говорили, что Оливия выбежала вслед за Лайоном. При мысли об этом Айзея закрыл глаза, вновь ощутив острую боль от незаживающей раны – потери старшего сына.

Черт возьми, он не понимал. Он совершенно не понимал!

Руки у него дрожали, но было еще слишком рано, чтобы взбодриться с помощью бренди.

Проклятье, жизнь в последние несколько лет преподносила ему один неприятный сюрприз за другим: похоже, что он, Айзея, начинает стареть.

У двери кабинета кто-то вежливо кашлянул, и Айзея поморщился, недовольный, что прервали его размышления.

Тут дверь отворилась, и перед ним появился слуга.

– В чем дело? – буркнул Айзея.

– Здесь мистер Лайон Редмонд с визитом.

У Айзеи перехватило дыхание, и он замер на мгновение. После чего чуть приподнялся в кресле. В следующую секунду в кабинет вошел его старший сын – элегантный мужчина, потрясающе красивый, но суровый и хмурый.

Да, это был его старший сын, внезапно появившийся в их городке. Он сделал несколько шагов и молча остановился посреди комнаты.

В кабинете царила зловещая тишина, и лишь большие часы, как обычно, отсчитывали секунды.

– Лайон… – прохрипел Айзея и тут же умолк, не зная, что сказать.

– Пожалуйста, не вставайте, отец, – произнес Лайон.

И Айзея снова опустился в кресло. Но он не предложил сыну сесть. Было ясно, что тот не собирался это делать, а Айзея не хотел услышать отказ.

И снова воцарилась тишина.

Айзея внимательно смотрел на сына. Было очевидно, что Лайон долго плавал в далеких морях, сражался в жестоких битвах и повидал множество стран. Более того, Айзее почему-то казалось, что теперь Лайон прекрасно понимал его, понимал намного лучше, чем кто-либо еще.

При мысли об этом Айзея судорожно сглотнул. И со вздохом прикрыл глаза ладонью. Казалось, что он оставался абсолютно недвижим, однако же…

Внезапно Лайон заметил, что плечи отца дрожат. О господи, Айзея Редмонд… плачет!

Но Лайон не мог его утешить, даже не пытался. По правде говоря, он просто не знал, как это делается, но точно знал, что его отец ужасно одинок. И это было величайшей трагедией его жизни.

Наконец, глубоко вдохнув, Айзея пристально посмотрел на сына. А тот, чуть помедлив, тихо сказал:

– Вы необыкновенный человек, отец. Вам всегда удавалось по своему желанию все оборачивать себе во благо. Кроме любви.

– Лайон, сынок… – Голос отца прервался.

– Однажды вы сказали, что у меня есть выбор, – в задумчивости продолжал Лайон. – Наверное, когда-то вам тоже пришлось выбирать, причем не единожды. И, я уверен, по меньшей мере один раз вы ошиблись.

Айзея тихо вздохнул, глядя на сына как на привидение. А тот вновь заговорил:

– Отец, я знаю о деньгах, которые вы инвестировали под именем Джейкоба Эверси в треугольную торговлю.

Айзея вздрогнул и замер в неподвижности. Лайон тотчас узнал эту его манеру: это было признание вины и одновременно напоминание о прежнем Айзее, который мгновенно продумывал, как обернуть дело в свою пользу.

– Не стану рассказывать, как я узнал об этом, но предпринял это расследование ради женщины, которую люблю. Как вам известно, вопрос об искоренении рабства она принимает очень близко к сердцу, как, впрочем, и я. Да, я разделяю ее убеждения и не могу представить, как вы можете потворствовать процветанию рабства – пусть даже ради прибыли.

Айзея по-прежнему молчал.

– Отец, так каков же был ваш план? Выдать со временем Джейкоба Эверси властям? Или в конце концов предать огласке эту историю, чтобы разрушить его репутацию и навсегда обесчестить его в глазах жены и дочери?

Убийственное молчание затягивалось. Наконец Айзея заговорил, и в голосе его прозвучала угроза:

– Ты не знаешь эту историю, ты совершенно ничего не знаешь.

– Ошибаетесь, отец, я знаю вполне достаточно, – возразил Лайон. – А пришел к вам, чтобы сообщить: лучше не пытайтесь снова сотворить что-нибудь в этом роде. Надеюсь, вы меня поняли.

Айзея молча пожал плечами, а Лайон добавил:

– Я собираюсь жениться на Оливии Эверси, как только мы получим специальное разрешение. Полагаю, это произойдет в следующее воскресенье. Здесь, в Пеннироял-Грин. Будем рады, если вы придете. Но ни она, ни я не нуждаемся в ваших деньгах или в одобрении.

Айзея со вздохом кивнул.

– Отец, я кое-чему научился за последние несколько лет: в чем-то превзошел даже вас, но кое в чем до вас мне далеко. Я никогда не сдаюсь. И превосходно умею делать деньги. Не могу с уверенностью сказать, к счастью или к несчастью, но я стал таким, каков я сейчас, главным образом благодаря вам, отец. Поэтому огромное вам спасибо.

– Лайон, я… – Айзея откашлялся. – Лайон, я просто… Я очень рад, что ты дома.

И было очевидно, что эти слова – правда. Лайон знал, что отец действительно любил его, любил по-своему. И то, как он поступал со всеми членами своей семьи, являлось попыткой оправдать выбор, сделанный им много лет назад. Но это не делало отцовский выбор правильным. Поэтому Лайон промолчал.

Какое-то время мужчины пристально смотрели друг на друга. Но в конце концов Лайон все же задал вопрос, давно мучивший его.

– Отец, вы по-прежнему любите ее? – спросил он, имея в виду Изольду Эверси.

Айзея долго молчал. А потом из горла его вдруг вырвался страстный звук, напоминавший смех, только слишком уж невеселый. Но именно он и являлся его ответом сыну.

– А она все еще любит вас? – осторожно продолжал Лайон. Он все-таки задал этот вопрос, хотя не был уверен, что действительно хотел получить на него ответ.

– А ты как думаешь? – На губах Айзеи промелькнула горестная улыбка.

Лайон молчал, погрузившись в раздумья. Он был почти уверен: Изольда по-прежнему любит его отца, – однако не было сомнений и в том, что она любит также и своего мужа, – это становилось ясно всякому, кто видел их вместе.

Лайон со вздохом пожал плечами. Он прекрасно знал, какой силой обладало время, но не мог даже вообразить, что пришлось пережить Айзее Редмонду и Изольде Эверси.

И вот теперь их дети станут мужем и женой, что, вполне возможно, сыграет роль зажженной спички, брошенной в сухой хворост. Но даже если и так…

Что ж, значит, так тому и быть. Никто и ничто не помешает им с Оливией быть вместе.

– Знаешь, Лайон… – в задумчивости произнес отец. – Может, ты действительно стал значительно мудрее, но я все же старше тебя. И я думаю, что когда-нибудь – возможно, в далеком будущем – ты обнаружишь, что твое сердце может вмещать много различных видов и оттенков любви. Когда у тебя появятся дети, ты начнешь понимать, что я имею в виду. И ты удивишься, обнаружив, что каждый прожитый день заставит тебя очень многому учиться.

Но в данный момент отдаленное будущее мало интересовало Лайона. Ему хотелось как можно скорее вернуться к Оливии, все еще остававшейся в доме своего кузена.

И он не стал спрашивать отца, отнял бы тот Изольду у Джейкоба Эверси, если бы мог. Он полагал, что и так знает ответ.

Братья и сестра Лайона со своими супругами собрались все вместе в одной из гостиных, той самой, где они с братьями когда-то прыгали с дивана на стол и на кресло, воображая, будто ковер – это поток раскаленной лавы, и где его в свое время так восхищала резная облицовка камина с высеченными на ней орехами и виноградными лозами. И сейчас, приближаясь к двери, Лайон слышал голоса своих родных, до боли знакомые…

Он немного помедлил у входа, испытывая некоторую неуверенность. Теперь-то он знал: те чувства, что связывали людей друг с другом, были подобны изменчивому потоку, заполнявшему в душе пустоты, оставленные потерей близких. Но сейчас он почти ничего не боялся и вполне мог справиться и с этим тоже.

