Гоголь Николай Васильевич

Тарас Бульба - русский и английский параллельные тексты

Nikolai Vasilievich Gogol

Николай Васильевич Гоголь

Taras Bulba

Тарас Бульба

CHAPTER I

I

"Turn round, my boy!

- А поворотись-ка, сын!

How ridiculous you look!

Экой ты смешной какой!

What sort of a priest's cassock have you got on?

Что это на вас за поповские подрясники?

Does everybody at the academy dress like that?" With such words did old Bulba greet his two sons, who had been absent for their education at the Royal Seminary of Kief, and had now returned home to their father.

И эдак все ходят в академии? - Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

His sons had but just dismounted from their horses.

Сыновья его только что слезли с коней.

They were a couple of stout lads who still looked bashful, as became youths recently released from the seminary.

Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы.

Their firm healthy faces were covered with the first down of manhood, down which had, as yet, never known a razor.

Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва.

They were greatly discomfited by such a reception from their father, and stood motionless with eyes fixed upon the ground.

Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

"Stand still, stand still! let me have a good look at you," he continued, turning them around. "How long your gaberdines are!

- Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, - продолжал он, поворачивая их, -какие же длинные на вас свитки !

What gaberdines!

Экие свитки!

There never were such gaberdines in the world before.

Таких свиток еще и на свете не было.

Just run, one of you! I want to see whether you will not get entangled in the skirts, and fall down."

А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

"Don't laugh, don't laugh, father!" said the eldest lad at length.

-Не смейся, не смейся, батьку! - сказал наконец старший из них.

"How touchy we are!

- Смотри ты, какой пышный !

Why shouldn't I laugh?"

А отчего ж бы не смеяться?

"Because, although you are my father, if you laugh, by heavens, I will strike you!"

- Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

"What kind of son are you? what, strike your father!" exclaimed Taras Bulba, retreating several paces in amazement.

-Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. - сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

"Yes, even my father.

- Да хоть и батька.

I don't stop to consider persons when an insult is in question."

За обиду не посмотрю и не уважу никого.

"So you want to fight me? with your fist, eh?"

- Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

"Any way."

- Да уж на чем бы то ни было.

"Well, let it be fisticuffs," said Taras Bulba, turning up his sleeves. "I'll see what sort of a man you are with your fists."

- Ну, давай на кулаки! - говорил Тарас Бульба, засучив рукава, - посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

And father and son, in lieu of a pleasant greeting after long separation, began to deal each other heavy blows on ribs, back, and chest, now retreating and looking at each other, now attacking afresh.

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

"Look, good people! the old man has gone mad! he has lost his senses completely!" screamed their pale, ugly, kindly mother, who was standing on the threshold, and had not yet succeeded in embracing her darling children. "The children have come home, we have not seen them for over a year; and now he has taken some strange freak-he's pommelling them."

- Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! - говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. - Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

"Yes, he fights well," said Bulba, pausing; "well, by heavens!" he continued, rather as if excusing himself, "although he has never tried his hand at it before, he will make a good Cossack!

- Да он славно бьется! - говорил Бульба, остановившись. - Ей-богу, хорошо! - продолжал он, немного оправляясь, - так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак!

Now, welcome, son! embrace me," and father and son began to kiss each other. "Good lad! see that you hit every one as you pommelled me; don't let any one escape.

Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! - И отец с сыном стали целоваться. - Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай!

Nevertheless your clothes are ridiculous all the same.

А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит?

What rope is this hanging there?-And you, you lout, why are you standing there with your hands hanging beside you?" he added, turning to the youngest. "Why don't you fight me? you son of a dog!"

А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? -говорил он, обращаясь к младшему, - что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

"What an idea!" said the mother, who had managed in the meantime to embrace her youngest. "Who ever heard of children fighting their own father?

- Вот еще что выдумал! - говорила мать, обнимавшая между тем младшего. - И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца.

That's enough for the present; the child is young, he has had a long journey, he is tired." The child was over twenty, and about six feet high. "He ought to rest, and eat something; and you set him to fighting!"

Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

"You are a gabbler!" said Bulba. "Don't listen to your mother, my lad; she is a woman, and knows nothing.

- Э, да ты мазунчик, как я вижу! - говорил Бульба. - Не слушай, сынку, матери: она - баба, она ничего не знает.

What sort of petting do you need?

Какая вам нежба?

A clear field and a good horse, that's the kind of petting for you!

Ваша нежба - чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба!

And do you see this sword? that's your mother!

А видите вот эту саблю? вот ваша матерь!

All the rest people stuff your heads with is rubbish; the academy, books, primers, philosophy, and all that, I spit upon it all!" Here Bulba added a word which is not used in print. "But I'll tell you what is best: I'll take you to Zaporozhe this very week.

Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия - все это ка зна що, я плевать на все это! - Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. - А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье.

That's where there's science for you!

Вот где наука так наука!

There's your school; there alone will you gain sense."

Там вам школа; там только наберетесь разуму.

"And are they only to remain home a week?" said the worn old mother sadly and with tears in her eyes. "The poor boys will have no chance of looking around, no chance of getting acquainted with the home where they were born; there will be no chance for me to get a look at them."

- И всего только одну неделю быть им дома? -говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. - И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

"Enough, you've howled quite enough, old woman!

- Полно, полно выть, старуха!

A Cossack is not born to run around after women.

Козак не на то, чтобы возиться с бабами.

You would like to hide them both under your petticoat, and sit upon them as a hen sits on eggs.

Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах.

Go, go, and let us have everything there is on the table in a trice.

Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть.

We don't want any dumplings, honey-cakes, poppy-cakes, or any other such messes: give us a whole sheep, a goat, mead forty years old, and as much corn-brandy as possible, not with raisins and all sorts of stuff, but plain scorching corn-brandy, which foams and hisses like mad."

Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

Bulba led his sons into the principal room of the hut; and two pretty servant girls wearing coin necklaces, who were arranging the apartment, ran out quickly.

Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты.

They were either frightened at the arrival of the young men, who did not care to be familiar with anyone; or else they merely wanted to keep up their feminine custom of screaming and rushing away headlong at the sight of a man, and then screening their blushes for some time with their sleeves.

Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом.

The hut was furnished according to the fashion of that period-a fashion concerning which hints linger only in the songs and lyrics, no longer sung, alas! in the Ukraine as of yore by blind old men, to the soft tinkling of the native guitar, to the people thronging round them-according to the taste of that warlike and troublous time, of leagues and battles prevailing in the Ukraine after the union.

Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию.

Everything was cleanly smeared with coloured clay.

Все было чисто, вымазано цветной глиною.

On the walls hung sabres, hunting-whips, nets for birds, fishing-nets, guns, elaborately carved powder-horns, gilded bits for horses, and tether-ropes with silver plates.

На стенах - сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами.

The small window had round dull panes, through which it was impossible to see except by opening the one moveable one.

Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло.

Around the windows and doors red bands were painted.

Вокруг окон и дверей были красные отводы.

On shelves in one corner stood jugs, bottles, and flasks of green and blue glass, carved silver cups, and gilded drinking vessels of various makes-Venetian, Turkish, Tscherkessian, which had reached Bulba's cabin by various roads, at third and fourth hand, a thing common enough in those bold days.

На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена.

There were birch-wood benches all around the room, a huge table under the holy pictures in one corner, and a huge stove covered with particoloured patterns in relief, with spaces between it and the wall. All this was quite familiar to the two young men, who were wont to come home every year during the dog-days, since they had no horses, and it was not customary to allow students to ride afield on horseback.

Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, - все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом.

The only distinctive things permitted them were long locks of hair on the temples, which every Cossack who bore weapons was entitled to pull.

У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие.

It was only at the end of their course of study that Bulba had sent them a couple of young stallions from his stud.

Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

Bulba, on the occasion of his sons' arrival, ordered all the sotniks or captains of hundreds, and all the officers of the band who were of any consequence, to be summoned; and when two of them arrived with his old comrade, the Osaul or sub-chief, Dmitro Tovkatch, he immediately presented the lads, saying,

Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря:

"See what fine young fellows they are!

"Вот смотрите, какие молодцы!

I shall send them to the Setch shortly."

На Сечь их скоро пошлю".

The guests congratulated Bulba and the young men, telling them they would do well and that there was no better knowledge for a young man than a knowledge of that same Zaporozhian Setch.

Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

"Come, brothers, seat yourselves, each where he likes best, at the table; come, my sons.

- Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол.

First of all, let's take some corn-brandy," said Bulba. "God bless you!

Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! - так говорил Бульба. - Боже, благослови!

Welcome, lads; you, Ostap, and you, Andrii.

Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий!

God grant that you may always be successful in war, that you may beat the Musselmans and the Turks and the Tatars; and that when the Poles undertake any expedition against our faith, you may beat the Poles.

Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били!

Come, clink your glasses. How now? Is the brandy good?

Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка?

What's corn-brandy in Latin?

А как по-латыни горелка?

The Latins were stupid: they did not know there was such a thing in the world as corn-brandy.

То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка.

What was the name of the man who wrote Latin verses?

Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал?

I don't know much about reading and writing, so I don't quite know. Wasn't it Horace?"

Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

"What a dad!" thought the elder son Ostap. "The old dog knows everything, but he always pretends the contrary."

"Вишь, какой батько! - подумал про себя старший сын, Остап, - все старый, собака, знает, а еще и прикидывается".

"I don't believe the archimandrite allowed you so much as a smell of corn-brandy," continued Taras. "Confess, my boys, they thrashed you well with fresh birch-twigs on your backs and all over your Cossack bodies; and perhaps, when you grew too sharp, they beat you with whips.

- Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, - продолжал Тарас. - А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли?

And not on Saturday only, I fancy, but on Wednesday and Thursday."

Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

"What is past, father, need not be recalled; it is done with."

- Нечего, батько, вспоминать, что было, - отвечал хладнокровно Остап, - что было, то прошло!

"Let them try it know," said Andrii. "Let anybody just touch me, let any Tatar risk it now, and he'll soon learn what a Cossack's sword is like!"

- Пусть теперь попробует! - сказал Андрий. -Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

"Good, my son, by heavens, good!

- Добре, сынку! ей-богу, добре!

And when it comes to that, I'll go with you; by heavens, I'll go too!

Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду!

What should I wait here for?

Какого дьявола мне здесь ждать?

To become a buckwheat-reaper and housekeeper, to look after the sheep and swine, and loaf around with my wife?

Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой?

Away with such nonsense! I am a Cossack; I'll have none of it!

Да пропади она: я козак, не хочу!

What's left but war?

Так что же, что нет войны?

I'll go with you to Zaporozhe to carouse; I'll go, by heavens!"

Я так поеду с вами на Запорожье, погулять.

And old Bulba, growing warm by degrees and finally quite angry, rose from the table, and, assuming a dignified attitude, stamped his foot. "We will go to-morrow!

Ей-богу, поеду! - И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. - Затра же едем!

Wherefore delay?

Зачем откладывать!

What enemy can we besiege here?

Какого врага мы можем здесь высидеть?

What is this hut to us?

На что нам эта хата?

What do we want with all these things?

К чему нам все это?

What are pots and pans to us?" So saying, he began to knock over the pots and flasks, and to throw them about.

На что эти горшки? - Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

The poor old woman, well used to such freaks on the part of her husband, looked sadly on from her seat on the wall-bench.

Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке.

She did not dare say a word; but when she heard the decision which was so terrible for her, she could not refrain from tears. As she looked at her children, from whom so speedy a separation was threatened, it is impossible to describe the full force of her speechless grief, which seemed to quiver in her eyes and on her lips convulsively pressed together.

Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, - и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Bulba was terribly headstrong.

Бульба был упрям страшно.

He was one of those characters which could only exist in that fierce fifteenth century, and in that half-nomadic corner of Europe, when the whole of Southern Russia, deserted by its princes, was laid waste and burned to the quick by pitiless troops of Mongolian robbers; when men deprived of house and home grew brave there; when, amid conflagrations, threatening neighbours, and eternal terrors, they settled down, and growing accustomed to looking these things straight in the face, trained themselves not to know that there was such a thing as fear in the world; when the old, peacable Slav spirit was fired with warlike flame, and the Cossack state was instituted-a free, wild outbreak of Russian nature-and when all the river-banks, fords, and like suitable places were peopled by Cossacks, whose number no man knew. Their bold comrades had a right to reply to the Sultan when he asked how many they were,

Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый ХV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество - широкая, разгульная замашка русской природы, - и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их:

"Who knows? We are scattered all over the steppes; wherever there is a hillock, there is a Cossack."

"Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак" (что маленький пригорок, там уж и козак).

It was, in fact, a most remarkable exhibition of Russian strength, forced by dire necessity from the bosom of the people.

Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед.

In place of the original provinces with their petty towns, in place of the warring and bartering petty princes ruling in their cities, there arose great colonies, kurens, and districts, bound together by one common danger and hatred against the heathen robbers.

Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников.

The story is well known how their incessant warfare and restless existence saved Europe from the merciless hordes which threatened to overwhelm her.

Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть.

The Polish kings, who now found themselves sovereigns, in place of the provincial princes, over these extensive tracts of territory, fully understood, despite the weakness and remoteness of their own rule, the value of the Cossacks, and the advantages of the warlike, untrammelled life led by them.

Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни.

They encouraged them and flattered this disposition of mind.

Они поощряли их и льстили сему расположению.

Under their distant rule, the hetmans or chiefs, chosen from among the Cossacks themselves, redistributed the territory into military districts.

Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи.

It was not a standing army, no one saw it; but in case of war and general uprising, it required a week, and no more, for every man to appear on horseback, fully armed, receiving only one ducat from the king; and in two weeks such a force had assembled as no recruiting officers would ever have been able to collect.

Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, - и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы.

When the expedition was ended, the army dispersed among the fields and meadows and the fords of the Dnieper; each man fished, wrought at his trade, brewed his beer, and was once more a free Cossack.

Кончился поход - воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак.

Their foreign contemporaries rightly marvelled at their wonderful qualities.

Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его.

There was no handicraft which the Cossack was not expert at: he could distil brandy, build a waggon, make powder, and do blacksmith's and gunsmith's work, in addition to committing wild excesses, drinking and carousing as only a Russian can-all this he was equal to.

Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, - все это было ему по плечу.

Besides the registered Cossacks, who considered themselves bound to appear in arms in time of war, it was possible to collect at any time, in case of dire need, a whole army of volunteers. All that was required was for the Osaul or sub-chief to traverse the market-places and squares of the villages and hamlets, and shout at the top of his voice, as he stood in his waggon,

Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу:

"Hey, you distillers and beer-brewers! you have brewed enough beer, and lolled on your stoves, and stuffed your fat carcasses with flour, long enough!

"Эй вы, пивники, броварники ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух!

Rise, win glory and warlike honours!

Ступайте славы рыцарской и чести добиваться!

You ploughmen, you reapers of buckwheat, you tenders of sheep, you danglers after women, enough of following the plough, and soiling your yellow shoes in the earth, and courting women, and wasting your warlike strength!

Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую!

The hour has come to win glory for the Cossacks!"

Пора доставать козацкой славы!"

These words were like sparks falling on dry wood.

И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево.

The husbandman broke his plough; the brewers and distillers threw away their casks and destroyed their barrels; the mechanics and merchants sent their trade and their shop to the devil, broke pots and everything else in their homes, and mounted their horses.

Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня.

In short, the Russian character here received a profound development, and manifested a powerful outwards expression.

Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

Taras was one of the band of old-fashioned leaders; he was born for warlike emotions, and was distinguished for his uprightness of character.

Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава.

At that epoch the influence of Poland had already begun to make itself felt upon the Russian nobility.

Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве.

Many had adopted Polish customs, and began to display luxury in splendid staffs of servants, hawks, huntsmen, dinners, and palaces.

Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы.

This was not to Taras's taste.

Тарасу было это не по сердцу.

He liked the simple life of the Cossacks, and quarrelled with those of his comrades who were inclined to the Warsaw party, calling them serfs of the Polish nobles.

Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов.

Ever on the alert, he regarded himself as the legal protector of the orthodox faith.

Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия.

He entered despotically into any village where there was a general complaint of oppression by the revenue farmers and of the addition of fresh taxes on necessaries.

Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма.

He and his Cossacks executed justice, and made it a rule that in three cases it was absolutely necessary to resort to the sword. Namely, when the commissioners did not respect the superior officers and stood before them covered; when any one made light of the faith and did not observe the customs of his ancestors; and, finally, when the enemy were Mussulmans or Turks, against whom he considered it permissible, in every case, to draw the sword for the glory of Christianity.

Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

Now he rejoiced beforehand at the thought of how he would present himself with his two sons at the Setch, and say,

Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет:

"See what fine young fellows I have brought you!" how he would introduce them to all his old comrades, steeled in warfare; how he would observe their first exploits in the sciences of war and of drinking, which was also regarded as one of the principal warlike qualities.

"Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!"; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря.

At first he had intended to send them forth alone; but at the sight of their freshness, stature, and manly personal beauty his martial spirit flamed up and he resolved to go with them himself the very next day, although there was no necessity for this except his obstinate self-will.

Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля.

He began at once to hurry about and give orders; selected horses and trappings for his sons, looked through the stables and storehouses, and chose servants to accompany them on the morrow.

Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать.

He delegated his power to Osaul Tovkatch, and gave with it a strict command to appear with his whole force at the Setch the very instant he should receive a message from him.

Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть.

Although he was jolly, and the effects of his drinking bout still lingered in his brain, he forgot nothing.

Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего.

He even gave orders that the horses should be watered, their cribs filled, and that they should be fed with the finest corn; and then he retired, fatigued with all his labours.

Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

"Now, children, we must sleep, but to-morrow we shall do what God wills.

- Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст.

Don't prepare us a bed: we need no bed; we will sleep in the courtyard."

Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

Night had but just stole over the heavens, but Bulba always went to bed early.

Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано.

He lay down on a rug and covered himself with a sheepskin pelisse, for the night air was quite sharp and he liked to lie warm when he was at home.

Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома.

He was soon snoring, and the whole household speedily followed his example. All snored and groaned as they lay in different corners. The watchman went to sleep the first of all, he had drunk so much in honour of the young masters' home-coming.

Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

The mother alone did not sleep.

Одна бедная мать не спала.

She bent over the pillow of her beloved sons, as they lay side by side; she smoothed with a comb their carelessly tangled locks, and moistened them with her tears. She gazed at them with her whole soul, with every sense; she was wholly merged in the gaze, and yet she could not gaze enough.

Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться.

She had fed them at her own breast, she had tended them and brought them up; and now to see them only for an instant!

Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их - и только на один миг видит их перед собою.

"My sons, my darling sons! what will become of you! what fate awaits you?" she said, and tears stood in the wrinkles which disfigured her once beautiful face.

"Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?" - говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо.

In truth, she was to be pitied, as was every woman of that period.

В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века.

She had lived only for a moment of love, only during the first ardour of passion, only during the first flush of youth; and then her grim betrayer had deserted her for the sword, for his comrades and his carouses.

Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, - и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества.

She saw her husband two or three days in a year, and then, for several years, heard nothing of him.

Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху.

And when she did see him, when they did live together, what a life was hers!

Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была?

She endured insult, even blows; she felt caresses bestowed only in pity; she was a misplaced object in that community of unmarried warriors, upon which wandering Zaporozhe cast a colouring of its own.

Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой.

Her pleasureless youth flitted by; her ripe cheeks and bosom withered away unkissed and became covered with premature wrinkles.

Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами.

Love, feeling, everything that is tender and passionate in a woman, was converted in her into maternal love.

Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство.

She hovered around her children with anxiety, passion, tears, like the gull of the steppes.

Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими.

They were taking her sons, her darling sons, from her-taking them from her, so that she should never see them again!

Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда!

Who knew? Perhaps a Tatar would cut off their heads in the very first skirmish, and she would never know where their deserted bodies might lie, torn by birds of prey; and yet for each single drop of their blood she would have given all hers.

Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю.

Sobbing, she gazed into their eyes, and thought,

Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала:

"Perhaps Bulba, when he wakes, will put off their departure for a day or two; perhaps it occurred to him to go so soon because he had been drinking."

"Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил".

The moon from the summit of the heavens had long since lit up the whole courtyard filled with sleepers, the thick clump of willows, and the tall steppe-grass, which hid the palisade surrounding the court.

Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор.

She still sat at her sons' pillow, never removing her eyes from them for a moment, nor thinking of sleep.

Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне.

Already the horses, divining the approach of dawn, had ceased eating and lain down upon the grass; the topmost leaves of the willows began to rustle softly, and little by little the rippling rustle descended to their bases.

Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу.

She sat there until daylight, unwearied, and wishing in her heart that the night might prolong itself indefinitely.

Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше.

From the steppes came the ringing neigh of the horses, and red streaks shone brightly in the sky.

Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

Bulba suddenly awoke, and sprang to his feet.

Бульба вдруг проснулся и вскочил.

He remembered quite well what he had ordered the night before.

Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

"Now, my men, you've slept enough! 'tis time, 'tis time!

- Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора!

Water the horses!

Напойте коней!

And where is the old woman?" He generally called his wife so. "Be quick, old woman, get us something to eat; the way is long."

А где стара'? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

The poor old woman, deprived of her last hope, slipped sadly into the hut.

Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату.

Whilst she, with tears, prepared what was needed for breakfast, Bulba gave his orders, went to the stable, and selected his best trappings for his children with his own hand.

Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства.

The scholars were suddenly transformed. Red morocco boots with silver heels took the place of their dirty old ones; trousers wide as the Black Sea, with countless folds and plaits, were kept up by golden girdles from which hung long slender thongs, with tassles and other tinkling things, for pipes.

Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки.

Their jackets of scarlet cloth were girt by flowered sashes into which were thrust engraved Turkish pistols; their swords clanked at their heels.

Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам.

Their faces, already a little sunburnt, seemed to have grown handsomer and whiter; their slight black moustaches now cast a more distinct shadow on this pallor and set off their healthy youthful complexions. They looked very handsome in their black sheepskin caps, with cloth-of-gold crowns.

Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом.

When their poor mother saw them, she could not utter a word, and tears stood in her eyes.

Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

"Now, my lads, all is ready; no delay!" said Bulba at last. "But we must first all sit down together, in accordance with Christian custom before a journey."

- Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! -произнес наконец Бульба. - Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

All sat down, not excepting the servants, who had been standing respectfully at the door.

Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

"Now, mother, bless your children," said Bulba. "Pray God that they may fight bravely, always defend their warlike honour, always defend the faith of Christ; and, if not, that they may die, so that their breath may not be longer in the world."

- Теперь благослови, мать, детей своих!- сказал Бульба. - Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую , чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то - пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете!

"Come to your mother, children; a mother's prayer protects on land and sea."

Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

The mother, weak as mothers are, embraced them, drew out two small holy pictures, and hung them, sobbing, around their necks.

Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

"May God's mother-keep you! Children, do not forget your mother-send some little word of yourselves-" She could say no more.

-Пусть хранит вас... божья матерь... Не забывайте, сынки, мать вашу... пришлите хоть весточку о себе... - Далее она не могла говорить.

"Now, children, let us go," said Bulba.

- Ну, пойдем, дети! - сказал Бульба.

At the door stood the horses, ready saddled.

У крыльца стояли оседланные кони.

Bulba sprang upon his "Devil," which bounded wildly, on feeling on his back a load of over thirty stone, for Taras was extremely stout and heavy.

Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

When the mother saw that her sons were also mounted, she rushed towards the younger, whose features expressed somewhat more gentleness than those of his brother. She grasped his stirrup, clung to his saddle, and with despair in her eyes, refused to loose her hold.

Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих.

Two stout Cossacks seized her carefully, and bore her back into the hut.

Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату.

But before the cavalcade had passed out of the courtyard, she rushed with the speed of a wild goat, disproportionate to her years, to the gate, stopped a horse with irresistible strength, and embraced one of her sons with mad, unconscious violence. Then they led her away again.

Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

The young Cossacks rode on sadly, repressing their tears out of fear of their father, who, on his side, was somewhat moved, although he strove not to show it.

Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать.

The morning was grey, the green sward bright, the birds twittered rather discordantly.

День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад.

They glanced back as they rode. Their paternal farm seemed to have sunk into the earth. All that was visible above the surface were the two chimneys of their modest hut and the tops of the trees up whose trunks they had been used to climb like squirrels. Before them still stretched the field by which they could recall the whole story of their lives, from the years when they rolled in its dewy grass down to the years when they awaited in it the dark-browed Cossack maiden, running timidly across it on quick young feet.

Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, - тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног.

There is the pole above the well, with the waggon wheel fastened to its top, rising solitary against the sky; already the level which they have traversed appears a hill in the distance, and now all has disappeared. Farewell, childhood, games, all, all, farewell!

Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. - Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

CHAPTER II

II

All three horsemen rode in silence.

Все три всадника ехали молчаливо.

Old Taras's thoughts were far away: before him passed his youth, his years-the swift-flying years, over which the Cossack always weeps, wishing that his life might be all youth.

Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость.

He wondered whom of his former comrades he should meet at the Setch.

Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей.

He reckoned up how many had already died, how many were still alive.

Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще.

Tears formed slowly in his eyes, and his grey head bent sadly.

Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

His sons were occupied with other thoughts.

Сыновья его были заняты другими мыслями.

But we must speak further of his sons.

Но нужно сказать поболее о сыновьях его.

They had been sent, when twelve years old, to the academy at Kief, because all leaders of that day considered it indispensable to give their children an education, although it was afterwards utterly forgotten.

Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его.

Like all who entered the academy, they were wild, having been brought up in unrestrained freedom; and whilst there they had acquired some polish, and pursued some common branches of knowledge which gave them a certain resemblance to each other.

Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга.

The elder, Ostap, began his scholastic career by running away in the course of the first year.

Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал.

They brought him back, whipped him well, and set him down to his books.

Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу.

Four times did he bury his primer in the earth; and four times, after giving him a sound thrashing, did they buy him a new one.

Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый.

But he would no doubt have repeated this feat for the fifth time, had not his father given him a solemn assurance that he would keep him at monastic work for twenty years, and sworn in advance that he should never behold Zaporozhe all his life long, unless he learned all the sciences taught in the academy.

Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам.

It was odd that the man who said this was that very Taras Bulba who condemned all learning, and counselled his children, as we have seen, not to trouble themselves at all about it.

Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею.

From that moment, Ostap began to pore over his tiresome books with exemplary diligence, and quickly stood on a level with the best.

С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими.

The style of education in that age differed widely from the manner of life. The scholastic, grammatical, rhetorical, and logical subtle ties in vogue were decidedly out of consonance with the times, never having any connection with, and never being encountered in, actual life.

Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни.

Those who studied them, even the least scholastic, could not apply their knowledge to anything whatever.

Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических.

The learned men of those days were even more incapable than the rest, because farther removed from all experience.

Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта.

Moreover, the republican constitution of the academy, the fearful multitude of young, healthy, strong fellows, inspired the students with an activity quite outside the limits of their learning.

Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей - все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия.

Poor fare, or frequent punishments of fasting, with the numerous requirements arising in fresh, strong, healthy youth, combined to arouse in them that spirit of enterprise which was afterwards further developed among the Zaporozhians.

Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, - все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье.

The hungry student running about the streets of Kief forced every one to be on his guard.

Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными.

Dealers sitting in the bazaar covered their pies, their cakes, and their pumpkin-rolls with their hands, like eagles protecting their young, if they but caught sight of a passing student.

Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака.

The consul or monitor, who was bound by his duty to look after the comrades entrusted to his care, had such frightfully wide pockets to his trousers that he could stow away the whole contents of the gaping dealer's stall in them.

Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки.

These students constituted an entirely separate world, for they were not admitted to the higher circles, composed of Polish and Russian nobles.

Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались.

Even the Waiwode, Adam Kisel, in spite of the patronage he bestowed upon the academy, did not seek to introduce them into society, and ordered them to be kept more strictly in supervision.

Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже.

This command was quite superfluous, for neither the rector nor the monkish professors spared rod or whip; and the lictors sometimes, by their orders, lashed their consuls so severely that the latter rubbed their trousers for weeks afterwards.

Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары.

This was to many of them a trifle, only a little more stinging than good vodka with pepper: others at length grew tired of such constant blisters, and ran away to Zaporozhe if they could find the road and were not caught on the way.

Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути.

Ostap Bulba, although he began to study logic, and even theology, with much zeal, did not escape the merciless rod.

Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг.

Naturally, all this tended to harden his character, and give him that firmness which distinguishes the Cossacks.

Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков.

He always held himself aloof from his comrades.

Остап считался всегда одним из лучших товарищей.

He rarely led others into such hazardous enterprises as robbing a strange garden or orchard; but, on the other hand, he was always among the first to join the standard of an adventurous student.

Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях - обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей.

And never, under any circumstances, did he betray his comrades; neither imprisonment nor beatings could make him do so.

Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать.

He was unassailable by any temptations save those of war and revelry; at least, he scarcely ever dreamt of others.

Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал.

He was upright with his equals.

Он был прямодушен с равными.

He was kind-hearted, after the only fashion that kind-heartedness could exist in such a character and at such a time.

Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время.

He was touched to his very heart by his poor mother's tears; but this only vexed him, and caused him to hang his head in thought.

Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

His younger brother, Andrii, had livelier and more fully developed feelings.

Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые.

He learned more willingly and without the effort with which strong and weighty characters generally have to make in order to apply themselves to study.

Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер.

He was more inventive-minded than his brother, and frequently appeared as the leader of dangerous expeditions; sometimes, thanks to the quickness of his mind, contriving to escape punishment when his brother Ostap, abandoning all efforts, stripped off his gaberdine and lay down upon the floor without a thought of begging for mercy.

Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании.

He too thirsted for action; but, at the same time, his soul was accessible to other sentiments.

Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам.

The need of love burned ardently within him. When he had passed his eighteenth year, woman began to present herself more frequently in his dreams; listening to philosophical discussions, he still beheld her, fresh, black-eyed, tender; before him constantly flitted her elastic bosom, her soft, bare arms; the very gown which clung about her youthful yet well-rounded limbs breathed into his visions a certain inexpressible sensuousness.

Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием.

He carefully concealed this impulse of his passionate young soul from his comrades, because in that age it was held shameful and dishonourable for a Cossack to think of love and a wife before he had tasted battle.

Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы.

On the whole, during the last year, he had acted more rarely as leader to the bands of students, but had roamed more frequently alone, in remote corners of Kief, among low-roofed houses, buried in cherry orchards, peeping alluringly at the street.

Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу.

Sometimes he betook himself to the more aristocratic streets, in the old Kief of to-day, where dwelt Little Russian and Polish nobles, and where houses were built in more fanciful style.

Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию.

Once, as he was gaping along, an old-fashioned carriage belonging to some Polish noble almost drove over him; and the heavily moustached coachman, who sat on the box, gave him a smart cut with his whip.

Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом.

The young student fired up; with thoughtless daring he seized the hind-wheel with his powerful hands and stopped the carriage.

Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу.

But the coachman, fearing a drubbing, lashed his horses; they sprang forward, and Andrii, succeeding happily in freeing his hands, was flung full length on the ground with his face flat in the mud.

Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули - и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь.

The most ringing and harmonious of laughs resounded above him.

Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним.

He raised his eyes and saw, standing at a window, a beauty such as he had never beheld in all his life, black-eyed, and with skin white as snow illumined by the dawning flush of the sun.

Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца.

She was laughing heartily, and her laugh enhanced her dazzling loveliness.

Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте.

Taken aback he gazed at her in confusion, abstractedly wiping the mud from his face, by which means it became still further smeared.

Он оторопел. Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался.

Who could this beauty be?

Кто бы была эта красавица?

He sought to find out from the servants, who, in rich liveries, stood at the gate in a crowd surrounding a young guitar-player; but they only laughed when they saw his besmeared face and deigned him no reply.

Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом.

At length he learned that she was the daughter of the Waiwode of Koven, who had come thither for a time.

Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы.

The following night, with the daring characteristic of the student, he crept through the palings into the garden and climbed a tree which spread its branches upon the very roof of the house. From the tree he gained the roof, and made his way down the chimney straight into the bedroom of the beauty, who at that moment was seated before a lamp, engaged in removing the costly earrings from her ears.

В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги.

The beautiful Pole was so alarmed on suddenly beholding an unknown man that she could not utter a single word; but when she perceived that the student stood before her with downcast eyes, not daring to move a hand through timidity, when she recognised in him the one who had fallen in the street, laughter again overpowered her.

Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею.

Moreover, there was nothing terrible about Andrii's features; he was very handsome.

Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою.

She laughed heartily, and amused herself over him for a long time.

Она от души смеялась и долго забавлялась над ним.

The lady was giddy, like all Poles; but her eyes-her wondrous clear, piercing eyes-shot one glance, a long glance.

Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство.

The student could not move hand or foot, but stood bound as in a sack, when the Waiwode's daughter approached him boldly, placed upon his head her glittering diadem, hung her earrings on his lips, and flung over him a transparent muslin chemisette with gold-embroidered garlands.

Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом.

She adorned him, and played a thousand foolish pranks, with the childish carelessness which distinguishes the giddy Poles, and which threw the poor student into still greater confusion.

Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение.

He cut a ridiculous feature, gazing immovably, and with open mouth, into her dazzling eyes.

Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи.

A knock at the door startled her.

Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее.

She ordered him to hide himself under the bed, and, as soon as the disturber was gone, called her maid, a Tatar prisoner, and gave her orders to conduct him to the garden with caution, and thence show him through the fence.

Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор.

But our student this time did not pass the fence so successfully. The watchman awoke, and caught him firmly by the foot; and the servants, assembling, beat him in the street, until his swift legs rescued him.

Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его.

After that it became very dangerous to pass the house, for the Waiwode's domestics were numerous.

После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна.

He met her once again at church. She saw him, and smiled pleasantly, as at an old acquaintance.

Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому.

He saw her once more, by chance; but shortly afterwards the Waiwode departed, and, instead of the beautiful black-eyed Pole, some fat face or other gazed from the window.

Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо.

This was what Andrii was thinking about, as he hung his head and kept his eyes on his horse's mane.

Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

In the meantime the steppe had long since received them all into its green embrace; and the high grass, closing round, concealed them, till only their black Cossack caps appeared above it.

А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями.

"Eh, eh, why are you so quiet, lads?" said Bulba at length, waking from his own reverie. "You're like monks.

- Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? -сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. - Как будто какие-нибудь чернецы!

Now, all thinking to the Evil One, once for all!

Ну, разом все думки к нечистому!

Take your pipes in your teeth, and let us smoke, and spur on our horses so swiftly that no bird can overtake us."

Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

And the Cossacks, bending low on their horses' necks, disappeared in the grass.

И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве.

Their black caps were no longer to be seen; a streak of trodden grass alone showed the trace of their swift flight.

Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

The sun had long since looked forth from the clear heavens and inundated the steppe with his quickening, warming light.

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь.

All that was dim and drowsy in the Cossacks' minds flew away in a twinkling: their hearts fluttered like birds.

Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

The farther they penetrated the steppe, the more beautiful it became.

Степь чем далее, тем становилась прекраснее.

Then all the South, all that region which now constitutes New Russia, even as far as the Black Sea, was a green, virgin wilderness.

Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею.

No plough had ever passed over the immeasurable waves of wild growth; horses alone, hidden in it as in a forest, trod it down.

Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их.

Nothing in nature could be finer.

Ничего в природе не могло быть лучше.

The whole surface resembled a golden-green ocean, upon which were sprinkled millions of different flowers.

Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов.

Through the tall, slender stems of the grass peeped light-blue, dark-blue, and lilac star-thistles; the yellow broom thrust up its pyramidal head; the parasol-shaped white flower of the false flax shimmered on high. A wheat-ear, brought God knows whence, was filling out to ripening.

Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще.

Amongst the roots of this luxuriant vegetation ran partridges with outstretched necks.

Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи.

The air was filled with the notes of a thousand different birds.

Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов.

On high hovered the hawks, their wings outspread, and their eyes fixed intently on the grass.

В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву.

The cries of a flock of wild ducks, ascending from one side, were echoed from God knows what distant lake.

Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере.

From the grass arose, with measured sweep, a gull, and skimmed wantonly through blue waves of air.

Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха.

And now she has vanished on high, and appears only as a black dot: now she has turned her wings, and shines in the sunlight. Oh, steppes, how beautiful you are!

Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем... Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

Our travellers halted only a few minutes for dinner. Their escort of ten Cossacks sprang from their horses and undid the wooden casks of brandy, and the gourds which were used instead of drinking vessels.

Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов.

They ate only cakes of bread and dripping; they drank but one cup apiece to strengthen them, for Taras Bulba never permitted intoxication upon the road, and then continued their journey until evening.

Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера.

In the evening the whole steppe changed its aspect.

Вечером вся степь совершенно переменялась.

All its varied expanse was bathed in the last bright glow of the sun; and as it grew dark gradually, it could be seen how the shadow flitted across it and it became dark green. The mist rose more densely; each flower, each blade of grass, emitted a fragrance as of ambergris, and the whole steppe distilled perfume.

Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием.

Broad bands of rosy gold were streaked across the dark blue heaven, as with a gigantic brush; here and there gleamed, in white tufts, light and transparent clouds: and the freshest, most enchanting of gentle breezes barely stirred the tops of the grass-blades, like sea-waves, and caressed the cheek.

По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек.

The music which had resounded through the day had died away, and given place to another.

Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою.

The striped marmots crept out of their holes, stood erect on their hind legs, and filled the steppe with their whistle.

Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом.

The whirr of the grasshoppers had become more distinctly audible.

Трещание кузнечиков становилось слышнее.

Sometimes the cry of the swan was heard from some distant lake, ringing through the air like a silver trumpet.

Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе.

The travellers, halting in the midst of the plain, selected a spot for their night encampment, made a fire, and hung over it the kettle in which they cooked their oatmeal; the steam rising and floating aslant in the air.

Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе.

Having supped, the Cossacks lay down to sleep, after hobbling their horses and turning them out to graze. They lay down in their gaberdines.

Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, они раскидывались на свитках.

The stars of night gazed directly down upon them.

На них прямо глядели ночные звезды.

They could hear the countless myriads of insects which filled the grass; their rasping, whistling, and chirping, softened by the fresh air, resounded clearly through the night, and lulled the drowsy ear.

Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, - все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух.

If one of them rose and stood for a time, the steppe presented itself to him strewn with the sparks of glow-worms.

Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей.

At times the night sky was illumined in spots by the glare of burning reeds along pools or river-bank; and dark flights of swans flying to the north were suddenly lit up by the silvery, rose-coloured gleam, till it seemed as though red kerchiefs were floating in the dark heavens.

Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

The travellers proceeded onward without any adventure.

Путешественники ехали без всяких приключений.

They came across no villages. It was ever the same boundless, waving, beautiful steppe.

Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь.

Only at intervals the summits of distant forests shone blue, on one hand, stretching along the banks of the Dnieper.

По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра.

Once only did Taras point out to his sons a small black speck far away amongst the grass, saying,

Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши:

"Look, children! yonder gallops a Tatar."

"Смотрите, детки, вон скачет татарин!"

The little head with its long moustaches fixed its narrow eyes upon them from afar, its nostrils snuffing the air like a greyhound's, and then disappeared like an antelope on its owner perceiving that the Cossacks were thirteen strong.

Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек.

"And now, children, don't try to overtake the Tatar!

"А ну, дети, попробуйте догнать татарина!..

You would never catch him to all eternity; he has a horse swifter than my Devil."

И не пробуйте - вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта".

But Bulba took precautions, fearing hidden ambushes.

Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады.

They galloped along the course of a small stream, called the Tatarka, which falls into the Dnieper; rode into the water and swam with their horses some distance in order to conceal their trail. Then, scrambling out on the bank, they continued their road.

Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней. чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

Three days later they were not far from the goal of their journey.

Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места бывшего предметом их поездки.

The air suddenly grew colder: they could feel the vicinity of the Dnieper.

В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра.

And there it gleamed afar, distinguishable on the horizon as a dark band.

Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта.

It sent forth cold waves, spreading nearer, nearer, and finally seeming to embrace half the entire surface of the earth.

Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли.

This was that section of its course where the river, hitherto confined by the rapids, finally makes its own away and, roaring like the sea, rushes on at will; where the islands, flung into its midst, have pressed it farther from their shores, and its waves have spread widely over the earth, encountering neither cliffs nor hills.

Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений.

The Cossacks, alighting from their horses, entered the ferry-boat, and after a three hours' sail reached the shores of the island of Khortitz, where at that time stood the Setch, which so often changed its situation.

Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

A throng of people hastened to the shore with boats.

Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками.

The Cossacks arranged the horses' trappings.

Козаки оправили коней.

Taras assumed a stately air, pulled his belt tighter, and proudly stroked his moustache.

Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам.

His sons also inspected themselves from head to foot, with some apprehension and an undefined feeling of satisfaction; and all set out together for the suburb, which was half a verst from the Setch.

Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, - и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи.

On their arrival, they were deafened by the clang of fifty blacksmiths' hammers beating upon twenty-five anvils sunk in the earth.

При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле.

Stout tanners seated beneath awnings were scraping ox-hides with their strong hands; shop-keepers sat in their booths, with piles of flints, steels, and powder before them; Armenians spread out their rich handkerchiefs; Tatars turned their kabobs upon spits; a Jew, with his head thrust forward, was filtering some corn-brandy from a cask.

Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку.

But the first man they encountered was a Zaporozhetz who was sleeping in the very middle of the road with legs and arms outstretched.

Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги.

Taras Bulba could not refrain from halting to admire him.

Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

"How splendidly developed he is; phew, what a magnificent figure!" he said, stopping his horse.

- Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! - говорил он, остановивши коня.

It was, in fact, a striking picture. This Zaporozhetz had stretched himself out in the road like a lion; his scalp-lock, thrown proudly behind him, extended over upwards of a foot of ground; his trousers of rich red cloth were spotted with tar, to show his utter disdain for them.

В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения.

Having admired to his heart's content, Bulba passed on through the narrow street, crowded with mechanics exercising their trades, and with people of all nationalities who thronged this suburb of the Setch, resembling a fair, and fed and clothed the Setch itself, which knew only how to revel and burn powder.

Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

At length they left the suburb behind them, and perceived some scattered kurens, covered with turf, or in Tatar fashion with felt.

Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком.

Some were furnished with cannon.

Иные уставлены были пушками.

Nowhere were any fences visible, or any of those low-roofed houses with verandahs supported upon low wooden pillars, such as were seen in the suburb.

Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье.

A low wall and a ditch, totally unguarded, betokened a terrible degree of recklessness.

Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность.

Some sturdy Zaporozhtzi lying, pipe in mouth, in the very road, glanced indifferently at them, but never moved from their places.

Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места.

Taras threaded his way carefully among them, with his sons, saying,

Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши:

"Good-day, gentles."-"Good-day to you," answered the Zaporozhtzi.

"Здравствуйте, панове!" - "Здравствуйте и вы!" -отвечали запорожцы.

Scattered over the plain were picturesque groups.

Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ.

From their weatherbeaten faces, it was plain that all were steeled in battle, and had faced every sort of bad weather.

По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод.

And there it was, the Setch!

Так вот она, Сечь!

There was the lair from whence all those men, proud and strong as lions, issued forth!

Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы!

There was the spot whence poured forth liberty and Cossacks all over the Ukraine.

Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

The travellers entered the great square where the council generally met.

Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада.

On a huge overturned cask sat a Zaporozhetz without his shirt; he was holding it in his hands, and slowly sewing up the holes in it.

На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры.

Again their way was stopped by a whole crowd of musicians, in the midst of whom a young Zaporozhetz was dancing, with head thrown back and arms outstretched.

Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками.

He kept shouting,

Он кричал только:

"Play faster, musicians!

"Живее играйте, музыканты!

Begrudge not, Thoma, brandy to these orthodox Christians!"

Не жалей, Фома, горелки православным христианам!"

And Thoma, with his blackened eye, went on measuring out without stint, to every one who presented himself, a huge jugful.

И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке.

About the youthful Zaporozhetz four old men, moving their feet quite briskly, leaped like a whirlwind to one side, almost upon the musicians' heads, and, suddenly, retreating, squatted down and drummed the hard earth vigorously with their silver heels.

Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю.

The earth hummed dully all about, and afar the air resounded with national dance tunes beaten by the clanging heels of their boots.

Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов.

But one shouted more loudly than all the rest, and flew after the others in the dance.

Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце.

His scalp-lock streamed in the wind, his muscular chest was bare, his warm, winter fur jacket was hanging by the sleeves, and the perspiration poured from him as from a pig.

Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра.

"Take off your jacket!" said Taras at length: "see how he steams!"-"I can't," shouted the Cossack.

"Да сними хоть кожух! - сказал наконец Тарас. -Видишь, как парит!" - "Не можно!" - кричал запорожец.

"Why?"-"I can't: I have such a disposition that whatever I take off, I drink up."

"Отчего?" - "Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью".

And indeed, the young fellow had not had a cap for a long time, nor a belt to his caftan, nor an embroidered neckerchief: all had gone the proper road.

А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует.

The throng increased; more folk joined the dancer: and it was impossible to observe without emotion how all yielded to the impulse of the dance, the freest, the wildest, the world has ever seen, still called from its mighty originators, the Kosachka.

Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.

"Oh, if I had no horse to hold," exclaimed Taras, "I would join the dance myself."

- Эх, если бы не конь! - вскрикнул Тарас, -пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

Meanwhile there began to appear among the throng men who were respected for their prowess throughout all the Setch-old greyheads who had been leaders more than once.

А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами.

Taras soon found a number of familiar faces.

Тарас скоро встретил множество знакомых лиц.

Ostap and Andrii heard nothing but greetings.

Остап и Андрий слышали только приветствия:

"Ah, it is you, Petcheritza!

"А, это ты, Печерица!

Good day, Kozolup!"-"Whence has God brought you, Taras?"-"How did you come here, Doloto?

Здравствуй, Козолуп!" - "Откуда бог несет тебя, Тарас?" - "Ты как сюда зашел, Долото?" -

Health to you, Kirdyaga!

"Здорово, Кирдяга!

Hail to you, Gustui!

Здорово, Густый!

Did I ever think of seeing you, Remen?"

Думал ли я видеть тебя, Ремень?"

And these heroes, gathered from all the roving population of Eastern Russia, kissed each other and began to ask questions.

И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы:

"But what has become of Kasyan?

"А что Касьян?

Where is Borodavka? and Koloper? and Pidsuitok?"

Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?"

And in reply, Taras Bulba learned that Borodavka had been hung at Tolopan, that Koloper had been flayed alive at Kizikirmen, that Pidsuitok's head had been salted and sent in a cask to Constantinople.

И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград.

Old Bulba hung his head and said thoughtfully,

Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил:

"They were good Cossacks."

"Добрые были козаки!"

CHAPTER III

III

Taras Bulba and his sons had been in the Setch about a week.

Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи.

Ostap and Andrii occupied themselves but little with the science of war.

Остап и Андрий мало занимались военною школою.

The Setch was not fond of wasting time in warlike exercises. The young generation learned these by experience alone, in the very heat of battles, which were therefore incessant.

Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны.

The Cossacks thought it a nuisance to fill up the intervals of this instruction with any kind of drill, except perhaps shooting at a mark, and on rare occasions with horse-racing and wild-beast hunts on the steppes and in the forests. All the rest of the time was devoted to revelry-a sign of the wide diffusion of moral liberty.

Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе - признаку широкого размета душевной воли.

The whole of the Setch presented an unusual scene: it was one unbroken revel; a ball noisily begun, which had no end.

Вся Сечь представляла необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой.

Some busied themselves with handicrafts; others kept little shops and traded; but the majority caroused from morning till night, if the wherewithal jingled in their pockets, and if the booty they had captured had not already passed into the hands of the shopkeepers and spirit-sellers.

Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей.

This universal revelry had something fascinating about it.

Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее.

It was not an assemblage of topers, who drank to drown sorrow, but simply a wild revelry of joy.

Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости.

Every one who came thither forgot everything, abandoned everything which had hitherto interested him.

Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало.

He, so to speak, spat upon his past and gave himself recklessly up to freedom and the good-fellowship of men of the same stamp as himself-idlers having neither relatives nor home nor family, nothing, in short, save the free sky and the eternal revel of their souls.

Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей.

This gave rise to that wild gaiety which could not have sprung from any other source.

Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника.

The tales and talk current among the assembled crowd, reposing lazily on the ground, were often so droll, and breathed such power of vivid narration, that it required all the nonchalance of a Zaporozhetz to retain his immovable expression, without even a twitch of the moustache-a feature which to this day distinguishes the Southern Russian from his northern brethren.

Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, - резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин.

It was drunken, noisy mirth; but there was no dark ale-house where a man drowns thought in stupefying intoxication: it was a dense throng of schoolboys.

Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей.

The only difference as regarded the students was that, instead of sitting under the pointer and listening to the worn-out doctrines of a teacher, they practised racing with five thousand horses; instead of the field where they had played ball, they had the boundless borderlands, where at the sight of them the Tatar showed his keen face and the Turk frowned grimly from under his green turban.

Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей.

The difference was that, instead of being forced to the companionship of school, they themselves had deserted their fathers and mothers and fled from their homes; that here were those about whose neck a rope had already been wound, and who, instead of pale death, had seen life, and life in all its intensity; those who, from generous habits, could never keep a coin in their pockets; those who had thitherto regarded a ducat as wealth, and whose pockets, thanks to the Jew revenue-farmers, could have been turned wrong side out without any danger of anything falling from them.

Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь - и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить.

Here were students who could not endure the academic rod, and had not carried away a single letter from the schools; but with them were also some who knew about Horace, Cicero, and the Roman Republic.

Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика.

There were many leaders who afterwards distinguished themselves in the king's armies; and there were numerous clever partisans who cherished a magnanimous conviction that it was of no consequence where they fought, so long as they did fight, since it was a disgrace to an honourable man to live without fighting.

Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы.

There were many who had come to the Setch for the sake of being able to say afterwards that they had been there and were therefore hardened warriors.

Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари.

But who was not there?

Но кого тут не было?

This strange republic was a necessary outgrowth of the epoch.

Эта странная республика была именно потребностию того века.

Lovers of a warlike life, of golden beakers and rich brocades, of ducats and gold pieces, could always find employment there.

Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу.

The lovers of women alone could find naught, for no woman dared show herself even in the suburbs of the Setch.

Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

It seemed exceedingly strange to Ostap and Andrii that, although a crowd of people had come to the Setch with them, not a soul inquired, "Whence come these men? who are they? and what are their names?"

Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут.

They had come thither as though returning to a home whence they had departed only an hour before.

Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли.

The new-comer merely presented himself to the Koschevoi, or head chief of the Setch, who generally said,

Пришедший являлся только к кошевому ; который обыкновенно говорил:

"Welcome!

- Здравствуй!

Do you believe in Christ?"-"I do," replied the new-comer.

Что, во Христа веруешь? -Верую! - отвечал приходивший.

"And do you believe in the Holy Trinity?"-"I do."-"And do you go to church?"-"I do."

- И в троицу святую веруешь? - Верую! - И в церковь ходишь? - Хожу!

"Now cross yourself."

- А ну, перекрестись!

The new-comer crossed himself.

Пришедший крестился.

"Very good," replied the Koschevoi; "enter the kuren where you have most acquaintances."

- Ну, хорошо, - отвечал кошевой, - ступай же в который сам знаешь курень.

This concluded the ceremony.

Этим оканчивалась вся церемония.

And all the Setch prayed in one church, and were willing to defend it to their last drop of blood, although they would not hearken to aught about fasting or abstinence.

И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании.

Jews, Armenians, and Tatars, inspired by strong avarice, took the liberty of living and trading in the suburbs; for the Zaporozhtzi never cared for bargaining, and paid whatever money their hand chanced to grasp in their pocket.

Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили.

Moreover, the lot of these gain-loving traders was pitiable in the extreme.

Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка.

They resembled people settled at the foot of Vesuvius; for when the Zaporozhtzi lacked money, these bold adventurers broke down their booths and took everything gratis.

Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром.

The Setch consisted of over sixty kurens, each of which greatly resembled a separate independent republic, but still more a school or seminary of children, always ready for anything.

Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом.

No one had any occupation; no one retained anything for himself; everything was in the hands of the hetman of the kuren, who, on that account, generally bore the title of "father."

Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька.

In his hands were deposited the money, clothes, all the provisions, oatmeal, grain, even the firewood. They gave him money to take care of.

У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран.

Quarrels amongst the inhabitants of the kuren were not unfrequent; and in such cases they proceeded at once to blows.

Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки.

The inhabitants of the kuren swarmed into the square, and smote each other with their fists, until one side had finally gained the upper hand, when the revelry began.

Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня.

Such was the Setch, which had such an attraction for young men.

Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

Ostap and Andrii flung themselves into this sea of dissipation with all the ardour of youth, forgot in a trice their father's house, the seminary, and all which had hitherto exercised their minds, and gave themselves wholly up to their new life.

Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни.

Everything interested them-the jovial habits of the Setch, and its chaotic morals and laws, which even seemed to them too strict for such a free republic.

Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики.

If a Cossack stole the smallest trifle, it was considered a disgrace to the whole Cossack community. He was bound to the pillar of shame, and a club was laid beside him, with which each passer-by was bound to deal him a blow until in this manner he was beaten to death.

Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть.

He who did not pay his debts was chained to a cannon, until some one of his comrades should decide to ransom him by paying his debts for him.

Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг.

But what made the deepest impression on Andrii was the terrible punishment decreed for murder.

Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство.

A hole was dug in his presence, the murderer was lowered alive into it, and over him was placed a coffin containing the body of the man he had killed, after which the earth was thrown upon both.

Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею.

Long afterwards the fearful ceremony of this horrible execution haunted his mind, and the man who had been buried alive appeared to him with his terrible coffin.

Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

Both the young Cossacks soon took a good standing among their fellows.

Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков.

They often sallied out upon the steppe with comrades from their kuren, and sometimes too with the whole kuren or with neighbouring kurens, to shoot the innumerable steppe-birds of every sort, deer, and goats. Or they went out upon the lakes, the river, and its tributaries allotted to each kuren, to throw their nets and draw out rich prey for the enjoyment of the whole kuren.

Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня.

Although unversed in any trade exercised by a Cossack, they were soon remarked among the other youths for their obstinate bravery and daring in everything.

Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем.

Skilfully and accurately they fired at the mark, and swam the Dnieper against the current-a deed for which the novice was triumphantly received into the circle of Cossacks.

Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения - дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

But old Taras was planning a different sphere of activity for them.

Но старый Тарас готовил другую им деятельность.

Such an idle life was not to his mind; he wanted active employment.

Ему не по душе была такая праздная жизнь -настоящего дела хотел он.

He reflected incessantly how to stir up the Setch to some bold enterprise, wherein a man could revel as became a warrior.

Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю.

At length he went one day to the Koschevoi, and said plainly:-

Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

"Well, Koschevoi, it is time for the Zaporozhtzi to set out."

- Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?

"There is nowhere for them to go," replied the Koschevoi, removing his short pipe from his mouth and spitting to one side.

- Негде погулять, - отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.

"What do you mean by nowhere?

- Как негде?

We can go to Turkey or Tatary."

Можно пойти на Турещину или на Татарву.

"Impossible to go either to Turkey or Tatary," replied the Koschevoi, putting his pipe coolly into his mouth again.

- Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, -отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.

"Why impossible?"

- Как не можно?

"It is so; we have promised the Sultan peace."

- Так. Мы обещали султану мир.

"But he is a Mussulman; and God and the Holy Scriptures command us to slay Mussulmans."

- Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.

"We have no right.

- Не имеем права.

If we had not sworn by our faith, it might be done; but now it is impossible."

Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.

"How is it impossible?

- Как не можно?

How can you say that we have no right?

Как же ты говоришь: не имеем права?

Here are my two sons, both young men.

Вот у меня два сына, оба молодые люди.

Neither has been to war; and you say that we have no right, and that there is no need for the Zaporozhtzi to set out on an expedition."

Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь - не имеем права; а ты говоришь - не нужно идти запорожцам.

"Well, it is not fitting."

- Ну, уж не следует так.

"Then it must be fitting that Cossack strength should be wasted in vain, that a man should disappear like a dog without having done a single good deed, that he should be of no use to his country or to Christianity!

- Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы?

Why, then, do we live? What the deuce do we live for? just tell me that.

Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это.

You are a sensible man, you were not chosen as Koschevoi without reason: so just tell me what we live for?"

Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

The Koschevoi made no reply to this question.

Кошевой не дал ответа на этот запрос.

He was an obstinate Cossack.

Это был упрямый козак.

He was silent for a while, and then said,

Он немного помолчал и потом сказал:

"Anyway, there will not be war."

- А войне все-таки не бывать.

"There will not be war?" Taras asked again.

-Так не бывать войне? - спросил опять Тарас.

"No."

- Нет.

"Then it is no use thinking about it?"

-Так уж и думать об этом нечего?

"It is not to be thought of."

- И думать об этом нечего.

"Wait, you devil's limb!" said Taras to himself; "you shall learn to know me!" and he at once resolved to have his revenge on the Koschevoi.

"Постой же ты, чертов кулак! - сказал Бульба про себя, - ты у меня будешь знать!" И положил тут же отмстить кошевому.

Having made an agreement with several others, he gave them liquor; and the drunken Cossacks staggered into the square, where on a post hung the kettledrums which were generally beaten to assemble the people.

Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду.

Not finding the sticks, which were kept by the drummer, they seized a piece of wood and began to beat.

Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них.

The first to respond to the drum-beat was the drummer, a tall man with but one eye, but a frightfully sleepy one for all that.

На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.

"Who dares to beat the drum?" he shouted.

- Кто смеет бить в литавры? - закричал он.

"Hold your tongue! take your sticks, and beat when you are ordered!" replied the drunken men.

- Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! - отвечали подгулявшие старшины.

The drummer at once took from his pocket the sticks which he had brought with him, well knowing the result of such proceedings.

Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий.

The drum rattled, and soon black swarms of Cossacks began to collect like bees in the square.

Литавры грянули, - и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев.

All formed in a ring; and at length, after the third summons, the chiefs began to arrive-the Koschevoi with staff in hand, the symbol of his office; the judge with the army-seal; the secretary with his ink-bottle; and the osaul with his staff.

Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке - знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом.

The Koschevoi and the chiefs took off their caps and bowed on all sides to the Cossacks, who stood proudly with their arms akimbo.

Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.

"What means this assemblage? what do you wish, gentles?" said the Koschevoi.

- Что значит это собранье? Чего хотите, панове? -сказал кошевой.

Shouts and exclamations interrupted his speech.

Брань и крики не дали ему говорить.

"Resign your staff! resign your staff this moment, you son of Satan! we will have you no longer!" shouted some of the Cossacks in the crowd.

-Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! - кричали из толпы козаки.

Some of the sober ones appeared to wish to oppose this, but both sober and drunken fell to blows.

Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки.

The shouting and uproar became universal.

Крик и шум сделались общими.

The Koschevoi attempted to speak; but knowing that the self-willed multitude, if enraged, might beat him to death, as almost always happened in such cases, he bowed very low, laid down his staff, and hid himself in the crowd.

Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

"Do you command us, gentles, to resign our insignia of office?" said the judge, the secretary, and the osaul, as they prepared to give up the ink-horn, army-seal, and staff, upon the spot.

- Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? - сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

"No, you are to remain!" was shouted from the crowd. "We only wanted to drive out the Koschevoi because he is a woman, and we want a man for Koschevoi."

- Нет, вы оставайтесь! - закричали из толпы. - нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

"Whom do you now elect as Koschevoi?" asked the chiefs.

- Кого же выберете теперь в кошевые? - сказали старшины.

"We choose Kukubenko," shouted some.

- Кукубенка выбрать! - кричала часть.

"We won't have Kukubenko!" screamed another party: "he is too young; the milk has not dried off his lips yet."

- Не хотим Кукубенка! - кричала другая. - Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

"Let Schilo be hetman!" shouted some: "make Schilo our Koschevoi!"

- Шило пусть будет атаманом! - кричали одни. -Шила посадить в кошевые!

"Away with your Schilo!" yelled the crowd; "what kind of a Cossack is he who is as thievish as a Tatar?

- В спину тебе шило! - кричала с бранью толпа. -Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин?

To the devil in a sack with your drunken Schilo!"

К черту в мешок пьяницу Шила!

"Borodaty! let us make Borodaty our Koschevoi!"

- Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

"We won't have Borodaty!

- Не хотим Бородатого!

To the evil one's mother with Borodaty!"

К нечистой матери Бородатого!

"Shout Kirdyanga!" whispered Taras Bulba to several.

-Кричите Кирдягу! - шепнул Тарас Бульба некоторым.

"Kirdyanga, Kirdyanga!" shouted the crowd. "Borodaty, Borodaty!

- Кирдягу! Кирдягу! - кричала толпа. -Бородатого! Бородатого!

Kirdyanga, Kirdyanga!

Кирдягу! Кирдягу!

Schilo!

Шила!

Away with Schilo!

К черту с Шилом!

Kirdyanga!"

Кирдягу!

All the candidates, on hearing their names mentioned, quitted the crowd, in order not to give any one a chance of supposing that they were personally assisting in their election.

Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.

"Kirdyanga, Kirdyanga!" echoed more strongly than the rest. "Borodaty!"

-Кирдягу! Кирдягу! - раздавалось сильнее прочих. - Бородатого!

They proceeded to decide the matter by a show of hands, and Kirdyanga won.

Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.

"Fetch Kirdyanga!" they shouted.

- Ступайте за Кирдягою! - закричали.

Half a score of Cossacks immediately left the crowd-some of them hardly able to keep their feet, to such an extent had they drunk-and went directly to Kirdyanga to inform him of his election.

Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах - до такой степени успели нагрузиться, - и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

Kirdyanga, a very old but wise Cossack, had been sitting for some time in his kuren, as if he knew nothing of what was going on.

Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.

"What is it, gentles? What do you wish?" he inquired.

- Что, панове, что вам нужно? - спросил он.

"Come, they have chosen you for Koschevoi."

- Иди, тебя выбрали в кошевые!..

"Have mercy, gentles!" said Kirdyanga. "How can I be worthy of such honour?

-Помилосердствуйте, панове! - сказал Кирдяга. -Где мне быть достойну такой чести!

Why should I be made Koschevoi?

Где мне быть кошевым!

I have not sufficient capacity to fill such a post.

Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности.

Could no better person be found in all the army?"

Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

"Come, I say!" shouted the Zaporozhtzi.

- Ступай же, говорят тебе! - кричали запорожцы.

Two of them seized him by the arms; and in spite of his planting his feet firmly they finally dragged him to the square, accompanying his progress with shouts, blows from behind with their fists, kicks, and exhortations. "Don't hold back, you son of Satan!

Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. - Не пяться же, чертов сын!

Accept the honour, you dog, when it is given!"

Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

In this manner Kirdyanga was conducted into the ring of Cossacks.

Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

"How now, gentles?" announced those who had brought him, "are you agreed that this Cossack shall be your Koschevoi?"

- Что, панове? - провозгласили во весь народ приведшие его. - Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?

"We are all agreed!" shouted the throng, and the whole plain trembled for a long time afterwards from the shout.

- Все согласны! - закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

One of the chiefs took the staff and brought it to the newly elected Koschevoi.

Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому.

Kirdyanga, in accordance with custom, immediately refused it.

Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался.

The chief offered it a second time; Kirdyanga again refused it, and then, at the third offer, accepted the staff.

Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу.

A cry of approbation rang out from the crowd, and again the whole plain resounded afar with the Cossacks' shout.

Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле.

Then there stepped out from among the people the four oldest of them all, white-bearded, white-haired Cossacks; though there were no very old men in the Setch, for none of the Zaporozhtzi ever died in their beds. Taking each a handful of earth, which recent rain had converted into mud, they laid it on Kirdyanga's head.

Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову.

The wet earth trickled down from his head on to his moustache and cheeks and smeared his whole face.

Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью.

But Kirdyanga stood immovable in his place, and thanked the Cossacks for the honour shown him.

Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

Thus ended the noisy election, concerning which we cannot say whether it was as pleasing to the others as it was to Bulba; by means of it he had revenged himself on the former Koschevoi. Moreover, Kirdyanga was an old comrade, and had been with him on the same expeditions by sea and land, sharing the toils and hardships of war.

Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни.

The crowd immediately dispersed to celebrate the election, and such revelry ensued as Ostap and Andrii had not yet beheld.

Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий.

The taverns were attacked and mead, corn-brandy, and beer seized without payment, the owners being only too glad to escape with whole skins themselves.

Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы.

The whole night passed amid shouts, songs, and rejoicings; and the rising moon gazed long at troops of musicians traversing the streets with guitars, flutes, tambourines, and the church choir, who were kept in the Setch to sing in church and glorify the deeds of the Zaporozhtzi.

Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел.

At length drunkenness and fatigue began to overpower even these strong heads, and here and there a Cossack could be seen to fall to the ground, embracing a comrade in fraternal fashion; whilst maudlin, and even weeping, the latter rolled upon the earth with him.

Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним.

Here a whole group would lie down in a heap; there a man would choose the most comfortable position and stretch himself out on a log of wood.

Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду.

The last, and strongest, still uttered some incoherent speeches; finally even they, yielding to the power of intoxication, flung themselves down and all the Setch slept.

Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился - и заснула вся Сечь.

CHAPTER IV

IV

But next day Taras Bulba had a conference with the new Koschevoi as to the method of exciting the Cossacks to some enterprise.

А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело.

The Koschevoi, a shrewd and sensible Cossack, who knew the Zaporozhtzi thoroughly, said at first,

Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал:

"Oaths cannot be violated by any means"; but after a pause added,

"Не можно клятвы преступить, никак не можно". А потом, помолчавши, прибавил:

"No matter, it can be done. We will not violate them, but let us devise something.

"Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем.

Let the people assemble, not at my summons, but of their own accord.

Пусть только соберется народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою.

You know how to manage that; and I will hasten to the square with the chiefs, as though we know nothing about it."

Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем".

Not an hour had elapsed after their conversation, when the drums again thundered.

Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры.

The drunken and senseless Cossacks assembled.

Нашлись вдруг и хмельные и неразумные козаки.

A myriad Cossack caps were sprinkled over the square.

Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь.

A murmur arose,

Поднялся говор:

"Why?

"Кто?..

What?

Зачем?..

Why was the assembly beaten?"

Из-за какого дела пробили сбор?"

No one answered.

Никто не отвечал.

At length, in one quarter and another, it began to be rumoured about,

Наконец в том и в другом углу стало раздаваться:

"Behold, the Cossack strength is being vainly wasted: there is no war!

"Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!..

Behold, our leaders have become as marmots, every one; their eyes swim in fat!

Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!..

Plainly, there is no justice in the world!"

Нет, видно, правды на свете!"

The other Cossacks listened at first, and then began themselves to say,

Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить:

"In truth, there is no justice in the world!"

"А и вправду нет никакой правды на свете!"

Their leaders seemed surprised at these utterances.

Старшины казались изумленными от таких речей.

Finally the Koschevoi stepped forward:

Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

"Permit me, Cossacks, to address you."

- Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

"Do so!"

- Держи!

"Touching the matter in question, gentles, none know better than yourselves that many Zaporozhtzi have run in debt to the Jew ale-house keepers and to their brethren, so that now they have not an atom of credit.

- Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, - да вы, может быть, и сами лучше это знаете, - что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет.

Again, touching the matter in question, there are many young fellows who have no idea of what war is like, although you know, gentles, that without war a young man cannot exist.

Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, - и сами знаете, панове, - без войны не можно пробыть.

How make a Zaporozhetz out of him if he has never killed a Mussulman?"

Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

"He speaks well," thought Bulba.

"Он хорошо говорит", - подумал Бульба.

"Think not, however, gentles, that I speak thus in order to break the truce; God forbid!

- Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог!

I merely mention it.

Я только так это говорю.

Besides, it is a shame to see what sort of church we have for our God. Not only has the church remained without exterior decoration during all the years which by God's mercy the Setch has stood, but up to this day even the holy pictures have no adornments.

Притом же у нас храм божий - грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства.

No one has even thought of making them a silver frame; they have only received what some Cossacks have left them in their wills; and these gifts were poor, since they had drunk up nearly all they had during their lifetime.

Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей.

I am making you this speech, therefore, not in order to stir up a war against the Mussulmans; we have promised the Sultan peace, and it would be a great sin in us to break this promise, for we swore it on our law."

Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.

"What is he mixing things up like that for?" said Bulba to himself.

- Что ж он путает такое? - сказал про себя Бульба.

"So you see, gentles, that war cannot be begun; honour does not permit it.

- Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит.

But according to my poor opinion, we might, I think, send out a few young men in boats and let them plunder the coasts of Anatolia a little.

А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии .

What do you think, gentles?"

Как думаете, панове?

"Lead us, lead us all!" shouted the crowd on all sides. "We are ready to lay down our lives for our faith."

- Веди, веди всех! - закричала со всех сторон толпа. - За веру мы готовы положить головы!

The Koschevoi was alarmed. He by no means wished to stir up all Zaporozhe; a breach of the truce appeared to him on this occasion unsuitable.

Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

"Permit me, gentles, to address you further."

- Позвольте, панове, еще одну речь держать!

"Enough!" yelled the Cossacks; "you can say nothing better."

- Довольно! - кричали запорожцы, - лучше не скажешь!

"If it must be so, then let it be so.

- Когда так, то пусть будет так.

I am the slave of your will.

Я слуга вашей воли.

We know, and from Scripture too, that the voice of the people is the voice of God.

Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа - глас божий.

It is impossible to devise anything better than the whole nation has devised.

Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал.

But here lies the difficulty; you know, gentles, that the Sultan will not permit that which delights our young men to go unpunished.

Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы.

We should be prepared at such a time, and our forces should be fresh, and then we should fear no one.

А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись.

But during their absence the Tatars may assemble fresh forces; the dogs do not show themselves in sight and dare not come while the master is at home, but they can bite his heels from behind, and bite painfully too.

А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят.

And if I must tell you the truth, we have not boats enough, nor powder ready in sufficient quantity, for all to go.

Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться.

But I am ready, if you please; I am the slave of your will."

А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

The cunning hetman was silent.

Хитрый атаман замолчал.

The various groups began to discuss the matter, and the hetmans of the kurens to take counsel together; few were drunk fortunately, so they decided to listen to reason.

Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

A number of men set out at once for the opposite shore of the Dnieper, to the treasury of the army, where in strictest secrecy, under water and among the reeds, lay concealed the army chest and a portion of the arms captured from the enemy.

В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий.

Others hastened to inspect the boats and prepare them for service.

Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу.

In a twinkling the whole shore was thronged with men.

Вмиг толпою народа наполнился берег.

Carpenters appeared with axes in their hands.

Несколько плотников явились с топорами в руках.

Old, weatherbeaten, broad-shouldered, strong-legged Zaporozhtzi, with black or silvered moustaches, rolled up their trousers, waded up to their knees in water, and dragged the boats on to the shore with stout ropes; others brought seasoned timber and all sorts of wood.

Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья.

The boats were freshly planked, turned bottom upwards, caulked and tarred, and then bound together side by side after Cossack fashion, with long strands of reeds, so that the swell of the waves might not sink them. Far along the shore they built fires and heated tar in copper cauldrons to smear the boats.

Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов.

The old and the experienced instructed the young.

Бывалые и старые поучали молодых.

The blows and shouts of the workers rose all over the neighbourhood; the bank shook and moved about.

Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

About this time a large ferry-boat began to near the shore.

В это время большой паром начал причаливать к берегу.

The mass of people standing in it began to wave their hands from a distance.

Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками.

They were Cossacks in torn, ragged gaberdines.

Это были козаки в оборванных свитках.

Their disordered garments, for many had on nothing but their shirts, with a short pipe in their mouths, showed that they had either escaped from some disaster or had caroused to such an extent that they had drunk up all they had on their bodies.

Беспорядочный наряд - у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, -показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле.

A short, broad-shouldered Cossack of about fifty stepped out from the midst of them and stood in front.

Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти.

He shouted and waved his hand more vigorously than any of the others; but his words could not be heard for the cries and hammering of the workmen.

Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

"Whence come you!" asked the Koschevoi, as the boat touched the shore.

- А с чем приехали? - спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

All the workers paused in their labours, and, raising their axes and chisels, looked on expectantly.

Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

"From a misfortune!" shouted the short Cossack.

- С бедою! - кричал с парома приземистый козак.

"From what?"

- С какою?

"Permit me, noble Zaporozhtzi, to address you."

- Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

"Speak!"

- Говори!

"Or would you prefer to assemble a council?"

- Или хотите, может быть, собрать раду?

"Speak, we are all here."

- Говори, мы все тут.

The people all pressed together in one mass.

Народ весь стеснился в одну кучу.

"Have you then heard nothing of what has been going on in the hetman's dominions?"

- А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

"What is it?" inquired one of the kuren hetmans.

- А что? - произнес один из куренных атаманов.

"Eh! what!

-Э! что?

Evidently the Tatars have plastered up your ears so that you might hear nothing."

Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

"Tell us then; what has been going on there?"

- Говори же, что там делается?

"That is going on the like of which no man born or christened ever yet has seen."

- А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

"Tell us what it is, you son of a dog!" shouted one of the crowd, apparently losing patience.

- Да говори нам, что делается, собачий сын! -закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

"Things have come to such a pass that our holy churches are no longer ours."

- Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

"How not ours?"

- Как не наши?

"They are pledged to the Jews.

- Теперь у жидов они на аренде.

If the Jew is not first paid, there can be no mass."

Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

"What are you saying?"

- Что ты толкуешь?

"And if the dog of a Jew does not make a sign with his unclean hand over the holy Easter-bread, it cannot be consecrated."

- И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

"He lies, brother gentles. It cannot be that an unclean Jew puts his mark upon the holy Easter-bread."

- Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

"Listen! I have not yet told all. Catholic priests are going about all over the Ukraine in carts.

- Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках.

The harm lies not in the carts, but in the fact that not horses, but orthodox Christians, are harnessed to them.

Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан.

Listen! I have not yet told all. They say that the Jewesses are making themselves petticoats out of our popes' vestments.

Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз.

Such are the deeds that are taking place in the Ukraine, gentles!

Вот какие дела водятся на Украйне, панове!

And you sit here revelling in Zaporozhe; and evidently the Tatars have so scared you that you have no eyes, no ears, no anything, and know nothing that is going on in the world."

А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей - ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

"Stop, stop!" broke in the Koschevoi, who up to that moment had stood with his eyes fixed upon the earth like all Zaporozhtzi, who, on important occasions, never yielded to their first impulse, but kept silence, and meanwhile concentrated inwardly all the power of their indignation. "Stop! I also have a word to say.

- Стой, стой! - прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю, как и все запорожцы, которые в важных делах никогда не отдавались первому порыву, но молчали и между тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. -Стой! и я скажу слово.

But what were you about? When your father the devil was raging thus, what were you doing yourselves?

А что ж вы - так бы и этак поколотил черт вашего батька! - что ж вы делали сами?

Had you no swords?

Разве у вас сабель не было, что ли?

How came you to permit such lawlessness?"

Как же вы попустили такому беззаконию?

"Eh! how did we come to permit such lawlessness?

- Э, как попустили такому беззаконию!

You would have tried when there were fifty thousand of the Lyakhs alone; yes, and it is a shame not to be concealed, when there are also dogs among us who have already accepted their faith."

А попробовали бы вы, когда пятьдесят тысяч было одних ляхов! да и - нечего греха таить -были тоже собаки и между нашими, уж приняли их веру.

"But your hetman and your leaders, what have they done?"

- А гетьман ваш, а полковники что делали?

"God preserve any one from such deeds as our leaders performed!"

- Наделали полковники таких дел, что не приведи бог и нам никому.

"How so?"

-Как?

"Our hetman, roasted in a brazen ox, now lies in Warsaw; and the heads and hands of our leaders are being carried to all the fairs as a spectacle for the people.

- А так, что уж теперь гетьман, заваренный в медном быке, лежит в Варшаве, а полковничьи руки и головы развозят по ярмаркам напоказ всему народу.

That is what our leaders did."

Вот что наделали полковники!

The whole throng became wildly excited.

Всколебалась вся толпа.

At first silence reigned all along the shore, like that which precedes a tempest; and then suddenly voices were raised and all the shore spoke:-

Сначала пронеслось по всему берегу молчание, подобное тому, как бывает перед свирепою бурею, а потом вдруг поднялись речи, и весь заговорил берег.

"What! The Jews hold the Christian churches in pledge! Roman Catholic priests have harnessed and beaten orthodox Christians!

- Как! чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! чтобы ксендзы запрягали в оглобли православных христиан!

What! such torture has been permitted on Russian soil by the cursed unbelievers! And they have done such things to the leaders and the hetman?

Как! чтобы попустить такие мучения на Русской земле от проклятых недоверков! чтобы вот так поступали с полковниками и гетьманом!

Nay, this shall not be, it shall not be."

Да не будет же сего, не будет!

Such words came from all quarters.

Такие слова перелетали по всем концам.

The Zaporozhtzi were moved, and knew their power.

Зашумели запорожцы и почуяли свои силы.

It was not the excitement of a giddy-minded folk. All who were thus agitated were strong, firm characters, not easily aroused, but, once aroused, preserving their inward heat long and obstinately.

Тут уже не было волнений легкомысленного народа: волновались всё характеры тяжелые и крепкие, которые не скоро накалялись, но, накалившись, упорно и долго хранили в себе внутренний жар.

"Hang all the Jews!" rang through the crowd. "They shall not make petticoats for their Jewesses out of popes' vestments!

- Перевешать всю жидову! - раздалось из толпы. -Пусть же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам!

They shall not place their signs upon the holy wafers!

Пусть же не ставят значков на святых пасхах!

Drown all the heathens in the Dnieper!"

Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!

These words uttered by some one in the throng flashed like lightning through all minds, and the crowd flung themselves upon the suburb with the intention of cutting the throats of all the Jews.

Слова эти, произнесенные кем-то из толпы, пролетели молнией по всем головам, и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов.

The poor sons of Israel, losing all presence of mind, and not being in any case courageous, hid themselves in empty brandy-casks, in ovens, and even crawled under the skirts of their Jewesses; but the Cossacks found them wherever they were.

Бедные сыны Израиля, растерявши все присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печках и даже заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили.

"Gracious nobles!" shrieked one Jew, tall and thin as a stick, thrusting his sorry visage, distorted with terror, from among a group of his comrades, "gracious nobles! suffer us to say a word, only one word.

- Ясновельможные паны! - кричал один, высокий и длинный, как палка, жид, высунувши из кучи своих товарищей жалкую свою рожу, исковерканную страхом. - Ясновельможные паны! Слово только дайте нам сказать, одно слово!

We will reveal to you what you never yet have heard, a thing more important than I can say-very important!"

Мы такое объявим вам, чего еще никогда не слышали, такое важное, что не можно сказать, какое важное!

"Well, say it," said Bulba, who always liked to hear what an accused man had to say.

- Ну, пусть скажут, - сказал Бульба, который всегда любил выслушать обвиняемого.

"Gracious nobles," exclaimed the Jew, "such nobles were never seen, by heavens, never!

-Ясные паны! - произнес жид. - Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда!

Such good, kind, and brave men there never were in the world before!" His voice died away and quivered with fear. "How was it possible that we should think any evil of the Zaporozhtzi?

Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. - Голос его замирал и дрожал от страха. - Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее!

Those men are not of us at all, those who have taken pledges in the Ukraine.

Те совсем не наши, те, что аренд аторствуют на Украйне!

By heavens, they are not of us!

Ей-богу, не наши!

They are not Jews at all.

То совсем не жиды: то черт знает что.

The evil one alone knows what they are; they are only fit to be spit upon and cast aside.

То такое, что только поплевать на него, да и бросить!

Behold, my brethren, say the same!

Вот и они скажут то же.

Is it not true, Schloma? is it not true, Schmul?"

Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?

"By heavens, it is true!" replied Schloma and Schmul, from among the crowd, both pale as clay, in their ragged caps.

- Ей-богу, правда! - отвечали из толпы Шлема и Шмуль в изодранных яломках, оба белые, как глина.

"We never yet," continued the tall Jew, "have had any secret intercourse with your enemies, and we will have nothing to do with Catholics; may the evil one fly away with them!

- Мы никогда еще, - продолжал длинный жид, - не снюхивались с неприятелями. А католиков мы и знать не хотим: пусть им черт приснится!

We are like own brothers to the Zaporozhtzi."

Мы с запорожцами, как братья родные...

"What! the Zaporozhtzi are brothers to you!" exclaimed some one in the crowd. "Don't wait! the cursed Jews!

- Как? чтобы запорожцы были с вами братья? -произнес один из толпы. - Не дождетесь, проклятые жиды!

Into the Dnieper with them, gentles!

В Днепр их, панове!

Drown all the unbelievers!"

Всех потопить, поганцев!

These words were the signal.

Эти слова были сигналом.