Внезапно все сидевшие в гостиной повернулись к двери и увидели его. И в разговоре тотчас возникла неловкая пауза – как в старомодной комедии. Все смотрели на Лайона с радостью и в то же время – с опаской, словно им хотелось броситься к нему, обнять и расцеловать, но они не были уверены, что это вполне безопасно.

– Все так же уродлив, как я посмотрю, – сказал наконец Джонатан с ухмылкой.

– Разговариваешь с зеркалом? – парировал Лайон, и все дружно рассмеялись.

В следующее мгновение Вайолет бросилась в объятия Лайона.

– Вот и ты, моя храбрая девочка, – прошептал он, крепко обнимая сестру. – Как-нибудь мы непременно поговорим.

Лайон сразу заметил, что ее муж граф Ардмей, известный также как капитан Флинт, сидел в углу с младенцем на руках. Вайолет же, как женщине, простительно было расплакаться. Именно так она и поступила. Но даже братья Лайона вдруг отвели глаза и принялись рассматривать ковер. А потом внезапно обнаружили, что в глаз им попала соринка и необходимо как следует проморгаться.

– Не мучай его, Вайолет, – проворчал, наконец, Джонатан, изображая досаду.

– Да, не будь эгоистичной хрюней, сестричка, – ухмыльнулся Майлз.

– Хрюня?.. Наводит на мысль о каком-то забавном животном, обнаруженном Майлзом на Лакао, – заметил Лайон.

Снова все рассмеялись, после чего братья принялись обнимать его, попутно охаживая кулаками, как это принято у мужчин. И Лайон тоже обнимал их и давал тумака в ответ.

Если кто-либо в этой комнате еще и питал давнее чувство обиды и возмущения из-за исчезновения Лайона и связанных с ним тяжелых переживаний, то все было мгновенно сметено непреодолимой силой любви и радостью от того, что старший брат наконец-то вновь среди родных, в отчем доме. И теперь, когда все они повзрослели и каждый из них встретил свою любовь, младшие братья стали лучше понимать, почему Лайон вынужден был поступить так, как поступил. Ведь каждому из них пришлось долго и упорно сражаться за свою любовь. И в этой борьбе они сами менялись, становясь мягче и мудрее – хотели того или нет.

Прошло пять лет, и теперь Джонатан, став взрослым мужчиной, энергичным и внушительным, вполне мог сойти за близнеца Лайона. Пять лет – и Майлз теперь совершенно невозмутим и вполне уверен в себе. И, конечно же, оба стали достойными и уважаемыми людьми, и Лайон бесконечно гордился ими. Он понимал, как тяжело им, наверное, пришлось в борьбе за свое счастье и независимость от отца. Понимал он также и то, что должен поблагодарить жен братьев – ведь те вдохновляли их и придавали им отваги.

К своему величайшему облегчению, Лайон довольно быстро обнаружил, что Томасина и Синтия – жены Джонатана и Майлза – жизнерадостны, остроумны, очаровательны и добры. И обе очень хорошенькие – украшение любого дома. У Томми были темно-рыжие волосы и зеленые глаза; она отличалась экзотической красотой. Синтия же оказалась красивой блондинкой с голубыми глазами (слово «прекрасная» Лайон берег только для Оливии).

– Вы обе гораздо лучше, чем заслуживают Майлз и Джонатан, – с улыбкой сообщил он этим милым женщинам.

– Я покорил Томми своими томными взглядами, – заявил Джонатан. – Теми, что перенял у тебя, дорогой братец.

– Да, это правда, – признала Томми. – Он тайно страдал по мне.

– Тогда вы должны сделать меня крестным отцом ваших детей, – резонно рассудил Лайон.

– У нас их уже не меньше сотни, – сказал Джонатан.

Все присутствующие уже не раз слышали эту шутку, но Лайон, услышавший ее впервые, весело рассмеялся. За время беседы он кое-что узнал о деятельности Джонатана и Томми, занимавшихся совершенствованием законов, регулировавших использование детского труда.

– Нужно более обстоятельно побеседовать об этом чуть позже, – сказал он, обращаясь к Томми. – У вас с Оливией найдется много общих тем. И мне тоже надо кое о чем с вами поговорить. Например – о новых коммерческих проектах. Что же касается Оливии Эверси… – Лайон на несколько секунд умолк. – Я уверен: вы ее обязательно полюбите. Она станет членом нашей семьи, а мы станем членами ее семьи, как только я получу специальное разрешение на брак. Думаю, мы сможем пожениться уже в следующее воскресенье. Не могу дождаться, когда увижу Оливию и Вайолет в одной комнате.

Вайолет скорчила ему гримасу, а Джонатан пробормотал:

– Ты, Лайон, более отважный человек, чем я…

– Само собой разумеется, – отозвался старший брат, направившись к графу Ардмею, который благоразумно держался в стороне, так как замечательная малютка Руби все еще спала у него на руках.

– А ты, Майлз, тоже донимал Синтию томными взглядами? – спросил Лайон несколько минут спустя. – Насколько я помню, твоя техника обольщения требовала серьезного усовершенствования.

– Это она испепеляла меня взглядами, – отшутился Майлз.

– Хорошо бы нам обменяться знаниями касательно техники обольщения, Синтия.

Лайон подмигнул невестке и снова подошел к графу, которому власти однажды поручили захватить пирата Кота и отдать в руки правосудия. Но граф отказался это сделать из любви к женщине – тот же самый тип безумия заставил одного мужчину стать пиратом и вынудил другого позволить пирату свободно уйти.

– Очень рад тебя видеть, Редмонд. – Ардмей протянул ему малышку, и Лайон с опаской взял ее. – Хочешь такую же? – Граф откровенно потешался, наблюдая за выражением лица Лайона.

– Хочу дюжину, – ответил тот, только сейчас полностью осознавая, что это действительно так. Он вспоминал, как Оливия относилась к детям Даффи, и понимал, что они с ней будут замечательными родителями, лучшими на свете.

– Лайон, вы прельстили Оливию знойными взглядами? – поинтересовалась Томми.

Лайон с трудом оторвал глаза от чудесной малышки – казалось, даже вопрос не расслышал.

– Нет, он этого не делал, – ответил Майлз. – Но я был на балу в ту памятную ночь, так что позвольте рассказать. Как только Лайон увидел ее, клянусь, мне почудилось, что прозвучал оглушительный гонг…

И только когда Лайон Редмонд встретился с матерью наедине и она сжала его в объятиях – он наконец-то прослезился. Потому что он точно знал: мать всегда и во всем его понимала.

Глава 24

В следующее воскресенье…

На неделе до Пеннироял-Грин дошла молва о том, что из лондонского клуба «Уайтс» бесследно исчезла книга записей пари. Разумеется, всех молодых представителей светского общества обуяло негодование, однако Лайон клялся, что ничего не знает о судьбе злосчастной книги. А братья Оливии лишь пожимали плечами с невинным видом. Но Оливия не верила ни одному из них. Ведь братья всегда стремились всячески опекать ее, поэтому, вероятно, и не могли допустить, чтобы ее свадьбу превратили в повод для спекуляций и насмешек.

– Ну разве не чудесно, что теперь никто больше не сможет повеселиться, строя предположения насчет нас с тобой? – сказал Лайон, поднося к губам руку любимой. – Мы с тобой не объекты для шуток. Мы мужчина и женщина, которые любят друг друга. И мы поженимся и обзаведемся потомством еще более многочисленным, чем у Даффи. У нас будет столько детей, что хватит на собственную крикетную команду.

– Или на собственный оркестр… – с мечтательным видом пробормотала Оливия.

– Хватит еще и на инвестиционную группу, – заявил Лайон, и его невеста весело рассмеялась.

Они с удовольствием прогуливались по Пеннироял-Грин, приветствуя всех, кого видели поблизости. Иногда даже останавливались поболтать, безмерно удивляя знакомых, но затем очаровывали их настолько, что абсолютно все – не исключая и миссис Снид – расставались с ними в полной уверенности, что они действительно предназначены судьбой друг другу. А бедняга Ланздаун был практически забыт.

Конечно же, они сходили к тому самому вязу, и Лайон показал Оливии вырезанную им на коре букву «О». Она с нежностью провела по ней пальцами, после чего – с неменьшей нежностью – поцеловала любимого, чтобы хоть как-то возместить его страдания в тот день, когда он ждал ее, охваченный страстным желанием увидеться с нею, но вынужден был довольствоваться лишь обществом белок, скакавших по ветвям.