They seized the Jews by the arms and began to hurl them into the waves.

Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны.

Pitiful cries resounded on all sides; but the stern Zaporozhtzi only laughed when they saw the Jewish legs, cased in shoes and stockings, struggling in the air.

Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе.

The poor orator who had called down destruction upon himself jumped out of the caftan, by which they had seized him, and in his scant parti-coloured under waistcoat clasped Bulba's legs, and cried, in piteous tones,

Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил из кафтана, за который было его ухватили, в одном пегом и узком камзоле, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил:

"Great lord! gracious noble! I knew your brother, the late Doroscha.

- Великий господин, ясновельможный пан! я знал и брата вашего, покойного Дороша!

He was a warrior who was an ornament to all knighthood.

Был воин на украшение всему рыцарству.

I gave him eight hundred sequins when he was obliged to ransom himself from the Turks."

Я ему восемьсот цехинов дал, когда нужно было выкупиться из плена у турка.

"You knew my brother?" asked Taras.

- Ты знал брата? - спросил Тарас.

"By heavens, I knew him.

- Ей-богу, знал!

He was a magnificent nobleman."

Великодушный был пан.

"And what is your name?"

- А как тебя зовут?

"Yankel."

- Янкель.

"Good," said Taras; and after reflecting, he turned to the Cossacks and spoke as follows: "There will always be plenty of time to hang the Jew, if it proves necessary; but for to-day give him to me." So saying, Taras led him to his waggon, beside which stood his Cossacks. "Crawl under the waggon; lie down, and do not move. And you, brothers, do not surrender this Jew."

- Хорошо, - сказал Тарас и потом, подумав, обратился к козакам и проговорил так: - Жида будет всегда время повесить, когда будет нужно, а на сегодня отдайте его мне. - Сказавши это, Тарас повел его к своему обозу, возле которого стояли козаки его. - Ну, полезай под телегу, лежи там и не пошевелись; а вы, братцы, не выпускайте жида.

So saying, he returned to the square, for the whole crowd had long since collected there.

Сказавши это, он отправился на площадь, потому что давно уже собиралась туда вся толпа.

All had at once abandoned the shore and the preparation of the boats; for a land-journey now awaited them, and not a sea-voyage, and they needed horses and waggons, not ships.

Все бросили вмиг берег и снарядку челнов, ибо предстоял теперь сухопутный, а не морской поход, и не суда да козацкие чайки -понадобились телеги и кони.

All, both young and old, wanted to go on the expedition; and it was decided, on the advice of the chiefs, the hetmans of the kurens, and the Koschevoi, and with the approbation of the whole Zaporozhtzian army, to march straight to Poland, to avenge the injury and disgrace to their faith and to Cossack renown, to seize booty from the cities, to burn villages and grain, and spread their glory far over the steppe.

Теперь уже все хотели в поход, и старые и молодые; все, с совета всех старшин, куренных, кошевого и с воли всего запорожского войска, положили идти прямо на Польшу, отмстить за все зло и посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по деревням и хлебам, пустить далеко по степи о себе славу.

All at once girded and armed themselves.

Все тут же опоясывалось и вооружалось.

The Koschevoi grew a whole foot taller.

Кошевой вырос на целый аршин.

He was no longer the timid executor of the restless wishes of a free people, but their untrammelled master.

Это уже не был тот робкий исполнитель ветреных желаний вольного народа; это был неограниченный повелитель.

He was a despot, who know only to command.

Это был деспот, умевший только повелевать.

All the independent and pleasure-loving warriors stood in an orderly line, with respectfully bowed heads, not venturing to raise their eyes, when the Koschevoi gave his orders. He gave these quietly, without shouting and without haste, but with pauses between, like an experienced man deeply learned in Cossack affairs, and carrying into execution, not for the first time, a wisely matured enterprise.

Все своевольные и гульливые рыцари стройно стояли в рядах, почтительно опустив головы, не смея поднять глаз, когда кошевой раздавал повеления; раздавал он их тихо, не вскрикивая, не торопясь, но с расстановкою, как старый, глубоко опытный в деле козак, приводивший не в первый раз в исполненье разумно задуманные предприятия.

"Examine yourselves, look well to yourselves; examine all your equipments thoroughly," he said; "put your teams and your tar-boxes in order; test your weapons.

- Осмотритесь, все осмотритесь, хорошенько! -так говорил он. - Исправьте возы и мазницы , испробуйте оружье.

Take not many clothes with you: a shirt and a couple of pairs of trousers to each Cossack, and a pot of oatmeal and millet apiece-let no one take any more.

Не забирайте много с собой одежды: по сорочке и по двое шаровар на козака да по горшку саламаты и толченого проса - больше чтоб и не было ни у кого!

There will be plenty of provisions, all that is needed, in the waggons.

Про запас будет в возах все, что нужно.

Let every Cossack have two horses.

По паре коней чтоб было у каждого козака.

And two hundred yoke of oxen must be taken, for we shall require them at the fords and marshy places.

Да пар двести взять волов, потому что на переправах и топких местах нужны будут волы.

Keep order, gentles, above all things.

Да порядку держитесь, панове, больше всего.

I know that there are some among you whom God has made so greedy that they would like to tear up silk and velvet for foot-cloths.

Я знаю, есть между вас такие, что чуть бог пошлет какую корысть, - пошли тот же час драть китайку и дорогие оксамиты себе на онучи.

Leave off such devilish habits; reject all garments as plunder, and take only weapons: though if valuables offer themselves, ducats or silver, they are useful in any case.

Бросьте такую чертову повадку, прочь кидайте всякие юбки, берите одно только оружье, коли попадется доброе, да червонцы или серебро, потому что они емкого свойства и пригодятся во всяком случае.

I tell you this beforehand, gentles, if any one gets drunk on the expedition, he will have a short shrift: I will have him dragged by the neck like a dog behind the baggage waggons, no matter who he may be, even were he the most heroic Cossack in the whole army; he shall be shot on the spot like a dog, and flung out, without sepulture, to be torn by the birds of prey, for a drunkard on the march deserves no Christian burial.

Да вот вам, панове, вперед говорю: если кто в походе напьется, то никакого нет на него суда. Как собаку, за шеяку повелю его присмыкнуть до обозу, кто бы он ни был, хоть бы наидоблестнейший козак изо всего войска. Как собака, будет он застрелен на месте и кинут безо всякого погребенья на поклев птицам, потому что пьяница в походе недостоин христианского погребенья.

Young men, obey the old men in all things!

Молодые, слушайте во всем старых!

If a ball grazes you, or a sword cuts your head or any other part, attach no importance to such trifles.

Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уваженья такому делу.

Mix a charge of powder in a cup of brandy, quaff it heartily, and all will pass off-you will not even have any fever; and if the wound is large, put simple earth upon it, mixing it first with spittle in your palm, and that will dry it up.

Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все пройдет - не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана.

And now to work, to work, lads, and look well to all, and without haste."

Нуте же, за дело, за дело, хлопцы, да не торопясь, хорошенько принимайтесь за дело!

So spoke the Koschevoi; and no sooner had he finished his speech than all the Cossacks at once set to work.

Так говорил кошевой, и, как только окончил он речь свою, все козаки принялись тот же час за дело.

All the Setch grew sober. Nowhere was a single drunken man to be found, it was as though there never had been such a thing among the Cossacks. Some attended to the tyres of the wheels, others changed the axles of the waggons; some carried sacks of provisions to them or leaded them with arms; others again drove up the horses and oxen.

Вся Сечь отрезвилась, и нигде нельзя было сыскать ни одного пьяного, как будто бы их не было никогда между козаками... Те исправляли ободья колес и переменяли оси в телегах; те сносили на возы мешки с провиантом, на другие валили оружие; те пригоняли коней и волов.

On all sides resounded the tramp of horses' hoofs, test-shots from the guns, the clank of swords, the lowing of oxen, the screech of rolling waggons, talking, sharp cries and urging-on of cattle. Soon the Cossack force spread far over all the plain; and he who might have undertaken to run from its van to its rear would have had a long course.

Со всех сторон раздавались топот коней, пробная стрельба из ружей, бряканье саблей, бычачье мычанье, скрып поворачиваемся возов, говор и яркий крик и понуканье - и скоро далеко-далеко вытянулся козачий табор по всему полю. И много досталось бы бежать тому, кто бы захотел пробежать от головы до хвоста его.

In the little wooden church the priest was offering up prayers and sprinkling all worshippers with holy water. All kissed the cross.

В деревянной небольшой церкви служил священник молебен, окропил всех святою водою; все целовали крест.

When the camp broke up and the army moved out of the Setch, all the Zaporozhtzi turned their heads back.

Когда тронулся табор и потянулся из Сечи, все запорожцы обратили головы назад.

"Farewell, our mother!" they said almost in one breath. "May God preserve thee from all misfortune!"

- Прощай, наша мать! - сказали они почти в одно слово, - пусть же тебя хранит бог от всякого несчастья!

As he passed through the suburb, Taras Bulba saw that his Jew, Yankel, had already erected a sort of booth with an awning, and was selling flint, screwdrivers, powder, and all sorts of military stores needed on the road, even to rolls and bread.

Проезжая предместье, Тарас Бульба увидел, что жидок его, Янкель, уже разбил какую-то ятку с навесом и продавал кремли, завертки, порох и всякие войсковые снадобья, нужные на дорогу, даже калачи и хлебы.

"What devils these Jews are!" thought Taras; and riding up to him, he said,

"Каков чертов жид!" - подумал про себя Тарас и, подъехав к нему на коне, сказал:

"Fool, why are you sitting here? do you want to be shot like a crow?"

- Дурень, что ты здесь сидишь? Разве хочешь, чтобы тебя застрелили, как воробья?

Yankel in reply approached nearer, and making a sign with both hands, as though wishing to impart some secret, said,

Янкель в ответ на это подошел к нему поближе и, сделав знак обеими руками, как будто хотел объявить что-то таинственное, сказал:

"Let the noble lord but keep silence and say nothing to any one. Among the Cossack waggons is a waggon of mine. I am carrying all sorts of needful stores for the Cossacks, and on the journey I will furnish every sort of provisions at a lower price than any Jew ever sold at before.

- Пусть пан только молчит и никому не говорит: между козацкими возами есть один мой воз; я везу всякий нужный запас для козаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал.

' Tis so, by heavens! by heavens, 'tis so!"

Ей-богу, так; ей-богу, так.

Taras Bulba shrugged his shoulders in amazement at the Jewish nature, and went on to the camp.

Пожал плечами Тарас Бульба, подивившись бойкой жидовской натуре, и отъехал к табору.

CHAPTER V

V

All South-west Poland speedily became a prey to fear.

Скоро весь польский юго-запад сделался добычею страха.

Everywhere the rumour flew,

Всюду пронеслись слухи:

"The Zaporozhtzi! The Zaporozhtzi have appeared!"

"Запорожцы!.. показались запорожцы!.."

All who could flee did so.

Все, что могло спасаться, спасалось.

All rose and scattered after the manner of that lawless, reckless age, when they built neither fortresses nor castles, but each man erected a temporary dwelling of straw wherever he happened to find himself.

Все подымалось и разбегалось, по обычаю этого нестройного, беспечного века, когда не воздвигали ни крепостей, ни замков, а как попало становил на время соломенное жилище свое человек.

He thought,

Он думал:

"It is useless to waste money and labour on an izba, when the roving Tatars will carry it off in any case."

"Не тратить же на избу работу и деньги, когда и без того будет она снесена татарским набегом!"

All was in an uproar: one exchanged his plough and oxen for a horse and gun, and joined an armed band; another, seeking concealment, drove off his cattle and carried off all the household stuff he could.

Все всполошилось: кто менял волов и плуг на коня и ружье и отправлялся в полки; кто прятался, угоняя скот и унося, что только можно было унесть.

Occasionally, on the road, some were encountered who met their visitors with arms in their hands; but the majority fled before their arrival.

Попадались иногда по дороге и такие, которые вооруженною рукою встречали гостей, но больше было таких, которые бежали заранее.

All knew that it was hard to deal with the raging and warlike throng known by the name of the Zaporozhian army; a body which, under its independent and disorderly exterior, concealed an organisation well calculated for times of battle.

Все знали, что трудно иметь дело с буйной и бранной толпой, известной под именем запорожского войска, которое в наружном своевольном неустройстве своем заключало устройство обдуманное для времени битвы.

The horsemen rode steadily on without overburdening or heating their horses; the foot-soldiers marched only by night, resting during the day, and selecting for this purpose desert tracts, uninhabited spots, and forests, of which there were then plenty.

Конные ехали, не отягчая и не горяча коней, пешие шли трезво за возами, и весь табор подвигался только по ночам, отдыхая днем и выбирая для того пустыри, незаселенные места и леса, которых было тогда еще вдоволь.

Spies and scouts were sent ahead to study the time, place, and method of attack.

Засылаемы были вперед лазутчики и рассыльные узнавать и выведывать, где, что и как.

And lo! the Zaporozhtzi suddenly appeared in those places where they were least expected: then all were put to the sword; the villages were burned; and the horses and cattle which were not driven off behind the army killed upon the spot.

И часто в тех местах, где менее всего могли ожидать их, они появлялись вдруг - и все тогда прощалось с жизнью. Пожары охватывали деревни; скот и лошади, которые не угонялись за войском, были избиваемы тут же на месте.

They seemed to be fiercely revelling, rather than carrying out a military expedition.

Казалось, больше пировали они, чем совершали поход свой.

Our hair would stand on end nowadays at the horrible traits of that fierce, half-civilised age, which the Zaporozhtzi everywhere exhibited: children killed, women's breasts cut open, the skin flayed from the legs up to the knees, and the victim then set at liberty. In short, the Cossacks paid their former debts in coin of full weight.

Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на свободу, -словом, крупною монетою отплачивали козаки прежние долги.

The abbot of one monastery, on hearing of their approach, sent two monks to say that they were not behaving as they should; that there was an agreement between the Zaporozhtzi and the government; that they were breaking faith with the king, and violating all international rights.

Прелат одного монастыря, услышав о приближении их, прислал от себя двух монахов, чтобы сказать, что они не так ведут себя, как следует; что между запорожцами и правительством стоит согласие; что они нарушают свою обязанность к королю, а с тем вместе и всякое народное право.

"Tell your bishop from me and from all the Zaporozhtzi," said the Koschevoi, "that he has nothing to fear: the Cossacks, so far, have only lighted and smoked their pipes."

- Скажи епископу от меня и от всех запорожцев, -сказал кошевой, - чтобы он ничего не боялся. Это козаки еще только зажигают и раскуривают свои трубки.

And the magnificent abbey was soon wrapped in the devouring flames, its tall Gothic windows showing grimly through the waves of fire as they parted.

И скоро величественное аббатство обхватилось сокрушительным пламенем, и колоссальные готические окна его сурово глядели сквозь разделявшиеся волны огня.

The fleeing mass of monks, women, and Jews thronged into those towns where any hope lay in the garrison and the civic forces.

Бегущие толпы монахов, жидов, женщин вдруг омноголюдили те города, где какая-нибудь была надежда на гарнизон и городовое рушение .

The aid sent in season by the government, but delayed on the way, consisted of a few troops which either were unable to enter the towns or, seized with fright, turned their backs at the very first encounter and fled on their swift horses.

Высылаемая временами правительством запоздалая помощь, состоявшая из небольших полков, или не могла найти их, или же робела, обращала тыл при первой встрече н улетала на лихих конях своих.

However, several of the royal commanders, who had conquered in former battles, resolved to unite their forces and confront the Zaporozhtzi.

Случалось, что многие военачальники королевские, торжествовавшие дотоле в прежних битвах, решались, соединя свои силы, стать грудью против запорожцев.

And here, above all, did our young Cossacks, disgusted with pillage, greed, and a feeble foe, and burning with the desire to distinguish themselves in presence of their chiefs, seek to measure themselves in single combat with the warlike and boastful Lyakhs, prancing on their spirited horses, with the sleeves of their jackets thrown back and streaming in the wind.

И тут-то более всего пробовали себя наши молодые козаки, чуждавшиеся грабительства, корысти и бессильного неприятеля, горевшие желанием показать себя перед старыми, померяться один на один с бойким и хвастливым ляхом, красовавшимся на горделивом коне, с летавшими по ветру откидными рукавами епанчи.

This game was inspiriting; they won at it many costly sets of horse-trappings and valuable weapons.

Потешна была наука. Много уже они добыли себе конной сбруи, дорогих сабель и ружей.

In a month the scarcely fledged birds attained their full growth, were completely transformed, and became men; their features, in which hitherto a trace of youthful softness had been visible, grew strong and grim.

В один месяц возмужали и совершенно переродились только что оперившиеся птенцы и стали мужами. Черты лица их, в которых доселе видна была какая-то юношеская мягкость, стали теперь грозны и сильны.

But it was pleasant to old Taras to see his sons among the foremost.

А старому Тарасу любо было видеть, как оба сына его были одни из первых.

It seemed as though Ostap were designed by nature for the game of war and the difficult science of command.

Остапу, казалось, был на роду написан битвенный путь и трудное знанье вершить ратные дела.

Never once losing his head or becoming confused under any circumstances, he could, with a cool audacity almost supernatural in a youth of two-and-twenty, in an instant gauge the danger and the whole scope of the matter, could at once devise a means of escaping, but of escaping only that he might the more surely conquer.

Ни разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он в один миг мог вымерять всю опасность и все положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.

His movements now began to be marked by the assurance which comes from experience, and in them could be detected the germ of the future leader.

Уже испытанной уверенностью стали теперь означаться его движения, и в них не могли не быть заметны наклонности будущего вождя.

His person strengthened, and his bearing grew majestically leonine.

Крепостью дышало его тело, и рыцарские его качества уже приобрели широкую силу льва.

"What a fine leader he will make one of these days!" said old Taras. "He will make a splendid leader, far surpassing even his father!"

- О! да этот будет со временем добрый полковник! - говорил старый Тарас. - Ей-ей, будет добрый полковник, да еще такой, что и батька за пояс заткнет!

Andrii gave himself up wholly to the enchanting music of blades and bullets.

Андрий весь погрузился в очаровательную музыку пуль и мечей.

He knew not what it was to consider, or calculate, or to measure his own as against the enemy's strength.

Он не знал, что такое значит обдумывать, или рассчитывать, или измерять заранее свои и чужие силы.

He gazed on battle with mad delight and intoxication: he found something festal in the moments when a man's brain burns, when all things wave and flutter before his eyes, when heads are stricken off, horses fall to the earth with a sound of thunder, and he rides on like a drunken man, amid the whistling of bullets and the flashing of swords, dealing blows to all, and heeding not those aimed at himself.

Бешеную негу и упоенье он видел в битве: что-то пиршественное зрелось ему в те минуты, когда разгонится у человека голова, в глазах все мелькает несется, - летят головы, с громом падают на землю кони, а он несется, как пьяный, в свисте пуль в сабельном блеске, и наносит всем удары, и не слышит нанесенных.

More than once their father marvelled too at Andrii, seeing him, stirred only by a flash of impulse, dash at something which a sensible man in cold blood never would have attempted, and, by the sheer force of his mad attack, accomplish such wonders as could not but amaze even men grown old in battle.

Не раз дивился отец также и Андрию, видя, как он, понуждаемый одним только запальчивым увлечением, устремлялся на то, на что бы никогда не отважился хладнокровный и разумный, и одним бешеным натиском своим производил такий чудеса, которым не могли не изумиться старые в боях.

Old Taras admired and said,

Дивился старый Тарас и говорил:

"And he too will make a good warrior if the enemy does not capture him meanwhile. He is not Ostap, but he is a dashing warrior, nevertheless."

- И это добрый - враг бы не взял его! - вояка! не Остап, а добрый, добрый также вояка!

The army decided to march straight on the city of Dubno, which, rumour said, contained much wealth and many rich inhabitants.

Войско решилось идти прямо на город Дубно, где, носились слухи, было много казны и богатых обывателей.

The journey was accomplished in a day and a half, and the Zaporozhtzi appeared before the city.

В полтора дня поход был сделан, и запорожцы показались перед городом.

The inhabitants resolved to defend themselves to the utmost extent of their power, and to fight to the last extremity, preferring to die in their squares and streets, and on their thresholds, rather than admit the enemy to their houses.

Жители решились защищаться до последних сил и крайности и лучше хотели умереть на площадях и улицах перед своими порогами, чем пустить неприятеля в домы.

A high rampart of earth surrounded the city; and in places where it was low or weak, it was strengthened by a wall of stone, or a house which served as a redoubt, or even an oaken stockade.

Высокий земляной вал окружал город; где вал был ниже, там высовывалась каменная стена или дом, служивший батареей, или, наконец, дубовый частокол.

The garrison was strong and aware of the importance of their position.

Гарнизон был силен и чувствовал важность своего дела.

The Zaporozhtzi attacked the wall fiercely, but were met with a shower of grapeshot.

Запорожцы жарко было полезли на вал, но были встречены сильною картечью.

The citizens and residents of the town evidently did not wish to remain idle, but gathered on the ramparts; in their eyes could be read desperate resistance.

Мещане и городские обыватели, как видно, тоже не хотели быть праздными и стояли кучею на городском валу.

The women too were determined to take part in the fray, and upon the heads of the Zaporozhians rained down stones, casks of boiling water, and sacks of lime which blinded them.

В глазах их можно было читать отчаянное сопротивление; женщины тоже решились участвовать, - и на головы запорожцам полетели камни, бочки, горшки, горячий вар и, наконец, мешки песку, слепившего им очи.

The Zaporozhtzi were not fond of having anything to do with fortified places: sieges were not in their line.

Запорожцы не любили иметь дело с крепостями, вести осады была не их часть.

The Koschevoi ordered them to retreat, saying,

Кошевой повелел отступить и сказал:

"It is useless, brother gentles; we will retire: but may I be a heathen Tatar, and not a Christian, if we do not clear them out of that town! may they all perish of hunger, the dogs!"

- Ничего, паны-братья, мы отступим. Но будь я поганый татарин, а не христианин, если мы выпустим их хоть одного из города! Пусть их все передохнут, собаки, с голоду!

The army retreated, surrounded the town, and, for lack of something to do, busied themselves with devastating the surrounding country, burning the neighbouring villages and the ricks of unthreshed grain, and turning their droves of horses loose in the cornfields, as yet untouched by the reaping-hook, where the plump ears waved, fruit, as luck would have it, of an unusually good harvest which should have liberally rewarded all tillers of the soil that season.

Войско, отступив, облегло весь город и от нечего делать занялось опустошеньем окрестностей, выжигая окружные деревни, скирды неубранного хлеба и напуская табуны коней на нивы, еще не тронутые серпом, где, как нарочно, колебались тучные колосья, плод необыкновенного урожая, наградившего в ту пору щедро всех земледельцев.

With horror those in the city beheld their means of subsistence destroyed.

С ужасом видели с города, как истреблялись средства их существования.

Meanwhile the Zaporozhtzi, having formed a double ring of their waggons around the city, disposed themselves as in the Setch in kurens, smoked their pipes, bartered their booty for weapons, played at leapfrog and odd-and-even, and gazed at the city with deadly cold-bloodedness.

А между тем запорожцы, протянув вокруг всего города в два ряда свои телеги, расположились так же, как и на Сечи, куренями, курили свои люльки, менялись добытым оружием, играли в чехарду, в чет и нечет и посматривали с убийственным хладнокровием на город.

At night they lighted their camp fires, and the cooks boiled the porridge for each kuren in huge copper cauldrons; whilst an alert sentinel watched all night beside the blazing fire.

Ночью зажигались костры. Кашевары варили в каждом курене кашу в огромных медных казанах. У горевших всю ночь огней стояла бессонная стража.

But the Zaporozhtzi soon began to tire of inactivity and prolonged sobriety, unaccompanied by any fighting.

Но скоро запорожцы начали понемногу скучать бездействием и продолжительною трезвостью, не сопряженною ни с каким делом.

The Koschevoi even ordered the allowance of wine to be doubled, which was sometimes done in the army when no difficult enterprises or movements were on hand.

Кошевой велел удвоить даже порцию вина, что иногда водилось в войске, если не было трудных подвигов и движений.

The young men, and Taras Bulba's sons in particular, did not like this life.

Молодым, и особенно сынам Тараса Бульбы, не нравилась такая жизнь.

Andrii was visibly bored.

Андрий заметно скучал.

"You silly fellow!" said Taras to him, "be patient, you will be hetman one day.

- Неразумная голова, - говорил ему Тарас. - Терпи, козак, - атаман будешь!

He is not a good warrior who loses heart in an important enterprise; but he who is not tired even of inactivity, who endures all, and who even if he likes a thing can give it up."

Не тот еще добрый воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто все вытерпит, и хоть ты ему что хочь, а он все-таки поставит на своем.

But hot youth cannot agree with age; the two have different natures, and look at the same thing with different eyes.

Но не сойтись пылкому юноше с старцем. Другая натура у обоих, и другими очами глядят они на то же дело.

But in the meantime Taras's band, led by Tovkatch, arrived; with him were also two osauls, the secretary, and other regimental officers: the Cossacks numbered over four thousand in all.

А между тем подоспел Тарасов полк, приведенный Товкачем; с ним было еще два есаула, писарь и другие полковые чины; всех козаков набралось больше четырех тысяч.

There were among them many volunteers, who had risen of their own free will, without any summons, as soon as they had heard what the matter was.

Было между ними немало и охочекомонных, которые сами поднялись, своею волею, без всякого призыва, как только услышали, в чем дело.

The osauls brought to Taras's sons the blessing of their aged mother, and to each a picture in a cypress-wood frame from the Mezhigorski monastery at Kief.

Есаулы привезли сыновьям Тараса благословенье от старухи матери и каждому по кипарисному образу из Межигорского киевского монастыря.

The two brothers hung the pictures round their necks, and involuntarily grew pensive as they remembered their old mother.

Надели на себя святые образа оба брата и невольна задумались, припомнив старую мать.

What did this blessing prophecy?

Что-то пророчит им и говорит это благословенье?

Was it a blessing for their victory over the enemy, and then a joyous return to their home with booty and glory, to be everlastingly commemorated in the songs of guitar-players? or was it...?

Благословенье ли на победу над врагом и потом веселый возврат на отчизну с добычей и славой, на вечные песни бандуристам, или же?..

But the future is unknown, and stands before a man like autumnal fogs rising from the swamps; birds fly foolishly up and down in it with flapping wings, never recognising each other, the dove seeing not the vulture, nor the vulture the dove, and no one knowing how far he may be flying from destruction.

Но неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот. Безумно летают в нем вверх и вниз, черкая крыльями, птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка - не видя ястреба, ястреб - не видя голубки, и никто не знает, как далеко летает он от своей погибели...

Ostap had long since attended to his duties and gone to the kuren.

Остап уже занялся своим делом и давно отошел к куреням.

Andrii, without knowing why, felt a kind of oppression at his heart.

Андрий же, сам не зная отчего, чувствовал какую-то духоту на сердце.

The Cossacks had finished their evening meal; the wonderful July night had completely fallen; still he did not go to the kuren, nor lie down to sleep, but gazed unconsciously at the whole scene before him.

Уже козаки окончили свою вечерю, вечер давно потухнул; июльская чудная ночь обняла воздух; но он не отходил к куреням, не ложился спать и глядел невольно на всю бывшую пред ним картину.

In the sky innumerable stars twinkled brightly.

На небе бесчисленно мелькали тонким и острым блеском звезды.

The plain was covered far and wide with scattered waggons with swinging tar-buckets, smeared with tar, and loaded with every description of goods and provisions captured from the foe.

Поле далеко было занято раскиданными по нем возами с висячими мазницами, облитыми дегтем, со всяким добром и провиантом, набранным у врага.

Beside the waggons, under the waggons, and far beyond the waggons, Zaporozhtzi were everywhere visible, stretched upon the grass.

Возле телег, под телегами и подале от телег -везде были видны разметавшиеся на траве запорожцы.

They all slumbered in picturesque attitudes; one had thrust a sack under his head, another his cap, and another simply made use of his comrade's side.

Все они спали в картинных положениях: кто подмостив себе под голову куль, кто шапку, кто употребивши просто бок своего товарища.

Swords, guns, matchlocks, short pipe-stems with copper mountings, iron awls, and a flint and steel were inseparable from every Cossack.

Сабля, ружье-самопал, короткочубучная трубка с медными бляхами, железными провертками и огнивом были неотлучно при каждом козаке.

The heavy oxen lay with their feet doubled under them like huge whitish masses, and at a distance looked like gray stones scattered on the slopes of the plain.

Тяжелые волы лежали, подвернувши под себя ноги, большими беловатыми массами и казались издали серыми камнями, раскиданными по отлогостям поля.

On all sides the heavy snores of sleeping warriors began to arise from the grass, and were answered from the plain by the ringing neighs of their steeds, chafing at their hobbled feet.

Со всех сторон из травы уже стал подыматься густой храп спящего воинства, на который отзывались с поля звонкими ржаньями жеребцы, негодующие на свои спутанные ноги.

Meanwhile a certain threatening magnificence had mingled with the beauty of the July night.

А между тем что-то величественное и грозное примешалось к красоте июльской ночи.

It was the distant glare of the burning district afar.

Это были зарева вдали догоравших окрестностей.

In one place the flames spread quietly and grandly over the sky; in another, suddenly bursting into a whirlwind, they hissed and flew upwards to the very stars, and floating fragments died away in the most distant quarter of the heavens.

В одном месте пламя спокойно и величественно стлалось по небу; в другом, встретив что-то горючее и вдруг вырвавшись вихрем, оно свистело и летело вверх, под самые звезды, и оторванные охлопья его гаснули под самыми дальними небесами.

Here the black, burned monastery like a grim Carthusian monk stood threatening, and displaying its dark magnificence at every flash; there blazed the monastery garden.

Там обгорелый черный монастырь, как суровый картезианский монах, стоял грозно, выказывая при каждом отблеске мрачное свое величие. Там горел монастырский сад.

It seemed as though the trees could be heard hissing as they stood wrapped in smoke; and when the fire burst forth, it suddenly lighted up the ripe plums with a phosphoric lilac-coloured gleam, or turned the yellowing pears here and there to pure gold. In the midst of them hung black against the wall of the building, or the trunk of a tree, the body of some poor Jew or monk who had perished in the flames with the structure.

Казалось, слышно было, как деревья шипели, обвиваясь дымом, и когда выскакивал огонь, он вдруг освещал фосфорическим, лилово-огненным светом спелые гроздия слив или обращал в червонное золото там и там желтевшие груши, и тут же среди их чернело висевшее на стене здания или на древесном суку тело бедного жида или монаха, погибавшее вместе с строением в огне.

Above the distant fires hovered a flock of birds, like a cluster of tiny black crosses upon a fiery field.

Над огнем вились вдали птицы, казавшиеся кучею темных мелких крестиков на огненном поле.

The town thus laid bare seemed to sleep; the spires and roofs, and its palisade and walls, gleamed quietly in the glare of the distant conflagrations.

Обложенный город, казалось, уснул. Шпицы, и кровли, и частокол, и стены его тихо вспыхивали отблесками отдаленных пожарищ.

Andrii went the rounds of the Cossack ranks.

Андрий обошел козацкие ряды.

The camp-fires, beside which the sentinels sat, were ready to go out at any moment; and even the sentinels slept, having devoured oatmeal and dumplings with true Cossack appetites.

Костры, у которых сидели сторожа, готовились ежеминутно погаснуть, и самые сторожа спали, перекусивши саламаты и галушек во весь козацкий аппетит.

He was astonished at such carelessness, thinking,

Он подивился немного такой беспечности, подумавши:

"It is well that there is no strong enemy at hand and nothing to fear."

"Хорошо, что нет близко никакого сильного неприятеля и некого опасаться".

Finally he went to one of the waggons, climbed into it, and lay down upon his back, putting his clasped hands under his head; but he could not sleep, and gazed long at the sky.

Наконец и сам подошел он к одному из возов, взлез на него и лег на спину, подложивши себе под голову сложенные назад руки; но не мог заснуть и долго глядел на небо.

It was all open before him; the air was pure and transparent; the dense clusters of stars in the Milky Way, crossing the sky like a belt, were flooded with light.

Оно все было открыто пред ним; чисто и прозрачно было в воздухе. Гущина звезд, составлявшая Млечный Путь, поясом переходившая по небу, вся была залита светом.

From time to time Andrii in some degree lost consciousness, and a light mist of dream veiled the heavens from him for a moment; but then he awoke, and they became visible again.

Временами Андрий как будто позабывался, и какой-то легкий туман дремоты заслонял на миг пред ним небо, и потом оно опять очищалось и вновь становилось видно.

During one of these intervals it seemed to him that some strange human figure flitted before him.

В это время, показалось ему, мелькнул пред ним какой-то странный образ человеческого лица.

Thinking it to be merely a vision which would vanish at once, he opened his eyes, and beheld a withered, emaciated face bending over him, and gazing straight into his own.

Думая, что это было простое обаяние сна, которое сейчас же рассеется, он открыл больше глаза свои и увидел, что к нему точно наклонилось какое-то изможденное, высохшее лицо и смотрело прямо ему в очи.

Long coal-black hair, unkempt, dishevelled, fell from beneath a dark veil which had been thrown over the head; whilst the strange gleam of the eyes, and the death-like tone of the sharp-cut features, inclined him to think that it was an apparition.

Длинные и черные, как уголь, волосы, неприбранные, растрепанные, лезли из-под темного, наброшенного на голову покрывала. И странный блеск взгляда, и мертвенная смуглота лица, выступавшего резкими чертами, заставили бы скорее подумать, что это был призрак.

His hand involuntarily grasped his gun; and he exclaimed almost convulsively:

Он схватился невольно рукой за пищаль и произнес почти судорожно:

"Who are you?

- Кто ты?

If you are an evil spirit, avaunt! If you are a living being, you have chosen an ill time for your jest. I will kill you with one shot."

Коли дух нечистый, сгинь с глаз; коли живой человек, не в пору завел шутку, - убью с одного прицела!

In answer to this, the apparition laid its finger upon its lips and seemed to entreat silence.

В ответ на это привидение приставало палец к губам и, казалось, молило о молчании.

He dropped his hands and began to look more attentively.

Он опустил руку и стал взглядываться в него внимательней.

He recognised it to be a woman from the long hair, the brown neck, and the half-concealed bosom.

По длинным волосам, шее и полуобнаженной смуглой груди распознал он женщину.

But she was not a native of those regions: her wide cheek-bones stood out prominently over her hollow cheeks; her small eyes were obliquely set. The more he gazed at her features, the more he found them familiar.

Но она была не здешняя уроженка. Все лицо было смугло, изнурено недугом; широкие скулы выступали сильно над опавшими под ними щеками; узкие очи подымались дугообразным разрезом кверху, и чем более он всматривался в черты ее, тем более находил в них что-то знакомое.

Finally he could restrain himself no longer, and said,

Наконец он не вытерпел и спросил:

"Tell me, who are you?

- Скажи, кто ты?

It seems to me that I know you, or have seen you somewhere."

Мне кажется, как будто я знал тебя или видел где-нибудь?

"Two years ago in Kief."

- Два года назад тому в Киеве.

"Two years ago in Kief!" repeated Andrii, endeavouring to collect in his mind all that lingered in his memory of his former student life.

-Два года назад... в Киеве... - повторил Андрий, стараясь перебрать все, что уцелело в его памяти от прежней бурсацкой жизни.

He looked intently at her once more, and suddenly exclaimed at the top of his voice,

Он посмотрел еще раз на нее пристально и вдруг вскрикнул во весь голос:

"You are the Tatar! the servant of the lady, the Waiwode's daughter!"

- Ты - татарка! служанка панночки, воеводиной дочки!..

"Sh!" cried the Tatar, clasping her hands with a supplicating glance, trembling all over, and turning her head round in order to see whether any one had been awakened by Andrii's loud exclamation.

- Чшш! - произнесла татарка, сложив с умоляющим видом руки, дрожа всем телом и оборотя в то же время голову назад, чтобы видеть, не проснулся ли кто-нибудь от такого сильного вскрика, произведенного Андрием.

"Tell me, tell me, why are you here?" said Andrii almost breathlessly, in a whisper, interrupted every moment by inward emotion. "Where is the lady? is she alive?"

- Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? - говорил Андрий, почти задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. - Где панночка? жива ли еще она?

"She is now in the city."

- Она тут, в городе.

"In the city!" he exclaimed, again almost in a shriek, and feeling all the blood suddenly rush to his heart. "Why is she in the city?"

- В городе? - произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. - Отчего ж она в городе?

"Because the old lord himself is in the city: he has been Waiwode of Dubno for the last year and a half."

- Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит воеводой в Дубне.

"Is she married?

- Что ж, она замужем?

How strange you are! Tell me about her."

Да говори же, какая ты странная! что она теперь?..

"She has eaten nothing for two days."

- Она другой день ничего не ела.

"What!"

-Как?..

"And not one of the inhabitants has had a morsel of bread for a long while; all have long been eating earth."

- Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба, все давно едят одну землю.

Andrii was astounded.

Андрий остолбенел.

"The lady saw you from the city wall, among the Zaporozhtzi.

- Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами.

She said to me,

Она сказала мне:

'Go tell the warrior: if he remembers me, let him come to me; and do not forget to make him give you a bit of bread for my aged mother, for I do not wish to see my mother die before my very eyes.

"Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит - чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать.

Better that I should die first, and she afterwards!

Пусть лучше я прежде, а она после меня.

Beseech him; clasp his knees, his feet: he also has an aged mother, let him give you the bread for her sake!'"

Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая мать, - чтоб ради ее дал хлеба!"

Many feelings awoke in the young Cossack's breast.

Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака.

"But how came you here? how did you get here?"

- Но как же ты здесь? Как ты пришла?

"By an underground passage."

- Подземным ходом.

"Is there an underground passage?"

- Разве есть подземный ход?

"Yes."

- Есть.

"Where?"

-Где?

"You will not betray it, warrior?"

-Ты не выдашь, рыцарь?

"I swear it by the holy cross!"

- Клянусь крестом святым!

"You descend into a hole, and cross the brook, yonder among the reeds."

- Спустясь в яр и перейдя проток, там, где тростник.

"And it leads into the city?"

- И выходит в самый город?

"Straight into the monastery."

- Прямо к городскому монастырю.

"Let us go, let us go at once."

- Идем, идем сейчас!

"A bit of bread, in the name of Christ and of His holy mother!"

- Но, ради Христа и святой Марии, кусок хлеба!

"Good, so be it.

- Хорошо, будет.

Stand here beside the waggon, or, better still, lie down in it: no one will see you, all are asleep. I will return at once."

Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись на него: тебя никто не увидит, все спят; я сейчас ворочусь.

And he set off for the baggage waggons, which contained the provisions belonging to their kuren.

И он отошел к возам, где хранились запасы, принадлежавшие их куреню.

His heart beat.

Сердце его билось.

All the past, all that had been extinguished by the Cossack bivouacks, and by the stern battle of life, flamed out at once on the surface and drowned the present in its turn.

Все минувшее, все, что было заглушено нынешними козацкими биваками, суровой бранною жизнью, - все всплыло разом на поверхность, потопивши, в свою очередь, настоящее.

Again, as from the dark depths of the sea, the noble lady rose before him: again there gleamed in his memory her beautiful arms, her eyes, her laughing mouth, her thick dark-chestnut hair, falling in curls upon her shoulders, and the firm, well-rounded limbs of her maiden form.

Опять вынырнула перед ним, как из темной морской пучины, гордая женщина. Вновь сверкнули в его памяти прекрасные руки, очи, смеющиеся уста, густые темно-ореховые волосы, курчаво распавшиеся по грудям, и все упругие, в согласном сочетанье созданные члены девического стана.

No, they had not been extinguished in his breast, they had not vanished, they had simply been laid aside, in order, for a time, to make way for other strong emotions; but often, very often, the young Cossack's deep slumber had been troubled by them, and often he had lain sleepless on his couch, without being able to explain the cause.

Нет, они не погасли, не исчезли в груди его, они посторонились только, чтобы дать на время простор другим могучим движеньям; но часто, часто смущался ими глубокий сон молодого козака, и часто, проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея истолковать тому причины.

His heart beat more violently at the thought of seeing her again, and his young knees shook.

Он шел, а биение сердца становилось сильнее, сильнее при одной мысли, что увидит ее опять, и дрожали молодые колени.

On reaching the baggage waggons, he had quite forgotten what he had come for; he raised his hand to his brow and rubbed it long, trying to recollect what he was to do.

Пришедши к возам, он совершенно позабыл, зачем пришел: поднес руку ко лбу и долго тер его, стараясь припомнить, что ему нужно делать.

At length he shuddered, and was filled with terror as the thought suddenly occurred to him that she was dying of hunger.

Наконец вздрогнул, весь исполнился испуга: ему вдруг пришло на мысль, что она умирает от голода.

He jumped upon the waggon and seized several large loaves of black bread; but then he thought, "Is this not food, suited to a robust and easily satisfied Zaporozhetz, too coarse and unfit for her delicate frame?"

Он бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов себе под руку, но подумал тут же, не будет ли эта пища, годная для дюжего, неприхотливого запорожца, груба и неприлична ее нежному сложению.

Then he recollected that the Koschevoi, on the previous evening, had reproved the cooks for having cooked up all the oatmeal into porridge at once, when there was plenty for three times.

Тут вспомнил он, что вчера кошевой попрекал кашеваров за то, что сварили за один раз всю гречневую муку на саламату, тогда как бы ее стало на добрых три раза.

Sure that he would find plenty of porridge in the kettles, he drew out his father's travelling kettle and went with it to the cook of their kuren, who was sleeping beside two big cauldrons, holding about ten pailfuls, under which the ashes still glowed.

В полной уверенности, что он найдет вдоволь саламаты в казанах, он вытащил отцовский походный казанок и с ним отправился к кашевару их куреня, спавшему у двух десятиведерных кабанов, под которыми еще теплилась зола.

Glancing into them, he was amazed to find them empty.

Заглянувши в них, он изумился, видя, что оба пусты.

It must have required supernatural powers to eat it all; the more so, as their kuren numbered fewer than the others.

Нужно было нечеловеческих сил, чтобы все это съесть, тем более что в их курене считалось меньше людей, чем в других.

He looked into the cauldron of the other kurens-nothing anywhere.

Он заглянул в казаны других куреней - нигде ничего.

Involuntarily the saying recurred to his mind,

Поневоле пришла ему в голову поговорка:

"The Zaporozhtzi are like children: if there is little they eat it, if there is much they leave nothing."

"Запорожцы как дети: - коли мало - съедят, коли много - тоже ничего не оставят".

What was to be done?

Что делать?

There was, somewhere in the waggon belonging to his father's band, a sack of white bread, which they had found when they pillaged the bakery of the monastery.

Был, однако же, где-то, кажется, на возу отцовского полка, мешок с белым хлебом, который нашли, ограбивши монастырскую пекарню.

He went straight to his father's waggon, but it was not there. Ostap had taken it and put it under his head; and there he lay, stretched out on the ground, snoring so that the whole plain rang again.

Он прямо подошел к отцовскому возу, но на возу уже его не было: Остап взял его себе под головы и, растянувшись возле на земле, храпел на все поле.

Andrii seized the sack abruptly with one hand and gave it a jerk, so that Ostap's head fell to the ground. The elder brother sprang up in his sleep, and, sitting there with closed eyes, shouted at the top of his lungs,

Андрий схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так, что голова Остапа увала на землю, а он сам вскочил впросонках и, сидя с закрытыми глазами, закричал что было мочи:

"Stop them! Stop the cursed Lyakhs! Catch the horses! catch the horses!"-"Silence!

"Держите, держите чертова ляха! да ловите коня, коня ловите!" -

I'll kill you," shouted Andrii in terror, flourishing the sack over him.

"Замолчи, я тебя убью!" - закричал в испуге Андрий, замахнувшись на него мешком.

But Ostap did not continue his speech, sank down again, and gave such a snore that the grass on which he lay waved with his breath.

Но Остап и без того уже не продолжал речи, присмирел и пустил такой храп, что от дыхания шевелилась трава, на которой он лежал.

Andrii glanced timidly on all sides to see if Ostap's talking in his sleep had waked any of the Cossacks.

Андрий робко оглянулся на все стороны, чтобы узнать, не пробудил ли кого-нибудь из козаков сонный бред Остапа.

Only one long-locked head was raised in the adjoining kuren, and after glancing about, was dropped back on the ground.

Одна чубатая голова, точно, приподнялась в ближнем курене и, поведя очами, скоро опустилась опять на землю.

After waiting a couple of minutes he set out with his load.

Переждав минуты две, он наконец отправился с своею ношею.

The Tatar woman was lying where he had left her, scarcely breathing.

Татарка лежала, едва дыша.

"Come, rise up.

- Вставай, идем!

Fear not, all are sleeping.

Все спят, не бойся!

Can you take one of these loaves if I cannot carry all?"

Подымешь ли ты хоть один из этих хлебов, если мне будет несподручно захватить все?

So saying, he swung the sack on to his back, pulled out another sack of millet as he passed the waggon, took in his hands the loaves he had wanted to give the Tatar woman to carry, and, bending somewhat under the load, went boldly through the ranks of sleeping Zaporozhtzi.

Сказав это, он взвалил себе на спину мешки, стащил, проходя мимо одного воза, еще один мешок с просом, взял даже в руки те хлеба, которые хотел было отдать нести татарке, и, несколько понагнувшись под тяжестью, шел отважно между рядами спавших запорожцев.

"Andrii," said old Bulba, as he passed.

- Андрий! - сказал старый Бульба в то время, когда он проходил мимо его.

His heart died within him.

Сердце его замерло.

He halted, trembling, and said softly,

Он остановился и, весь дрожа, тихо произнес:

"What is it?"

- А что?

"There's a woman with you.

- С тобою баба!

When I get up I'll give you a sound thrashing.

Ей, отдеру тебя, вставши, на все бока!

Women will lead you to no good." So saying, he leaned his hand upon his hand and gazed intently at the muffled form of the Tatar.

Не доведут тебя бабы к добру! - Сказавши это, он оперся головою на локоть и стал пристально рассматривать закутанную в покрывало татарку.

Andrii stood there, more dead than alive, not daring to look in his father's face.

Андрий стоял ни жив ни мертв, не имея духа взглянуть в лицо отцу.

When he did raise his eyes and glance at him, old Bulba was asleep, with his head still resting in the palm of his hand.

И потом, когда поднял глаза и посмотрел на него, увидел, что уже старый Бульба спал, положив голову на ладонь.

Andrii crossed himself.

Он перекрестился.

Fear fled from his heart even more rapidly than it had assailed it.

Вдруг отхлынул от сердца испуг еще скорее, чем прихлынул.

When he turned to look at the Tatar woman, she stood before him, muffled in her mantle, like a dark granite statue, and the gleam of the distant dawn lighted up only her eyes, dull as those of a corpse.

Когда же поворотился он, чтобы взглянуть на татарку, она стояла пред ним, подобно темной гранитной статуе, вся закутанная в покрывало, и отблеск отдаленного зарева, вспыхнув, озарил только одни ее очи, помутившиеся, как у мертвеца.

He plucked her by the sleeve, and both went on together, glancing back continually. At length they descended the slope of a small ravine, almost a hole, along the bottom of which a brook flowed lazily, overgrown with sedge, and strewed with mossy boulders.

Он дернул за рукав ее, и оба пошли вместе, беспрестанно оглядываясь назад, и наконец опустились отлогостью в низменную лощину -почти яр, называемый в некоторых местах балками, - по дну которой лениво пресмыкался проток, поросший осокой и усеянный кочками.

Descending into this ravine, they were completely concealed from the view of all the plain occupied by the Zaporovian camp.

Опустясь в сию лощину, они скрылись совершенно из виду всего поля, занятого запорожским табором.

At least Andrii, glancing back, saw that the steep slope rose behind him higher than a man.

По крайней мере, когда Андрий оглянулся, то увидел, что позади его крутою стеной, более чем в рост человека, вознеслась покатость.

On its summit appeared a few blades of steppe-grass; and behind them, in the sky, hung the moon, like a golden sickle.

На вершине ее покачивалось несколько стебельков полевого былья, и над ними поднималась в небе луна в виде косвенно обращенного серпа из яркого червонного золота.

The breeze rising on the steppe warned them that the dawn was not far off.

Сорвавшийся со степи ветерок давал знать, что уже немного оставалось времени до рассвета.

But nowhere was the crow of the cock heard. Neither in the city nor in the devastated neighbourhood had there been a cock for a long time past.

Но нигде не слышно было отдаленного петушьего крика: ни в городе, ни в разоренных окрестностях не оставалось давно ни одного петуха.

They crossed the brook on a small plank, beyond which rose the opposite bank, which appeared higher than the one behind them and rose steeply.

По небольшому бревну перебрались они через проток, за которым возносился противоположный берег, казавшийся выше бывшего у них назади и выступавший совершенным обрывом.

It seemed as though this were the strong point of the citadel upon which the besieged could rely; at all events, the earthen wall was lower there, and no garrison appeared behind it.

Казалось, в этом месте был крепкий и надежный сам собою пункт городской крепости; по крайней мере, земляной вал был тут ниже и не выглядывал из-за него гарнизон.

But farther on rose the thick monastery walls.

Но зато подальше подымалась толстая монастырская стена.

The steep bank was overgrown with steppe-grass, and in the narrow ravine between it and the brook grew tall reeds almost as high as a man.

Обрывистый берег весь оброс бурьяном, и по небольшой лощине между им и протоком рос высокий тростник; почти в вышину человека.

At the summit of the bank were the remains of a wattled fence, which had formerly surrounded some garden, and in front of it were visible the wide leaves of the burdock, from among which rose blackthorn, and sunflowers lifting their heads high above all the rest.

На вершине обрыва видны были остатки плетня, отличавшие когда-то бывший огород. Перед ним - широкие листы лопуха; из-за него торчала лебеда, дикий колючий бодяк и подсолнечник, подымавший выше всех их свою голову.

Here the Tatar flung off her slippers and went barefoot, gathering her clothes up carefully, for the spot was marshy and full of water.

Здесь татарка скинула с себя черевики и пошла босиком, подобрав осторожно свое платье, потому что место было топко и наполнено водою.

Forcing their way among the reeds, they stopped before a ruined outwork.

Пробираясь меж тростником, остановились они перед наваленным хворостом и фашинником.

Skirting this outwork, they found a sort of earthen arch-an opening not much larger than the opening of an oven.

Отклонив хворост, нашли они род земляного свода - отверстие, мало чем большее отверстия, бывающего в хлебной печи.

The Tatar woman bent her head and went first. Andrii followed, bending low as he could, in order to pass with his sacks; and both soon found themselves in total darkness.

Татарка, наклонив голову, вошла первая; вслед за нею Андрий, нагнувшись сколько можно ниже, чтобы можно было пробраться с своими мешками, и скоро очутились оба в совершенной темноте.

CHAPTER VI

VI

Andrii could hardly move in the dark and narrow earthen burrow, as he followed the Tatar, dragging after him his sacks of bread.

Андрий едва двигался в темном и узком земляном коридоре, следуя за татаркой и таща на себе мешки хлеба.

"It will soon be light," said his guide: "we are approaching the spot where I placed a light."

- Скоро нам будет видно, - сказала проводница, -мы подходим к месту, где поставила я светильник.

And in fact the dark earthen walls began to be gradually lit up.

И точно, темные земляные стены начали понемногу озаряться.

They reached a widening in the passage where, it seemed, there had once been a chapel; at least, there was a small table against the wall, like an altar, and above, the faded, almost entirely obliterated picture of a Catholic Madonna.

Они достигли небольшой площадки, где, казалось, была часовня; по крайней мере, к стене был приставлен узенький столик в виде алтарного престола, и над ним виден был почти совершенно изгладившийся, полинявший образ католической мадонны.

A small silver lamp hanging before it barely illumined it.

Небольшая серебряная лампадка, перед ним висевшая, чуть-чуть озаряла его.

The Tatar stooped and picked up from the ground a copper candlestick which she had left there, a candlestick with a tall, slender stem, and snuffers, pin, and extinguisher hanging about it on chains.

Татарка наклонилась и подняла с земли оставленный медный светильник на тонкой высокой ножке, с висевшими вокруг ее на цепочках щипцами, шпилькой для поправления огня и гасильником.

She lighted it at the silver lamp.

Взявши его, она зажгла его огнем от лампады.

The light grew stronger; and as they went on, now illumined by it, and again enveloped in pitchy shadow, they suggested a picture by Gerard Dow.

Свет усилился, и они, идя вместе, то освещаясь сильно огнем, то набрасываясь темною, как уголь, тенью, напоминали собою картины Жерардо della notte .

The warrior's fresh, handsome countenance, overflowing with health and youth, presented a strong contrast to the pale, emaciated face of his companion.

Свежее, кипящее здоровьем и юностью, прекрасное лицо рыцаря представляло сильную противоположность с изнуренным и бледным лицом его спутницы.

The passage grew a little higher, so that Andrii could hold himself erect.

Проход стал несколько шире, так что Андрию можно было пораспрямиться.

He gazed with curiosity at the earthen walls.

Он с любопытством рассматривал сии земляные стены, напомнившие ему киевские пещеры.

Here and there, as in the catacombs at Kief, were niches in the walls; and in some places coffins were standing. Sometimes they came across human bones which had become softened with the dampness and were crumbling into dust.

Так же как и в пещерах киевских, тут видны были углубления в стенах и стояли кое-где гробы; местами даже попадались просто человеческие кости, от сырости сделавшиеся мягкими и рассыпавшиеся в муку.

It was evident that pious folk had taken refuge here from the storms, sorrows, and seductions of the world.

Видно, и здесь также были святые люди и укрывались также от мирских бурь, горя и обольщений.

It was extremely damp in some places; indeed there was water under their feet at intervals.

Сырость местами была очень сильна: под ногами их иногда была совершенная вода.

Andrii was forced to halt frequently to allow his companion to rest, for her fatigue kept increasing.

Андрий должен был часто останавливаться, чтобы дать отдохнуть своей спутнице, которой усталость возобновлялась беспрестанно.

The small piece of bread she had swallowed only caused a pain in her stomach, of late unused to food; and she often stood motionless for minutes together in one spot.

Небольшой кусок хлеба, проглоченный ею, произвел только боль в желудке, отвыкшем от пищи, и она оставалась часто без движения по нескольку минут на одном месте.

At length a small iron door appeared before them.

Наконец перед ними показалась маленькая железная дверь.

"Glory be to God, we have arrived!" said the Tatar in a faint voice, and tried to lift her hand to knock, but had no strength to do so.

"Ну, слава богу, мы пришли", - сказала слабым голосом татарка, приподняла руку, чтобы постучать, - и не имела сил.

Andrii knocked hard at the door in her stead. There was an echo as though a large space lay beyond the door; then the echo changed as if resounding through lofty arches.

Андрий ударил вместо нее сильно в дверь; раздался гул, показавший, что за дверью был большой простор. Гул этот изменялся, встретив, как казалось, высокие своды.

In a couple of minutes, keys rattled, and steps were heard descending some stairs.

Через минуты две загремели ключи, и кто-то, казалось, сходил по лестнице.

At length the door opened, and a monk, standing on the narrow stairs with the key and a light in his hands, admitted them.

Наконец дверь отперлась; их встретил монах, стоявший на узенькой лестнице, с ключами и свечой в руках.

Andrii involuntarily halted at the sight of a Catholic monk-one of those who had aroused such hate and disdain among the Cossacks that they treated them even more inhumanly than they treated the Jews.

Андрий невольно остановился при виде католического монаха, возбуждавшего такое ненавистное презрение в козаках, поступавших с ними бесчеловечней, чем с жидами.

The monk, on his part, started back on perceiving a Zaporovian Cossack, but a whisper from the Tatar reassured him.

Монах тоже несколько отступил назад, увидев запорожского казака, но слово, невнятно произнесенное татаркою, его успокоило.

He lighted them in, fastened the door behind them, and led them up the stairs. They found themselves beneath the dark and lofty arches of the monastery church.

Он посветил им, запер за ними дверь, ввел их по лестнице вверх, и они очутились под высокими темными сводами монастырской церкви.

Before one of the altars, adorned with tall candlesticks and candles, knelt a priest praying quietly.

У одного из алтарей, уставленного высокими подсвечниками и свечами, стоял на коленях священник и тихо молился.

Near him on each side knelt two young choristers in lilac cassocks and white lace stoles, with censers in their hands.

Около него с обеих сторон стояли также на коленях два молодые клирошанина в лиловых мантиях с белыми кружевными шемизетками сверх их и с кадилами в руках.

He prayed for the performance of a miracle, that the city might be saved; that their souls might be strengthened; that patience might be given them; that doubt and timid, weak-spirited mourning over earthly misfortunes might be banished.

Он молился о ниспослании чуда: о спасении города, о подкреплении падающего духа, о ниспослании терпения, об удалении искусителя, нашептывающего ропот и малодушный, робкий плач на земные несчастия.

A few women, resembling shadows, knelt supporting themselves against the backs of the chairs and dark wooden benches before them, and laying their exhausted heads upon them. A few men stood sadly, leaning against the columns upon which the wide arches rested.

Несколько женщин, похожих на привидения, стояли на коленях, опершись и совершенно положив изнеможенные головы на спинки стоявших перед ними стульев и темных деревянных лавок; несколько мужчин, прислонясь у колонн и пилястр, на которых возлегали боковые своды, печально стояли тоже на коленях.

The stained-glass window above the altar suddenly glowed with the rosy light of dawn; and from it, on the floor, fell circles of blue, yellow, and other colours, illuminating the dim church.

Окно с цветными стеклами, бывшее над алтарем, озарилося розовым румянцем утра, и упали от него на пол голубые, желтые и других цветов кружки света, осветившие внезапно темную церковь.

The whole altar was lighted up; the smoke from the censers hung a cloudy rainbow in the air.

Весь алтарь в своем далеком углублении показался вдруг в сиянии; кадильный дым остановился в воздухе радужно освещенным облаком.

Andrii gazed from his dark corner, not without surprise, at the wonders worked by the light.

Андрий не без изумления глядел из своего темного угла на чудо, произведенное светом.

At that moment the magnificent swell of the organ filled the whole church.

В это время величественный рев органа наполнил вдруг всю церковь.

It grew deeper and deeper, expanded, swelled into heavy bursts of thunder; and then all at once, turning into heavenly music, its ringing tones floated high among the arches, like clear maiden voices, and again descended into a deep roar and thunder, and then ceased.

Он становился гуще и гуще, разрастался, перешел в тяжелые рокоты грома и потом вдруг, обратившись в небесную музыку, донесся высоко под сводами своими поющими звуками, напоминавшими тонкие девичьи голоса, и потом опять обратился он в густой рев и гром и затих.

The thunderous pulsations echoed long and tremulously among the arches; and Andrii, with half-open mouth, admired the wondrous music.

И долго еще громовые рокоты носились, дрожа, под сводами, и дивился Андрий с полуоткрытым ртом величественной музыке.

Then he felt some one plucking the shirt of his caftan.

В это время, почувствовал он, кто-то дернул его за полу кафтана.

"It is time," said the Tatar.

"Пора!" - сказала татарка.

They traversed the church unperceived, and emerged upon the square in front.

Они перешли через церковь, не замеченные никем, и вышли потом на площадь, бывшую перед нею.

Dawn had long flushed the heavens; all announced sunrise.

Заря уже давно румянилась на небе: все возвещало восхождение солнца.

The square was empty: in the middle of it still stood wooden pillars, showing that, perhaps only a week before, there had been a market here stocked with provisions.

Площадь, имевшая квадратную фигуру, была совершенно пуста; посредине ее оставались еще деревянные столики, показывавшие, что здесь был еще неделю, может быть, только назад рынок съестных припасов.

The streets, which were unpaved, were simply a mass of dried mud.

Улица, которых тогда не мостили, была просто засохшая груда грязи.

The square was surrounded by small, one-storied stone or mud houses, in the walls of which were visible wooden stakes and posts obliquely crossed by carved wooden beams, as was the manner of building in those days. Specimens of it can still be seen in some parts of Lithuania and Poland.

Площадь обступали кругом небольшие каменные и глиняные, в один этаж, домы с видными в стенах деревянными сваями и столбами во всю их высоту, косвенно перекрещенные деревянными же брусьями, как вообще строили домы тогдашние обыватели, что можно видеть и поныне еще в некоторых местах Литвы и Польши.

They were all covered with enormously high roofs, with a multitude of windows and air-holes.

Все они были покрыты непомерно высокими крышами со множеством слуховых окон и отдушин.

On one side, close to the church, rose a building quite detached from and taller than the rest, probably the town-hall or some official structure.

На одной стороне, почти близ церкви, выше других возносилось совершенно отличное от прочих здание, вероятно, городовой магистрат или какое-нибудь правительственное место.

It was two stories high, and above it, on two arches, rose a belvedere where a watchman stood; a huge clock-face was let into the roof.

Оно было в два этажа, и над ним вверху надстроен был в две арки бельведер, где стоял часовой; большой часовой циферблат вделан был в крышу.

The square seemed deserted, but Andrii thought he heard a feeble groan.

Площадь казалась мертвою, но Андрию почудилось какое-то слабое стенание.

Looking about him, he perceived, on the farther side, a group of two or three men lying motionless upon the ground.

Рассматривая, он заметил на другой стороне ее группу из двух-трех человек, лежавших почти без всякого движения на земле.

He fixed his eyes more intently on them, to see whether they were asleep or dead; and, at the same moment, stumbled over something lying at his feet.

Он вперил глаза внимательней, чтобы рассмотреть, заснувшие ли это были или умершие, и в это время наткнулся на что-то лежавшее у ног его.

It was the dead body of a woman, a Jewess apparently.

Это было мертвое тело женщины, по-видимому, жидовки.

She appeared to be young, though it was scarcely discernible in her distorted and emaciated features.

Казалось, она была еще молода, хотя в искаженных, изможденных чертах ее нельзя было того видеть.

Upon her head was a red silk kerchief; two rows of pearls or pearl beads adorned the beads of her head-dress, from beneath which two long curls hung down upon her shrivelled neck, with its tightly drawn veins.

На голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда украшали ее наушники; две-три длинные, все в завитках, кудри выпадали из-под них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами.

Beside her lay a child, grasping convulsively at her shrunken breast, and squeezing it with involuntary ferocity at finding no milk there. He neither wept nor screamed, and only his gently rising and falling body would have led one to guess that he was not dead, or at least on the point of breathing his last.

Возле нее лежал ребенок, судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее своими пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только готовился испустить последнее дыханье.

They turned into a street, and were suddenly stopped by a madman, who, catching sight of Andrii's precious burden, sprang upon him like a tiger, and clutched him, yelling,

Они поворотили в улицы и были остановлены вдруг каким-то беснующимся, который, увидев у Андрия драгоценную ношу, кинулся на него, как тигр, вцепился в него, крича:

"Bread!"

"Хлеба!"

But his strength was not equal to his madness. Andrii repulsed him and he fell to the ground.

Но сил не было у него, равных бешенству; Андрий оттолкул его: он полетел на землю.

Moved with pity, the young Cossack flung him a loaf, which he seized like a mad dog, gnawing and biting it; but nevertheless he shortly expired in horrible suffering, there in the street, from the effect of long abstinence.

Движимый состраданием, он швырнул ему один хлеб, на который тот бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его и тут же, на улице, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу.

The ghastly victims of hunger startled them at every step.

Почти на каждом шагу поражали их страшные жертвы голода.

Many, apparently unable to endure their torments in their houses, seemed to run into the streets to see whether some nourishing power might not possibly descend from the air.

Казалось, как будто, не вынося мучений в домах, многие нарочно выбежали на улицу: не ниспошлется ли в воздухе чего-нибудь, питающего силы.

At the gate of one house sat an old woman, and it was impossible to say whether she was asleep or dead, or only unconscious; at all events, she no longer saw or heard anything, and sat immovable in one spot, her head drooping on her breast.

У ворот одного дома сидела старуха, и нельзя сказать, заснула ли она, умерла или просто позабылась: по крайней мере, она уже не слыхала и не видела ничего и, опустив голову на грудь, сидела недвижимо на одном и том же месте.

From the roof of another house hung a worn and wasted body in a rope noose.

С крыши другого дома висело вниз на веревочной петле вытянувшееся, иссохшее тело.

The poor fellow could not endure the tortures of hunger to the last, and had preferred to hasten his end by a voluntary death.

Бедняк не мог вынести до конца страданий голода и захотел лучше произвольным самоубийством ускорить конец свой.

At the sight of such terrible proofs of famine, Andrii could not refrain from saying to the Tatar,

При виде сих поражающих свидетельств голода Андрий не вытерпел не спросить татарку:

"Is there really nothing with which they can prolong life?

- Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем пробавить жизнь?

If a man is driven to extremities, he must feed on what he has hitherto despised; he can sustain himself with creatures which are forbidden by the law. Anything can be eaten under such circumstances."

Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, которые запрещены законом, все может тогда пойти в снедь.

"They have eaten everything," said the Tatar, "all the animals.

- Все переели, - сказала татарка, - всю скотину.

Not a horse, nor a dog, nor even a mouse is to be found in the whole city.

Ни коня, ни собаки, ни даже мыши не найдешь во всем городе.

We never had any store of provisions in the town: they were all brought from the villages."

У нас в городе никогда не водилось никаких запасов, все привозилось из деревень.

"But how can you, while dying such a fearful death, still dream of defending the city?"

- Но как же вы, умирая такою лютою смертью, все еще думаете оборонить город?

"Possibly the Waiwode might have surrendered; but yesterday morning the commander of the troops at Buzhana sent a hawk into the city with a note saying that it was not to be given up; that he was coming to its rescue with his forces, and was only waiting for another leader, that they might march together.

- Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера утром полковник, который в Буджаках, пустил в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города; что он идет на выручку с полком, да ожидает только другого полковника, чтоб идти обоим вместе.

And now they are expected every moment. But we have reached the house."

И теперь всякую минуту ждут их... Но вот мы пришли к дому.

Andrii had already noticed from a distance this house, unlike the others, and built apparently by some Italian architect.

Андрий уже издали видел дом, непохожий на другие и, как казалось, строенный каким-нибудь архитектором итальянским.

It was constructed of thin red bricks, and had two stories.

Он был сложен из красивых тонких кирпичей в два этажа.

The windows of the lower story were sheltered under lofty, projecting granite cornices. The upper story consisted entirely of small arches, forming a gallery; between the arches were iron gratings enriched with escutcheons; whilst upon the gables of the house more coats-of-arms were displayed.

Окна нижнего этажа были заключены в высоко выдавшиеся гранитные карнизы; верхний этаж состоял весь из небольших арок, образовавших галерею; между ними видны были решетки с гербами. На углах дома тоже были гербы.

The broad external staircase, of tinted bricks, abutted on the square.

Наружная широкая лестница из крашеных кирпичей выходила на самую площадь.

At the foot of it sat guards, who with one hand held their halberds upright, and with the other supported their drooping heads, and in this attitude more resembled apparitions than living beings.

Внизу лестницы сидело по одному часовому, которые картинно и симметрически держались одной рукой за стоявшие около них алебарды, а другою подпирали наклоненные свои головы, и, казалось, таким образом, более походили на изваяния, чем на живые существа.

They neither slept nor dreamed, but seemed quite insensible to everything; they even paid no attention to who went up the stairs.

Они не спали и не дремали, но, казалось, были нечувствительны ко всему: они не обратили даже внимания на то, кто всходил по лестнице.

At the head of the stairs, they found a richly-dressed warrior, armed cap-a-pie, and holding a breviary in his hand.

На верху лестницы они нашли богато убранного, всего с ног до головы вооруженного воина, державшего в руке молитвенник.

He turned his dim eyes upon them; but the Tatar spoke a word to him, and he dropped them again upon the open pages of his breviary.

Он было возвел на них истомленные очи, но татарка сказала ему одно слово, и он опустил их вновь в открытые страницы своего молитвенника.

They entered the first chamber, a large one, serving either as a reception-room, or simply as an ante-room; it was filled with soldiers, servants, secretaries, huntsmen, cup-bearers, and the other servitors indispensable to the support of a Polish magnate's estate, all seated along the walls.

Они вступили в первую комнату, довольно просторную, служившую приемною или просто переднею. Она была наполнена вся сидевшими в разных положениях у стен солдатами, слугами, псарями, виночерпиями и прочей дворней, необходимою для показания сана польского вельможи как военного, так и владельца собственных поместьев.

The reek of extinguished candles was perceptible; and two were still burning in two huge candlesticks, nearly as tall as a man, standing in the middle of the room, although morning had long since peeped through the wide grated window.

Слышен был чад погаснувшей свечи. Две другие еще горели в двух огромных, почти в рост человека, подсвечниках, стоявших посередине, несмотря на то что уже давно в решетчатое широкое окно глядело утро.

Andrii wanted to go straight on to the large oaken door adorned with a coat-of-arms and a profusion of carved ornaments, but the Tatar pulled his sleeve and pointed to a small door in the side wall.

Андрий уже было хотел идти прямо в широкую дубовую дверь, украшенную гербом и множеством резных украшений, но татарка дернула его за рукав и указала маленькую дверь в боковой стене.

Through this they gained a corridor, and then a room, which he began to examine attentively.

Этою вышли они в коридор и потом в комнату, которую он начал внимательно рассматривать.

The light which filtered through a crack in the shutter fell upon several objects-a crimson curtain, a gilded cornice, and a painting on the wall.

Свет, проходивший сквозь щель ставня, тронул кое-что: малиновый занавес, позолоченный карниз и живопись на стене.

Here the Tatar motioned to Andrii to wait, and opened the door into another room from which flashed the light of a fire.

Здесь татарка указала Андрию остаться, отворила дверь в другую комнату, из которой блеснул свет огня.

He heard a whispering, and a soft voice which made him quiver all over.

Он услышал шепот и тихий голос, от которого все потряслось у него.

Through the open door he saw flit rapidly past a tall female figure, with a long thick braid of hair falling over her uplifted hands.

Он видел сквозь растворившуюся дверь, как мелькнула быстро стройная женская фигура с длинною роскошною косою, упадавшею на поднятую кверху руку.

The Tatar returned and told him to go in.

Татарка возвратилась и сказала, чтобы он взошел.

He could never understand how he entered and how the door was shut behind him.

Он не помнил, как взошел и как затворилась за ним дверь.

Two candles burned in the room and a lamp glowed before the images: beneath the lamp stood a tall table with steps to kneel upon during prayer, after the Catholic fashion.

В комнате горели две свечи; лампада теплилась перед образом; под ним стоял высокий столик, по обычаю католическому, со ступеньками для преклонения коленей во время молитвы.

But his eye did not seek this.

Но не того искали глаза его.

He turned to the other side and perceived a woman, who appeared to have been frozen or turned to stone in the midst of some quick movement.

Он повернулся в другую сторону и увидел женщину, казалось, застывшую и окаменевшую в каком-то быстром движении.

It seemed as though her whole body had sought to spring towards him, and had suddenly paused.

Казалось, как будто вся фигура ее хотела броситься к нему и вдруг остановилась.

And he stood in like manner amazed before her.

И он остался также изумленным пред нею.

Not thus had he pictured to himself that he should find her. This was not the same being he had formerly known; nothing about her resembled her former self; but she was twice as beautiful, twice as enchanting, now than she had been then.

Не такою воображал он ее видеть: это была не она, не та, которую он знал прежде; ничего не было в ней похожего на ту, но вдвое прекраснее и чудеснее была она теперь, чем прежде.

Then there had been something unfinished, incomplete, about her; now here was a production to which the artist had given the finishing stroke of his brush.

Тогда было в ней что-то неоконченное, недовершенное, теперь это было произведение, которому художник дал последний удар кисти.

That was a charming, giddy girl; this was a woman in the full development of her charms.

Та была прелестная, ветреная девушка; эта была красавица - женщина во всей развившейся красе своей.

As she raised her eyes, they were full of feeling, not of mere hints of feeling.

Полное чувство выражалося в ее поднятых глазах, не отрывки, не намеки на чувство, но все чувство.

The tears were not yet dry in them, and framed them in a shining dew which penetrated the very soul.

Еще слезы не успели в них высохнуть и облекли их блистающею влагою, проходившею душу.

Her bosom, neck, and arms were moulded in the proportions which mark fully developed loveliness. Her hair, which had in former days waved in light ringlets about her face, had become a heavy, luxuriant mass, a part of which was caught up, while part fell in long, slender curls upon her arms and breast.

Грудь, шея и плечи заключились в те прекрасные границы, которые назначены вполне развившейся красоте; волосы, которые прежде разносились легкими кудрями по лицу ее, теперь обратились в густую роскошную косу, часть которой была подобрана, а часть разбросалась по всей длине руки и тонкими, длинными, прекрасно согнутыми волосами упадала на грудь.

It seemed as though her every feature had changed.

Казалось, все до одной изменились черты ее.

In vain did he seek to discover in them a single one of those which were engraved in his memory-a single one.

Напрасно силился он в них отыскать хотя одну из тех, которые носились в его памяти, - ни одной!

Even her great pallor did not lessen her wonderful beauty; on the contrary, it conferred upon it an irresistible, inexpressible charm.

Как ни велика была ее бледность, но она не помрачила чудесной красы ее; напротив, казалось, как будто придала ей что-то стремительное, неотразимо победоносное.

Andrii felt in his heart a noble timidity, and stood motionless before her.

И ощутил Андрий в своей душе благоговейную боязнь и стал неподвижен перед нею.

She, too, seemed surprised at the appearance of the Cossack, as he stood before her in all the beauty and might of his young manhood, and in the very immovability of his limbs personified the utmost freedom of movement. His eyes beamed with clear decision; his velvet brows curved in a bold arch; his sunburnt cheeks glowed with all the ardour of youthful fire; and his downy black moustache shone like silk.

Она, казалось, также была поражена видом козака, представшего во всей красе и силе юношеского мужества, который, казалось, и в самой неподвижности своих членов уже обличал развязную вольность движений; ясною твердостью сверкал глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блистали всею яркостью девственного огня, и как шелк, лоснился молодой черный ус.

"No, I have no power to thank you, noble sir," she said, her silvery voice all in a tremble. "God alone can reward you, not I, a weak woman."

- Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, - сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. - Один бог может возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине...

She dropped her eyes, her lids fell over them in beautiful, snowy semicircles, guarded by lashes long as arrows; her wondrous face bowed forward, and a delicate flush overspread it from within.

Она потупила свои очи; прекрасными снежными полукружьями надвинулись на них веки, окраенные длинными, как стрелы, ресницами. Наклонилося все чудесное лицо ее, и тонкий румянец оттенил его снизу.

Andrii knew not what to say; he wanted to say everything. He had in his mind to say it all ardently as it glowed in his heart-and could not.

Ничего не умел сказать на это Андрий. Он хотел бы выговорить все, что ни есть на душе, -выговорить его так же горячо, как оно было на душе, - и не мог.

He felt something confining his mouth; voice and words were lacking; he felt that it was not for him, bred in the seminary and in the tumult of a roaming life, to reply fitly to such language, and was angry with his Cossack nature.

Почувствовал он что-то заградившее ему уста: звук отнялся у слова; почувствовал он, что не ему, воспитанному в бурсе и в бранной кочевой жизни, отвечать на такие речи, и вознегодовал на свою козацкую натуру.

At that moment the Tatar entered the room.

В это время вошла в комнату татарка.

She had cut up the bread which the warrior had brought into small pieces on a golden plate, which she placed before her mistress.

Она уже успела нарезать ломтями принесенный рыцарем хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед своею панною.

The lady glanced at her, at the bread, at her again, and then turned her eyes towards Andrii. There was a great deal in those eyes.

Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела очи на Андрия - и много было в очах тех.

That gentle glance, expressive of her weakness and her inability to give words to the feeling which overpowered her, was far more comprehensible to Andrii than any words.

Сей умиленный взор, выказавший изнеможенье и бессилье выразить обнявшие ее чувства, был более доступен Андрию, чем все речи.

His heart suddenly grew light within him, all seemed made smooth.

Его душе вдруг стало легко; казалось, все развязалось у него.

The mental emotions and the feelings which up to that moment he had restrained with a heavy curb, as it were, now felt themselves released, at liberty, and anxious to pour themselves out in a resistless torrent of words. Suddenly the lady turned to the Tatar, and said anxiously,

Душевные движенья и чувства, которые дотоле как будто кто-то удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали себя освобожденными, на воле и уже хотели излиться в неукротимые потоки слов, как вдруг красавица, оборотясь к татарке, беспокойно спросила:

"But my mother? you took her some?"

- А мать? Ты отнесла ей?

"She is asleep."

- Она спит.

"And my father?"

- А отцу?

"I carried him some; he said that he would come to thank the young lord in person."

- Отнесла. Он сказал, что придет сам благодарить рыцаря.

She took the bread and raised it to her mouth.

Она взяла хлеб и поднесла его ко рту.

With inexpressible delight Andrii watched her break it with her shining fingers and eat it; but all at once he recalled the man mad with hunger, who had expired before his eyes on swallowing a morsel of bread.

С неизъяснимым наслаждением глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг вспомнил о бесновавшемся от голода, который испустил дух в глазах его, проглотивши кусок хлеба.

He turned pale and, seizing her hand, cried,

Он побледнел и, схватив ее за руку, закричал:

"Enough! eat no more! you have not eaten for so long that too much bread will be poison to you now."

- Довольно! не ешь больше! Ты так долго не ела, тебе хлеб будет теперь ядовит,

And she at once dropped her hand, laid her bread upon the plate, and gazed into his eyes like a submissive child.

И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и, как покорный ребенок, смотрела ему в очи.

And if any words could express-But neither chisel, nor brush, nor mighty speech is capable of expressing what is sometimes seen in glances of maidens, nor the tender feeling which takes possession of him who receives such maiden glances.

И пусть бы выразило чье-нибудь слово... но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того, что видится иной раз во взорах девы, ниже' того умиленного чувства, которым объемлется глядящий в такие взоры девы.

"My queen!" exclaimed Andrii, his heart and soul filled with emotion, "what do you need? what do you wish? command me!

- Царица! - вскрикнул Андрий, полный и сердечных, и душевных, и всяких избытков. - Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне!

Impose on me the most impossible task in all the world: I fly to fulfil it!

Задай мне службу самую невозможную, какая только есть на свете, - я побегу исполнять ее!

Tell me to do that which it is beyond the power of man to do: I will fulfil it if I destroy myself.

Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек, - я сделаю, я погублю себя.

I will ruin myself. And I swear by the holy cross that ruin for your sake is as sweet-but no, it is impossible to say how sweet!

Погублю, погублю! и погубить себя для тебя, клянусь святым крестом, мне так сладко... но не в силах сказать того!

I have three farms; half my father's droves of horses are mine; all that my mother brought my father, and which she still conceals from him-all this is mine!

У меня три хутора, половина табунов отцовских -мои, все, что принесла отцу мать моя, что даже от него скрывает она, - все мое.

Not one of the Cossacks owns such weapons as I; for the pommel of my sword alone they would give their best drove of horses and three thousand sheep.

Такого ни у кого нет теперь у козаков наших оружия, как у меня: за одну рукоять моей сабли дают мне лучший табун и три тысячи овец.

And I renounce all this, I discard it, I throw it aside, I will burn and drown it, if you will but say the word, or even move your delicate black brows!

И от всего этого откажусь, кину, брошу, сожгу, затоплю, если только ты вымолвишь одно слово или хотя только шевельнешь своею тонкою черною бровью!

But I know that I am talking madly and wide of the mark; that all this is not fitting here; that it is not for me, who have passed my life in the seminary and among the Zaporozhtzi, to speak as they speak where kings, princes, and all the best of noble knighthood have been.

Но знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда, что не мне, проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так, как в обычае говорить там, где бывают короли, князья и все что ни есть лучшего в вельможном рыцарстве.

I can see that you are a different being from the rest of us, and far above all other boyars' wives and maiden daughters."

Вижу, что ты иное творенье бога, нежели все мы, и далеки пред тобою все другие боярские жены и дочери-девы. Мы не годимся быть твоими рабами, только небесные ангелы могут служить тебе.

With growing amazement the maiden listened, losing no single word, to the frank, sincere language in which, as in a mirror, the young, strong spirit reflected itself.

С возрастающим изумлением, вся превратившись в слух, не проронив ни одного слова, слушала дева открытую сердечную речь, в которой, как в зеркале, отражалась молодая, полная сил душа.

Each simple word of this speech, uttered in a voice which penetrated straight to the depths of her heart, was clothed in power.

И каждое простое слово сей речи, выговоренное голосом, летевшим прямо с сердечного дна, было облечено в силу.

She advanced her beautiful face, pushed back her troublesome hair, opened her mouth, and gazed long, with parted lips.