Они снова посетили ту уединенную поляну, где в безотчетном порыве, навеянном воспоминаниями, занялись любовью прямо на пушистом мхе, расстелив на нем сюртук Лайона. Они уже прекрасно в этом смысле освоились, поэтому справились с делом довольно быстро и в то же время – мастерски. После чего Оливия преподнесла жениху подарок – золотые карманные часы с его инициалами.

Потребовались некоторые усилия, чтобы найти подобные часы и быстро сделать на них гравировку, но мистер Постлуэйт умел проявить находчивость, особенно в тех случаях, когда расторопность сулила ему немалую прибыль.

– Что ж, давай открой их. – С величайшей торжественностью Лайон нажал на рычажок, и крышка часов открылась с громким щелчком.

Внутри оказалась та самая миниатюра, которую Оливия дала ему много лет назад и которая затем к ней же и вернулась.

– На этот раз тебе удалось завладеть и портретом, и той, что на нем изображена, – сказала она с лукавой улыбкой.

И тотчас же губы их слились в очередном поцелуе – долгом, пьянящем и в то же время бесконечно нежном. А затем Оливия прижалась к груди любимого, мечтая о том дне, когда они смогут засыпать рядом каждый день. И так – всю оставшуюся жизнь.

– Я думаю, в свадебное путешествие мы отправимся в Бристоль, – неожиданно сказал Лайон.

– В Бристоль?! – изумилась Оливия, но в следующую секунду все поняла.

– Совершенно верно, – улыбнулся Лайон. – Мне удалось получить для нас с тобой приглашение навестить миссис Ханну Мор.

– Правда? – в восторге прошептала Оливия. И снова поцеловала жениха.

На сей раз поцелуй их длился необычайно долго, а когда, наконец, прервался, солнце уже начало клониться к горизонту.

– Давай посмотрим, который теперь час. Не потому, что надо спешить, а потому что нам так хочется, – тут же добавила Оливия.

Лайон с восторженной улыбкой откинул крышку своих новых часов.

И вот наконец наступило воскресенье.

Этим утром оба семейства направились в церковь – каждое со своей стороны, – и какой-то остроумный зевака впоследствии утверждал: мол, выглядело это так, будто на поле боя стекаются две враждующие армии. Утро же выдалось туманным, что придавало всему действу особый драматизм.

Но как Редмонды, так и Эверси отличались на редкость изысканными манерами. А в истории были известны случаи, когда и более щекотливые ситуации разрешались примирением заклятых врагов в результате переговоров. По всей видимости, на этот раз Эверси не собирались снести голову одному из Редмондов за украденную корову, из-за которой, по слухам, и началась вражда между этими двумя семьями еще в далеком 1066 году (но кто мог знать это наверняка?).

В церковь набились почти все обитатели городка Пеннироял-Грин. А те, кому не хватило места внутри, толпились за дверями, в предвкушении потирая руки.

На Оливии было простенькое белое муслиновое платье. Лайон же смотрел на нее с благоговением.

Рядом с Оливией стояла Женевьева – подружка невесты, а возле Лайона – Майлз и Джонатан, его шаферы.

Матери всех этих мужчин и женщин, объединенные любовью к своим детям, тихонько плакали. И даже у стоических отцов, погруженных в свои тяжкие думы, глаза подозрительно поблескивали.

И вот преподобный Адам Силвейн начал церемонию.

– Лайон Артур Джеймс, берешь ли ты эту женщину в законные жены, чтобы жить с ней по Божьему установлению в священном браке? Будешь ли ты любить и уважать ее, заботиться о ней в болезни и в здравии и хранить себя только для нее одной до конца ваших дней?

– Да, – торжественно прозвучал голос Лайона.

– А ты, Оливия Катерина, берешь ли этого мужчину в законные мужья, чтобы жить с ним по Божьему установлению в священном браке? Будешь ли ты слушаться его, служить ему, любить и почитать его, заботиться о нем в болезни и в здравии и хранить себя только для него одного до конца ваших дней?

– Да, – раздался голос Оливии, благодарной судьбе за то, что сейчас лишь одно это слово отделяло данный момент от целой жизни, которую ей предстояло провести вместе со своим Лайоном.

И казалось, что эти их «да» добавились к многочисленному хору тех голосов, что столетиями звучали в этих стенах, когда влюбленные раз за разом с трепетом и надеждой повторяли все те же слова. И пусть утро было хмурым и туманным, а маленькая церквушка утопала в полумраке. Ведь всем было отчетливо видно, что лица новобрачных светились счастьем.

Когда двери церкви распахнулись и молодые супруги появились на пороге, раздался ликующий хор радостных голосов – столь громкий, что оглушенные птицы попадали с веток по всей округе до самой границы с Шотландией, – так, во всяком случае, потом говорили. И якобы эхо этих радостных голосов докатилось до самого Лондона. И даже море взволновалось, раскачивая судно, когда-то называвшееся «Оливия», а теперь получившее имя «Делфиния». Солнце же внезапно выглянуло из-за туч и озарило все вокруг яркими лучами.

По этому случаю Шеймус Дагган сочинил песню, которую назвал «Легенда о Лайоне Редмонде». Слов в песне не было вообще, но он ухитрился из своей скрипки извлечь мелодию, полную неистовой страсти, любви и возвышенного ликования. И звуки его творения поведали историю Лайона и Оливии лучше, чем любые слова (говорили, что птицы в Суссексе еще долго насвистывали мотив чудесной песни). Разумеется, всем было ясно: когда-нибудь эта песня сделает Шеймуса Даггана богатым человеком – но это уже совсем другая история.

Миссис Оливия Катерина Редмонд взяла мужа под руку, и они возглавили процессию, неторопливо двинувшуюся по городку. А рядом с радостными криками бегали шаловливые дети. Благодаря семьям Даффи и О’Флаэрти, а также сестре Иви, детей было очень много. И еще больше было собак – спасибо неразборчивой в связях Молли, собаке О’Флаэрти.

Шли же все рука об руку – Джейкоб и Изольда Эверси, Айзея и Фаншетт Редмонд, Маркус Эверси со своей женой Луизой, Колин Эверси и Мэдлин, Вайолет и граф Ардмей, Майлз Редмонд и Синтия, Йан Эверси и Танзи, Джонатан Редмонд и Томми, Адам Силвейн и Ева. Почти все эти люди полюбили друг друга именно здесь, в городке Пеннироял-Грин, и все они присоединились к процессии, чтобы прославить свою любовь.

А сопровождали процессию все те обитатели городка, которые восхищались Эверси или Редмондами, и те, кто был влюблен в кого-то из них и удостоился поцелуя – пусть даже и потерял свою любовь. Присутствовали и те, кто держал пари или дрался с кем-либо из этих семейств. Пришли и такие, которые просто видели кого-нибудь из них.

Под звуки скрипки Шеймуса, под восторженные возгласы и звон монет – Лайон время от времени бросал их в толпу – процессия неспешно двигалась через весь город: мимо «Свиньи и чертополоха», мимо книжного магазина Тингла, мимо галантерейной лавки Постлуэйта, – и вот, наконец, миновали два древних вяза, те, что сплелись воедино.

Долгое время считалось, что деревья эти символизировали собой противоборствующие семейства: Редмондов и Эверси, – но теперь вязы так переплелись, что, сражаясь за превосходство, они в то же время поддерживали один другого и не могли друг без друга жить. И сейчас их ветки были густо усыпаны весенней листвой.

– Я думала, что эти деревья уже рухнут, когда мы поженимся, – сказала мужу Оливия.

– Эти деревья переживут всех нас на многие века, – с улыбкой произнес Лайон и, поцеловав жене руку, оглянулся на вязы.

А на одном из них, высоко среди листвы, на толстой древней ветке, в таком месте, которое невозможно было увидеть случайно, было вырезано одно-единственное слово: «Изольда». И, конечно же, никто из проходивших мимо его не заметил. А знал о его существовании лишь один человек – Айзея Редмонд. Он и вырезал его однажды ночью почти тридцать лет назад, когда ждал девушку, которая так и не пришла.