И выдалось вперед все прекрасное лицо ее, отбросила она далеко назад досадные волосы, открыла уста и долго глядела с открытыми устами.

Then she tried to say something and suddenly stopped, remembering that the warrior was known by a different name; that his father, brothers, country, lay beyond, grim avengers; that the Zaporozhtzi besieging the city were terrible, and that the cruel death awaited all who were within its walls, and her eyes suddenly filled with tears. She seized a silk embroidered handkerchief and threw it over her face. In a moment it was all wet; and she sat for some time with her beautiful head thrown back, and her snowy teeth set on her lovely under-lip, as though she suddenly felt the sting of a poisonous serpent, without removing the handkerchief from her face, lest he should see her shaken with grief.

Потом хотела что-то сказать и вдруг остановилась и вспомнила, что другим назначеньем ведется рыцарь, что отец, братья и вся отчизна его стоят позади его суровыми мстителями, что страшны облегшие город запорожцы, что лютой смерти обречены все они с своим городом... И глаза ее вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками, набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго сидела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами свою прекрасную нижнюю губу, - как бы внезапно почувствовав какое укушение ядовитого гада, - и не снимая с лица платка, чтобы он не видел ее сокрушительной грусти.

"Speak but one word to me," said Andrii, and he took her satin-skinned hand.

- Скажи мне одно слово! - сказал Андрий и взял ее за атласную руку.

A sparkling fire coursed through his veins at the touch, and he pressed the hand lying motionless in his.

Сверкающий огонь пробежал по жилам его от сего прикосновенья, и жал он руку, лежавшую бесчувственно в руке его.

But she still kept silence, never taking the kerchief from her face, and remaining motionless.

Но она молчала, не отнимала платка от лица своего и оставалась неподвижна.

"Why are you so sad?

- Отчего же ты так печальна?

Tell me, why are you so sad?"

Скажи мне, отчего ты так печальна?

She cast away the handkerchief, pushed aside the long hair which fell over her eyes, and poured out her heart in sad speech, in a quiet voice, like the breeze which, rising on a beautiful evening, blows through the thick growth of reeds beside the stream. They rustle, murmur, and give forth delicately mournful sounds, and the traveller, pausing in inexplicable sadness, hears them, and heeds not the fading light, nor the gay songs of the peasants which float in the air as they return from their labours in meadow and stubble-field, nor the distant rumble of the passing waggon.

Бросила прочь она от себя платок, отдернула налезавшие на очи длинные волосы косы своей и вся разлилася в жалостных речах, выговаривая их тихим-тихим голосом, подобно когда ветер, поднявшись прекрасным вечером, пробежит вдруг по густой чаще приводного тростника: зашелестят, зазвучат и понесутся вдруг унывно-тонкие звуки, и ловит их с непонятной грустью остановившийся путник, не чуя ни погасающего вечера, ни несущихся веселых песен народа, бредущего от полевых работ и жнив, ни отдаленного тарахтанья где-то проезжающей телеги.

"Am not I worthy of eternal pity?

- Не достойна ли я вечных сожалений?

Is not the mother that bore me unhappy?

Не несчастна ли мать, родившая меня на свет?

Is it not a bitter lot which has befallen me?

Не горькая ли доля пришлась на часть мне?

Art not thou a cruel executioner, fate?

Не лютый ли ты палач мой, моя свирепая судьба?

Thou has brought all to my feet-the highest nobles in the land, the richest gentlemen, counts, foreign barons, all the flower of our knighthood.

Всех ты привела к ногам моим: лучших дворян изо всего шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов и все, что ни есть цвет нашего рыцарства.

All loved me, and any one of them would have counted my love the greatest boon.

Всем им было вольно любить меня, и за великое благо всякий из них почел бы любовь мою.

I had but to beckon, and the best of them, the handsomest, the first in beauty and birth would have become my husband.

Стоило мне только махнуть рукой, и любой из них, красивейший, прекраснейший лицом и породою, стал бы моим супругом.

And to none of them didst thou incline my heart, O bitter fate; but thou didst turn it against the noblest heroes of our land, and towards a stranger, towards our enemy.

И ни к одному из них не причаровала ты моего сердца, свирепая судьба моя; а причаровала мое сердце, мимо лучших витязей земли нашей, к чуждому, к врагу нашему.

O most holy mother of God! for what sin dost thou so pitilessly, mercilessly, persecute me?

За что же ты, пречистая божья матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо и беспощадно гонишь меня?

In abundance and superfluity of luxury my days were passed, the richest dishes and the sweetest wine were my food.

В изобилии и роскошном избытке всего текли дни мои; лучшие, дорогие блюда и сладкие вина были мне снедью.

And to what end was it all? What was it all for?

И на что все это было? к чему оно все было?

In order that I might at last die a death more cruel than that of the meanest beggar in the kingdom?

К тому ли, чтобы наконец умереть лютою смертью, какой не умирает последний нищий в королевстве?

And it was not enough that I should be condemned to so horrible a fate; not enough that before my own end I should behold my father and mother perish in intolerable torment, when I would have willingly given my own life twenty times over to save them; all this was not enough, but before my own death I must hear words of love such as I had never before dreamed of.

И мало того, что осуждена я на такую страшную участь; мало того, что перед концом своим должна видеть, как станут умирать в невыносимых муках отец и мать, для спасенья которых двадцать раз готова бы была отдать жизнь свою; мало всего этого: нужно, чтобы перед концом своим мне довелось увидать и услышать слова и любовь, какой не видала я.

It was necessary that he should break my heart with his words; that my bitter lot should be rendered still more bitter; that my young life should be made yet more sad; that my death should seem even more terrible; and that, dying, I should reproach thee still more, O cruel fate! and thee-forgive my sin-O holy mother of God!"

Нужно, чтобы он речами своими разодрал на части мое сердце, чтобы горькая моя участь была еще горше, чтобы еще жалче было мне моей молодой жизни, чтобы еще страшнее казалась мне смерть моя и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирепая судьба моя, и тебя -прости мое прегрешение, - святая божья матерь!

As she ceased in despair, her feelings were plainly expressed in her face. Every feature spoke of gnawing sorrow and, from the sadly bowed brow and downcast eyes to the tears trickling down and drying on her softly burning cheeks, seemed to say,

И когда затихла она, безнадежное, безнадежное чувство отразилось в лице ее; ноющею грустью заговорила всякая черта его, и все, от печально поникшего лба и опустившихся очей до слез, застывших и засохнувших по тихо пламеневшим щекам ее, - все, казалось, говорило:

"There is no happiness in this face."

"Нет счастья на лице сем!"

"Such a thing was never heard of since the world began. It cannot be," said Andrii, "that the best and most beautiful of women should suffer so bitter a fate, when she was born that all the best there is in the world should bow before her as before a saint.

- Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, -говорил Андрий, - чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть, когда она рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все, что ни есть лучшего на свете.

No, you will not die, you shall not die!

Нет, ты не умрешь! Не тебе умирать!

I swear by my birth and by all there is dear to me in the world that you shall not die.

Клянусь моим рождением и всем, что мне мило на свете, ты не умрешь!

But if it must be so; if nothing, neither strength, nor prayer, nor heroism, will avail to avert this cruel fate-then we will die together, and I will die first. I will die before you, at your beauteous knees, and even in death they shall not divide us."

Если же выйдет уже так и ничем - ни силой, ни молитвой, ни мужеством - нельзя будет отклонить горькой судьбы, то мы умрем вместе; и прежде я умру, умру перед тобой, у твоих прекрасных коленей, и разве уже мертвого меня разлучат с тобою.

"Deceive not yourself and me, noble sir," she said, gently shaking her beautiful head; "I know, and to my great sorrow I know but too well, that it is impossible for you to love me. I know what your duty is, and your faith. Your father calls you, your comrades, your country, and we are your enemies."

- Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, - говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, - знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы - враги тебе.

"And what are my father, my comrades, my country to me?" said Andrii, with a quick movement of his head, and straightening up his figure like a poplar beside the river.

- А что мне отец, товарищи и отчизна! - сказал Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь , стан свой. -Так если ж так, так вот что: нет у меня никого!

"Be that as it may, I have no one, no one!" he repeated, with that movement of the hand with which the Cossack expresses his determination to do some unheard-of deed, impossible to any other man. "Who says that the Ukraine is my country?

Никого, никого! - повторил он тем же голосом и сопроводив его тем движеньем руки, с каким упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное и невозможное для другого. - Кто сказал, что моя отчизна Украйна?

Who gave it to me for my country?

Кто дал мне ее в отчизны?

Our country is the one our soul longs for, the one which is dearest of all to us.

Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего.

My country is-you!

Отчизна моя - ты!

That is my native land, and I bear that country in my heart. I will bear it there all my life, and I will see whether any of the Cossacks can tear it thence.

Вот моя отчизна! И понесу я отчизну сию в сердце моем, понесу ее, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из козаков вырвет ее оттуда!

And I will give everything, barter everything, I will destroy myself, for that country!"

И все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!

Astounded, she gazed in his eyes for a space, like a beautiful statue, and then suddenly burst out sobbing; and with the wonderful feminine impetuosity which only grand-souled, uncalculating women, created for fine impulses of the heart, are capable of, threw herself upon his neck, encircling it with her wondrous snowy arms, and wept.

На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотрела она ему в очи и вдруг зарыдала, и с чудною женскою стремительностью, на какую бывает только способна одна безрасчетно великодушная женщина, созданная на прекрасное сердечное движение, кинулась она к нему на шею, обхватив его снегоподобными, чудными руками, и зарыдала.

At that moment indistinct shouts rang through the street, accompanied by the sound of trumpets and kettledrums; but he heard them not.

В это время раздались на улице неясные крики, сопровожденные трубным и литаврным звуком. Но он не слышал их.

He was only conscious of the beauteous mouth bathing him with its warm, sweet breath, of the tears streaming down his face, and of her long, unbound perfumed hair, veiling him completely in its dark and shining silk.

Он слышал только, как чудные уста обдавали его благовонной теплотой своего дыханья, как слезы ее текли ручьями к нему на лицо и спустившиеся все с головы пахучие ее волосы опутали его всего своим темным и блистающим шелком.

At that moment the Tatar ran in with a cry of joy.

В это время вбежала к ним с радостным криком татарка.

"Saved, saved!" she cried, beside herself. "Our troops have entered the city. They have brought corn, millet, flour, and Zaporozhtzi in chains!"

- Спасены, спасены! - кричала она, не помня себя. - Наши вошли в город, привезли хлеба, пшена, муки и связанных запорожцев.

But no one heard that "our troops" had arrived in the city, or what they had brought with them, or how they had bound the Zaporozhtzi.

Но не слышал никто из них, какие "наши" вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев.

Filled with feelings untasted as yet upon earth, Andrii kissed the sweet mouth which pressed his cheek, and the sweet mouth did not remain unresponsive.

Полный не на земле вкушаемых чувств, Андрий поцеловал в сии благовонные уста, прильнувшие к щеке его, и небезответны были благовонные уста.

In this union of kisses they experienced that which it is given to a man to feel but once on earth.

Они отозвались тем же, и в сем обоюднослиянном поцелуе ощутилось то, что один только раз в жизни дается чувствовать человеку.

And the Cossack was ruined.

И погиб козак!

He was lost to Cossack chivalry.

Пропал для всего козацкого рыцарства!

Never again will Zaporozhe, nor his father's house, nor the Church of God, behold him.

Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви божьей!

The Ukraine will never more see the bravest of the children who have undertaken to defend her.

Украйне не видать тоже храбрейшего из своих детей, взявшихся защищать ее.

Old Taras may tear the grey hair from his scalp-lock, and curse the day and hour in which such a son was born to dishonour him.

Вырвет старый Тарас седой клок волос из своей чуприны и проклянет и день и час, в который породил на позор себе такого сына.

CHAPTER VII

VII

Noise and movement were rife in the Zaporozhian camp.

Шум и движение происходили в запорожском таборе.

At first, no one could account for the relieving army having made its way into the city; but it afterwards appeared that the Pereyaslavsky kuren, encamped before the wide gate of the town, had been dead drunk. It was no wonder that half had been killed, and the other half bound, before they knew what it was all about.

Сначала никто не мог дать верного отчета, как случилось, что войска прошли в город. Потом уже оказалось, что весь Переяславский курень, расположившийся перед боковыми городскими воротами, был пьян мертвецки; стало быть, дивиться нечего, что половина была перебита, а другая перевязана прежде, чем все могли узнать, в чем дело.

Meantime the neighbouring kurens, aroused by the tumult, succeeded in grasping their weapons; but the relieving force had already passed through the gate, and its rear ranks fired upon the sleepy and only half-sober Zaporozhtzi who were pressing in disorder upon them, and kept them back.

Покамест ближние курени, разбуженные шумом, успели схватиться за оружие, войско уже уходило в ворота, и последние ряды отстреливались от устремившихся на них в беспорядке сонных и полупротрезвившихся запорожцев.

The Koschevoi ordered a general assembly; and when all stood in a ring and had removed their caps and became quiet, he said:

Кошевой дал приказ собраться всем, и когда все стали в круг и затихли, снявши шапки, он сказал:

"See what happened last night, brother gentles!

- Так вот что, панове-братове, случилось в эту ночь.

See what drunkenness has led to!

Вот до чего довел хмель!

See what shame the enemy has put upon us!

Вот какое поруганье оказал нам неприятель!

It is evident that, if your allowances are kindly doubled, then you are ready to stretch out at full length, and the enemies of Christ can not only take your very trousers off you, but sneeze in your faces without your hearing them!"

У вас, видно, уже такое заведение: коли позволишь удвоить порцию, так вы готовы так натянуться, что враг Христова воинства не только снимет с вас шаровары, но в самое лицо вам начихает, так вы того не услышите.

The Cossacks all stood with drooping heads, knowing that they were guilty; only Kukubenko, the hetman of the Nezamisky kuren, answered back.

Козаки все стояли понурив головы, зная вину; один только незамайковский куренной атаман Кукубенко отозвался.

"Stop, father!" said he; "although it is not lawful to make a retort when the Koschevoi speaks before the whole army, yet it is necessary to say that that was not the state of the case.

- Постой, батько! - сказал он. - Хоть оно и не в законе, чтобы сказать какое возражение, когда говорит кошевой перед лицом всего войска, да дело не так было, так нужно сказать.

You have not been quite just in your reprimand.

Ты не совсем справедливо попрекнул все христианское войско.

The Cossacks would have been guilty, and deserving of death, had they got drunk on the march, or when engaged on heavy toilsome labour during war; but we have been sitting here unoccupied, loitering in vain before the city.

Козаки были бы повинны и достойны смерти, если бы напились в походе, на войне, на трудной, тяжкой работе. Но мы сидели без дела, маячились попусту перед городом.

There was no fast or other Christian restraint; how then could it be otherwise than that a man should get drunk in idleness?

Ни поста, ни другого христианского воздержанья не было: как же может статься, чтобы на безделье не напился человек?

There is no sin in that.

Греха тут нет.

But we had better show them what it is to attack innocent people.

А мы вот лучше покажем им, что такое нападать на безвинных людей.

They first beat us well, and now we will beat them so that not half a dozen of them will ever see home again."

Прежде били добре, а уж теперь побьем так, что и пят не унесут домой.

The speech of the hetman of the kuren pleased the Cossacks.

Речь куренного атамана понравилась козакам.

They raised their drooping heads upright and many nodded approvingly, muttering,

Они приподняли уже совсем было понурившиеся головы, и многие одобрительно кивнули головой, промолвивши:

"Kukubenko has spoken well!"

"Добре сказал Кукубенко!"

And Taras Bulba, who stood not far from the Koschevoi, said:

А Тарас Бульба, стоявший недалеко от кошевого, сказал:

"How now, Koschevoi? Kukubenko has spoken truth.

- А что, кошевой, видно Кукубенко правду сказал?

What have you to say to this?"

Что ты скажешь на это?

"What have I to say?

- А что скажу?

I say, Blessed be the father of such a son!

Скажу: блажен и отец, родивший такого сына!

It does not need much wisdom to utter words of reproof; but much wisdom is needed to find such words as do not embitter a man's misfortune, but encourage him, restore to him his spirit, put spurs to the horse of his soul, refreshed by water.

Еще не большая мудрость сказать укорительное слово, но бо'льшая мудрость сказать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободрило бы его, придало бы духу ему, как шпоры придают духу коню, освеженному водопоем.

I meant myself to speak words of comfort to you, but Kukubenko has forestalled me."

Я сам хотел вам сказать потом утешительное слово, да Кукубенко догадался прежде.

"The Koschevoi has also spoken well!" rang through the ranks of the Zaporozhtzi.

"Добре сказал и кошевой!" - отозвалось в рядах запорожцев.

"His words are good," repeated others.

"Доброе слово!" - повторили другие.

And even the greyheads, who stood there like dark blue doves, nodded their heads and, twitching their grey moustaches, muttered softly,

И самые седые, стоявшие, как сизые голуби, и те кивнули головою и, моргнувши седым усом, тихо сказали:

"That was well said."

"Добре сказанное слово!"

"Listen now, gentles," continued the Koschevoi. "To take the city, by scaling its walls, or undermining them as the foreign engineers do, is not proper, not Cossack fashion.

- Слушайте же, панове! - продолжал кошевой. -Брать крепость, карабкаться и подкапываться, как делают чужеземные, немецкие мастера, - пусть ей враг прикинется! - и неприлично, и не козацкое дело.

But, judging from appearances, the enemy entered the city without many provisions; they had not many waggons with them.

А судя по тому, что есть, неприятель вошел в город не с большим запасом; телег что-то было с ним немного.

The people in the city are hungry; they will all eat heartily, and the horses will soon devour the hay. I don't know whether their saints will fling them down anything from heaven with hayforks; God only knows that though there are a great many Catholic priests among them.

Народ в городе голодный; стало быть, все съест духом, да и коням тоже сена... уж я не знаю, разве с неба кинет им на вилы какой-нибудь их святой... только про это еще бог знает; а ксендзы-то их горазды на одни слова.

By one means or another the people will seek to leave the city.

За тем или за другим, а уж они выйдут из города.

Divide yourselves, therefore, into three divisions, and take up your posts before the three gates; five kurens before the principal gate, and three kurens before each of the others.

Разделяйся же на три кучи и становись на три дороги перед тремя воротами. Перед главными воротами пять куреней, перед другими по три куреня.

Let the Dadikivsky and Korsunsky kurens go into ambush and Taras and his men into ambush too.

Дядькивский и Корсунский курень на засаду! Полковник Тарас с полком на засаду!

The Titarevsky and Timoschevsky kurens are to guard the baggage train on the right flank, the Scherbinovsky and Steblikivsky on the left, and to select from their ranks the most daring young men to face the foe.

Тытаревский и Тымошевский курень на запас, с правого бока обоза! Щербиновский и Стебликивский верхний - с левого боку! Да выбирайтесь из ряду, молодцы, которые позубастее на слово, задирать неприятеля!

The Lyakhs are of a restless nature and cannot endure a siege, and perhaps this very day they will sally forth from the gates.

У ляха пустоголовая натура: брани не вытерпит; и, может быть, сегодня же все они выйдут из ворот.

Let each hetman inspect his kuren; those whose ranks are not full are to be recruited from the remains of the Pereyaslavsky kuren.

Куренные атаманы, перегляди всякий курень свой: у кого недочет, пополни его останками Переяславского.

Inspect them all anew.

Перегляди всё снова!

Give a loaf and a beaker to each Cossack to strengthen him.

Дать на опохмел всем по чарке и по хлебу на козака!

But surely every one must be satiated from last night; for all stuffed themselves so that, to tell the truth, I am only surprised that no one burst in the night.

Только, верно, всякий еще вчерашним сыт, ибо, некуда деть правды, понаедались все так, что дивлюсь, как ночью никто не лопнул.

And here is one further command: if any Jew spirit-seller sells a Cossack so much as a single jug of brandy, I will nail pig's ears to his very forehead, the dog, and hang him up by his feet.

Да вот еще один наказ: если кто-нибудь, шинкарь, жид, продаст козаку хоть один кухоль сивухи, то я прибью ему на самый лоб свиное ухо, собаке, и повешу ногами вверх!

To work, brothers, to work!"

За работу же, братцы! За работу!

Thus did the Koschevoi give his orders. All bowed to their girdles, and without putting on their caps set out for their waggons and camps. It was only when they had gone some distance that they covered themselves.

Так распоряжал кошевой, и все поклонились ему в пояс и, не надевая шапок, отправились по своим возам и таборам и, когда уже совсем далеко отошли, тогда только надели шапки.

All began to equip themselves: they tested their swords, poured powder from the sacks into their powder-flasks, drew up and arranged the waggons, and looked to their horses.

Все начали снаряжаться: пробовали сабли и палаши, насыпали порох из мешков в пороховницы, откатывали и становили возы и выбирали коней.

On his way to his band, Taras wondered what had become of Andrii; could he have been captured and found while asleep with the others?

Уходя к своему полку, Тарас думал и не мог придумать, куда девался Андрий: полонили ли его вместе с другими и связали сонного?

But no, Andrii was not the man to go alive into captivity.

Только нет, не таков Андрий, чтобы отдался живым в плен.

Yet he was not to be seen among the slaughtered Cossacks.

Между убитыми козаками тоже не было его видно.

Taras pondered deeply and went past his men without hearing that some one had for some time been calling him by name.

Задумался крепко Тарас и шел перед полком, не слыша, что его давно называл кто-то по имени.

"Who wants me?" he said, finally arousing himself from his reflections.

- Кому нужно меня? - сказал он, наконец очнувшись.

Before him stood the Jew, Yankel.

Перед ним стоял жид Янкель.

"Lord colonel! lord colonel!" said the Jew in a hasty and broken voice, as though desirous of revealing something not utterly useless, "I have been in the city, lord colonel!"

- Пан полковник, пан полковник! - говорил жид поспешным и прерывистым голосом, как будто бы хотел объявить дело не совсем пустое. - Я был в городе, пан полковник!

Taras looked at the Jew, and wondered how he had succeeded in getting into the city.

Тарас посмотрел на жида и подивился тому, что он уже успел побывать в городе.

"What enemy took you there?"

- Какой же враг тебя занес туда?

"I will tell you at once," said Yankel. "As soon as I heard the uproar this morning, when the Cossacks began to fire, I seized my caftan and, without stopping to put it on, ran at the top of my speed, thrusting my arms in on the way, because I wanted to know as soon as possible the cause of the noise and why the Cossacks were firing at dawn.

- Я сейчас расскажу, - сказал Янкель. - Как только услышал я на заре шум и козаки стали стрелять, я ухватил кафтан и, не надевая его, побежал туда бегом; дорогою уже надел его в рукава, потому что хотел поскорей узнать, отчего шум, отчего козаки на самой заре стали стрелять.

I ran to the very gate of the city, at the moment when the last of the army was passing through.

Я взял и прибежал к самым городским воротам, в то время, когда последнее войско входило в город.

I looked, and in command of the rearguard was Cornet Galyandovitch.

Гляжу - впереди отряда пан хорунжий Галяндович.

He is a man well known to me; he has owed me a hundred ducats these three years past.

Он человек мне знакомый: еще с третьего года задолжал сто червонных.

I ran after him, as though to claim the debt of him, and so entered the city with them."

Я за ним, будто бы затем, чтобы выправить с него долг, и вошел вместе с ними в город.

"You entered the city, and wanted him to settle the debt!" said Bulba; "and he did not order you to be hung like a dog on the spot?"

- Как же ты: вошел в город, да еще и долг хотел выправить? - сказал Бульба. - И не велел он тебя тут же повесить, как собаку?

"By heavens, he did want to hang me," replied the Jew; "his servants had already seized me and thrown a rope about my neck. But I besought the noble lord, and said that I would wait for the money as long as his lordship liked, and promised to lend him more if he would only help me to collect my debts from the other nobles; for I can tell my lord that the noble cornet had not a ducat in his pocket, although he has farms and estates and four castles and steppe-land that extends clear to Schklof; but he has not a penny, any more than a Cossack.

- А ей-богу, хотел повесить, - отвечал жид, - уже было его слуги совсем схватили меня и закинули веревку на шею, но взмолился пану, сказал, что подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще дать взаймы, как только поможет мне собрать долги с других рыцарей; ибо у пана хорунжего - я все скажу пану - нет и одного червонного в кармане. Хоть у него есть и хутора, и усадьбы, и четыре замка, и степовой земли до самого Шклова, а грошей у него так, как у козака, -ничего нет.

If the Breslau Jews had not equipped him, he would never have gone on this campaign.

И теперь, если бы не вооружили его бреславские жиды, не в чем было бы ему и на войну выехать.

That was the reason he did not go to the Diet."

Он и на сейме оттого не был.

"What did you do in the city?

- Что ж ты делал в городе?

Did you see any of our people?"

Видел наших?

"Certainly, there are many of them there: Itzok, Rachum, Samuel, Khaivalkh, Evrei the pawnbroker-"

- Как же! Наших там много: Ицка, Рахум, Самуйло, Хайвалох, еврей-арендатор...

"May they die, the dogs!" shouted Taras in a rage. "Why do you name your Jewish tribe to me?

- Пропади они, собаки! - вскрикнул, рассердившись, Тарас. - Что ты мне тычешь свое жидовское племя!

I ask you about our Zaporozhtzi."

Я тебя спрашиваю про наших запорожцев.

"I saw none of our Zaporozhtzi; I saw only Lord Andrii."

- Наших запорожцев не видал. А видал одного пана Андрия.

"You saw Andrii!" shouted Bulba. "What is he doing? Where did you see him? In a dungeon? in a pit? dishonoured? bound?"

- Андрия видел? - вскрикнул Бульба. - Что ж ты, где видел его? в подвале? в яме? обесчещен? связан?

"Who would dare to bind Lord Andrii? now he is so grand a knight. I hardly recognised him.

- Кто же бы смел связать пана Андрия? Теперь он такой важный рыцарь... Далибуг , я не узнал!

Gold on his shoulders and his belt, gold everywhere about him; as the sun shines in spring, when every bird twitters and sings in the orchard, so he shines, all gold.

И наплечники в золоте, и нарукавники в золоте, и зерцало в золоте, и шапка в золоте, и по поясу золото, и везде золото, и все золото. Так, как солнце взглянет весною, когда в огороде всякая пташка пищит и поет и травка пахнет, так и он весь сияет в золоте.

And his horse, which the Waiwode himself gave him, is the very best; that horse alone is worth two hundred ducats."

И коня дал ему воевода самого лучшего под верх; два ста червонных стоит один конь.

Bulba was petrified.

Бульба остолбенел.

"Why has he put on foreign garments?"

- Зачем же он надел чужое одеянье?

"He put them on because they were finer. And he rides about, and the others ride about, and he teaches them, and they teach him; like the very grandest Polish noble."

-Потому что лучше, потому и надел... И сам разъезжает, и другие разъезжают; и он учит, и его учат. Как наибогатейший польский пан!

"Who forced him to do this?"

- Кто ж его принудил?

"I should not say that he had been forced.

-Я ж не говорю, чтобы его кто принудил.

Does not my lord know that he went over to them of his own free will?"

Разве пан не знает, что он по своей воле перешел к ним?

"Who went over?"

- Кто перешел?

"Lord Andrii."

- А пан Андрий.

"Went where?"

- Куда перешел?

"Went over to their side; he is now a thorough foreigner."

- Перешел на их сторону, он уж теперь совсем ихний.

"You lie, you hog's ear!"

- Врешь, свиное ухо!

"How is it possible that I should lie?

- Как же можно, чтобы я врал?

Am I a fool, that I should lie?

Дурак я разве, чтобы врал?

Would I lie at the risk of my head?

На свою бы голову я врал?

Do not I know that Jews are hung like dogs if they lie to nobles?"

Разве я не знаю, что жида повесят, как собаку, коли он соврет перед паном?

"Then it means, according to you, he has betrayed his native land and his faith?"

- Так это выходит, он, по-твоему, продал отчизну и веру?

"I do not say that he has betrayed anything; I merely said that he had gone over to the other side."

- Я же не говорю этого, чтобы он продавал что: я сказал только, то он перешел к ним.

"You lie, you imp of a Jew!

- Врешь, чертов жид!

Such a deed was never known in a Christian land.

Такого дела не было на христианской земле!

You are making a mistake, dog!"

Ты путаешь, собака!

"May the grass grow upon the threshold of my house if I am mistaken!

- Пусть трава прорастет на пороге моего дома, если я путаю!

May every one spit upon the grave of my father, my mother, my father's father, and my mother's father, if I am mistaken!

Пусть всякий наплюет на могилу отца, матери, свекора, и отца отца моего, и отца матери моей, если я путаю.

If my lord wished I can even tell him why he went over to them."

Если пан хочет, я даже скажу, и отчего он перешел к ним.

"Why?"

- Отчего?

"The Waiwode has a beautiful daughter.

- У воеводы есть дочка-красавица.

Holy Father! what a beauty!"

Святой боже, какая красавица!

Here the Jew tried his utmost to express beauty by extending his hands, screwing up his eyes, and twisting his mouth to one side as though tasting something on trial.

Здесь жид постарался, как только мог, выразить в лице своем красоту, расставив руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, как будто чего-нибудь отведавши.

"Well, what of that?"

- Ну, так что же из того?

"He did it all for her, he went there for her sake.

- Он для нее и сделал все и перешел.

When a man is in love, then all things are the same to him; like the sole of a shoe which you can bend in any direction if you soak it in water."

Коли человек влюбится, то он все равно что подошва, которую, коли размочишь в воде, возьми согни - она и согнется.

Bulba reflected deeply.

Крепко задумался Бульба.

He remembered the power of weak woman-how she had ruined many a strong man, and that this was the weak point in Andrii's nature-and stood for some time in one spot, as though rooted there.

Вспомнил он, что велика власть слабой женщины, что многих сильных погубляла она, что податлива с этой стороны природа Андрия; и стоял он долго как вкопанный на одном и том же месте.

"Listen, my lord, I will tell my lord all," said the Jew. "As soon as I heard the uproar, and saw them going through the city gate, I seized a string of pearls, in case of any emergency. For there are beauties and noble-women there; 'and if there are beauties and noble-women,' I said to myself, 'they will buy pearls, even if they have nothing to eat.'

- Слушай, пан, я все расскажу пану, - говорил жид. - Как только услышал я шум и увидел, что проходят в городские ворота, я схватил на всякий случай с собой нитку жемчуга, потому что в городе есть красавицы и дворянки, а коли есть красавицы и дворянки, сказал я себе, то хоть им и есть нечего, а жемчуг все-таки купят.

And, as soon as ever the cornet's servants had set me at liberty, I hastened to the Waiwode's residence to sell my pearls. I asked all manner of questions of the lady's Tatar maid; the wedding is to take place immediately, as soon as they have driven off the Zaporozhtzi.

И как только хорунжего слуги пустили меня, я побежал на воеводин двор продавать жемчуг и расспросил все у служанки-татарки. "Будет свадьба сейчас, как только прогонят запорожцев.

Lord Andrii has promised to drive off the Zaporovians."

Пан Андрий обещал прогнать запорожцев".

"And you did not kill him on the spot, you devil's brat?" shouted Bulba.

- И ты не убил тут же на месте его, чертова сына? - вскрикнул Бульба.

"Why should I kill him?

- За что же убить?

He went over of his own free will.

Он перешел по доброй воле.

What is his crime?

Чем человек виноват?

He liked it better there, so he went there."

Там ему лучше, туда и перешел.

"And you saw him face to face?"

- И ты видел его в самое лицо?

"Face to face, by heavens! such a magnificent warrior! more splendid than all the rest.

- Ей-богу, в самое лицо! Такой славный вояка! Всех взрачней.

God bless him, he knew me, and when I approached him he said at once-"

Дай бог ему здоровья, меня тотчас узнал; и когда я подошел к нему, тотчас сказал...

"What did he say?"

- Что ж он сказал?

"He said-First he beckoned me with his finger, and then he said,

- Он сказал... прежде кивнул пальцем, а потом уже сказал:

' Yankel!'

"Янкель!"

Lord Andrii said,

А я: "Пан Андрий!" - говорю.

'Yankel, tell my father, tell my brother, tell all the Cossacks, all the Zaporozhtzi, everybody, that my father is no longer my father, nor my brother my brother, nor my comrades my comrades; and that I will fight them all, all.'"

"Янкель! скажи отцу, скажи брату, скажи козакам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец - теперь не отец мне, брат - не брат, товарищ - не товарищ, и что я с ними буду биться со всеми. Со всеми буду биться!"

"You lie, imp of a Jew!" shouted Taras, beside himself. "You lie, dog!

- Врешь, чертов Иуда! - закричал, вышед из себя, Тарас. - Врешь, собака! Ты и Христа распял, проклятый богом человек!

I will kill you, Satan!

Я тебя убью, сатана!

Get away from here! if not, death awaits you!" So saying, Taras drew his sword.

Утекай отсюда, не то - тут же тебе и смерть! - И, сказавши это, Тарас выхватил свою саблю.

The terrified Jew set off instantly, at the full speed of his thin, shrunken legs.

Испуганный жид припустился тут же во все лопатки, как только могли вынести его тонкие, сухие икры.

He ran for a long time, without looking back, through the Cossack camp, and then far out on the deserted plain, although Taras did not chase him at all, reasoning that it was foolish to thus vent his rage on the first person who presented himself.

Долго еще бежал он без оглядки между козацким табором и потом далеко по всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не гнался за ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом подвернувшемся.

Then he recollected that he had seen Andrii on the previous night traversing the camp with some woman, and he bowed his grey head. Still he would not believe that so disgraceful a thing could have happened, and that his own son had betrayed his faith and soul.

Теперь припомнил он, что видел в прошлую ночь Андрия, проходившего по табору с какой-то женщиною, и поник седою головою, а все еще не хотел верить, чтобы могло случиться такое позорное дело и чтобы собственный сын его продал веру и душу.

Finally he placed his men in ambush in a wood-the only one which had not been burned by the Cossacks-whilst the Zaporozhians, foot and horse, set out for the three gates by three different roads.

Наконец повел он свой полк в засаду и скрылся с ним за лесом, который один был не выжжен еще козаками. А запорожцы, и пешие и конные, выступали на три дороги к трем воротам.

One after another the kurens turned out: Oumansky, Popovichesky, Kanevsky, Steblikovsky, Nezamaikovsky, Gurgazif, Titarevsky, Tomischevsky.

Один за другим валили курени: Уманский, Поповичевский, Каневский, Стебликивский, Незамайковский, Гургузив, Тытаревский, Тымошевский.

The Pereyaslavsky kuren alone was wanting.

Одного только Переяславского не было.

Its Cossacks had smoked and drank to their destruction.

Крепко курнули козаки его и прокурили свою долю.

Some awoke to find themselves bound in the enemy's hands; others never woke at all but passed in their sleep into the damp earth; and the hetman Khlib himself, minus his trousers and accoutrements, found himself in the camp of the Lyakhs.

Кто проснулся связанный во вражьих руках, кто, и совсем не просыпаясь, сонный перешел в сырую землю, и сам атаман Хлиб, без шаровар и верхнего убранства, очутился в ляшском стану.

The uproar among the Zaporozhtzi was heard in the city.

В городе услышали козацкое движенье.

All the besieged hastened to the ramparts, and a lively scene was presented to the Cossacks. The handsome Polish heroes thronged on the wall.

Все высыпали на вал, и предстала пред козаков живая картина: польские витязи, один другого красивей, стояли на валу.

The brazen helmets of some shone like the sun, and were adorned with feathers white as swans.

Медные шапки сияли, как солнца, оперенные белыми, как лебедь, перьями.

Others wore pink and blue caps, drooping over one ear, and caftans with the sleeves thrown back, embroidered with gold. Their weapons were richly mounted and very costly, as were their equipments.

На других были легкие шапочки, розовые и голубые с перегнутыми набекрень верхами; кафтаны с откидными рукавами, шитые и золотом и просто выложенные шнурками; у тех сабли и ружья в дорогих оправах, за которые дорого приплачивались паны, - и много было всяких других убранств.

In the front rank the Budzhakovsky colonel stood proudly in his red cap ornamented with gold.

Напереди стоял спесиво, в красной шапке, убранной золотом, буджаковский полковник.

He was a tall, stout man, and his rich and ample caftan hardly covered him.

Грузен был полковник, всех выше и толще, и широкий дорогой кафтан в силу облекал его.

Near the side gate stood another colonel. He was a dried-up little man, but his small, piercing eyes gleamed sharply from under his thick and shaggy brows, and as he turned quickly on all sides, motioning boldly with his thin, withered hand, and giving out his orders, it was evident that, in spite of his little body, he understood military science thoroughly.

На другой стороне, почти к боковым воротам, стоял другой полковник, небольшой человек, весь высохший; но малые зоркие очи глядели живо из-под густо наросших бровей, и оборачивался он скоро на все стороны, указывая бойко тонкою, сухою рукою своею, раздавая приказанья; видно было, что, несмотря на малое тело свое, знал он хорошо ратную науку.

Not far from him stood a very tall cornet, with thick moustaches and a highly-coloured complexion-a noble fond of strong mead and hearty revelry.

Недалеко от него стоял хорунжий, длинный-длинный, с густыми усами, и, казалось, не было у него недостатка в краске на лице: любил пан крепкие меды и добрую пирушку.

Behind them were many nobles who had equipped themselves, some with their own ducats, some from the royal treasury, some with money obtained from the Jews, by pawning everything they found in their ancestral castles.

И много было видно за ними всякой шляхты, вооружившейся кто на свои червонцы, кто на королевскую казну, кто на жидовские деньги, заложив все, что ни нашлось в дедовских замках.

Many too were parasites, whom the senators took with them to dinners for show, and who stole silver cups from the table and the sideboard, and when the day's display was over mounted some noble's coach-box and drove his horses.

Немало было и всяких сенаторских нахлебников, которых брали с собою сенаторы на обеды для почета, которые крали со стола и из буфетов серебряные кубки и после сегодняшнего почета на другой день садились на козлы править конями у какого-нибудь пана.

There were folk of all kinds there.

Много всяких было там.

Sometimes they had not enough to drink, but all were equipped for war.

Иной раз и выпить было не на что, а на войну все принарядились.

The Cossack ranks stood quietly before the walls.

Казацкие ряды стояли тихо перед стенами.

There was no gold about them, save where it shone on the hilt of a sword or the mountings of a gun.

Не было на них ни на ком золота, только разве кое-где блестело оно на сабельных рукоятках и ружейных оправах.

The Zaporozhtzi were not given to decking themselves out gaily for battle: their coats-of-mail and garments were plain, and their black-bordered red-crowned caps showed darkly in the distance.

Не любили козаки богато выряжаться на битвах; простые были на них кольчуги и свиты, и далеко чернели и червонели черные, червонноверхие бараньи их шапки.

Two men-Okhrim Nasch and Mikiga Golokopuitenko-advanced from the Zaporozhian ranks. One was quite young, the other older; both fierce in words, and not bad specimens of Cossacks in action.

Два козака выехало вперед из запорожских рядов. Один еще совсем молодой, другой постарее, оба зубастые на слова, на деле тоже не плохие козаки: Охрим Наш и Мыкыта Голокопытенко.

They were followed by Demid Popovitch, a strongly built Cossack who had been hanging about the Setch for a long time, after having been in Adrianople and undergoing a great deal in the course of his life. He had been burned, and had escaped to the Setch with blackened head and singed moustaches.

Следом за ними выехал и Демид Попович, коренастый козак, уже давно маячивший на Сечи, бывший под Адрианополем и много натерпевшийся на веку своем: горел в огне и прибежал на Сечь с обсмаленною, почерневшею головою и выгоревшими усами.

But Popovitch recovered, let his hair grow, raised moustaches thick and black as pitch, and was a stout fellow, according to his own biting speech.

Но раздобрел вновь Попович, пустил за ухо оселедец, вырастил усы, густые и черные как смоль. И крепок был на едкое слово Попович.

"Red jackets on all the army, but I should like to know what sort of men are under them," he cried.

- А, красные жупаны на всем войске, да хотел бы я знать, красная ли сила у войска?

"I will show you," shouted the stout colonel from above. "I will capture the whole of you.

- Вот я вас! - кричал сверху дюжий полковник, -всех перевяжу!

Surrender your guns and horses, slaves.

Отдавайте, холопы, ружья и коней.

Did you see how I caught your men?-Bring out a Zaporozhetz on the wall for them to see."

Видели, как перевязал я ваших? Выведите им на вал запорожцев!