Эпилог

Октябрь 2015 года

Изабел Редмонд давно уже убедилась: нет смысла изумляться – что бы ни случилось. Эту полезную истину, как и многие другие, она усвоила за то время, что кочевала из одной приемной семьи в другую – кочевала с тех пор, как ей исполнилось пять лет. Именно поэтому она нисколько не удивилась внезапному появлению доселе незнакомой бабушки и целого выводка кузин. Изабел, которой было теперь около тридцати, приняла эту новость с абсолютной невозмутимостью. На ее взгляд, слова «жизнь» и «пертурбации» синонимы.

До того как случайно погибнуть под колесами джипа на парковке универсама «Уолмарт», мать Изабел, судя по всему, была паршивой овцой в семье. Ее неудержимо влекло к безрассудным и безответственным мужчинам. Один из таких типов и стал отцом Изабел, после чего бесследно исчез. А ее мать давно уже порвала всякие отношения со своей матерью – бабушкой Изабел Редмонд. Но та в конце концов отыскала внучку с помощью своего адвоката.

После непродолжительной, но бурной переписки по электронной почте и обмена телефонными звонками все они встретились в уютной гостиной комфортабельного загородного особняка бабушки в северной Калифорнии. Плюшевый светло-серый ковер на полу заглушал шум шагов. В окружении белой мебели столы из стекла, обрамленного хромированным металлом, были почти незаметны, и Изабел с содроганием подумала: «Не дай бог наткнуться…»

Вместе с ней на белых диванах и в креслах расселись женщины, чем-то немного походившие на нее. И все они внимательно разглядывали Изабел с вежливыми, чуть настороженными улыбками. А ей почему-то вдруг припомнился случай, когда она передвинула кресло в своей скромной квартире на три фута от того места, где оно обычно стояло. Ее кошка тогда принялась с опаской ходить вокруг него, обнюхивая с подозрением, словно это было не то же самое кресло, а «летающая тарелка», внезапно приземлившаяся посреди гостиной. Возможно, некоторые из ее кузин тоже были не прочь пройти вокруг нее на цыпочках и с подозрением обнюхать с ног до головы.

Но ей доводилось выносить и более серьезные проверки со стороны людей, которые когда-то по непонятным причинам желали взять приемыша к себе в семью. Сказать по правде, ее кузины имели все основания отнестись к ней с опаской. Они понятия не имели, как найти место для новой родственницы в своей уже устоявшейся жизни; бабушка просто поставила их всех перед фактом.

Но Изабел знала, как очаровать людей в случае крайней необходимости. К тому же на первый взгляд она выглядела вполне безобидной. Небольшого роста, светловолосая и большеглазая, она обычно носила темную облегающую одежду. В последнее же время весьма странные вкусы Изабел в основном сводились к ее любимой черной футболке с надписью «К черту эту гребаную группу» (по названию одной из песен группы «Макласки»[24]) в сочетании с черным кашемировым кардиганом и добротными армейскими ботинками. Но пока Изабел сочла за лучшее не показывать себя новоявленным родственникам с этой стороны. И мало-помалу они подружились. Изабел умела со всеми найти общий язык, но до сих пор в ее жизни не было людей, которым она могла бы доверить свои тайные мысли, не говоря уже о том, чтобы поведать то, что у нее на сердце.

Изабел рассказала им о себе. Сообщила, что она дизайнер ювелирных изделий и разрабатывает эскизы сережек из драгоценных металлов. Ее работы, отличавшиеся утонченно-изысканными формами, в силу своей оригинальности и привлекательности пользовались повышенным спросом у покупателей и поэтому быстро распродавались в бутиках, расположенных в районе залива Сан-Франциско. Теперь она зарабатывала несколько больше, чем прежде, и оставалась в своей скромной квартирке в Сан-Франциско только из-за низкой арендной платы.

Она встречалась с Эндрю Латимером, которого все в районе Залива знали как технического гения, парня со странностями, помешанного на компьютерах. У него добрые глаза за массивными очками в черной оправе и телосложение велосипедиста. Он любил кошек и храпел во сне. И однажды робко предложил ей его отшлепать («Ты вырос в Лос-Гатосе, Эндрю. Не такой уж ты гадкий мальчишка», – сказала она ему тогда).

Новоиспеченные родственники Изабел сочли ее вполне приемлемой, даже довольно милой.

Мало-помалу Изабел начала ощущать себя среди них своей, и очень скоро их отношения стали легкими и непринужденными.

Но два месяца спустя бабушка преподнесла Изабел золотые карманные часы и дневник. И тогда вся легкость и непринужденность в их отношениях сразу же обернулась раздражением. Разумеется, сдержанным, вежливым, но все же раздражением. Таким, которое могли себе позволить образованные благовоспитанные женщины. Оно проявлялось в мелких колкостях, в перешептываниях тайком, в завуалированных инсинуациях при встречах, во вкрадчивых упоминаниях о часах и дневнике.

Изабел не могла не посочувствовать кузинам. В конце концов, им с детства говорили, что настанет день, когда бабушка передаст драгоценные семейные реликвии одной из них. Считалось, что она сделает это, как только точно определит, которая из них больше всего для этого подходит.

Впрочем, возмущение двоюродных сестер не так уж сильно обеспокоило Изабел. Она не впервые столкнулась с проявлением враждебности в свой адрес. В детстве ее отличала способность постоянно раздражать кого-либо в своих приемных семьях. Так что неприятие кузин показалось ей детской игрой. И вообще, она вовсе не собиралась расставаться с часами и дневником. Не рассталась бы с ними даже ради спасения собственной жизни. И ей было безразлично, как к ней станут относиться все эти люди. Ведь за исключением одного вполне определенного мужчины… Да-да, только ему она по-настоящему была нужна. К тому же никто никогда прежде не дарил ей ничего особенно ценного – не говоря уж об исторических реликвиях. Ибо на этих карманных часах было выгравировано: ЛАДР – Лайон Артур Джеймс Редмонд, а внутри находился миниатюрный портрет девушки – Оливии Редмонд, урожденной Эверси. И лицо этой девушки очень походило на то, которое Изабел видела каждое утро в зеркале. У нее перехватило дыхание, когда она это наконец-то осознала. Удивительно, что она не сразу заметила сходство, хотя оно, казалось, было очевидно…

Ярко-синие глаза Оливии так походили на ее собственные, что у Изабел задрожали руки, когда она впервые это поняла. И еще – то же самое лицо в форме сердечка. И та же посадка головы. Правда, у Оливии Эверси были густые темные волосы, а в непокорной белокурой шевелюре Изабел мелькали пряди всевозможных оттенков – от золота и бронзы до серебра. Но в Калифорнии такие волосы далеко не редкость. Но Изабел была абсолютно уверена: вымытые и подсохшие, волосы Оливии становились невероятно пышными – как и ее собственные. Изабел обычно укладывала их в более или менее респектабельный шиньон, и Оливия, без сомнения, делала то же самое.

– Я поняла, что эти часы и дневник предназначены именно тебе. Поняла в тот же миг, как увидела тебя впервые, – сказала Изабел ее бабушка за ланчем.

Изабел подозревала, что бабушка получала немалое удовольствие от разногласий в семье. Жизнь в пригороде, очевидно, была ужасно скучной.

– Это прямо мистика какая-то… – сказала она бабушке, но та рассмеялась и проговорила:

– Ты сильная и умная. И добилась всего самостоятельно, без чьей-либо помощи. Ты деятельная и неравнодушная. Тебя заботит все, что происходит вокруг. Ты поймешь, что я имею в виду, когда прочтешь этот дневник. Оливия Эверси была отважной женщиной, как и ты… Я знаю, у тебя есть татуировка. Ни одна из твоих кузин не отважилась на такое. Я слышала, что это очень болезненно.

У Изабел и в самом деле имелась татуировка. На лодыжке. Она очень удивилась, что бабушка это заметила. По правде сказать, татуировка эта появилась в следствии серьезного скандала Изабел с приемными родителями. Люди, опекавшие ее в то время, полагали, что только девицы легкого поведения делают себе татуировки, поэтому Изабел пошла и тут же сделала себе тату – это было для нее вполне естественно. В то время она многое делала назло. Но она сделала это еще и потому, что в ее жизни тогда не было ничего постоянного, а татуировка должна была остаться при ней навсегда. Однако процедура эта и впрямь оказалась довольно болезненной.

К счастью, среди множества полезных навыков и умений, приобретенных Изабел в приемных семьях, была способность стойко переносить любые лишения и трудности. И теперь она твердо знала: все в конце концов проходит. Боль же от татуировки продлилась очень недолго…

Изабел никогда не вела дневников из страха, что незнакомые, хотя и не совсем посторонние для нее люди, взявшие ее в свою семью, прочтут его. Но сейчас, едва Изабел открыла дневник Оливии, он тотчас же очаровал ее, и она уже ни о чем другом не могла думать.

Этот дневник, написанный твердым разборчивым почерком, изящным и аккуратным, ее прапрапратетушка начала вести в Испании, незадолго до рождения своего первого ребенка. Сначала она писала очень сдержанно – словно отчитывалась перед кем-то, – но с каждой последующей страницей все более отчетливо пробивался ее истинный голос – живой, чарующий и страстный, полный любви к мужу Лайону. Изабел зачитывалась этим дневником каждый вечер, и ей очень хотелось, чтобы записи Оливии никогда не кончались.

Изабел увлекалась мужчинами и пользовалась у них успехом, причем немалым, но имела обыкновение расставаться с очередным бойфрендом, не дожидаясь, когда он ее бросит. Так что время Эндрю, возможно, уже истекало…

Однако Изабел была очарована своими предками Оливией и Лайоном – ведь те так стойко дожидались друг друга долгие годы.

Воспользовавшись программой для составления родословной, Изабел внесла некоторые сведения и принялась за поиски.

И вот наконец…

На экране монитора обе династии предстали перед ней во всей красе. Она увидела великое множество Эверси и Редмондов, Силвейнов и Лавеев – начиная с Джейкоба и Изольды Эверси и Айзеи и Фаншетт Редмонд. Разумеется, имелись не только имена, но и даты. И все эти люди ее предки! При мысли об этом невероятное возбуждение охватило Изабел. А потом, во время очередной встречи с бабушкой, она показала ей фамильное древо на своем айпаде.

– Боже мой! Только посмотри на себя! Какая красавица! – весело воскликнула бабушка, становясь за ее плечом и окутывая густым облаком аромата «Белых алмазов» (бабушка говорила, что эти духи позволяли ей чувствовать себя прекрасной).

Изабел представила себе, как с улыбкой сообщает знакомым: «Моя бабушка благоухает «Белыми алмазами».

– Это такая компьютерная программа, – сказала Изабел. И объяснила бабушке, кого именно та видела.

А потом Изабел купила бабушке айфон, после чего постоянно получала от нее множество эсэмэсок.

– Я, конечно, люблю всех своих племянниц, – как-то раз сказала ей бабушка за ланчем. – Все они чудесные девочки.

Это походило на вступление, на начало какого-то рассказа, и Изабел, кивнув, пробормотала:

– Как скажешь… – За подобный ответ приемные родители однажды пожаловались на нее социальным работникам, но бабушка весело рассмеялась.

Изабел ужасно нравилась бабушка, и она очень надеялась – хотя, конечно, не собиралась в этом признаться, – что все ее кузины наконец-то угомонятся в отношении семейных реликвий, потому что им все равно их не заполучить. К тому же ее кузины и в самом деле производили впечатление славных женщин…

– Катарина, твоя мать, была черной овцой в полном смысле слова, – проговорила бабушка. – И страшно упрямой. Но я ее очень любила. Знаешь… внутри у нее чувствовался стальной стержень, как и у тебя. И она не желала никому ни в чем уступать. В какой-то момент вообще перестала считаться с кем-либо. В том-то все и дело… А что касается твоего отца… Чем меньше о нем говорить, тем лучше. Потому что он был паршивой овцой еще более черной масти. И этот мерзавец сразу же скрылся, как только Катарина забеременела. Прости меня, Изабел, но я уже старая, поэтому говорю откровенно, говорю то, что думаю. Что бы ты ни совершала в своей жизни, не будь непреклонной, дорогая.

Изабел едва заметно улыбнулась, но в ответ ничего не сказала. А бабушка продолжила:

– Ты, наверное, думаешь: «Мне почти тридцать лет, и я уже взрослая. Что воображает о себе эта женщина, давая мне советы? Ведь мы познакомились-то совсем недавно…»

Изабел рассмеялась, а бабушка вдруг заявила:

– Но я сразу поняла: тебе просто необходимы эти вещи: часы и дневник.

Изабел и на сей раз промолчала. Просто не знала, что сказать. И тут вдруг ее выдержка изменила ей, и она почувствовала себя маленькой беззащитной девочкой. А чувствовать себя уязвимой Изабел терпеть не могла, поэтому, склонившись над своей тарелкой, вплотную занялась салатом.

А бабушка помолчала немного, затем откинулась в кресле, заправив за ухо выбившуюся из прически прядь серебристых седых волос, и со вздохом сказала:

– Черт возьми, как же я тоскую по тем дням, когда могла позволить себе выкурить сигарету после ланча.

Спустя месяц Изабел, вдохновленная на полет в Европу дневником Оливии Эверси и карманными часами Лайона Редмонда, стояла возле огромного дерева на узкой улочке городка Пеннироял-Грин. Прижимая к уху смартфон, она пыталась докричаться до бабушки. Та попросила ее позвонить сразу же по прибытии – независимо от того, который час будет в Лондоне.

– Бабушка, я уже здесь, в Пеннироял-Грин!

– Не слышу тебя, дорогая. Не могла бы ты говорить погромче?

– Я в ПЕННИРОЯЛ-ГРИН!

– Постарай… ить… омче…

– ПЕННИРОЯЛ-ГРИН!!! – прокричала Изабел в трубку, но там воцарилась мертвая тишина. Она вздохнула и нажала кнопку отбоя.

– Ох уж эти американцы… – с усмешкой сказала какая-то женщина своей спутнице. – Вечно кричат, кричат…

У этой англичанки были необычайно гладкие шелковистые белокурые волосы. Она перебросила их через плечо, и они раскачивались подобно маятнику. В руке у нее была сумочка от Постлуэйта, столь же узнаваемая во всем мире, как и аксессуары от Тиффани. Матовая, коричневато-серая, с блестящей широкой зеленой полосой, такая сумочка от Постлуэйта как бы служила универсальным опознавательным знаком, гласившим: «Эй, парень, у меня куча денег!»

У Изабел имелась собственная сумочка от Постлуэйта, которая висела теперь на локте. Она уже заглянула в этот фирменный магазин, где обнаружила пару черных бархатных перчаток на распродаже. Перчатки она купила, но не решилась поговорить с директором насчет поставки в магазин фирмы своих ювелирных изделий. Но она непременно это сделает. Изабел всегда отважно двигалась к цели, просто ей иногда требовалось некоторое время, чтобы набраться решимости. И когда-нибудь ее имя будет вытиснено на эксклюзивных сумочках по всему свету.

Изабел полной грудью вдохнула бодрящий суссекский воздух. День был прекрасный, ясный и прохладный.

Дерево же, вернее – деревья… Они выглядели солидно и торжественно. Словно кафедральный собор! И она бы ничуть не удивилась, узнав, что они проросли из земли в первый же день возникновения планеты. Вокруг них, на почтительном расстоянии, располагались элегантные деревянные скамейки, по большей части занятые веселыми и довольными жизнью туристами. А также пронырливыми птицами, искавшими, чем бы поживиться.

На деревянной табличке у дерева излагалась легенда:

«Говорят, что эти сросшиеся дубы олицетворяют два семейства: Редмондов и Эверси, которые веками боролись за превосходство и в то же время поддерживали друг друга».

Глубокое волнение охватило Изабел. Подумать только! На табличке рассказывалось о ее семье! Выходит, у нее и в самом деле имелись корни.

Прилетев в Англию, Изабел сначала остановилась в Лондоне, чтобы посмотреть знаменитую статую своего прапрапра… Она часто путалась и забывала, сколько раз пра… В общем, статую дядюшки Джонатана Редмонда, известного политика, прославившегося борьбой за реформу законодательства, регулировавшего использование детского труда. Почтительно похлопав Джонатана по бронзовой ноге, Изабел направила взятую напрокат машину в Пеннироял-Грин. Там она получила ключи от небольшой квартиры, которую сняла на три месяца в том самом доме, где Шеймус Дагган когда-то основал достопамятный приют для матерей-одиночек. Из квартиры открывался великолепный вид на окрестные холмы, выглядевшие на общем фоне как бугры на небрежно накинутом на кровать зеленом покрывале. А если высунуться в окно, можно было увидеть серебристую полоску моря.