And they let out a Zaporozhetz bound with stout cords.

И вывели на вал скрученных веревками запорожцев.

Before them stood Khlib, the hetman of the Pereyaslavsky kuren, without his trousers or accoutrements, just as they had captured him in his drunken sleep.

Впереди их был куренной атаман Хлиб, без шаровар и верхнего убранства, - так, как схватили его хмельного.

He bowed his head in shame before the Cossacks at his nakedness, and at having been thus taken like a dog, while asleep.

И потупил в землю голову атаман, стыдясь наготы своей перед своими же козаками и того, что попал в плен, как собака, сонный.

His hair had turned grey in one night.

В одну ночь поседела крепкая голова его.

"Grieve not, Khlib: we will rescue you," shouted the Cossacks from below.

- Не печалься, Хлиб! Выручим! - кричали ему снизу козаки.

"Grieve not, friend," cried the hetman Borodaty. "It is not your fault that they caught you naked: that misfortune might happen to any man.

- Не печалься, друзьяка! - отозвался куренной атаман Бородатый. - В том нет вины твоей, что схватили тебя нагого.

But it is a disgrace to them that they should have exposed you to dishonour, and not covered your nakedness decently."

Беда может быть со всяким человеком; но стыдно им, что выставили тебя на позор, не прикрывши прилично наготы твоей.

"You seem to be a brave army when you have people who are asleep to fight," remarked Golokopuitenko, glancing at the ramparts.

- Вы, видно, на сонных людей храброе войско! -говорил, поглядывая на вал, Голокопытенко.

"Wait a bit, we'll singe your top-knots for you!" was the reply.

- Вот, погодите, обрежем мы вам чубы! - кричали им сверху.

"I should like to see them singe our scalp locks!" said Popovitch, prancing about before them on his horse; and then, glancing at his comrades, he added,

- А хотел бы я поглядеть, как они нам обрежут чубы! - говорил Попович, поворотившись перед ними на коне. Потом, поглядевши на своих, сказал: - А что ж?

"Well, perhaps the Lyakhs speak the truth: if that fat-bellied fellow leads them, they will all find a good shelter."

Может быть, ляхи и правду говорят. Коли выведет их вон тот пузатый, им всем будет добрая защита.

"Why do you think they will find a good shelter?" asked the Cossacks, knowing that Popovitch was probably preparing some repartee.

- Отчего ж, ты думаешь, будет им добрая защита? - сказали козаки, зная, что Попович, верно, уже готовился что-нибудь отпустить.

"Because the whole army will hide behind him; and the devil himself couldn't help you to reach any one with your spear through that belly of his!"

- А оттого, что позади его упрячется все войско, и уж черта с два из-за его пуза достанешь которого-нибудь копьем!

The Cossacks laughed, some of them shaking their heads and saying,

Все засмеялись козаки. И долго многие из них еще покачивали головою, говоря:

"What a fellow Popovitch is for a joke! but now-" But the Cossacks had not time to explain what they meant by that "now."

"Ну уж Попович! Уж коли кому закрутит слово, так только ну..." Да уж и не сказали козаки, что такое "ну".

"Fall back, fall back quickly from the wall!" shouted the Koschevoi, seeing that the Lyakhs could not endure these biting words, and that the colonel was waving his hand.

- Отступайте, отступайте скорей от стен! -закричал кошевой. Ибо ляхи, казалось, не выдержали едкого слова, и полковник махнул рукой.

The Cossacks had hardly retreated from the wall before the grape-shot rained down.

Едва только посторонились козаки, как грянули с валу картечью.

On the ramparts all was excitement, and the grey-haired Waiwode himself appeared on horseback.

На валу засуетились, показался сам седой воевода на коне.

The gates opened and the garrison sallied forth.

Ворота отворились, и выступило войско.

In the van came hussars in orderly ranks, behind them the horsemen in armour, and then the heroes in brazen helmets; after whom rode singly the highest nobility, each man accoutred as he pleased.

Впереди выехали ровным конным строем шитые гусары. За ними кольчужники, потом латники с копьями, потом все в медных шапках, потом ехали особняком лучшие шляхтичи, каждый одетый по-своему.

These haughty nobles would not mingle in the ranks with others, and such of them as had no commands rode apart with their own immediate following.

Не хотели гордые шляхтичи смешаться в ряды с другими, и у которого не было команды, тот ехал один с своими слугами.

Next came some more companies, and after these the cornet, then more files of men, and the stout colonel; and in the rear of the whole force the little colonel.

Потом опять ряды, и за ними выехал хорунжий; за ним опять ряды, и выехал дюжий полковник; а позади всего уже войска выехал последним низенький полковник.

"Keep them from forming in line!" shouted the Koschevoi; "let all the kurens attack them at once!

- Не давать им, не давать им строиться и становиться в ряды! - кричал кошевой. - Разом напирайте на них все курени!

Block the other gate!

Оставляйте прочие ворота!

Titarevsky kuren, fall on one flank!

Тытаревский курень, нападай сбоку!

Dyadovsky kuren, charge on the other!

Дядькивский курень, нападай с другого!

Attack them in the rear, Kukubenko and Palivod!

Напирайте на тыл, Кукубенко и Палывода!

Check them, break them!"

Мешайте, мешайте и розните их!

The Cossacks attacked on all sides, throwing the Lyakhs into confusion and getting confused themselves.

И ударили со всех сторон козаки, сбили и смешали их, и сами смешались.

They did not even give the foe time to fire, it came to swords and spears at once.

Не дали даже и стрельбы произвести; пошло дело на мечи да на копья.

All fought hand to hand, and each man had an opportunity to distinguish himself.

Все сбились в кучу, и каждому привел случай показать себя.

Demid Popovitch speared three soldiers, and struck two of the highest nobles from their saddles, saying,

Демид Попович трех заколол простых и двух лучших шляхтичей сбил с коней, говоря:

"Good horses!

"Вот добрые кони!

I have long wanted just such horses."

Таких коней я давно хотел достать!"

And he drove the horses far afield, shouting to the Cossacks standing about to catch them.

И выгнал коней далеко в поле, крича стоявшим козакам перенять их.

Then he rushed again into the fray, fell upon the dismounted nobles, slew one, and throwing his lasso round the neck of the other, tied him to his saddle and dragged him over the plain, after having taken from him his sword from its rich hilt and removed from his girdle a whole bag of ducats.

Потом вновь пробился в кучу, напал опять на сбитых с коней шляхтичей, одного убил, а другому накинул аркан на шею, привязал к седлу и поволок его по всему полю, снявши с него саблю с дорогою рукоятью и отвязавши от пояса целый черенок с червонцами.

Kobita, a good Cossack, though still very young, attacked one of the bravest men in the Polish army, and they fought long together.

Кобита, добрый козак и молодой еще, схватился тоже с одним из храбрейших в польском войске, и долго бились они.

They grappled, and the Cossack mastering his foe, and throwing him down, stabbed him in the breast with his sharp Turkish knife.

Сошлись уже в рукопашный. Одолел было уже козак и, сломивши, ударил вострым турецким ножом в грудь, но не уберегся сам.

But he did not look out for himself, and a bullet struck him on the temple.

Тут же в висок хлопнула его горячая пуля.

The man who struck him down was the most distinguished of the nobles, the handsomest scion of an ancient and princely race.

Свалил его знатнее из панов, красивейший и древнего княжеского роду рыцарь.

Like a stately poplar, he bestrode his dun-coloured steed, and many heroic deeds did he perform. He cut two Cossacks in twain. Fedor Korzh, the brave Cossack, he overthrew together with his horse, shooting the steed and picking off the rider with his spear. Many heads and hands did he hew off; and slew Kobita by sending a bullet through his temple.

Как стройный тополь, носился он на булатом коне своем. И много уже показал боярской богатырской удали: двух запорожцев разрубил надвое; Федора Коржа, доброго козака, опрокинул вместе с конем, выстрелил по коню и козака достал из-за коня копьем; многим отнес головы и руки и повалил козака Кобиту, вогнавши ему пулю в висок.

"There's a man I should like to measure strength with!" shouted Kukubenko, the hetman of the Nezamaikovsky kuren.

- Вот с кем бы я хотел попробовать силы! -закричал незамайковский куренной атаман Кукубенко.

Spurring his horse, he dashed straight at the Pole's back, shouting loudly, so that all who stood near shuddered at the unearthly yell.

Припустив коня, налетел прямо ему в тыл и сильно вскрикнул, так что вздрогнули все близ стоявшие от нечеловеческого крика.

The boyard tried to wheel his horse suddenly and face him, but his horse would not obey him; scared by the terrible cry, it bounded aside, and the Lyakh received Kukubenko's fire.

Хотел было поворотить вдруг своего коня лях и стать ему в лицо; но не послушался конь: испуганный страшным криком, метнулся на сторону, и достал его ружейною пулею Кукубенко.

The ball struck him in the shoulder-blade, and he rolled from his saddle.

Вошла в спинные лопатки ему горячая пуля, и свалился он с коня.

Even then he did not surrender and strove to deal his enemy a blow, but his hand was weak.

Но и тут не поддался лях, все еще силился нанести врагу удар, но ослабела упавшая вместе с саблею рука.

Kukubenko, taking his heavy sword in both hands, thrust it through his mouth.

А Кукубенко, взяв в обе руки свой тяжелый палаш, вогнал его ему в самые побледневшие уста.

The sword, breaking out two teeth, cut the tongue in twain, pierced the windpipe, and penetrated deep into the earth, nailing him to the ground.

Вышиб два сахарные зуба палаш, рассек надвое язык, разбил горловой позвонок и вошел далеко в землю. Так и пригвоздил он его там навеки к сырой земле.

His noble blood, red as viburnum berries beside the river, welled forth in a stream staining his yellow, gold-embroidered caftan.

Ключом хлынула вверх алая, как надречная калина, высокая дворянская кровь и выкрасила весь обшитый золотом желтый кафтан его.

But Kukubenko had already left him, and was forcing his way, with his Nezamaikovsky kuren, towards another group.

А Кукубенко уже кинул его и пробился с своими незамайковцами в другую кучу.

"He has left untouched rich plunder," said Borodaty, hetman of the Oumansky kuren, leaving his men and going to the place where the nobleman killed by Kukubenko lay. "I have killed seven nobles with my own hand, but such spoil I never beheld on any one."

- Эх, оставил неприбранным такое дорогое убранство! - сказал уманский куренной Бородатый, отъехавши от своих к месту, где лежал убитый Кукубенком шляхтич. - Я семерых убил шляхтичей своею рукою, а такого убранства еще не видел ни на ком.

Prompted by greed, Borodaty bent down to strip off the rich armour, and had already secured the Turkish knife set with precious stones, and taken from the foe's belt a purse of ducats, and from his breast a silver case containing a maiden's curl, cherished tenderly as a love-token.

И польстился корыстью Бородатый: нагнулся, чтобы снять с него дорогие доспехи, вынул уже турецкий нож в оправе из самоцветных каменьев, отвязал от пояса черенок с червонцами, снял с груди сумку с тонким бельем, дорогим серебром и девическою кудрею, сохранно сберегавшеюся на память.

But he heeded not how the red-faced cornet, whom he had already once hurled from the saddle and given a good blow as a remembrance, flew upon him from behind.

И не услышал Бородатый, как налетел на него сзади красноносый хорунжий, уже раз сбитый им с седла и получивший добрую зазубрину на память.

The cornet swung his arm with all his might, and brought his sword down upon Borodaty's bent neck.

Размахнулся он со всего плеча и ударил его саблей по нагнувшейся шее.

Greed led to no good: the head rolled off, and the body fell headless, sprinkling the earth with blood far and wide; whilst the Cossack soul ascended, indignant and surprised at having so soon quitted so stout a frame.

Не к добру повела корысть козака: отскочила могучая голова, и упал обезглавленный труп, далеко вокруг оросивши землю. Понеслась к вышинам суровая козацкая душа, хмурясь и негодуя, и вместе с тем дивуясь, что так рано вылетела из такого крепкого тела.

The cornet had not succeeded in seizing the hetman's head by its scalp-lock, and fastening it to his saddle, before an avenger had arrived.

Не успел хорунжий ухватить за чуб атаманскую голову, чтобы привязать ее к седлу, а уж был тут суровый мститель.

As a hawk floating in the sky, sweeping in great circles with his mighty wings, suddenly remains poised in air, in one spot, and thence darts down like an arrow upon the shrieking quail, so Taras's son Ostap darted suddenly upon the cornet and flung a rope about his neck with one cast.

Как плавающий в небе ястреб, давши много кругов сильными крылами, вдруг останавливается распластанный на одном месте и бьет оттуда стрелой на раскричавшегося у самой дороги самца-перепела, - так Тарасов сын, Остап, налетел вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею веревку.

The cornet's red face became a still deeper purple as the cruel noose compressed his throat, and he tried to use his pistol; but his convulsively quivering hand could not aim straight, and the bullet flew wild across the plain.

Побагровело еще сильнее красное лицо хорунжего, когда затянула ему горло жестокая петля; схватился он было за пистолет, но судорожно сведенная рука не могла направить выстрела, и даром полетела в поле пуля.

Ostap immediately unfastened a silken cord which the cornet carried at his saddle bow to bind prisoners, and having with it bound him hand and foot, attached the cord to his saddle and dragged him across the field, calling on all the Cossacks of the Oumansky kuren to come and render the last honours to their hetman.

Остап тут же, у его же седла, отвязал шелковый шнур, который возил с собою хорунжий для вязания пленных, и его же шнуром связал его по рукам и по ногам, прицепил конец веревки к седлу и поволок его через поле, сзывая громко всех козаков Уманского куреня, чтобы шли отдать последнюю честь атаману.

When the Oumantzi heard that the hetman of their kuren, Borodaty, was no longer among the living, they deserted the field of battle, rushed to secure his body, and consulted at once as to whom they should select as their leader.

Как услышали уманцы, что куренного их атамана Бородатого нет уже в живых, бросили поле битвы и прибежали прибрать его тело; и тут же стали совещаться, кого выбрать в куренные.

At length they said,

Наконец сказали:

"But why consult?

- Да на что совещаться?

It is impossible to find a better leader than Bulba's son, Ostap; he is younger than all the rest of us, it is true; but his judgment is equal to that of the eldest."

Лучше не можно поставить в куренные, как Бульбенка Остапа. Он, правда, младший всех нас, но разум у него, как у старого человека.

Ostap, taking off his cap, thanked his comrades for the honour, and did not decline it on the ground of youth or inexperience, knowing that war time is no fitting season for that; but instantly ordered them straight to the fray, and soon showed them that not in vain had they chosen him as hetman.

Остап, сняв шапку, всех поблагодарил козаков-товарищей за честь, не стал отговариваться ни молодостью, ни молодым разумом, зная, что время военное и не до того теперь, а тут же повел их прямо на кучу и уж показал им всем, что недаром выбрали его в атаманы.

The Lyakhs felt that the matter was growing too hot for them, and retreated across the plain in order to form again at its other end.

Почувствовали ляхи, что уже становилось дело слишком жарко, отступили и перебежали поле, чтоб собраться на другом конце его.

But the little colonel signalled to the reserve of four hundred, stationed at the gate, and these rained shot upon the Cossacks.

А низенький полковник махнул на стоявшие отдельно, у самых ворот, четыре свежих сотни, и грянули оттуда картечью в козацкие кучи.

To little purpose, however, their shot only taking effect on the Cossack oxen, which were gazing wildly upon the battle.

Но мало кого достали: пули хватили по быкам козацким, дико глядевшим на битву.

The frightened oxen, bellowing with fear, dashed into the camp, breaking the line of waggons and trampling on many.

Взревели испуганные быки, поворотили на козацкие таборы, переломали возы и многих перетоптали.

But Taras, emerging from ambush at the moment with his troops, headed off the infuriated cattle, which, startled by his yell, swooped down upon the Polish troops, overthrew the cavalry, and crushed and dispersed them all.

Но Тарас в это время, вырвавшись из засады с своим полком, с криком бросился навпереймы. Поворотило назад все бешеное стадо, испуганное криком, и метнулось на ляшские полки, опрокинуло конницу, всех смяло и рассыпало.

"Thank you, oxen!" cried the Zaporozhtzi; "you served us on the march, and now you serve us in war." And they attacked the foe with fresh vigour killing many of the enemy.

- О, спасибо вам, волы! - кричали запорожцы, -служили всё походную службу, а теперь и военную сослужили! - И ударили с новыми силами на неприятеля. Много тогда перебили врагов.

Several distinguished themselves-Metelitza and Schilo, both of the Pisarenki, Vovtuzenko, and many others.

Многие показали себя: Метелыця, Шило, оба Пысаренки, Вовтузенко, и немало было всяких других.

The Lyakhs seeing that matters were going badly for them flung away their banners and shouted for the city gates to be opened.

Увидели ляхи, что плохо наконец приходит, выкинули хоругвь и закричали отворять городские ворота.

With a screeching sound the iron-bound gates swung open and received the weary and dust-covered riders, flocking like sheep into a fold.

Со скрыпом отворились обитые железом ворота и приняли толпившихся, как овец в овчарню, изнуренных и покрытых пылью всадников.

Many of the Zaporozhtzi would have pursued them, but Ostap stopped his Oumantzi, saying,

Многие из запорожцев погнались было за ними, но Остап своих уманцев остановил, сказавши:

"Farther, farther from the walls, brother gentles! it is not well to approach them too closely."

"Подальше, подальше, паны-братья, от стен! Не годится близко подходить к ним".

He spoke truly; for from the ramparts the foe rained and poured down everything which came to hand, and many were struck.

И правду сказал, потому что со стен грянули и посыпали всем чем ни попало, и многим досталось.

At that moment the Koschevoi came up and congratulated him, saying,

В это время подъехал кошевой и похвалил Остапа, сказавши:

"Here is the new hetman leading the army like an old one!"

"Вот и новый атаман, а ведет войско так, как бы и старый!"

Old Bulba glanced round to see the new hetman, and beheld Ostap sitting on his horse at the head of the Oumantzi, his cap on one side and the hetman's staff in his hand.

Оглянулся старый Бульба поглядеть, какой там новый атаман, и увидел, что впереди всех уманцев сидел на коне Остап, и шапка заломлена набекрень, и атаманская палица в руке.

"Who ever saw the like!" he exclaimed; and the old man rejoiced, and began to thank all the Oumantzi for the honour they had conferred upon his son.

"Вишь ты какой!" - сказал он, глядя на него; и обрадовался старый, и стал благодарить всех уманцев за честь, оказанную сыну.

The Cossacks retired, preparing to go into camp; but the Lyakhs showed themselves again on the city ramparts with tattered mantles.

Козаки вновь отступили, готовясь идти к таборам, а на городском валу вновь показались ляхи, уже с изорванными епанчами.

Many rich caftans were spotted with blood, and dust covered the brazen helmets.

Запеклася кровь на многих дорогих кафтанах, и пылью покрылись красивые медные шапки.

"Have you bound us?" cried the Zaporozhtzi to them from below.

- Что, перевязали? - кричали им снизу запорожцы.

"We will do so!" shouted the big colonel from above, showing them a rope.

- Вот я вас! - кричал все так же сверху толстый полковник, показывая веревку.

The weary, dust-covered warriors ceased not to threaten, nor the most zealous on both sides to exchange fierce remarks.

И все еще не переставали грозить запыленные, изнуренные воины, и все, бывшие позадорнее, перекинулись с обеих сторон бойкими словами.

At length all dispersed.

Наконец разошлись все.

Some, weary with battle, stretched themselves out to rest; others sprinkled their wounds with earth, and bound them with kerchiefs and rich stuffs captured from the enemy.

Кто расположился отдыхать, истомившись от боя; кто присыпал землей свои раны и драл на перевязки платки и дорогие одежды, снятые с убитого неприятеля.

Others, who were fresher, began to inspect the corpses and to pay them the last honours.

Другие же, которые были посвежее, стали прибирать тела и отдавать им последнюю почесть.

They dug graves with swords and spears, brought earth in their caps and the skirts of their garments, laid the Cossacks' bodies out decently, and covered them up in order that the ravens and eagles might not claw out their eyes.

Палашами и копьями копали могилы; шапками, полами выносили землю; сложили честно козацкие тела и засыпали их свежею землею, чтобы не досталось во'ронам и хищным орлам выплевывать им очи.

But binding the bodies of the Lyakhs, as they came to hand, to the tails of horses, they let these loose on the plain, pursuing them and beating them for some time.

А ляшские тела увязавши как попало десятками к хвостам диких коней, пустили их по всему полю и долго потом гнались за ними и хлестали их по бокам.

The infuriated horses flew over hill and hollow, through ditch and brook, dragging the bodies of the Poles, all covered with blood and dust, along the ground.

Летели бешеные кони по бороздам, буграм, через рвы и протоки, и бились о землю покрытые кровью и прахом ляшские трупы.

All the kurens sat down in circles in the evening, and talked for a long time of their deeds, and of the achievements which had fallen to the share of each, for repetition by strangers and posterity.

Потом сели кругами все курени вечереть и долго говорили о делах и подвигах, доставшихся в удел каждому, на вечный рассказ пришельцам и потомству.

It was long before they lay down to sleep; and longer still before old Taras, meditating what it might signify that Andrii was not among the foe, lay down.

Долго не ложились они. А долее всех не ложился старый Тарас, все размышляя, что бы значило, что Андрия не было между вражьих воев.

Had the Judas been ashamed to come forth against his own countrymen? or had the Jew been deceiving him, and had he simply gone into the city against his will?

Посовестился ли Иуда выйти противу своих или обманул жид и попался он просто в неволю?

But then he recollected that there were no bounds to a woman's influence upon Andrii's heart; he felt ashamed, and swore a mighty oath to himself against the fair Pole who had bewitched his son.

Но тут же вспомнил он, что не в меру было наклончиво сердце Андрия на женские речи, почувствовал скорбь и заклялся сильно в душе против полячки, причаровавшей его сына.

And he would have kept his oath. He would not have looked at her beauty; he would have dragged her forth by her thick and splendid hair; he would have trailed her after him over all the plain, among all the Cossacks.

И выполнил бы он свою клятву: не поглядел бы на ее красоту, вытащил бы ее за густую, пышную косу, поволок бы ее за собою по всему полю, между всех козаков.

Her beautiful shoulders and bosom, white as fresh-fallen snow upon the mountain-tops, would have been crushed to earth and covered with blood and dust. Her lovely body would have been torn to pieces.

Избились бы о землю, окровавившись и покрывшись пылью, ее чудные груди и плечи, блеском равные нетающим снегам, покрывающим горные вершины; разнес бы по частям он ее пышное, прекрасное тело.

But Taras, who did not foresee what God prepares for man on the morrow, began to grow drowsy, and finally fell asleep.

Но не ведал Бульба того, что готовит бог человеку завтра, и стал позабываться сном, и наконец заснул.

The Cossacks still talked among themselves; and the sober sentinel stood all night long beside the fire without blinking and keeping a good look out on all sides.

А козаки все еще говорили промеж собой, и всю ночь стояла у огней, приглядываясь пристально во все концы, трезвая, не смыкавшая очей стража.

CHAPTER VIII

VIII

The sun had not ascended midway in the heavens when all the army assembled in a group.

Еще солнце не дошло до половины неба, как все запорожцы собрались в круги.

News had come from the Setch that during the Cossacks' absence the Tatars had plundered it completely, unearthed the treasures which were kept concealed in the ground, killed or carried into captivity all who had remained behind, and straightway set out, with all the flocks and droves of horses they had collected, for Perekop.

Из Сечи пришла весть, что татары во время отлучки козаков ограбили в ней все, вырыли скарб, который втайне держали козаки под землею, избили и забрали в плен всех, которые оставались, и со всеми забранными стадами и табунами направили путь прямо к Перекопу.

One Cossack only, Maksin Galodukha, had broken loose from the Tatars' hands, stabbed the Mirza, seized his bag of sequins, and on a Tatar horse, in Tatar garments, had fled from his pursuers for two nights and a day and a half, ridden his horse to death, obtained another, killed that one too, and arrived at the Zaporozhian camp upon a third, having learned upon the road that the Zaporozhtzi were before Dubno.

Один только козак, Максим Голодуха, вырвался дорогою из татарских рук, заколол мирзу, отвязал у него мешок с цехинами и на татарском коне, в татарской одежде полтора дни и две ночи уходил от погони, загнал насмерть коня, пересел дорогою на другого, загнал и того, и уже на третьем приехал в запорожский табор, разведав на дороге, что запорожцы были под Дубном.

He could only manage to tell them that this misfortune had taken place; but as to how it happened-whether the remaining Zaporozhtzi had been carousing after Cossack fashion, and had been carried drunk into captivity, and how the Tatars were aware of the spot where the treasures of the army were concealed-he was too exhausted to say.

Только и успел объявить он, что случилось такое зло; но отчего оно случилось, курнули ли оставшиеся запорожцы, по козацкому обычаю, и пьяными отдались в плен, и как узнали татары место, где был зарыт войсковой скарб, - того ничего не сказал он.

Extremely fatigued, his body swollen, and his face scorched and weatherbeaten, he had fallen down, and a deep sleep had overpowered him.

Сильно истомился козак, распух весь, лицо пожгло и опалило ему ветром; упал он тут же и заснул крепким сном.

In such cases it was customary for the Cossacks to pursue the robbers at once, endeavouring to overtake them on the road; for, let the prisoners once be got to the bazaars of Asia Minor, Smyrna, or the island of Crete, and God knows in what places the tufted heads of Zaporozhtzi might not be seen.

В подобных случаях водилось у запорожцев гнаться в ту ж минуту за похитителями, стараясь настигнуть их на дороге, потому что пленные как раз могли очутиться на базарах Малой Азии, в Смирне, на Критском острове, и бог знает в какие местах не показались бы чубатые запорожские головы.

This was the occasion of the Cossacks' assembling.

Вот отчего собрались запорожцы.

They all stood to a man with their caps on; for they had not met to listen to the commands of their hetman, but to take counsel together as equals among equals.

Все до единого стояли они в шапках, потому что пришли не с тем, чтобы слушать по начальству атаманский приказ, но совещаться, как ровные между собою.

"Let the old men first advise," was shouted to the crowd.

- Давай совет прежде старшие! - закричали в толпе.

"Let the Koschevoi give his opinion," cried others.

- Давай совет кошевой! - говорили другие.

The Koschevoi, taking off his cap and speaking not as commander, but as a comrade among comrades, thanked all the Cossacks for the honour, and said,

И кошевой снял шапку, уж не так, как начальник, а как товарищ, благодарил всех козаков за честь и сказал:

"There are among us many experienced men and much wisdom; but since you have thought me worthy, my counsel is not to lose time in pursuing the Tatars, for you know yourselves what the Tatar is.

- Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете, что за человек татарин.

He will not pause with his stolen booty to await our coming, but will vanish in a twinkling, so that you can find no trace of him.

Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь.

Therefore my advice is to go.

Так мой совет: идти.

We have had good sport here.

Мы здесь уже погуляли.

The Lyakhs now know what Cossacks are. We have avenged our faith to the extent of our ability; there is not much to satisfy greed in the famished city, and so my advice is to go."

Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет - идти.

"To go," rang heavily through the Zaporozhian kurens.

- Идти! - раздалось голосно в запорожских куренях.

But such words did not suit Taras Bulba at all; and he brought his frowning, iron-grey brows still lower down over his eyes, brows like bushes growing on dark mountain heights, whose crowns are suddenly covered with sharp northern frost.

Но Тарасу Бульбе не пришлись по душе такие слова, и навесил он еще ниже на очи свои хмурые, исчерна-белые брови, подобные кустам, выросшим по высокому темени горы, которых верхушки вплоть занес иглистый северный иней.

"No, Koschevoi, your counsel is not good," said he. "You cannot say that.

- Нет, не прав совет твой, кошевой! - сказал он. -Ты не так говоришь.

You have evidently forgotten that those of our men captured by the Lyakhs will remain prisoners.

Ты позабыл, видно, что в плену остаются наши, захваченные ляхами?

You evidently wish that we should not heed the first holy law of comradeship; that we should leave our brethren to be flayed alive, or carried about through the towns and villages after their Cossack bodies have been quartered, as was done with the hetman and the bravest Russian warriors in the Ukraine.

Ты хочешь, видно, чтоб мы не уважили первого, святого закона товарищества: оставили бы собратьев своих на то, чтобы с них с живых содрали кожу или, исчетвертовав на части козацкое их тело, развозили бы их по городам и селам, как сделали они уже с гетьманом и лучшими русскими витязями на Украйне.

Have the enemy not desecrated the holy things sufficiently without that?

Разве мало они поругались и без того над святынею?

What are we?

Что ж мы такое? спрашиваю я всех вас.

I ask you all what sort of a Cossack is he who would desert his comrade in misfortune, and let him perish like a dog in a foreign land?

Что ж за козак тот, который кинул в беде товарища, кинул его, как собаку, пропасть на чужбине?

If it has come to such a pass that no one has any confidence in Cossack honour, permitting men to spit upon his grey moustache, and upbraid him with offensive words, then let no one blame me; I will remain here alone."

Коли уж на то пошло, что всякий ни во что ставит козацкую честь, позволив себе плюнуть в седые усы свои и попрекнуть себя обидным словом, так не укорит же никто меня. Один остаюсь!

All the Zaporozhtzi who were there wavered.

Поколебались все стоявшие запорожцы.

"And have you forgotten, brave comrades," said the Koschevoi, "that the Tatars also have comrades of ours in their hands; that if we do not rescue them now their lives will be sacrificed in eternal imprisonment among the infidels, which is worse than the most cruel death?

- А разве ты позабыл, бравый полковник, - сказал тогда кошевой, - что у татар в руках тоже наши товарищи, что если мы теперь их не выручим, то жизнь их будет продана на вечное невольничество язычникам, что хуже всякой лютой смерти?

Have you forgotten that they now hold all our treasure, won by Christian blood?"

Позабыл разве, что у них теперь вся казна наша, добытая христианскою кровью?

The Cossacks reflected, not knowing what to say.

Задумались все козаки и не знали, что сказать.

None of them wished to deserve ill repute.

Никому не хотелось из них заслужить обидную славу.

Then there stepped out in front of them the oldest in years of all the Zaporozhian army, Kasyan Bovdug.

Тогда вышел вперед всех старейший годами во всем запорожском войске Касьян Бовдюг.

He was respected by all the Cossacks. Twice had he been chosen Koschevoi, and had also been a stout warrior; but he had long been old, and had ceased to go upon raids. Neither did the old man like to give advice to any one; but loved to lie upon his side in the circle of Cossacks, listening to tales of every occurrence on the Cossack marches.

В чести был он от всех козаков; два раза уже был избираем кошевым и на войнах тоже был сильно добрый козак, но уже давно состарелся и не бывал ни в каких походах; не любил тоже и советов давать никому, а любил старый вояка лежать на боку у козацких кругов, слушая рассказы про всякие бывалые случаи и козацкие походы.

He never joined in the conversation, but only listened, and pressed the ashes with his finger in his short pipe, which never left his mouth; and would sit so long with his eyes half open, that the Cossacks never knew whether he were asleep or still listening.

Никогда не вмешивался он в их речи, а все только слушал да прижимал пальцем золу в своей коротенькой трубке, которой не выпускал изо рта, и долго сидел он потом, прижмурив слегка очи; и не знали козаки, спал ли он или все еще слушал.

He always stayed at home during their raids, but this time the old man had joined the army.

Все походы оставался он дома, но сей раз разобрало старого.

He had waved his hand in Cossack fashion, and said,

Махнул рукою по-козацки и сказал:

"Wherever you go, I am going too; perhaps I may be of some service to the Cossack nation."

- А, не куды пошло! Пойду и я; может, в чем-нибудь буду пригоден козачеству!

All the Cossacks became silent when he now stepped forward before the assembly, for it was long since any speech from him had been heard.

Все козаки притихли, когда выступил он теперь перед собранием, ибо давно не слышали от него никакого слова.

Every one wanted to know what Bovdug had to say.

Всякий хотел знать, что скажет Бовдюг.

"It is my turn to speak a word, brother gentles," he began: "listen, my children, to an old man.

- Пришла очередь и мне сказать слово, паны-братья! - так он начал. - Послушайте, дети, старого.

The Koschevoi spoke well as the head of the Cossack army; being bound to protect it, and in respect to the treasures of the army he could say nothing wiser.

Мудро сказал кошевой; и, как голова козацкого войска, обязанный приберегать его и пещись о войсковом скарбе, мудрее ничего он не мог сказать.

That is so!

Вот что!

Let that be my first remark; but now listen to my second.

Это пусть будет первая моя речь! А теперь послушайте, что скажет моя другая речь.

And this is my second remark: Taras spoke even more truly. God grant him many years, and that such leaders may be plentiful in the Ukraine!

А вот что скажет моя другая речь: большую правду сказал и Тарас-полковник, - дай боже ему побольше веку и чтоб таких полковников было побольше на Украйне!

A Cossack's first duty and honour is to guard comradeship.

Первый долг и первая честь козака есть соблюсти товарищество.

Never in all my life, brother gentles, have I heard of any Cossack deserting or betraying any of his comrades. Both those made captive at the Setch and these taken here are our comrades.

Сколько ни живу я на веку, не слышал я, паны-братья, чтобы козак покинул где или продал как-нибудь своего товарища.

Whether they be few or many, it makes no difference; all are our comrades, and all are dear to us.

И те и другие нам товарищи; меньше их или больше - все равно, все товарищи, все нам дороги.

So this is my speech: Let those to whom the prisoners captured by the Tatars are dear set out after the Tatars; and let those to whom the captives of the Poles are dear, and who do not care to desert a righteous cause, stay behind.

Так вот какая моя речь: те, которым милы захваченные татарами, пусть отправляются за татарами, а которым милы полоненные ляхами и не хочется оставлять правого дела, пусть остаются.

The Koschevoi, in accordance with his duty, will accompany one half in pursuit of the Tatars, and the other half can choose a hetman to lead them.

Кошевой по долгу пойдет с одной половиною за татарами, а другая половина выберет себе наказного атамана.

But if you will heed the words of an old man, there is no man fitter to be the commanding hetman than Taras Bulba.

А наказным атаманом, коли хотите послушать белой головы, не пригоне быть никому другому, как только одному Тарасу Бульбе.

Not one of us is his equal in heroism."

Нет из нас никого, равного ему в доблести.

Thus spoke Bovdug, and paused; and all the Cossacks rejoiced that the old man had in this manner brought them to an agreement.

Так сказал Бовдюг и затих; и обрадовались все козаки, что навел их таким образом на ум старый.

All flung up their caps and shouted,

Все вскинули вверх шапки и закричали:

"Thanks, father!

- Спасибо тебе, батько!

He kept silence for a long, long time, but he has spoken at last.

Молчал, молчал, долго молчал, да вот наконец и сказал.

Not in vain did he say, when we prepared for this expedition, that he might be useful to the Cossack nation: even so it has come to pass!"

Недаром говорил, когда собирался в поход, что будешь пригоден козачеству: так и сделалось.

"Well, are you agreed upon anything?" asked the Koschevoi.

- Что, согласны вы на то? - спросил кошевой.

"We are all agreed!" cried the Cossacks.

- Все согласны! - закричали козами.

"Then the council is at an end?"

- Стало быть, раде конец?

"At an end!" cried the Cossacks.

- Конец раде! - кричали козаки.

"Then listen to the military command, children," said the Koschevoi, stepping forward, and putting on his cap; whilst all the Cossacks took off theirs, and stood with uncovered heads, and with eyes fixed upon the earth, as was always the custom among them when the leader prepared to speak.

- Слушайте ж теперь войскового приказа, дети! -сказал кошевой, выступил вперед и надел шапку, а все запорожцы, сколько их ни было, сняли свои шапки и остались с непокрытыми головами, утупив очи в землю, как бывало всегда между козаками, когда собирался что говорить старший.

"Now divide yourselves, brother gentles!

- Теперь отделяйтесь, паны-братья!

Let those who wish to go stand on the right, and those who wish to stay, on the left.

Кто хочет идти, ступай на правую сторону; кто остается, отходи на левую!

Where the majority of a kuren goes there its officers are to go: if the minority of a kuren goes over, it must be added to another kuren."

Куды бо'льшая часть куреня переходит, туды и атаман; коли меньшая часть переходит, приставай к другим куреням.

Then they began to take up their positions, some to the right and some to the left.

И все стали переходить, кто на правую, кто на левую сторону.

Whither the majority of a kuren went thither the hetman went also; and the minority attached itself to another kuren. It came out pretty even on both sides.

Которого куреня бо'льшая часть переходила, туда и куренной атаман переходил; которого малая часть, та приставала к другим куреням; и вышло без малого не поровну на всякой стороне.

Those who wished to remain were nearly the whole of the Nezamaikovsky kuren, the entire Oumansky kuren, the entire Kanevsky kuren, and the larger half of the Popovitchsky, the Timoschevsky and the Steblikivsky kurens.

Захотели остаться: весь почти Незамайковский курень, бо'льшая половина Поповичевского куреня, весь Уманский курень, весь Каневский курень, бо'льшая половина Стебликивского куреня, бо'льшая половина Тымошевского куреня.

All the rest preferred to go in pursuit of the Tatars.

Все остальные вызвались идти вдогон за татарами.

On both sides there were many stout and brave Cossacks. Among those who decided to follow the Tatars were Tcherevaty, and those good old Cossacks Pokotipole, Lemisch, and Prokopovitch Koma. Demid Popovitch also went with that party, because he could not sit long in one place: he had tried his hand on the Lyakhs and wanted to try it on the Tatars also.

Много было на обеих сторонах дюжих и храбрых козаков, Между теми, которые решились идти вслед за татарами, был Череватый, добрый старый козак, Покотыполе, Лемиш, Прокопович Хома; Демид Попович тоже перешел туда, потому что был сильно завзятого нрава козак - не мог долго высидеть на месте; с ляхами попробовал уже он дела, хотелось попробовать еще с татарами.

The hetmans of kurens were Nostiugan, Pokruischka, Nevnimsky, and numerous brave and renowned Cossacks who wished to test their swords and muscles in an encounter with the Tatars.

Куренные были: Ностюган, Покрышка, Невылычкий; и много еще других славных и храбрых козаков захотело попробовать меча и могучего плеча в схватке с татарином.

There were likewise many brave Cossacks among those who preferred to remain, including the kuren hetmans, Demitrovitch, Kukubenko, Vertikhvist, Balan, and Ostap Bulba.

Немало было также сильно и сильно добрых козаков между теми, которые захотели остаться: куренные Демытрович, Кукубенко, Вертыхвист, Балабан, Бульбенко Остап.

Besides these there were plenty of stout and distinguished warriors: Vovtuzenko, Tcherevitchenko, Stepan Guska, Okhrim Guska, Vikola Gonstiy, Zadorozhniy, Metelitza, Ivan Zakrutiguba, Mosiy Pisarenko, and still another Pisarenko, and many others.

Потом много было еще других именитых и дюжих козаков: Вовтузенко, Черевыченко, Степан Гуска, Охрим Гуска, Мыкола Густый, Задорожний, Метелыця, Иван Закрутыгуба, Мосий Шило, Дёгтяренко, Сыдоренко, Пысаренко, потом другой Пысаренко, потом еще Пысаренко, и много было других добрых козаков.

They were all great travellers; they had visited the shores of Anatolia, the salt marshes and steppes of the Crimea, all the rivers great and small which empty into the Dnieper, and all the fords and islands of the Dnieper; they had been in Moldavia, Wallachia, and Turkey; they had sailed all over the Black Sea, in their double-ruddered Cossack boats; they had attacked with fifty skiffs in line the tallest and richest ships; they had sunk many a Turkish galley, and had burnt much, very much powder in their day; more than once they had made foot-bandages from velvets and rich stuffs; more than once they had beaten buckles for their girdles out of sequins.

Все были хожалые, езжалые: ходили по анатольским берегам, по крымским солончакам и степям, по всем речкам большим и малым, которые впадали в Днепр, по всем заходам и днепровским островам; бывали в молдавской, волошской, в турецкой земле; изъездили всё Черное море двухрульными козацкими челнами; нападали в пятьдесят челнов в ряд на богатейшие и превысокие корабли, перетопили немало турецких галер и много-много выстреляли пороху на своем веку. Не раз драли на онучи дорогие паволоки и оксамиты. Не раз череши у штанных очкуров набивали все чистыми цехинами.

Every one of them had drunk and revelled away what would have sufficed any other for a whole lifetime, and had nothing to show for it.