Центральная часть городка, где она сейчас и находилась, стала теперь одной из самых известных достопримечательностей Англии, изображаемых на открытках. Очаровательные улочки, вымощенные булыжником… Фасады домов, выстроенных сотни лет назад… Изобилие цветов в ящиках под окнами… Имелся тут и старинный паб, а также книжный магазин; такие же старинные вывески раскачивались на цепях над их дверями. А древняя церковь городка была окружена кладбищем со множеством покосившихся надгробий.

Айфон Изабел вернулся к жизни – раздался сигнал: пришло сообщение. Наверное, Эндрю!..

Изабел охватило чувство вины. Она ведь не предупредила друга, что уезжает в Англию. Он бы ее не понял.

Нащупав телефон, Изабел столь стремительно выхватила его из сумочки, что не удержала – трубка выскользнула из рук и приземлилась прямо на дорогу в тот самый момент, когда мимо с ревом промчался мотоцикл.

Раздался жуткий треск. У Изабел возникло чувство, что она увидела гибель старого друга. На мгновение закрыв глаза, она печально вздохнула. Проклятье!..

Но тут, к ее удивлению, парень на мотоцикле вдруг развернулся и остановился. Снял шлем, посмотрел на нее с искренним участием.

– Я увидел, как что-то падало на дорогу. Это было то… что я подумал? – пробормотал он.

И у него был просто фантастический голос. Бархатный баритон. Чуть резковатый… Легко было представить, как этот голос что-то шепчет тебе на ухо в темноте.

Изабел молча указала на дорогу и снова вздохнула. После чего они оба с печалью взглянули на жертву наезда, бывшую когда-то ее айфоном.

– Вы знали, что он склонен к самоубийству? – с серьезнейшим видом спросил мотоциклист.

– Это был несчастный случай, – мгновенно откликнулась Изабел. – Во всяком случае, так я скажу полиции.

И оба рассмеялись, с удивлением взглянув друг на друга. Изабел давно уже поняла: немного черного юмора неизменно помогает в неприятных ситуациях.

– Прошу извинить меня за столь несвоевременное появление. – Парень перекинул длинную ногу через седло и слез с прекраснейшего мотоцикла. Великолепный дизайн и свирепая мощь! Классический английский «Триумф»!

– Он разбит, но не безнадежен, – сообщил парень, осторожно подняв айфон и внимательно осмотрев его. – Знаете, я просто потрясен, можно даже разобрать и… Редмонд?.. – Парень с удивлением смотрел на Изабел, протягивая ей айфон.

Тут-то она и заметила, что глаза у него – дымчато-серо-зеленые, совершенно потрясающие. Эти необычные глаза лишали покоя. А волосы – волнистые темные и подбородок – заостренный, довольно симпатичный.

– Изабел Редмонд, – представилась она с улыбкой.

И какое-то время оба внимательно смотрели друг на друга – как бы оценивая. Потом он улыбнулся и сказал:

– Из американских Редмондов, судя по акценту. – И в тот момент, когда он улыбнулся, на щеке у него появилась ямочка – даже более восхитительная, чем те прекрасные вещи, что продавались у Постлуэйта. – А я Рис Коуберн.

Он протянул ей руку, и она пожала ее. Рис Коуберн башней возвышался над ней, а ее ладонь утонула в его ладони. Изабел давно уже была взрослой женщиной, но сейчас ей вдруг показалось, что она снова стала молоденькой девушкой. Но даже будучи совсем молоденькой, она никогда никому не уступала главенства, а тут вдруг почувствовала, что готова сделать именно это.

Высвободив руку, она пробормотала:

– Рис Коуберн?.. Мне кажется, вы есть на моем дереве…

Слегка озадаченный, парень переспросил:

– На вашем дереве?.. Это что, какой-то американизм?

Изабел рассмеялась.

– Ох, прошу прощения. Это просто… – Она достала свой айпад и повернула, показывая ему. – Вот посмотрите… Ведь это вы?

Рис в изумлении присвистнул.

– Удивительно! Что ж, посмотрим, что тут у вас. Впечатляет… А я происхожу от него. – Рис ткнул пальцем в Джона Фаунтина, приемного сына Филиппа ла Вея. – В то время его имя было Джек. Я вообще-то… немного историк. И знаете, нас здесь великое множество. Вряд ли вам удалось бы бросить камень в Суссексе и не попасть при этом в одного из Эверси или Редмондов. Или в кого-то из их родственников. Я прожил здесь всю жизнь. Это ваш первый визит?

– Да. Я только недавно узнала, что… – Изабел осеклась. И решила не сообщать о том, что до этого у нее совсем не было семьи. – Да, первый. А мои предки – Оливия Эверси и Лайон Редмонд.

– Те самые Оливия Эверси и Лайон Редмонд? – спросил Рис, почему-то переходя на шепот.

Изабел с радостной улыбкой закивала; как ни странно, ей было очень приятно, что Рис знает о ее предках.

– У меня есть ее дневник. И еще… вот это. – Усевшись на скамейку, Изабел достала часы и отщелкнула крышку.

Рис Коуберн сел рядом с ней. И в тот же миг она ощутила его запах. От него пахло самым обычным дезодорирующим мылом, что очень понравилось Изабел. Внезапно в ее воображении возникла замечательная картина: он, обнаженный, стоит под душем. Ох, у нее даже голова закружилась…

Изабел торжественно показала Рису часы, и какое-то время они с благоговением разглядывали Оливию. Наконец Рис произнес:

– Такая красивая… И очень похожа на вас.

Рис сразу же понял, как нелепо прозвучали его слова. Получилось совсем не то, что он хотел сказать. Изабел, однако же, покраснела. А ее не так-то легко было вогнать в краску. В некотором смущении она проговорила:

– Я тоже так подумала. Знаете, я была потрясена, когда впервые увидела эти часы. Видите?.. ЛАДР – это Лайон Артур Джеймс Редмонд.

– Он стал легендой в наших краях. И существует великолепное музыкальное произведение, названное в его честь. Его все еще исполняют в местных пабах.

– Неужели? – Изабел очень захотелось услышать это произведение. – Так вот, я читала ее дневник. Некоторое время они жили в Англии. Но Лайон хотел показать Оливии весь мир, и она тоже этого хотела. Затем они жили в Кадисе. Их первенец – всего у них было пятеро детей – родился именно там. Потом они возвратились в Англию, после чего на время поселились в Луизиане. А оттуда переехали в Нью-Йорк, где обосновался ее брат Йан Эверси со своей женой Титанией. Там они жили во время Гражданской войны. Они тогда были уже в годах, но оба активно участвовали в движении за отмену рабства и освобождение рабов.

– Она была выдающейся женщиной, как я понимаю, но, похоже, на всем вашем фамильном древе вообще нет заурядных людей. Вот, например… – Рис указал на Майлза Редмонда. – Вы слышали о «Редмонд уорлдуайд»?

– Это те парни, что занимаются Джи-пи-эс и путешествиями? У меня есть… вернее, было приложение на смартфоне.

– И сейчас они широко известны своими и другими системами спутниковой навигации, – продолжал Рис. – Они также являлись пионерами в использовании радаров в авиации. Майлз – брат Лайона – взял с собой в следующую экспедицию в Лакао свою жену Синтию. Но с появлением первого ребенка они вернулись в Англию, и он стал… своего рода консультантом для многих натуралистов и любителей путешествий. А его сыновья стали искателями приключений. Их у него было четверо. И одна дочь, как вы видите. – Рис снова ткнул пальцем в айпад. – Промышленное подразделение «Редмонд уорлдуайд» разрабатывает многие современные Джи-пи-эс и радиолокационные системы. Они также производят альпинистское снаряжение и тому подобные вещи. А книга Майлза об исследовании южных морей еще и сегодня читается с интересом. Мой собственный экземпляр почти совсем истрепался. В ранней юности я зачитывался этой книгой.

Изабел улыбнулась, представив Риса юношей и маленьким мальчиком.

– А это они финансировали то знаменитое восхождение на Эверест несколько лет назад?

– Да, – кивнул Рис. – Кроме того, они сотрудничают с «Коул-Эверси», а те производят высококачественную одежду. Очень дорогую…

Изабел с улыбкой кивнула.