А сколько всякий из них пропил и прогулял добра, ставшего бы другому на всю жизнь, того и счесть нельзя.

They spent it all, like Cossacks, in treating all the world, and in hiring music that every one might be merry.

Все спустили по-козацки, угощая весь мир и нанимая музыку, чтобы все веселилось, что ни есть на свете.

Even now few of them had amassed any property: some caskets, cups, and bracelets were hidden beneath the reeds on the islands of the Dnieper in order that the Tatars might not find them if by mishap they should succeed in falling suddenly on the Setch; but it would have been difficult for the Tatars to find them, for the owners themselves had forgotten where they had buried them.

Еще и теперь у редкого из них не было закопано добра - кружек, серебряных ковшей и запястьев под камышами на днепровских островах, чтобы не довелось татарину найти его, если бы, в случае несчастья, удалось ему напасть врасплох на Сечь; но трудно было бы татарину найти его, потому что и сам хозяин уже стал забывать, в котором месте закопал его.

Such were the Cossacks who wished to remain and take vengeance on the Lyakhs for their trusty comrades and the faith of Christ.

Такие-то были козаки, захотевшие остаться и отмстить ляхам за верных товарищей и Христову веру!

The old Cossack Bovdug wished also to remain with them, saying,

Старый козак Бовдюг захотел также остаться с ними, сказавши:

"I am not of an age to pursue the Tatars, but this is a place to meet a good Cossack death.

"Теперь не такие мои лета, чтобы гоняться за татарами, а тут есть место, где опочить доброю козацкою смертью.

I have long prayed God that when my life was to end I might end it in battle for a holy and Christian cause.

Давно уже просил я у бога, чтобы если придется кончать жизнь, то чтобы кончить ее на войне за святое и христианское дело.

And so it has come to pass.

Так оно и случилось.

There can be no more glorious end in any other place for the aged Cossack."

Славнейшей кончины уже не будет в другом месте для старого козака".

When they had all separated, and were ranged in two lines on opposite sides, the Koschevoi passed through the ranks, and said,

Когда отделились все и стали на две стороны в два ряда куренями, кошевой прошел промеж рядов и сказал:

"Well, brother gentles, are the two parties satisfied with each other?"

- А что, панове-братове, довольны одна сторона другою?

"All satisfied, father!" replied the Cossacks.

- Все довольны, батько! - отвечали козаки.

"Then kiss each other, and bid each other farewell; for God knows whether you will ever see each other alive again.

- Ну, так поцелуйтесь же и дайте друг другу прощанье, ибо, бог знает, приведется ли в жизни еще увидеться.

Obey your hetman, but you know yourselves what you have to do: you know yourselves what Cossack honour requires."

Слушайте своего атамана, а исполняйте то, что сами знаете: сами знаете, что велит козацкая честь.

And all the Cossacks kissed each other.

И все козаки, сколько их ни было, перецеловались между собою.

The hetmans first began it. Stroking down their grey moustaches, they kissed each other, making the sign of the cross, and then, grasping hands firmly, wanted to ask of each other,

Начали первые атаманы и, поведши рукою седые усы свои, поцеловались навкрест и потом взялись за руки и крепко держали руки. Хотел один другого спросить:

"Well, brother, shall we see one another again or not?" But they did not ask the question: they kept silence, and both grey-heads were lost in thought.

"Что, пане-брате, увидимся или не увидимся?" - да и не спросили, замолчали, - и загадались обе седые головы.

Then the Cossacks took leave of each other to the last man, knowing that there was a great deal of work before them all. Yet they were not obliged to part at once: they would have to wait until night in order not to let the Lyakhs perceive the diminution in the Cossack army.

А козаки все до одного прощались, зная, что много будет работы тем и другим; но не повершили, однако ж, тотчас разлучиться, а повершили дождаться темной ночной поры, чтобы не дать неприятелю увидеть убыль в козацком войске.

Then all went off, by kurens, to dine.

Потом все отправились по куреням обедать.

After dinner, all who had the prospect of the journey before them lay down to rest, and fell into a deep and long sleep, as though foreseeing that it was the last sleep they should enjoy in such security.

После обеда все, которым предстояла дорога, легли отдыхать и спали крепко и долгим сном, как будто чуя, что, может, последний сон доведется им вкусить на такой свободе.

They slept even until sunset; and when the sun had gone down and it had grown somewhat dusky, began to tar the waggons.

Спали до самого заходу солнечного; а как зашло солнце и немного стемнело, стали мазать телеги.

All being in readiness, they sent the waggons ahead, and having pulled off their caps once more to their comrades, quietly followed the baggage train.

Снарядясь, пустили вперед возы, а сами, пошапковавшись еще раз с товарищами, тихо пошли вслед за возами.

The cavalry, without shouts or whistles to the horses, tramped lightly after the foot-soldiers, and all soon vanished in the darkness.

Конница чинно, без покрика и посвиста на лошадей, слегка затопотела вслед за пешими, и скоро стало их не видно в темноте.

The only sound was the dull thud of horses' hoofs, or the squeak of some wheel which had not got into working order, or had not been properly tarred amid the darkness.

Глухо отдавалась только конская топь да скрып иного колеса, которое еще не расходилось или не было хорошо подмазано за ночною темнотою.

Their comrades stood for some time waving their hands, though nothing was visible.

Долго еще оставшиеся товарищи махали им издали руками, хотя не было ничего видно.

But when they returned to their camping places and saw by the light of the gleaming stars that half the waggons were gone, and many of their comrades, each man's heart grew sad; all became involuntarily pensive, and drooped their heads towards the earth.

А когда сошли и воротились по своим местам, когда увидали при высветивших ясно звездах, что половины телег уже не было на месте, что многих, многих нет, невесело стало у всякого на сердце, и все задумались против воли, утупивши в землю гульливые свои головы.

Taras saw how troubled were the Cossack ranks, and that sadness, unsuited to brave men, had begun to quietly master the Cossack hearts; but he remained silent. He wished to give them time to become accustomed to the melancholy caused by their parting from their comrades; but, meanwhile, he was preparing to rouse them at one blow, by a loud battle-cry in Cossack fashion, in order that good cheer might return to the soul of each with greater strength than before. Of this only the Slav nature, a broad, powerful nature, which is to others what the sea is to small rivulets, is capable.

Тарас видел, как смутны стали козацкие ряды и как уныние, неприличное храброму, стало тихо обнимать козацкие головы, но молчал: он хотел дать время всему, чтобы пообыклись они и к унынью, наведенному прощаньем с товарищами, а между тем в тишине готовился разом и вдруг разбудить их всех, гикнувши по-казацки, чтобы вновь и с большею силой, чем прежде, воротилась бодрость каждому в душу, на что способна одна только славянская порода - широкая, могучая порода перед другими, что море перед мелководными реками.

In stormy times it roars and thunders, raging, and raising such waves as weak rivers cannot throw up; but when it is windless and quiet, it spreads its boundless glassy surface, clearer than any river, a constant delight to the eye.

Коли время бурно, все превращается оно в рев и гром, бугря и подымая валы, как не поднять их бессильным рекам; коли же безветренно и тихо, яснее всех рек расстилает оно свою неоглядную склянную поверхность, вечную негу очей.

Taras ordered his servants to unload one of the waggons which stood apart.

И повелел Тарас распаковать своим слугам один из возов, стоявший особняком.

It was larger and stronger than any other in the Cossack camp; two stout tires encircled its mighty wheels. It was heavily laden, covered with horsecloths and strong wolf-skins, and firmly bound with tightly drawn tarred ropes.

Больше и крепче всех других он был в козацком обозе; двойною крепкою шиною были обтянуты дебелые колеса его; грузно был он навьючен, укрыт попонами, крепкими воловьими кожами и увязан туго засмоленными веревками.

In the waggon were flasks and casks of good old wine, which had long lain in Taras's cellar.

В возу были всё баклаги и бочонки старого доброго вина, которое долго лежало у Тараса в погребах.

He had brought it along, in case a moment should arrive when some deed awaited them worthy of being handed down to posterity, so that each Cossack, to the very last man, might quaff it, and be inspired with sentiments fitting to the occasion.

Взял он его про запас, на торжественный случай, чтобы, если случится великая минута и будет всем предстоять дело, достойное на передачу потомкам, то чтобы всякому, до единого, козаку досталось выпить заповедного вина, чтобы в великую минуту великое бы и чувство овладело человеком.

On receiving his command, the servants hastened to the waggon, hewed asunder the stout ropes with their swords, removed the thick wolf-skins and horsecloths, and drew forth the flasks and casks.

Услышав полковничий приказ, слуги бросились к возам, палашами перерезывали крепкие веревки, снимали толстые воловьи кожи и попоны и стаскивали с воза баклаги и бочонки.

"Take them all," said Bulba, "all there are; take them, that every one may be supplied. Take jugs, or the pails for watering the horses; take sleeve or cap; but if you have nothing else, then hold your two hands under."

- А берите все, - сказал Бульба, - все, сколько ни есть, берите, что у кого есть: ковш, или черпак, которым поит коня, или рукавицу, или шапку, а коли что, то и просто подставляй обе горсти.

All the Cossacks seized something: one took a jug, another a pail, another a sleeve, another a cap, and another held both hands.

И козаки все, сколько ни было их, брали, у кого был ковш, у кого черпак, которым поил коня, у кого рукавица, у кого шапка, а кто подставлял и так обе горсти.

Taras's servants, making their way among the ranks, poured out for all from the casks and flasks.

Всем им слуги Тарасовы, расхаживая промеж рядами, наливали из баклаг и бочонков.

But Taras ordered them not to drink until he should give the signal for all to drink together.

Но не приказал Тарас пить, пока не даст знаку, чтобы выпить им всем разом.

It was evident that he wished to say something.

Видно было, что он хотел что-то сказать.

He knew that however good in itself the wine might be and however fitted to strengthen the spirit of man, yet, if a suitable speech were linked with it, then the strength of the wine and of the spirit would be doubled.

Знал Тарас, что как ни сильно само по себе старое доброе вино и как ни способно оно укрепить дух человека, но если к нему да присоединится еще приличное слово, то вдвое крепче будет сила и вина и духа.

"I treat you, brother gentles," thus spoke Bulba, "not in honour of your having made me hetman, however great such an honour may be, nor in honour of our parting from our comrades. To do both would be fitting at a fitting time; but the moment before us is not such a time.

- Я угощаю вас, паны-братья, - так сказал Бульба, - не в честь того, что вы сделали меня своим атаманом, как ни велика подобная честь, не в честь также прощанья с нашими товарищами: нет, в другое время прилично то и другое; не такая теперь перед нами минута.

The work before us is great both in labour and in glory for the Cossacks.

Перед нами дела великого поту, великой козацкой доблести!

Therefore let us drink all together, let us drink before all else to the holy orthodox faith, that the day may finally come when it may be spread over all the world, and that everywhere there may be but one faith, and that all Mussulmans may become Christians.

Итак, выпьем, товарищи, разом выпьем поперед всего за святую православную веру: чтобы пришло наконец такое время, чтобы по всему свету разошлась и везде была бы одна святая вера, и все, сколько ни есть бусурменов, все бы сделались христианами!

And let us also drink together to the Setch, that it may stand long for the ruin of the Mussulmans, and that every year there may issue forth from it young men, each better, each handsomer than the other.

Да за одним уже разом выпьем и за Сечь, чтобы долго она стояла на погибель всему бусурменству, чтобы с каждым годом выходили из нее молодцы один одного лучше, один одного краше.

And let us drink to our own glory, that our grandsons and their sons may say that there were once men who were not ashamed of comradeship, and who never betrayed each other.

Да уже вместе выпьем и за нашу собственную славу, чтобы сказали внуки и сыны тех внуков, что были когда-то такие, которые не постыдили товарищества и не выдали своих.

Now to the faith, brother gentles, to the faith!"

Так за веру, пане-братове, за веру!

"To the faith!" cried those standing in the ranks hard by, with thick voices.

-За веру! - загомонели все, стоявшие в ближних рядах, густыми голосами.

"To the faith!" those more distant took up the cry; and all, both young and old, drank to the faith.

- За веру! - подхватили дальние; и все что ни было, и старое и молодое, выпило за веру.

"To the Setch!" said Taras, raising his hand high above his head.

- За Сичь! - сказал Тарас и высоко поднял над головою руку.

"To the Setch!" echoed the foremost ranks. "To the Setch!" said the old men, softly, twitching their grey moustaches; and eagerly as young hawks, the youths repeated, "To the Setch!"

- За Сичь! - отдалося густо в передних рядах. - За Сичь! - сказали тихо старые, моргнувши седым усом; и, встрепенувшись, как молодые соколы, повторили молодые: - За Сичь!

And the distant plain heard how the Cossacks mentioned their Setch.

И слышало далече поле, как поминали козаки свою Сичь.

"Now a last draught, comrades, to the glory of all Christians now living in the world!"

- Теперь последний глоток; товарищи, за славу и всех христиан, какие живут на свете!

And every Cossack drank a last draught to the glory of all Christians in the world.

И все козаки, до последнего в поле, выпили последний глоток в ковшах за славу и всех христиан, какие ни есть на свете.

And among all the ranks in the kurens they long repeated,

И долго еще повторялось по всем рядам промеж всеми куренями:

"To all the Christians in the world!"

- За всех христиан, какие ни есть на свете!

The pails were empty, but the Cossacks still stood with their hands uplifted.

Уже пусто было в ковшах, а всё еще стояли козаки, поднявши руки.

Although the eyes of all gleamed brightly with the wine, they were thinking deeply.

Хоть весело глядели очи их всех, просиявшие вином, но сильно загадались они.

Not of greed or the spoils of war were they thinking now, nor of who would be lucky enough to get ducats, fine weapons, embroidered caftans, and Tcherkessian horses; but they meditated like eagles perched upon the rocky crests of mountains, from which the distant sea is visible, dotted, as with tiny birds, with galleys, ships, and every sort of vessel, bounded only by the scarcely visible lines of shore, with their ports like gnats and their forests like fine grass.

Не о корысти и военном прибытке теперь думали они, не о том, кому посчастливится набрать червонцев, дорогого оружия, шитых кафтанов и черкесских коней; но загадалися они - как орлы, севшие на вершинах обрывистых, высоких гор, с которых далеко видно расстилающееся беспредельно море, усыпанное, как мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими судами, огражденное по сторонам чуть видными тонкими поморьями, с прибрежными, как мошки, городами и склонившимися, как мелкая травка, лесами.

Like eagles they gazed out on all the plain, with their fate darkling in the distance.

Как орлы, озирали они вокруг себя очами все поле и чернеющую вдали судьбу свою.

All the plain, with its slopes and roads, will be covered with their white projecting bones, lavishly washed with their Cossack blood, and strewn with shattered waggons and with broken swords and spears; the eagles will swoop down and tear out their Cossack eyes.

Будет, будет все поле с облогами и дорогами покрыто торчащими их белыми костями, щедро обмывшись козацкою их кровью и покрывшись разбитыми возами, расколотыми саблями и копьями. Далече раскинутся чубатые головы с перекрученными и запекшимися в крови чубами и запущенными книзу усами. Будут, налетев, орлы выдирать и выдергивать из них козацкие очи.

But there is one grand advantage: not a single noble deed will be lost, and the Cossack glory will not vanish like the tiniest grain of powder from a gun-barrel.

Но добро великое в таком широко и вольно разметавшемся смертном ночлеге! Не погибнет ни одно великодушное дело, и не пропадет, как малая порошинка с ружейного дула, козацкая слава.

The guitar-player with grey beard falling upon his breast, and perhaps a white-headed old man still full of ripe, manly strength will come, and will speak his low, strong words of them.

Будет, будет бандурист с седою по грудь бородою, а может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый старец, вещий духом, и скажет он про них свое густое, могучее слово.

And their glory will resound through all the world, and all who are born thereafter will speak of them; for the word of power is carried afar, ringing like a booming brazen bell, in which the maker has mingled much rich, pure silver, that is beautiful sound may be borne far and wide through the cities, villages, huts, and palaces, summoning all betimes to holy prayer.

И пойдет дыбом по всему свету о них слава, и все, что ни народится потом, заговорит о них. Ибо далеко разносится могучее слово, будучи подобно гудящей колокольной меди, в которую много повергнул мастер дорогого чистого серебра, чтобы далече по городам, лачугам, палатам и весям разносился красный звон, сзывая равно всех на святую молитву.

CHAPTER IX

IX

In the city, no one knew that one-half of the Cossacks had gone in pursuit of the Tatars.

В городе не узнал никто, что половина запорожцев выступила в погоню за татарами.

From the tower of the town hall the sentinel only perceived that a part of the waggons had been dragged into the forest; but it was thought that the Cossacks were preparing an ambush-a view taken by the French engineer also.

С магистратской башни приметили только часовые, что потянулась часть возов за лес; но подумали, что козаки готовились сделать засаду; тоже думал и французский инженер.

Meanwhile, the Koschevoi's words proved not unfounded, for a scarcity of provisions arose in the city.

А между тем слова кошевого не прошли даром, и в городе оказался недостаток в съестных припасах.

According to a custom of past centuries, the army did not separate as much as was necessary.

По обычаю прошедших веков, войска не разочли, сколько им было нужно.

They tried to make a sortie; but half of those who did so were instantly killed by the Cossacks, and the other half driven back into the city with no results.

Попробовали сделать вылазку, но половина смельчаков была тут же перебита козаками, а половина прогнана в город ни с чем.

But the Jews availed themselves of the opportunity to find out everything; whither and why the Zaporozhtzi had departed, and with what leaders, and which particular kurens, and their number, and how many had remained on the spot, and what they intended to do; in short, within a few minutes all was known in the city.

Жиды, однако же, воспользовались вылазкою и пронюхали всё: куда и зачем отправились запорожцы, и с какими военачальниками, и какие именно курени, и сколько их числом, и сколько было оставшихся на месте, и что они думают делать, - словом, чрез несколько уже минут в городе всё узнали.

The besieged took courage, and prepared to offer battle.

Полковники ободрились и готовились дать сражение.

Taras had already divined it from the noise and movement in the city, and hastened about, making his arrangements, forming his men, and giving orders and instructions. He ranged the kurens in three camps, surrounding them with the waggons as bulwarks-a formation in which the Zaporozhtzi were invincible-ordered two kurens into ambush, and drove sharp stakes, broken guns, and fragments of spears into a part of the plain, with a view to forcing the enemy's cavalry upon it if an opportunity should present itself.

Тарас уже видел то по движенью и шуму в городе и расторопно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, - род битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум куреням повелел забраться в засаду: убил часть поля острыми кольями, изломанным оружием, обломками копьев, чтобы при случае нагнать туда неприятельскую конницу.

When all was done which was necessary, he made a speech to the Cossacks, not for the purpose of encouraging and freshening up their spirits-he knew their souls were strong without that-but simply because he wished to tell them all he had upon his heart.

И когда все было сделано как нужно, сказал речь козакам, не для того, чтобы ободрить и освежить их, - знал, что и без того крепки они духом, - а просто самому хотелось высказать все, что было на сердце.

"I want to tell you, brother gentles, what our brotherhood is.

- Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество.

You have heard from your fathers and grandfathers in what honour our land has always been held by all. We made ourselves known to the Greeks, and we took gold from Constantinople, and our cities were luxurious, and we had, too, our temples, and our princes-the princes of the Russian people, our own princes, not Catholic unbelievers.

Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки.

But the Mussulmans took all; all vanished, and we remained defenceless; yea, like a widow after the death of a powerful husband: defenceless was our land as well as ourselves!

Все взяли бусурманы, все пропало. Только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, земля наша!

Such was the time, comrades, when we joined hands in a brotherhood: that is what our fellowship consists in.

Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество!

There is no more sacred brotherhood.

Нет уз святее товарищества!

The father loves his children, the mother loves her children, the children love their father and mother; but this is not like that, brothers. The wild beast also loves its young.

Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя.

But a man can be related only by similarity of mind and not of blood.

Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек.

There have been brotherhoods in other lands, but never any such brotherhoods as on our Russian soil.

Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей.

It has happened to many of you to be in foreign lands. You look: there are people there also, God's creatures, too; and you talk with them as with the men of your own country. But when it comes to saying a hearty word-you will see. No! they are sensible people, but not the same; the same kind of people, and yet not the same!

Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь - и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, - видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те!

No, brothers, to love as the Russian soul loves, is to love not with the mind or anything else, but with all that God has given, all that is within you. Ah!" said Taras, and waved his hand, and wiped his grey head, and twitched his moustache, and then went on: "No, no one else can love in that way!

Нет, братцы, так любить, как русская душа, -любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а... - сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: - Нет, так любить никто не может!

I know that baseness has now made its way into our land. Men care only to have their ricks of grain and hay, and their droves of horses, and that their mead may be safe in their cellars; they adopt, the devil only knows what Mussulman customs. They speak scornfully with their tongues. They care not to speak their real thoughts with their own countrymen. They sell their own things to their own comrades, like soulless creatures in the market-place.

Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке.

The favour of a foreign king, and not even a king, but the poor favour of a Polish magnate, who beats them on the mouth with his yellow shoe, is dearer to them than all brotherhood.

Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства.

But the very meanest of these vile men, whoever he may be, given over though he be to vileness and slavishness, even he, brothers, has some grains of Russian feeling; and they will assert themselves some day.

Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства.

And then the wretched man will beat his breast with his hands; and will tear his hair, cursing his vile life loudly, and ready to expiate his disgraceful deeds with torture.

И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело.

Let them know what brotherhood means on Russian soil!

Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество!

And if it has come to the point that a man must die for his brotherhood, it is not fit that any of them should die so.

Уж если на то пошло, чтобы умирать, - так никому ж из них не доведется так умирать!..

No! none of them.

Никому, никому!..

It is not a fit thing for their mouse-like natures."

Не хватит у них на то мышиной натуры их!

Thus spoke the hetman; and after he had finished his speech he still continued to shake his head, which had grown grey in Cossack service.

Так говорил атаман и, когда кончил речь, все еще потрясал посеребрившеюся в козацких делах головою.

All who stood there were deeply affected by his speech, which went to their very hearts.

Всех, кто ни стоял, разобрала сильно такая речь, дошед далеко, до самого сердца.

The oldest in the ranks stood motionless, their grey heads drooping. Tears trickled quietly from their aged eyes; they wiped them slowly away with their sleeves, and then all, as if with one consent, waved their hands in the air at the same moment, and shook their experienced heads.

Самые старейшие в рядах стали неподвижны, потупив седые головы в землю; слеза тихо накатывалася в старых очах; медленно отирали они ее рукавом. И потом все, как будто сговорившись, махнули в одно время рукою и потрясли бывалыми головами.

For it was evident that old Taras recalled to them many of the best-known and finest traits of the heart in a man who has become wise through suffering, toil, daring, and every earthly misfortune, or, though unknown to them, of many things felt by young, pure spirits, to the eternal joy of the parents who bore them.

Знать, видно, много напомнил им старый Тарас знакомого и лучшего, что бывает на сердце у человека, умудренного горем, трудом, удалью и всяким невзгодьем жизни, или хотя и не познавшего их, но много почуявшего молодою жемчужною душою на вечную радость старцам родителям, родившим их.

But the army of the enemy was already marching out of the city, sounding drums and trumpets; and the nobles, with their arms akimbo, were riding forth too, surrounded by innumerable servants.

А из города уже выступало неприятельское войско, гремя в литавры и трубы, и, подбоченившись, выезжали паны, окруженные несметными слугами.

The stout colonel gave his orders, and they began to advance briskly on the Cossack camps, pointing their matchlocks threateningly. Their eyes flashed, and they were brilliant with brass armour.

Толстый полковник отдавал приказы. И стали наступать они тесно на козацкие таборы, грозя, нацеливаясь пищалями, сверкая очами и блеща медными доспехами.

As soon as the Cossacks saw that they had come within gunshot, their matchlocks thundered all together, and they continued to fire without cessation.

Как только увидели козаки, что подошли они на ружейный выстрел, все разом грянули в семипядные пищали, и, не перерывая, всё палили они из пищалей.

The detonations resounded through the distant fields and meadows, merging into one continuous roar. The whole plain was shrouded in smoke, but the Zaporozhtzi continued to fire without drawing breath-the rear ranks doing nothing but loading the guns and handing them to those in front, thus creating amazement among the enemy, who could not understand how the Cossacks fired without reloading.

Далеко понеслось громкое хлопанье по всем окрестным полям и нивам, сливаясь в беспрерывный гул; дымом затянуло все поле, а запорожцы всё палили, не переводя духу: задние только заряжали да передавали передним, наводя изумление на неприятеля, не могшего понять, как стреляли козаки, не заряжая ружей.

Amid the dense smoke which enveloped both armies, it could not be seen how first one and then another dropped: but the Lyakhs felt that the balls flew thickly, and that the affair was growing hot; and when they retreated to escape from the smoke and see how matters stood, many were missing from their ranks, but only two or three out of a hundred were killed on the Cossack side.

Уже не видно было за великим дымом, обнявшим то и другое воинство, не видно было, как то одного, то другого не ставало в рядах; но чувствовали ляхи, что густо летели пули и жарко становилось дело; и когда попятились назад, чтобы посторониться от дыма и оглядеться, то многих недосчитались в рядах своих. А у козаков, может быть, другой-третий был убит на всю сотню.

Still the Cossacks went on firing off their matchlocks without a moment's intermission.

И всё продолжали палить козаки из пищалей, ни на минуту не давая промежутка.

Even the foreign engineers were amazed at tactics heretofore unknown to them, and said then and there, in the presence of all,

Сам иноземный инженер подивился такой, никогда им не виданной тактике, сказавши тут же, при всех:

"These Zaporozhtzi are brave fellows.

"Вот бравые молодцы-запорожцы!

That is the way men in other lands ought to fight."

Вот как нужно биться и другим в других землях!"

And they advised that the cannons should at once be turned on the camps.

И дал совет поворотить тут же на табор пушки.

Heavily roared the iron cannons with their wide throats; the earth hummed and trembled far and wide, and the smoke lay twice as heavy over the plain.

Тяжело ревнули широкими горлами чугунные пушки; дрогнула, далеко загудевши, земля, и вдвое больше затянуло дымом все поле.

They smelt the reek of the powder among the squares and streets in the most distant as well as the nearest quarters of the city.

Почуяли запах пороха среди площадей и улиц в дальних и ближних городах.

But those who laid the cannons pointed them too high, and the shot describing too wide a curve flew over the heads of the camps, and buried themselves deep in the earth at a distance, tearing the ground, and throwing the black soil high in the air.

Но нацелившие взяли слишком высоко: раскаленные ядра выгнули слишком высокую дугу. Страшно завизжав по воздуху, перелетели они через головы всего табора и углубились далеко в землю, взорвав и взметнув высоко на воздух черную землю.

At the sight of such lack of skill the French engineer tore his hair, and undertook to lay the cannons himself, heeding not the Cossack bullets which showered round him.

Ухватил себя за волосы французский инженер при виде такого неискусства и сам принялся наводить пушки, не глядя на то, что жарили и сыпали пулями беспрерывно козаки.

Taras saw from afar that destruction menaced the whole Nezamaikovsky and Steblikivsky kurens, and gave a ringing shout,

Тарас видел еще издали, что беда будет всему Незамайковскому и Стебликивскому куреню, и вскрикнул зычно:

"Get away from the waggons instantly, and mount your horses!"

"Выбирайтесь скорей из-за возов, и садись всякий на коня!"

But the Cossacks would not have succeeded in effecting both these movements if Ostap had not dashed into the middle of the foe and wrenched the linstocks from six cannoneers. But he could not wrench them from the other four, for the Lyakhs drove him back.

Но не поспели бы сделать то и другое козаки, если бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.

Meanwhile the foreign captain had taken the lunt in his own hand to fire the largest cannon, such a cannon as none of the Cossacks had ever beheld before.

А тем временем иноземный капитан сам взял в руку фитиль, чтобы выпалить из величайшей пушки, какой никто из казаков не видывал дотоле.

It looked horrible with its wide mouth, and a thousand deaths poured forth from it.

Страшно глядела она широкою пастью, и тысяча смертей глядело оттуда.

And as it thundered, the three others followed, shaking in fourfold earthquake the dully responsive earth. Much woe did they cause.

И как грянула она, а за нею следом три другие, четырехкратно потрясши глухо-ответную землю, -много нанесли они горя!

For more than one Cossack wailed the aged mother, beating with bony hands her feeble breast; more than one widow was left in Glukhof, Nemirof, Chernigof, and other cities.

Не по одному козаку взрыдает старая мать, ударяя себя костистыми руками в дряхлые перси. Не одна останется вдова в Глухове, Немирове, Чернигове и других городах.

The loving woman will hasten forth every day to the bazaar, grasping at all passers-by, scanning the face of each to see if there be not among them one dearer than all; but though many an army will pass through the city, never among them will a single one of all their dearest be.

Будет, сердечная, выбегать всякий день на базар, хватаясь за всех проходящих, распознавая каждого из них в очи, нет ли между их одного, милейшего всех. Но много пройдет через город всякого войска, и вечно не будет между ними одного, милейшего всех.

Half the Nezamaikovsky kuren was as if it had never been.

Так, как будто и не бывало половины Незамайковского куреня!

As the hail suddenly beats down a field where every ear of grain shines like purest gold, so were they beaten down.

Как градом выбивает вдруг всю ниву, где, что полновесный червонец, красовался всякий колос, так их выбило и положило.

How the Cossacks hastened thither!

Как же вскинулись козаки!

How they all started up!

Как схватились все!

How raged Kukubenko, the hetman, when he saw that the best half of his kuren was no more!

Как закипел куренной атаман Кукубенко, увидевши, что лучшей половины куреня его нет!

He fought his way with his remaining Nezamaikovtzi to the very midst of the fray, cut down in his wrath, like a cabbage, the first man he met, hurled many a rider from his steed, piercing both horse and man with his lance; and making his way to the gunners, captured some of the cannons.

Разом вбился он с остальными своими незамайковцами в самую середину. В гневе иссек в капусту первого попавшегося, многих конников сбил с коней, доставши копьем и конника и коня, пробрался к пушкарям и уже отбил одну пушку.

Here he found the hetman of the Oumansky kuren, and Stepan Guska, hard at work, having already seized the largest cannon.

А уж там, видит, хлопочет уманский куренной атаман и Степан Гуска уже отбивает главную пушку.

He left those Cossacks there, and plunged with his own into another mass of the foe, making a lane through it.

Оставил он тех козаков и поворотил с своими в другую неприятельскую гущу.

Where the Nezamaikovtzi passed there was a street; where they turned about there was a square as where streets meet.

Так, где прошли незамайковцы - так там и улица, где поворотились - так уж там и переулок!

The foemen's ranks were visibly thinning, and the Lyakhs falling in sheaves.

Так и видно, как редели ряды и снопами валились ляхи!

Beside the waggons stood Vovtuzenko, and in front Tcherevitchenko, and by the more distant ones Degtyarenko; and behind them the kuren hetman, Vertikhvist.

А у самых возов Вовтузенко, а спереди Черевиченко, а у дальних возов Дёгтяренко, а за ним куренной атаман Вертыхвист.

Degtyarenko had pierced two Lyakhs with his spear, and now attacked a third, a stout antagonist.

Двух уже шляхтичей поднял на копье Дёгтяренко, да напал наконец на неподатливого третьего.

Agile and strong was the Lyakh, with glittering arms, and accompanied by fifty followers.

Увертлив и крепок был лях, пышной сбруей украшен и пятьдесят одних слуг привел с собою.

He fell fiercely upon Degtyarenko, struck him to the earth, and, flourishing his sword above him, cried,

Согнул он крепко Дёгтяренка, сбил его на землю и уже, замахнувшись на него саблей, кричал:

"There is not one of you Cossack dogs who has dared to oppose me."

"Нет из вас, собак-козаков, ни одного, кто бы посмел противустать мне!"

"Here is one," said Mosiy Schilo, and stepped forward.

"А вот есть же!" - сказал и выступил вперед Мосий Шило.

He was a muscular Cossack, who had often commanded at sea, and undergone many vicissitudes.

Сильный был он козак, не раз атаманствовал на море и много натерпелся всяких бед.

The Turks had once seized him and his men at Trebizond, and borne them captives to the galleys, where they bound them hand and foot with iron chains, gave them no food for a week at a time, and made them drink sea-water.

Схватили их турки у самого Трапезонта и всех забрали невольниками на галеры, взяли их по рукам и ногам в железные цепи, не давали по целым неделям пшена и поили противной морской водою.

The poor prisoners endured and suffered all, but would not renounce their orthodox faith.

Все выносили и вытерпели бедные невольники, лишь бы не переменять православной веры.

Their hetman, Mosiy Schilo, could not bear it: he trampled the Holy Scriptures under foot, wound the vile turban about his sinful head, and became the favourite of a pasha, steward of a ship, and ruler over all the galley slaves.

Не вытерпел атаман Мосий Шило, истоптал ногами святой закон, скверною чалмой обвил грешную голову, вошел в доверенность к паше, стал ключником на корабле и старшим над всеми невольниками.

The poor slaves sorrowed greatly thereat, for they knew that if he had renounced his faith he would be a tyrant, and his hand would be the more heavy and severe upon them.

Много опечалились оттого бедные невольники, ибо знали, что если свой продаст веру и пристанет к угнетателям, то тяжелей и горше быть под его рукой, чем под всяким другим нехристом.

So it turned out.

Так и сбылось.

Mosiy Schilo had them put in new chains, three to an oar. The cruel fetters cut to the very bone; and he beat them upon the back.

Всех посадил Мосий Шило в новые цепи по три в ряд, прикрутил им до самых белых костей жестокие веревки; всех перебил по шеям, угощая подзатыльниками.

But when the Turks, rejoicing at having obtained such a servant, began to carouse, and, forgetful of their law, got all drunk, he distributed all the sixty-four keys among the prisoners, in order that they might free themselves, fling their chains and manacles into the sea, and, seizing their swords, in turn kill the Turks.

И когда турки, обрадовавшись, что достали себе такого слугу, стали пировать и, позабыв закон свой, все перепились, он принес все шестьдесят четыре ключа и роздал невольникам, чтобы отмыкали себя, бросали бы цепи и кандалы в море, а брали бы наместо того сабли да рубили турков.

Then the Cossacks collected great booty, and returned with glory to their country; and the guitar-players celebrated Mosiy Schilo's exploits for a long time.

Много тогда набрали козаки добычи и воротились со славою в отчизну, и долго бандуристы прославляли Мосия Шила.

They would have elected him Koschevoi, but he was a very eccentric Cossack.

Выбрали бы его в кошевые, да был совсем чудной козак.

At one time he would perform some feat which the most sagacious would never have dreamed of. At another, folly simply took possession of him, and he drank and squandered everything away, was in debt to every one in the Setch, and, in addition to that, stole like a street thief. He carried off a whole Cossack equipment from a strange kuren by night and pawned it to the tavern-keeper.

Иной раз повершал такое дело, какого мудрейшему не придумать, а в другой - просто дурь одолевала казака. Пропил он и прогулял все, всем задолжал на Сечи и, в прибавку к тому, прокрался, как уличный вор: ночью утащил из чужого куреня всю козацкую сбрую и заложил шинкарю.

For this dishonourable act they bound him to a post in the bazaar, and laid a club beside him, in order that every one who passed should, according to the measure of his strength, deal him a blow.

За такое позорное дело привязали его на базаре к столбу и положили возле дубину, чтобы всякий по мере сил своих отвесил ему по удару.

But there was not one Zaporozhetz out of them all to be found who would raise the club against him, remembering his former services.

Но не нашлось такого из всех запорожцев, кто бы поднял на него дубину, помня прежние его заслуги.

Such was the Cossack, Mosiy Schilo.

Таков был козак Мосий Шило.

"Here is one who will kill you, dog!" he said, springing upon the Lyakh.

"Так есть же такие, которые бьют вас, собак!" -сказал он, ринувшись на него.

How they hacked away! their shoulder-plates and breast-plates bent under their blows.

И уж так-то рубились они! И наплечники и зерцала погнулись у обоих от ударов.

The hostile Lyakh cut through Schilo's shirt of mail, reaching the body itself with his blade. The Cossack's shirt was dyed purple: but Schilo heeded it not. He brandished his brawny hand, heavy indeed was that mighty fist, and brought the pommel of his sword down unexpectedly upon his foeman's head.

Разрубил на нем вражий лях железную рубашку, достав лезвеем самого тела: зачервонела козацкая рубашка. Но не поглядел на то Шило, а замахнулся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая рука) и оглушил его внезапно по голове.

The brazen helmet flew into pieces and the Lyakh staggered and fell; but Schilo went on hacking and cutting gashes in the body of the stunned man.

Разлетелась медная шапка, зашатался и грянулся лях, а Шило принялся рубить и крестить оглушенного.

Kill not utterly thine enemy, Cossack: look back rather!

Не добивай, козак, врага, а лучше поворотись назад!

The Cossack did not turn, and one of the dead man's servants plunged a knife into his neck.

Не поворотился козак назад, и тут же один из слуг убитого хватил его ножом в шею.

Schilo turned and tried to seize him, but he disappeared amid the smoke of the powder.

Поворотился Шило и уж достал было смельчака, но он пропал в пороховом дыме.

On all sides rose the roar of matchlocks.

Со всех сторон поднялось хлопанье из самопалов.

Schilo knew that his wound was mortal.

Пошатнулся Шило и почуял, что рана была смертельна.

He fell with his hand upon his wound, and said, turning to his comrades,

Упал он, наложил руку на свою рану и сказал, обратившись к товарищам:

"Farewell, brother gentles, my comrades! may the holy Russian land stand forever, and may it be eternally honoured!"

"Прощайте, паныбратья, товарищи! Пусть же стоит на вечные времена православная Русская земля и будет ей вечная честь!"

And as he closed his failing eyes, the Cossack soul fled from his grim body.

И зажмурил ослабшие свои очи, и вынеслась козацкая душа из сурового тела.

Then Zadorozhniy came forward with his men, Vertikhvist issued from the ranks, and Balaban stepped forth.

А там уже выезжал Задорожний с своими, ломил ряды куренной Вертыхвист и выступал Балаган.

"What now, gentles?" said Taras, calling to the hetmans by name: "there is yet powder in the power-flasks?

- А что, паны? - сказал Тарас, перекликнувшись с куренными. - Есть еще порох в пороховницах?

The Cossack force is not weakened? the Cossacks do not yield?"

Не ослабела ли козацкая сила? Не гнутся ли козаки?

"There is yet powder in the flasks, father; the Cossack force is not weakened yet: the Cossacks yield not!"

- Есть еще, батько, порох в пороховницах. Не ослабела еще козацкая сила; еще не гнутся казаки!

And the Cossacks pressed vigorously on: the foemen's ranks were disordered.

И наперли сильно козаки: совсем смешали все ряды.

The short colonel beat the assembly, and ordered eight painted standards to be displayed to collect his men, who were scattered over all the plain.

Низкорослый полковник ударил сбор и велел выкинуть восемь малеванных знамен, чтобы собрать своих, рассыпавшихся далеко по всему полю.

All the Lyakhs hastened to the standards. But they had not yet succeeded in ranging themselves in order, when the hetman Kukubenko attacked their centre again with his Nezamaikovtzi and fell straight upon the stout colonel.

Все бежали ляхи к знаменам; но не успели они еще выстроиться, как уже куренной атаман Кукубенко ударил вновь с своими незамайковцами в середину и напал прямо на толстопузого полковника.

The colonel could not resist the attack, and, wheeling his horse about, set out at a gallop; but Kukubenko pursued him for a considerable distance cross the plain and prevented him from joining his regiment.

Не выдержал полковник и, поворотив коня, пустился вскачь; а Кукубенко далеко гнал его через все поле, не дав ему соединиться с полком.

Perceiving this from the kuren on the flank, Stepan Guska set out after him, lasso in hand, bending his head to his horse's neck. Taking advantage of an opportunity, he cast his lasso about his neck at the first attempt.

Завидев то с бокового куреня, Степан Гуска пустился ему навпереймы, с арканом в руке, всю пригнувши голову к лошадиной шее, и, улучивши время, с одного раза накинул аркан ему на шею.

The colonel turned purple in the face, grasped the cord with both hands, and tried to break it; but with a powerful thrust Stepan drove his lance through his body, and there he remained pinned to the earth.

Весь побагровел полковник, ухватясь за веревку обеими руками и силясь разорвать ее, но уже дюжий размах вогнал ему в самый живот гибельную пику. Там и остался он, пригвожденный к земле.

But Guska did not escape his fate.