– Да, знаю. Я приобрела мой кашемировый пуловер от «Коул-Эверси» в магазине подержанных вещей, иначе никогда бы не смогла позволить себе такую покупку. – Она машинально одернула свой кардиган.

Рис рассмеялся, но тут же смолк, в изумлении уставившись на грудь собеседницы. А та в растерянности молчала. Изабел знала, что у нее довольно привлекательная грудь, но не до такой же степени…

– На вас… вы носите футболку «Макласки»? – в недоумении пробормотал Рис.

– Я… ах… – Она действительно надела эту футболку. И теперь почему-то смутилась.

– Я чер… то есть я очень люблю «Макласки», – произнес Рис благоговейным шепотом.

Изабел усмехнулась, когда ее новый знакомый осекся на слове «чертовски». А он добавил:

– Лишь немногие знают, какие они на самом деле, эти уэльские панки. А ведь они шумные, веселые, несносные, очищающие душу…

Изабел молча кивнула. Было очень приятно, что их с Рисом музыкальные предпочтения совпадают.

– «Я страшно боюсь, страшно боюсь, страшно боюсь летать, и полет боится меня», – пропел он строки из весьма непристойной песни «Макласки». И вид у него при этом был такой, словно цитировал Шекспира.

Изабел рассмеялась, потом вдруг спросила:

– Чем вы зарабатываете на жизнь?

– Я врач, – тут же ответил Рис.

Изабел уставилась на него с удивлением. Такого ответа она никак не ожидала.

– Но ведь врачи обычно первым делом сообщают: «Я врач».

Рис коротко рассмеялся.

– Я работаю в «Снид билдинге». Это дальше по склону холма. – Он указал в том направлении. – Руковожу клиникой совместно с партнером. У нас множество пациентов. И прочая работа. В том числе – вызовы на дом, – пояснил Рис с некоторым смущением.

Изабел подозревала, что он смутился из скромности. Правда, прежде она не сталкивалась с подобным качеством в докторах. Все друзья Эндрю стремились иметь вереницу букв после имени: ДФ (доктор философии), например, или ДР (директор-распорядитель), и тому подобное. Многие из них были врачами или юристами. И по какой-то неведомой причине они постоянно ее раздражали. В их обществе Изабел испытывала чувство неловкости. Сказать по правде, рядом с ними она чувствовала себя сущей тупицей. Причина же, наверное, крылась в ней самой…

Рис сменил тему, снова обратившись к ее айпаду.

– А-а вот и Руби Александра, дочь Вайолет Редмонд и графа Ардмея. Она была известной красавицей. Ее портрет все еще висит в Олдер-Хаусе. Вы сможете его увидеть, пока находитесь здесь. И сможете осмотреть все здание. После страшного скандала, едва не сгубившего ее, она вышла замуж за Джона Фаунтина – того моего предка, которого тогда называли Джеком. Это история о великой любви. Джек был приемным сыном лорда Филиппа ла Вея, но ушел из дому, чтобы самостоятельно сколотить себе состояние. И это ему удалось. Как и многое другое. Вы обнаружите в Англии немало достопримечательностей, связанных с его именем, – добавил Рис.

Ошеломленная услышанным, Изабел сделала глубокий вдох. Как же все это удивительно… Выходит, она могла разгуливать здесь по городу и повсюду видеть историю своих предков.

– А вот здесь я. – Рис указал на свою фамилию. – Одна из дочерей Руби и Джека вышла замуж за Коуберна, и я происхожу именно от этой ветви фамильного древа.

– Вам что-нибудь известно о герцоге Фолконбридже?

– Давайте посмотрим… Возможно, вы приходитесь дальней родственницей нынешнему герцогу. Ага, вот… лорд Энтони Аргоси женился на Грейс, средней дочери герцога и герцогини Фолконбридж. Когда это произошло, разница в возрасте у них составляла двадцать лет. Его первый брак оказался неудачным, и ее родители не были в восторге от выбора дочери. Но союз их вышел на редкость счастливым и весьма плодовитым, как вы можете видеть.

И правда, на фамильном древе множество мальчиков и девочек веером расходились от ветви Аргоси и Грейс. Изабел от души порадовалась за Аргоси, потому что, согласно историческим документам, это был близкий друг Джонатана Редмонда. И вообще было очень приятно, что эти люди, на долю которых выпало немало страданий, наконец-то нашли свое счастье.

– Как интересно… – в задумчивости пробормотала Изабел.

Она встретилась взглядом с Рисом, и ей вдруг почудилось, что все тело ее вспыхнуло, охваченное жарким пламенем. «Боже милостивый, до чего же он красив!» – мысленно воскликнула она.

– Я мог бы с закрытыми глазами ткнуть пальцем в любое место на этом древе, и мы получили бы завораживающую историю, – сказал Рис. – Тут ученые и артисты. Политики и финансовые магнаты. Военные, хирурги, рок-звезды, знаменитые шпионы… Вы знаете, что старший сын Колина Эверси основал частное сыскное агентство? Сейчас оно значительно выросло. Это крупная охранная фирма. Занимается обеспечением безопасности, а также обучает и предоставляет телохранителей… и тому подобное. Так что если вам когда-нибудь вздумается посетить высокопоставленного чиновника или выйти за такого замуж, сможете обратиться к ним за помощью.

Изабел не сомневалась: эти слова собеседника явно были попыткой закинуть удочку с целью что-нибудь о ней выяснить. Но она не заглотнула наживку: не хотелось упоминать об Эндрю.

Тут палец Риса снова задвигался по фамильному древу.

– А вот очень интересный Эверси, дальний родственник… Вот смотрите! Клайв Данкирк, барабанщик из группы «Гелиотроп» шестидесятых прошлого века.

– У меня есть все записи «Гелиотропа» – купила на распродаже, – тихо прошептала Изабел.

А Рис снова на нее уставился так, что, казалось, готов был выпалить: «Я тебя люблю», – но он лишь пробормотал:

– Чертовски люблю «Гелиотроп»…

Изабел рассмеялась. В детстве музыка помогала ей выживать. И чем менее известной и трудной для понимания была группа – тем лучше. По вполне очевидным причинам Изабел всегда была в восторге от всего «неподходящего». Но она частенько откликалась и на то, что затрагивало какие-то тайные струны в глубинах ее души. И даже после сотен прослушиваний она по-прежнему полагала, что нет ничего прекраснее «Лунного света» Дебюсси.

– А вот дама с сомнительной репутацией, позор рода Эверси. Эванджелина Мун, урожденная Ева Энн Толбот, киноактриса, звезда тридцатых. Ева стало семейным именем… начиная с ее прапратетушки Иви, которая вышла замуж за тогдашнего пастора нашей местной церкви Адама Силвейна.

– Эванджелина Мун – тоже из Эверси?! – изумилась Изабел. – Ах, она была совершенно бесподобной. Эта ее фотография… та, где она немного походит на Мадам Икс с картины Джона Сингера Сарджента…[25] – Изабел вскинула подбородок, изображая даму с картины.

Рис рассмеялся.

– Да, она была великолепна. Женщина широких взглядов. Я обожаю ее фильмы. И тот портрет… Таких, как она, больше нет. Никто с ней не сравнится. Она выросла в нищете, в Сан-Франциско…

– Как и я, – невольно вырвалось у Изабел.

И тотчас же воцарилось напряженное молчание. Несколько секунд Рис смотрел на собеседницу с выражением «мы определенно к этому еще вернемся», затем продолжил:

– Ее путь к славе был нелегким. И она постоянно шокировала и развлекала публику своими скандальными любовными похождениями. Но среди них был один роман, получивший слишком уж широкую огласку, наделавший много шума и…

– Грэм Фокс! – выпалила Изабел.

От этого мужчины невозможно было оторвать глаза, когда он появлялся на экране.

– Верно, – кивнул Рис. – А вот Женевьева, сестра Оливии. Она вышла замуж за герцога Фолконбриджа и стала герцогиней. Их многочисленные наследники все еще проживают в Англии. По всей Европе на самом деле.

– Я только что упустила возможность узреть нынешнего герцога Фолконбриджа в фирменном магазине Постлуэйта. Во всяком случае, так мне сказала задыхавшаяся от волнения продавщица.

– Его трудно увидеть. Он редко появляется на публике, а меня считает плебеем, – сказал Рис с усмешкой, и Изабел поняла: за этой его усмешкой скрывалась какая-то занимательная история. – А вот его брат и сестра вполне симпатичные люди.

Изабел взглянула на древние вязы и внезапно прищурилась.

– Смотрите, там что-то нацарапано… Вон на той ветке… Похоже на «и» и еще… может быть, «зэ»…

Рис посмотрел на ветку вяза.

– Думаю, вы правы. «Из»… Похоже начальные буквы имени Изабел. Возможно, здесь предвидели ваш приезд. – Он широко улыбнулся.

«У него просто потрясающая улыбка», – внезапно подумала Изабел. От этой его улыбки у нее перехватило дыхание.

А Рис вдруг пристально взглянул на нее и сказал:

– Прошу прощения, Изабел. Не слишком ли много истории на сегодня? Вы выглядите… слегка ошарашенной.

– Нет-нет, вы не поняли… Просто я счастлива. Дело в том, что я выросла без родителей… – Изабел в отчаянии прикусила губу. Проклятье, она не собиралась об этом говорить!

– О!.. – тотчас же отозвался Рис. И в этом негромком сдержанном восклицании слышалось и понимание, и сочувствие.

Изабел же вдруг отчетливо осознала: ее собеседник – прирожденный доктор, врач от Бога, наделенный особым даром видеть скрытое от других, человек, способный заглянуть в душу и прочесть все тайны. При этом было очевидно: он умел утешить и приободрить, не задевая вашей гордости. И ей вдруг пришло в голову, что это его душевное тепло при соответствующих обстоятельствах легко могло обратиться в жар страсти.

«Интересно, как выглядят его глаза, когда он занимается любовью? – думала Изабел. – Может, в машине или где-нибудь в тенистой аллее?.. Быстро и энергично, а потом…»

Нет, ей не следовало допускать подобные мысли. Ведь жар уже растекался по всему телу…

– Я остаюсь здесь, в маленьком городке, потому что мне нравится чувствовать свою причастность… к чему-то значительному, – проговорил Рис. – Нравится думать, что это чувство, возможно, как-то связано с Джеком Фаунтином, который никогда не знал своего родного отца. Может быть, и с вами происходит нечто подобное.

Изабел поняла, зачем он это сказал. Чтобы она могла рассматривать собственную жизнь как часть многовековой истории тех своих предков, про которых она кое-что знала. Рис как бы говорил: «Тебе нечего стыдиться».

– Здесь, в Англии, события двухсотлетней давности помнятся так, словно происходили вчера, – в задумчивости продолжал он. – Вот, например, Айзея Редмонд, отец Лайона… Он умер на склоне лет при загадочных обстоятельствах. И по сей день не утихают слухи о том, что его убил Джейкоб Эверси.

– Не может быть! – воскликнула Изабел.

– Никаких доказательств не было, разумеется. Похоже, ничего никогда невозможно доказать, если речь идет об Эверси. Они всегда выходят сухими из воды. Во всяком случае, так говорят.

Изабел невольно улыбнулась. Ей нравилось сознавать, что в ее жилах течет плутовская кровь.

– До сих пор сохраняется некоторая напряженность в отношениях между Редмондами и Эверси, – осторожно добавил Рис.

Их взгляды тотчас же встретились, и теперь прежнее тепло в его глазах обернулось жаром.

А может, он женат? Откуда ей знать? Или имеет подружку… Наверняка местные женщины выдумывают себе всевозможные недомогания и выстраиваются в очередь в клинику, чтобы попасть на прием к доктору с подобной внешностью.

И вообще, она не имела права заводить тут какие-либо интрижки. Ведь дома ее ждал Эндрю. Один из самых завидных холостяков залива Сан-Франциско. Человек, который много и усердно работал. И с которым очень приятно было проводить время, когда он отрывался от своей работы.

Рис первый отвел глаза. На улице же вдруг стало тихо. Экскурсионный автобус увез туристов, а местные разбрелись по домам и приступили к обеду. Солнце клонилось к горизонту.

– Благодарю вас, – тихо сказала Изабел.

Рис не спросил за что – все понял сам.

– Мы можем выпить капучино или доброго темного эля в пабе «Свинья и чертополох», – предложил он. – Это заведение принадлежит моему старому школьному приятелю Джеффу Хоторну. У них там сохранилась презабавнейшая старинная гравюра, изображающая Лайона Редмонда в кипящем котле под надзором двух каннибалов.

– Я бы не прочь немного перекусить. Теперь, когда вы упомянули об этом, я поняла, что проголодалась.

Рис рассмеялся, и они встали со скамейки. Изабел сунула останки своего айфона в сумочку, а он взял свой мотоцикл и покатил его в сторону паба, находившегося всего в нескольких десятках ярдов от них. На нем были линялые джинсы, плотно облегавшие ноги, и потертая – явно любимая – черная кожаная куртка. Изабел же была знатоком и ценителем мужской грации, поэтому наблюдение за Рисом весьма ее воодушевляло.

Внезапно он повернулся к ней и проговорил:

– А вы знаете, что ваш дальний предок Колин Эверси однажды сбежал прямо из-под виселицы?

– Не может быть!

– Да, именно так, – кивнул Рис. – Об этом даже написана целая баллад, в которой великое множество куплетов.

Примечания

1

Ну конечно (фр.).

2

Не правда ли? (фр.)

3

Да (фр.).

4

Великолепный, блестящий (фр.).

5

Да, конечно (фр.).

6

Это правда (фр.).

7

Характерный для конца XVI – начала XIX в. трансатлантический торговый обмен между тремя частями света – Европой, Африкой и Америкой. Груженные товарами европейские суда отправлялись к берегам Гвинейского залива, где приобретали рабов, затем пересекали Атлантический океан, сбывали рабов в Америке и вывозили в Европу товары, произведенные с использованием рабского труда: сахар, кофе, хлопок, какао, табак, индиго. – Здесь и далее примеч. пер.

8

Мор, Ханна (1745–1833) – английская писательница, поэтесса и драматург, автор религиозных и морально-этических сочинений, в том числе – направленных против рабства; сподвижница Уилберфорса.

9

Уилберфорс, Уильям (1756) – британский политик и филантроп, член парламента, активный борец против рабства и работорговли.

10

Кот – (фр.).

11

Настойка опия; применяется в лечебных целях.

12

«Лев» по-английски «лайон».

13

В древнегреческой мифологии – многоголовое чудовище, у которого на месте отрубленных голов вырастали новые.

14

Аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.

15

Талейран-Перигор Шарль Морис, князь Беневентский (1754–1838) – французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи Филиппа; мастер политической интриги.

16

Гейнсборо, Томас (1727–1788) – английский художник, пейзажист и портретист; в последние годы жизни писал много картин из жизни сельских жителей.

17

Осанна – хвалебный возглас в христианском и иудейском богослужении.

18

Маколей, Захария (1768–1833) – друг и соратник Уилберфорса, отец знаменитого политического деятеля, публициста, поэта и историка Томаса-Баббингтона Маколея; внес значительный вклад в дело искоренения работорговли и рабства в колониях.

19

Наблюдательный пункт на корабле в виде бочки, расположенной высоко на мачте для улучшения обзора.

20

Французские ковры из овечьей шерсти; изготавливались вручную в основном для королевского дворца (XVII–XVIII).

21

В греческой мифологии – мудрый кентавр, с рождения наделенный бессмертием. Случайно раненный стрелой, отравленной ядом лернейской гидры, он испытывал жуткие страдания, поэтому отказался от бессмертия в обмен на освобождение Зевсом Прометея.

22

В балете танец для двоих.

23

Мифические морские существа в фольклоре Великобритании, плавающие в обличье тюленей и сбрасывающие шкуру, выходя на сушу.

24

Ныне распавшаяся группа из трех человек, сформировавшаяся в городке Кардифф, Уэльс, в 1996 г.; группа соединяла энергию и дух панк-рока с интеллектуальными текстами, полными черного юмора и иронии.

25

Сарджент, Джон Сингер (1856–1925) – американский художник, мастер портрета, совместивший черты импрессионизма и модерна, один из наиболее успешных живописцев «прекрасной эпохи», как называют период конца XIX – начала XX в. (до 1914 г.).

Content

Джулия Энн Лонг
Любви подвластно все

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Примечания