Но несдобровать и Гуске!

The Cossacks had but time to look round when they beheld Stepan Guska elevated on four spears.

Не успели оглянуться козаки, как уже увидели Степана Гуску, поднятого на четыре копья.

All the poor fellow succeeded in saying was,

Только и успел-сказать бедняк:

"May all our enemies perish, and may the Russian land rejoice forever!" and then he yielded up his soul.

"Пусть же пропадут все враги и ликует вечные веки Русская земля!" И там же испустил дух свой.

The Cossacks glanced around, and there was Metelitza on one side, entertaining the Lyakhs by dealing blows on the head to one and another; on the other side, the hetman Nevelitchkiy was attacking with his men; and Zakrutibuga was repulsing and slaying the enemy by the waggons.

Оглянулись козаки, а уж там, сбоку, козак Метелыця угощает ляхов, шеломя того и другого; а уж там, с другого, напирает с своими атаман Невылычкий; а у возов ворочает врага и бьется Закрутыгуба; а у дальних возов третий Пысаренко отогнал уже целую ватагу.

The third Pisarenko had repulsed a whole squadron from the more distant waggons; and they were still fighting and killing amongst the other waggons, and even upon them.

А уж там, у других возов, схватились и бьются на самых возах.

"How now, gentles?" cried Taras, stepping forward before them all: "is there still powder in your flasks?

- Что, паны? - перекликнулся атаман Тарас, проехавши впереди всех. - Есть ли еще порох в пороховницах?

Is the Cossack force still strong? do the Cossacks yield?"

Крепка ли еще козацкая сила? Не гнутся ли еще козаки?

"There is still powder in the flasks, father; the Cossack force is still strong: the Cossacks yield not!"

- Есть еще, батько, порох в пороховницах; еще крепка козацкая сила; еще не гнутся козаки!

But Bovdug had already fallen from the waggons; a bullet had struck him just below the heart. The old man collected all his strength, and said,

А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал:

"I sorrow not to part from the world.

"Не жаль расстаться с светом.

God grant every man such an end!

Дай бог и всякому такой кончины!

May the Russian land be forever glorious!"

Пусть же славится до конца века Русская земля!"

And Bovdug's spirit flew above, to tell the old men who had gone on long before that men still knew how to fight on Russian soil, and better still, that they knew how to die for it and the holy faith.

И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру.

Balaban, hetman of a kuren, soon after fell to the ground also from a waggon.

Балабан, куренной атаман, скоро после него грянулся также на землю.

Three mortal wounds had he received from a lance, a bullet, and a sword.

Три смертельные раны достались ему: от копья, от пули и от тяжелого палаша.

He had been one of the very best of Cossacks, and had accomplished a great deal as a commander on naval expeditions; but more glorious than all the rest was his raid on the shores of Anatolia.

А был один из доблестнейших козаков; много совершил он под своим атаманством морских походов, но славнее всех был поход к анатольским берегам.

They collected many sequins, much valuable Turkish plunder, caftans, and adornments of every description. But misfortune awaited them on their way back. They came across the Turkish fleet, and were fired on by the ships.

Много набрали они тогда цехинов, дорогой турецкой габы , киндяков и всяких убранств, но мыкнули горе на обратном пути: попались, сердечные, под турецкие ядра.

Half the boats were crushed and overturned, drowning more than one; but the bundles of reeds bound to the sides, Cossack fashion, saved the boats from completely sinking.

Как хватило их с корабля - половина челнов закружилась и перевернулась, потопивши не одного в воду, но привязанные к бокам камыши спасли челны от потопления.

Balaban rowed off at full speed, and steered straight in the face of the sun, thus rendering himself invisible to the Turkish ships.

Балабан отплыл на всех веслах, стал прямо к солнцу и через то сделался невиден турецкому кораблю.

All the following night they spent in baling out the water with pails and their caps, and in repairing the damaged places. They made sails out of their Cossack trousers, and, sailing off, escaped from the fastest Turkish vessels.

Всю ночь потом черпаками и шапками выбирали они воду, латая пробитые места; из козацких штанов нарезали парусов, понеслись и убежали от быстрейшего турецкого корабля.

And not only did they arrive unharmed at the Setch, but they brought a gold-embroidered vesture for the archimandrite at the Mezhigorsky Monastery in Kief, and an ikon frame of pure silver for the church in honour of the Intercession of the Virgin Mary, which is in Zaporozhe.

И мало того что прибыли безбедно на Сечу, привезли еще златошвейную ризу архимандриту Межигорского киевского монастыря и на Покров, что на Запорожье, оклад из чистого серебра.

The guitar-players celebrated the daring of Balaban and his Cossacks for a long time afterwards.

И славили долго потом бандуристы удачливость козаков.

Now he bowed his head, feeling the pains which precede death, and said quietly,

Поникнул он теперь головою, почуяв предсмертные муки, и тихо сказал:

"I am permitted, brother gentles, to die a fine death. Seven have I hewn in pieces, nine have I pierced with my lance, many have I trampled upon with my horse's hoofs; and I no longer remember how many my bullets have slain.

"Сдается мне, паны-браты, умираю хорошею смертью: семерых изрубил, девятерых копьем исколол. Истоптал конем вдоволь, а уж не припомню, скольких достал пулею.

May our Russian land flourish forever!" and his spirit fled.

Пусть же цветет вечно Русская земля!.." И отлетела его душа.

Cossacks, Cossacks! abandon not the flower of your army.

Козаки, козаки! не выдавайте лучшего цвета вашего войска!

Already was Kukubenko surrounded, and seven men only remained of all the Nezamaikovsky kuren, exhausted and with garments already stained with their blood.

Уже обступили Кукубенка, уже семь человек только осталось изо всего Незамайковского куреня; уже и те отбиваются через силу; уже окровавилась на нем одежда.

Taras himself, perceiving their straits, hastened to their rescue; but the Cossacks arrived too late. Before the enemies who surrounded him could be driven off, a spear was buried just below Kukubenko's heart.

Сам Тарас, увидя беду его, поспешил на выручку. Но поздно подоспели козаки: уже успело ему углубиться под сердце копье прежде, чем были отогнаны обступившие его враги.

He sank into the arms of the Cossacks who caught him, and his young blood flowed in a stream, like precious wine brought from the cellar in a glass vessel by careless servants, who, stumbling at the entrance, break the rich flask. The wine streams over the ground, and the master, hastening up, tears his hair, having reserved it, in order that if God should grant him, in his old age, to meet again the comrade of his youth, they might over it recall together former days, when a man enjoyed himself otherwise and better than now. Kukubenko cast his eyes around, and said,

Тихо склонился он на руки подхватившим его козакам, и хлынула ручьем молодая кровь, подобно дорогому вину, которое несли в склянном сосуде из погреба неосторожные слуги, поскользнулись тут же у входа и разбили дорогую сулею: все разлилось на землю вино, и схватил себя за голову прибежавший хозяин, сберегавший его про лучший случай в жизни, чтобы если приведет бог на старости лет встретиться с товарищем юности, то чтобы помянуть бы вместе с ним прежнее, иное время, когда иначе и лучше веселился человек... Повел Кукубенко вокруг себя очами и проговорил:

"I thank God that it has been my lot to die before your eyes, comrades.

"Благодарю бога, что довелось мне умереть при глазах ваших, товарищи!

May they live better who come after us than we have lived; and may our Russian land, beloved by Christ, flourish forever!" and his young spirit fled.

Пусть же после нас живут еще лучшие, чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!" И вылетела молодая душа.

The angels took it in their arms and bore it to heaven: it will be well with him there.

Подняли ее ангелы под руки и понесли к небесам. Хорошо будет ему там.

"Sit down at my right hand, Kukubenko," Christ will say to him: "you never betrayed your comrades, you never committed a dishonourable act, you never sold a man into misery, you preserved and defended my church."

"Садись, Кукубенко, одесную меня! - скажет ему Христос, - ты не изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека, хранил и сберегал мою церковь".

The death of Kukubenko saddened them all.

Всех опечалила смерть Кукубенка.

The Cossack ranks were terribly thinned. Many brave men were missing, but the Cossacks still stood their ground.

Уже редели сильно козацкие ряды; многих, многих храбрых уже недосчитывались; но стояли и держались еще козаки.

"How now, gentles," cried Taras to the remaining kurens: "is there still powder in your flasks?

- А что, паны? - перекликнулся Тарас с оставшимися куренями. - Есть ли еще порох в пороховницах?

Are your swords blunted?

Не иступились ли сабли?

Are the Cossack forces wearied?

Не утомилась ли козацкая сила?

Have the Cossacks given way?"

Не погнулись ли козаки?

"There is still an abundance of powder; our swords are still sharp; the Cossack forces are not wearied, and the Cossacks have not yet yielded."

-Достанет еще, батько, пороху! Годятся еще сабли; не утомилась козацкая сила; не погнулись еще козаки!

And the Cossacks again strained every nerve, as though they had suffered no loss.

И рванулись снова козаки так, как бы и потерь никаких не потерпели.

Only three kuren hetmans still remained alive.

Уже три только куренных атамана осталось в живых.

Red blood flowed in streams everywhere; heaps of their bodies and of those of the enemy were piled high.

Червонели уже всюду красные реки; высоко гатились мосты из козацких и вражьих тел.

Taras looked up to heaven, and there already hovered a flock of vultures.

Взглянул Тарас на небо, а уж по небу потянулась вереница кречетов.

Well, there would be prey for some one.

Ну, будет кому-то пожива!

And there the foe were raising Metelitza on their lances, and the head of the second Pisarenko was dizzily opening and shutting its eyes; and the mangled body of Okhrim Guska fell upon the ground.

А уж там подняли на копье Метелыцю. Уже голова другого Пысаренка, завертевшись, захлопала очами. Уже подломился и бухнулся о землю начетверо изрубленный Охрим Гуска.

"Now," said Taras, and waved a cloth on high.

"Ну!" - сказал Тарас и махнул платком.

Ostap understood this signal and springing quickly from his ambush attacked sharply.

Понял тот знак Остап и ударил сильно, вырвавшись из засады, в конницу.

The Lyakhs could not withstand this onslaught; and he drove them back, and chased them straight to the spot where the stakes and fragments of spears were driven into the earth.

Не выдержали сильного напору ляхи, а он их гнал и нагнал прямо на место, где были убиты в землю копья и обломки копьев.

The horses began to stumble and fall and the Lyakhs to fly over their heads.

Пошли спотыкаться и падать кони и лететь через их головы ляхи.

At that moment the Korsuntzi, who had stood till the last by the baggage waggons, perceived that they still had some bullets left, and suddenly fired a volley from their matchlocks.

А в это время корсунцы, стоявшие последние за возами, увидевши, что уже достанет ружейная пуля, грянули вдруг из самопалов.

The Lyakhs became confused, and lost their presence of mind; and the Cossacks took courage.

Все сбились и растерялись ляхи, и приободрились козаки.

"The victory is ours!" rang Cossack voices on all sides; the trumpets sounded and the banner of victory was unfurled.

"Вот и наша победа!" - раздались со всех сторон запорожские голоса, затрубили в трубы и выкинули победную хоругвь.

The beaten Lyakhs ran in all directions and hid themselves.

Везде бежали и крылись разбитые ляхи.

"No, the victory is not yet complete," said Taras, glancing at the city gate; and he was right.

"Ну, нет, еще не совсем победа!" - сказал Тарас, глядя на городские ворота, и сказал он правду.

The gates opened, and out dashed a hussar band, the flower of all the cavalry.

Отворились ворота, и вылетел оттуда гусарский полк, краса всех конных полков.

Every rider was mounted on a matched brown horse from the Kabardei; and in front rode the handsomest, the most heroic of them all.

Под всеми всадниками были все как один бурые аргамаки. Впереди других понесся витязь всех бойчее, всех красивее.

His black hair streamed from beneath his brazen helmet; and from his arm floated a rich scarf, embroidered by the hands of a peerless beauty.

Так и летели черные волосы из-под медной его шапки; вился завязанный на руке дорогой шарф, шитый руками первой красавицы.

Taras sprang back in horror when he saw that it was Andrii.

Так и оторопел Тарас, когда увидел, что это был Андрий.

And the latter meanwhile, enveloped in the dust and heat of battle, eager to deserve the scarf which had been bound as a gift upon his arm, flew on like a greyhound; the handsomest, most agile, and youngest of all the band.

А он между тем, объятый пылом и жаром битвы, жадный заслужить навязанный на руку подарок, понесся, как молодой борзой пес, красивейший, быстрейший и молодший всех в стае.

The experienced huntsman urges on the greyhound, and he springs forward, tossing up the snow, and a score of times outrunning the hare, in the ardour of his course. And so it was with Andrii.

Атукнул на него опытный охотник - и он понесся, пустив прямой чертой по воздуху свои ноги, весь покосившись набок всем телом, взрывая снег и десять раз выпереживая самого зайца в жару своего бега.

Old Taras paused and observed how he cleared a path before him, hewing away and dealing blows to the right and the left.

Остановился старый Тарас и глядел на то, как он чистил перед собою дорогу, разгонял, рубил и сыпал удары направо и налево.

Taras could not restrain himself, but shouted:

Не вытерпел Тарас и закричал:

"Your comrades! your comrades! you devil's brat, would you kill your own comrades?"

"Как?.. Своих?.. Своих, чертов сын, своих бьешь?.."

But Andrii distinguished not who stood before him, comrades or strangers; he saw nothing.

Но Андрий не различал, кто пред ним был, свои или другие какие; ничего не видел он.

Curls, long curls, were what he saw; and a bosom like that of a river swan, and a snowy neck and shoulders, and all that is created for rapturous kisses.

Кудри, кудри он видел, длинные, длинные кудри, и подобную речному лебедю грудь, и снежную шею, и плечи, и все, что создано для безумных поцелуев.

"Hey there, lads! only draw him to the forest, entice him to the forest for me!" shouted Taras.

"Эй, хлопьята! заманите мне только его к лесу, заманите мне только его!" - кричал Тарас.

Instantly thirty of the smartest Cossacks volunteered to entice him thither; and setting their tall caps firmly spurred their horses straight at a gap in the hussars.

И вызвалось тот же час тридцать быстрейших козаков заманить его. И, поправив на себе высокие шапки, тут же пустились на конях прямо наперерез гусарам.

They attacked the front ranks in flank, beat them down, cut them off from the rear ranks, and slew many of them. Golopuitenko struck Andrii on the back with his sword, and immediately set out to ride away at the top of his speed.

Ударили сбоку на передних, сбили их, отделили от задних, дали по гостинцу тому и другому, а Голокопытенко хватил плашмя по спине Андрия, и в тот же час пустились бежать от них, сколько достало козацкой мочи.

How Andrii flew after him!

Как вскинулся Андрий!

How his young blood coursed through all his veins!

Как забунтовала по всем жилкам молодая кровь!

Driving his sharp spurs into his horse's flanks, he tore along after the Cossacks, never glancing back, and not perceiving that only twenty men at the most were following him.

Ударив острыми шпорами коня, во весь дух полетел он за козаками, не глядя назад, не видя, что позади всего только двадцать человек успело поспевать за ним.

The Cossacks fled at full gallop, and directed their course straight for the forest.

А козаки летели во всю прыть на конях и прямо поворотили к лесу.

Andrii overtook them, and was on the point of catching Golopuitenko, when a powerful hand seized his horse's bridle.

Разогнался на коне Андрий и чуть было уже не настигнул Г олокопытенка, как вдруг чья-то сильная рука ухватила за повод его коня.

Andrii looked; before him stood Taras!

Оглянулся Андрий: пред ним Тарас!

He trembled all over, and turned suddenly pale, like a student who, receiving a blow on the forehead with a ruler, flushes up like fire, springs in wrath from his seat to chase his comrade, and suddenly encounters his teacher entering the classroom; in the instant his wrathful impulse calms down and his futile anger vanishes.

Затрясся он всем телом и вдруг стал бледен... Так школьник, неосторожно задравши своего товарища и получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает из лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его на части; и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость.

In this wise, in an instant, Andrii's wrath was as if it had never existed.

Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия.

And he beheld before him only his terrible father.

И видел он перед собою одного только страшного отца.

"Well, what are we going to do now?" said Taras, looking him straight in the eyes.

- Ну, что ж теперь мы будем делать? - сказал Тарас, смотря прямо ему в очи.

But Andrii could make no reply to this, and stood with his eyes fixed on the ground.

Но ничего не знал на то сказать Андрий и стоял, утупивши в землю очи.

"Well, son; did your Lyakhs help you?"

- Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Andrii made no answer.

Андрий был безответен.

"To think that you should be such a traitor! that you should betray your faith! betray your comrades!

-Так продать? продать веру? продать своих?

Dismount from your horse!"

Стой же, слезай с коня!

Obedient as a child, he dismounted, and stood before Taras more dead than alive.

Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом.

"Stand still, do not move!

- Стой и не шевелись!

I gave you life, I will also kill you!" said Taras, and, retreating a step backwards, he brought his gun up to his shoulder.

Я тебя породил, я тебя и убью! - сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Andrii was white as a sheet; his lips moved gently, and he uttered a name; but it was not the name of his native land, nor of his mother, nor his brother; it was the name of the beautiful Pole.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев - это было имя прекрасной полячки.

Taras fired.

Тарас выстрелил.

Like the ear of corn cut down by the reaping-hook, like the young lamb when it feels the deadly steel in its heart, he hung his head and rolled upon the grass without uttering a word.

Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

The murderer of his son stood still, and gazed long upon the lifeless body.

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп.

Even in death he was very handsome; his manly face, so short a time ago filled with power, and with an irresistible charm for every woman, still had a marvellous beauty; his black brows, like sombre velvet, set off his pale features.

Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарованья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.

"Is he not a true Cossack?" said Taras; "he is tall of stature, and black-browed, his face is that of a noble, and his hand was strong in battle!

- Чем бы не козак был? - сказал Тарас, - и станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою!

He is fallen! fallen without glory, like a vile dog!"

Пропал, пропал бесславно, как подлая собака!

"Father, what have you done?

- Батько, что ты сделал?

Was it you who killed him?" said Ostap, coming up at this moment.

Это ты убил его? - сказал подъехавший в это время Остап.

Taras nodded.

Тарас кивнул головою.

Ostap gazed intently at the dead man.

Пристально поглядел мертвому в очи Остап.

He was sorry for his brother, and said at once:

Жалко ему стало брата, и проговорил он тут же:

"Let us give him honourable burial, father, that the foe may not dishonour his body, nor the birds of prey rend it."

- Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не поругались над ним враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.

"They will bury him without our help," said Taras; "there will be plenty of mourners and rejoicers for him."

- Погребут его и без нас! - сказал Тарас, - будут у него плакальщики и утешницы!

And he reflected for a couple of minutes, whether he should fling him to the wolves for prey, or respect in him the bravery which every brave man is bound to honour in another, no matter whom?

И минуты две думал он, кинуть ли его на расхищенье волкам-сыромахам или пощадить в нем рыцарскую доблесть, которую храбрый должен уважать в ком бы то ни было.

Then he saw Golopuitenko galloping towards them and crying:

Как видит, скачет к нему на коне Голокопытенко:

"Woe, hetman, the Lyakhs have been reinforced, a fresh force has come to their rescue!"

- Беда, атаман, окрепли ляхи, прибыла на подмогу свежая сила!..

Golopuitenko had not finished speaking when Vovtuzenko galloped up:

Не успел сказать Голокопытенко, скачет Вовтузенко:

"Woe, hetman! a fresh force is bearing down upon us."

- Беда, атаман, новая валит еще сила!..

Vovtuzenko had not finished speaking when Pisarenko rushed up without his horse:

Не успел сказать Вовтузенко, Пысаренко бежит бегом, уже без коня:

"Where are you, father?

-Где ты, батьку?

The Cossacks are seeking for you.

Ищут тебя козаки.

Hetman Nevelitchkiy is killed, Zadorozhniy is killed, and Tcherevitchenko: but the Cossacks stand their ground; they will not die without looking in your eyes; they want you to gaze upon them once more before the hour of death arrives."

Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит. Но стоят козаки, не хотят умирать, не увидев тебя в очи; хотят, чтобы взглянул ты на них перед смертным часом!

"To horse, Ostap!" said Taras, and hastened to find his Cossacks, to look once more upon them, and let them behold their hetman once more before the hour of death.

- На коня, Остап! - сказал Тарас и спешил, чтобы застать еще козаков, чтобы поглядеть еще на них и чтобы они взглянули перед смертью на своего атамана.

But before they could emerge from the wood, the enemy's force had already surrounded it on all sides, and horsemen armed with swords and spears appeared everywhere between the trees.

Но не выехали они еще из лесу, а уж неприятельская сила окружила со всех сторон лес, и меж деревьями везде показались всадники с саблями и копьями.

"Ostap, Ostap! don't yield!" shouted Taras, and grasping his sword he began to cut down all he encountered on every side.

"Остап!.. Остап, не поддавайся!.." - кричал Тарас, а сам, схвативши саблю наголо, начал честить первых попавшихся на все боки.

But six suddenly sprang upon Ostap. They did it in an unpropitious hour: the head of one flew off, another turned to flee, a spear pierced the ribs of a third; a fourth, more bold, bent his head to escape the bullet, and the bullet striking his horse's breast, the maddened animal reared, fell back upon the earth, and crushed his rider under him.

А на Остапа уже наскочило вдруг шестеро; но не в добрый час, видно, наскочило: с одного полетела голова, другой перевернулся, отступивши; угодило копьем в ребро третьего; четвертый был поотважней, уклонился головой от пули, и попала в конскую грудь горячая пуля, -вздыбился бешеный конь, грянулся о землю и задавил под собою всадника.

"Well done, son!

"Добре, сынку!..

Well done, Ostap!" cried Taras: "I am following you."

Добре, Остап!.. - кричал Тарас. - Вот я следом за тобою!.."

And he drove off those who attacked him.

А сам все отбивался от наступавших.

Taras hewed and fought, dealing blows at one after another, but still keeping his eye upon Ostap ahead. He saw that eight more were falling upon his son.

Рубится и бьется Тарас, сыплет гостинцы тому и другому на голову, а сам глядит все вперед на Остапа и видит, что уже вновь схватилось с Остапом мало не восьмеро разом.

"Ostap, Ostap! don't yield!"

"Остап!.. Остап, не поддавайся!.."

But they had already overpowered Ostap; one had flung his lasso about his neck, and they had bound him, and were carrying him away.

Но уж одолевают Остапа; уже один накинул ему на шею аркан, уже вяжут, уже берут Остапа.

"Hey, Ostap, Ostap!" shouted Taras, forcing his way towards him, and cutting men down like cabbages to right and left. "Hey, Ostap, Ostap!"

"Эх, Остап, Остап!.. - кричал Тарас, пробиваясь к нему, рубя в капусту встречных и поперечных. -Эх, Остап, Остап!.."

But something at that moment struck him like a heavy stone.

Но как тяжелым камнем хватило его самого в ту же минуту.

All grew dim and confused before his eyes.

Все закружилось и перевернулось в глазах его.

In one moment there flashed confusedly before him heads, spears, smoke, the gleam of fire, tree-trunks, and leaves; and then he sank heavily to the earth like a felled oak, and darkness covered his eyes.

На миг смешанно сверкнули пред ним головы, копья, дым, блески огня, сучья с древесными листьями, мелькнувшие ему в самые очи. И грохнулся он, как подрубленный дуб, на землю. И туман покрыл его очи.

CHAPTER X

X

"I have slept a long while!" said Taras, coming to his senses, as if after a heavy drunken sleep, and trying to distinguish the objects about him.

- Долго же я спал! - сказал Тарас, очнувшись, как после трудного хмельного сна, и стараясь распознать окружавшие его предметы.

A terrible weakness overpowered his limbs.

Страшная слабость одолевала его члены.

The walls and corners of a strange room were dimly visible before him.

Едва метались пред ним стены и углы незнакомой светлицы.

At length he perceived that Tovkatch was seated beside him, apparently listening to his every breath.

Наконец заметил он, что пред ним сидел Товкач, и, казалось, прислушивался но всякому его дыханию.

"Yes," thought Tovkatch, "you might have slept forever."

"Да, - подумал про себя Товкач, - заснул бы ты, может быть, и навеки!"

But he said nothing, only shook his finger, and motioned him to be silent.

Но ничего не сказал, погрозил пальцем и дал знак молчать.

"But tell me where I am now?" asked Taras, straining his mind, and trying to recollect what had taken place.

- Да скажи же мне, где я теперь? - спросил опять Тарас, напрягая ум и стараясь припомнить бывшее.

"Be silent!" cried his companion sternly. "Why should you want to know?

- Молчи ж! - прикрикнул сурово на него товарищ. - Чего тебе еще хочется знать?

Don't you see that you are all hacked to pieces?

Разве ты не видишь, что весь изрублен?

Here I have been galloping with you for two weeks without taking a breath; and you have been burnt up with fever and talking nonsense.

Уж две недели как мы с тобою скачем не переводя духу и как ты в горячке и жару несешь и городишь чепуху.

This is the first time you have slept quietly.

Вот в первый раз заснул покойно.

Be silent if you don't wish to do yourself an injury."

Молчи ж, если не хочешь нанести сам себе беду.

But Taras still tried to collect his thoughts and to recall what had passed.

Но Тарас все старался и силился собрать свои мысли и припомнить бывшее.

"Well, the Lyakhs must have surrounded and captured me.

- Да ведь меня же схватили и окружили было совсем ляхи?

I had no chance of fighting my way clear from the throng."

Мне ж не было никакой возможности выбиться из толпы?

"Be silent, I tell you, you devil's brat!" cried Tovkatch angrily, as a nurse, driven beyond her patience, cries out at her unruly charge. "What good will it do you to know how you got away?

- Молчи ж, говорят тебе, чертова детина! -закричал Товкач сердито, как нянька, выведенная из терпенья, кричит неугомонному повесе-ребенку. - Что пользы знать тебе, как выбрался?

It is enough that you did get away.

Довольно того, что выбрался.

Some people were found who would not abandon you; let that be enough for you.

Нашлись люди, которые тебя не выдали, - ну, и будет с тебя!

It is something for me to have ridden all night with you.

Нам еще немало ночей скакать вместе.

You think that you passed for a common Cossack?

Ты думаешь, что пошел за простого козака?

No, they have offered a reward of two thousand ducats for your head."

Нет, твою голову оценили в две тысячи червонных.

"And Ostap!" cried Taras suddenly, and tried to rise; for all at once he recollected that Ostap had been seized and bound before his very eyes, and that he was now in the hands of the Lyakhs.

- А Остап? - вскрикнул вдруг Тарас, понатужился приподняться и вдруг вспомнил, как Остапа схватили и связали в глазах его и что он теперь уже в ляшских руках.

Grief overpowered him.

И обняло горе старую голову.

He pulled off and tore in pieces the bandages from his wounds, and threw them far from him; he tried to say something, but only articulated some incoherent words. Fever and delirium seized upon him afresh, and he uttered wild and incoherent speeches.

Сорвал и сдернул он все перевязки ран своих, бросил их далеко прочь, хотел громко что-то сказать - и вместо того понес чепуху; жар и бред вновь овладели им, и понеслись без толку и связи безумные речи.

Meanwhile his faithful comrade stood beside him, scolding and showering harsh, reproachful words upon him without stint.

А между тем верный товарищ стоял пред ним, бранясь и рассыпая без счету жестокие уморительные слова и упреки.

Finally, he seized him by the arms and legs, wrapped him up like a child, arranged all his bandages, rolled him in an ox-hide, bound him with bast, and, fastening him with ropes to his saddle, rode with him again at full speed along the road.

Наконец схватил он его за ноги и руки, спеленал, как ребенка, поправил все перевязки, увернул его в воловью кожу, увязал в лубки и, прикрепивши веревками к седлу, помчался вновь с ним в дорогу.

"I'll get you there, even if it be not alive!

- Хоть неживого, да довезу тебя!

I will not abandon your body for the Lyakhs to make merry over you, and cut your body in twain and fling it into the water.

Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело да бросали его в воду.

Let the eagle tear out your eyes if it must be so; but let it be our eagle of the steppe and not a Polish eagle, not one which has flown hither from Polish soil.

Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да пусть же степовой наш орел, а не ляшский, не тот, что прилетает из польской земли.

I will bring you, though it be a corpse, to the Ukraine!"

Хоть неживого, а довезу тебя до Украйны!

Thus spoke his faithful companion.

Там говорил верный товарищ.

He rode without drawing rein, day and night, and brought Taras still insensible into the Zaporozhian Setch itself.

Скакал без отдыху дни и ночи и привез его, бесчувственного, в самую Запорожскую Сечь.

There he undertook to cure him, with unswerving care, by the aid of herbs and liniments. He sought out a skilled Jewess, who made Taras drink various potions for a whole month, and at length he improved.

Там принялся он лечить его неутомимо травами и смачиваньями; нашел какую-то знающую жидовку, которая месяц поила его разными снадобьями, и наконец Тарасу стало лучше.

Whether it was owing to the medicine or to his iron constitution gaining the upper hand, at all events, in six weeks he was on his feet. His wounds had closed, and only the scars of the sabre-cuts showed how deeply injured the old Cossack had been.

Лекарства ли или своя железная сила взяла верх, только он через полтора месяца стал на ноги; раны зажили, и только одни сабельные рубцы давали знать, как глубоко когда-то был ранен старый козак.

But he was markedly sad and morose.

Однако же заметно стал он пасмурен и печален.

Three deep wrinkles engraved themselves upon his brow and never more departed thence.

Три тяжелые морщины насунулись на лоб его и уже больше никогда не сходили с него.

Then he looked around him. All was new in the Setch; all his old companions were dead.

Оглянулся он теперь вокруг себя: все новое на Сечи, все перемерли старые товарищи.

Not one was left of those who had stood up for the right, for faith and brotherhood.

Ни одного из тех, которые стояли за правое дело, за веру и братство.

And those who had gone forth with the Koschevoi in pursuit of the Tatars, they also had long since disappeared. All had perished. One had lost his head in battle; another had died for lack of food, amid the salt marshes of the Crimea; another had fallen in captivity and been unable to survive the disgrace. Their former Koschevoi was no longer living, nor any of his old companions, and the grass was growing over those once alert with power.

И те, которые отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было давно: все положили головы, все сгибли - кто положив на самом бою честную голову, кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену пропал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было на свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то кипевшая козацкая сила.

He felt as one who had given a feast, a great noisy feast. All the dishes had been smashed in pieces; not a drop of wine was left anywhere; the guests and servants had all stolen valuable cups and platters; and he, like the master of the house, stood sadly thinking that it would have been no feast.

Слышал он только, что был пир, сильный, шумный пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не осталось вина ни капли, расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, - и смутный стоит хозяин дома, думая: "Лучше б и не было того пира".

In vain did they try to cheer Taras and to divert his mind; in vain did the long-bearded, grey-haired guitar-players come by twos and threes to glorify his Cossack deeds.

Напрасно старались занять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя по два и по три, расславляли его козацкие подвиги.

He gazed grimly and indifferently at everything, with inappeasable grief printed on his stolid face; and said softly, as he drooped his head,

Сурово и равнодушно глядел он на все, и на неподвижном лице его выступала неугасимая горесть, и, тихо понурив голову, говорил он:

"My son, my Ostap!"

"Сын мой! Остап мой!"

The Zaporozhtzi assembled for a raid by sea.

Запорожцы собирались на морскую экспедицию.

Two hundred boats were launched on the Dnieper, and Asia Minor saw those who manned them, with their shaven heads and long scalp-locks, devote her thriving shores to fire and sword; she saw the turbans of her Mahometan inhabitants strewn, like her innumerable flowers, over the blood-sprinkled fields, and floating along her river banks; she saw many tarry Zaporozhian trousers, and strong hands with black hunting-whips.

Двести челнов спущены были в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными чубами, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих магометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам, на смоченных кровию полях и плававшими у берегов. Она видела немало запачканных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с черными нагайками.

The Zaporozhtzi ate up and laid waste all the vineyards. In the mosques they left heaps of dung. They used rich Persian shawls for sashes, and girded their dirty gaberdines with them.

Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях оставили целые кучи навозу; персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и опоясывали ими запачканные свитки.

Long afterwards, short Zaporozhian pipes were found in those regions.

Долго еще после находили в тех местах запорожские коротенькие люльки.

They sailed merrily back. A ten-gun Turkish ship pursued them and scattered their skiffs, like birds, with a volley from its guns.

Они весело плыли назад; за ними гнался десятипушечный турецкий корабль и залпом из всех орудий своих разогнал, как птиц, утлые их челны.

A third part of them sank in the depths of the sea; but the rest again assembled, and gained the mouth of the Dnieper with twelve kegs full of sequins.

Третья часть их потонула в морских глубинах, но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра с двенадцатью бочонками, набитыми цехинами.

But all this did not interest Taras.

Но все это уже не занимало Тараса.

He went off upon the steppe as though to hunt; but the charge remained in his gun, and, laying down the weapon, he would seat himself sadly on the shores of the sea.

Он уходил в луга и степи, будто бы за охотою, но заряд его оставался невыстрелянным. И, положив ружье, полный тоски, садился он на морской берег.

He sat there long with drooping head, repeating continually,

Долго сидел он там, понурив голову и все говоря:

"My Ostap, my Ostap!"

"Остап мой! Остап мой!"

Before him spread the gleaming Black Sea; in the distant reeds the sea-gull screamed. His grey moustache turned to silver, and the tears fell one by one upon it.

Перед ним сверкало и расстилалось Черное море; в дальнем тростнике кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за другою.

At last Taras could endure it no longer.

И не выдержал наконец Тарас.

"Whatever happens, I must go and find out what he is doing. Is he alive, or in the grave?

"Что бы ни было, пойду разведать, что он: жив ли он? в могиле? или уже и в самой могиле нет его?

I will know, cost what it may!"

Разведаю во что бы то ни стало!"

Within a week he found himself in the city of Ouman, fully armed, and mounted, with lance, sword, canteen, pot of oatmeal, powder horn, cord to hobble his horse, and other equipments.

И через неделю уже очутился он в городе Умани, вооруженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной баклагой у седла, походным горшком с саламатой, пороховыми патронами, лошадиными путами и прочим снарядом.

He went straight to a dirty, ill-kept little house, the small windows of which were almost invisible, blackened as they were with some unknown dirt. The chimney was wrapped in rags; and the roof, which was full of holes, was covered with sparrows.

Он прямо подъехал к нечистому, запачканному домишке, у которого небольшие окошки едва были видны, закопченные неизвестно чем; труба заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями.

A heap of all sorts of refuse lay before the very door.

Куча всякого сору лежала пред самыми дверьми.

From the window peered the head of a Jewess, in a head-dress with discoloured pearls.

Из окна выглядывала голова жидовки, в чепце с потемневшими жемчугами.

"Is your husband at home?" said Bulba, dismounting, and fastening his horse's bridle to an iron hook beside the door.

- Муж дома? - сказал Бульба, слезая с коня и привязывая повод к железному крючку, бывшему у самых дверей.

"He is at home," said the Jewess, and hastened out at once with a measure of corn for the horse, and a stoup of beer for the rider.

- Дома, - сказала жидовка и поспешила тот же час выйти с пшеницей в корчике для коня и стопой пива для рыцаря.

"Where is your Jew?"

-Где же твой жид?

"He is in the other room at prayer," replied the Jewess, bowing and wishing Bulba good health as he raised the cup to his lips.

- Он в другой светлице молится, - проговорила жидовка, кланяясь и пожелав здоровья в то время, когда Бульба поднес к губам стопу.

"Remain here, feed and water my horse, whilst I go speak with him alone.

- Оставайся здесь, накорми и напои моего коня, а я пойду поговорю с ним один.

I have business with him."

У меня до него дело.

This Jew was the well-known Yankel.

Этот жид был известный Янкель.

He was there as revenue-farmer and tavern-keeper. He had gradually got nearly all the neighbouring noblemen and gentlemen into his hands, had slowly sucked away most of their money, and had strongly impressed his presence on that locality.

Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране.

For a distance of three miles in all directions, not a single farm remained in a proper state. All were falling in ruins; all had been drunk away, and poverty and rags alone remained. The whole neighbourhood was depopulated, as if after a fire or an epidemic; and if Yankel had lived there ten years, he would probably have depopulated the Waiwode's whole domains.

На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство.

Taras entered the room.

Тарас вошел в светлицу.

The Jew was praying, enveloped in his dirty shroud, and was turning to spit for the last time, according to the forms of his creed, when his eye suddenly lighted on Taras standing behind him.

Жид молился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, чтобы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как вдруг глаза его встретили стоявшего напади Бульбу.

The first thing that crossed Yankel's mind was the two thousand ducats offered for his visitor's head; but he was ashamed of his avarice, and tried to stifle within him the eternal thought of gold, which twines, like a snake, about the soul of a Jew.

Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида.

"Listen, Yankel," said Taras to the Jew, who began to bow low before him, and as he spoke he shut the door so that they might not be seen, "I saved your life: the Zaporozhtzi would have torn you to pieces like a dog. Now it is your turn to do me a service."

- Слушай, Янкель! - сказал Тарас жиду, который начал перед ним кланяться и запер осторожно дверь, чтобы их не видели. - Я спас твою жизнь, -тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы; теперь твоя очередь, теперь сделай мне услугу!

The Jew's face clouded over a little.

Лицо жида несколько поморщилось.

"What service?

- Какую услугу?

If it is a service I can render, why should I not render it?"

Если такая услуга, что можно сделать, то для чего не сделать?

"Ask no questions.

- Не говори ничего.

Take me to Warsaw."

Вези меня в Варшаву.

"To Warsaw?

- В Варшаву?

Why to Warsaw?" said the Jew, and his brows and shoulders rose in amazement.

Как в Варшаву? - сказал Янкель. Брови и плечи его поднялись вверх от изумления.

"Ask me nothing.

- Не говори мне ничего.

Take me to Warsaw.

Вези меня в Варшаву.

I must see him once more at any cost, and say one word to him."

Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.

"Say a word to whom?"

- Кому сказать слово?

"To him-to Ostap-to my son."

- Ему, Остапу, сыну моему.

"Has not my lord heard that already-"

- Разве пан не слышал, что уже...

"I know, I know all. They offer two thousand ducats for my head.

- Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных.

They know its value, fools!

Знают же, они, дурни, цену ей!

I will give you five thousand.

Я тебе пять тысяч дам.

Here are two thousand on the spot," and Bulba poured out two thousand ducats from a leather purse, "and the rest when I return."

Вот тебе две тысячи сейчас, - Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных, - а остальные - как ворочусь.

The Jew instantly seized a towel and concealed the ducats under it.

Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им червонцы.

"Ai, glorious money! ai, good money!" he said, twirling one gold piece in his hand and testing it with his teeth. "I don't believe the man from whom my lord took these fine gold pieces remained in the world an hour longer; he went straight to the river and drowned himself, after the loss of such magnificent gold pieces."

- Ай, славная монета! Ай, добрая монета! -говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. - Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев.

"I should not have asked you, I might possibly have found my own way to Warsaw; but some one might recognise me, and then the cursed Lyakhs would capture me, for I am not clever at inventions; whilst that is just what you Jews are created for.

- Я бы не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я не горазд на выдумки.

You would deceive the very devil.

А вы, жиды, на то уже и созданы.

You know every trick: that is why I have come to you; and, besides, I could do nothing of myself in Warsaw.

Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе! Да и в Варшаве я бы сам собою ничего не получил.

Harness the horse to your waggon at once and take me."

Сейчас запрягай воз и вези меня!

"And my lord thinks that I can take the nag at once, and harness him, and say 'Get up, Dapple!'

- А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и "эй, ну пошел, сивка!".

My lord thinks that I can take him just as he is, without concealing him?"

Думает пан, что можно так, как есть, не спрятавши, везти пана?

"Well, hide me, hide me as you like: in an empty cask?"

- Ну, так прятай, прятай как знаешь; в порожнюю бочку, что ли?

"Ai, ai! and my lord thinks he can be concealed in an empty cask?

- Ай, ай! А пан думает, разве можно спрятать его в бочку?

Does not my lord know that every man thinks that every cast he sees contains brandy?"

Пан разве не знает, что всякий подумает, что в бочке горелка?

"Well, let them think it is brandy."

- Ну, так и пусть думает, что горелка.

"Let them think it is brandy?" said the Jew, and grasped his ear-locks with both hands, and then raised them both on high.

- Как пусть думает, что горелка? - сказал жид и схватил себя обеими руками за пейсики и потом поднял кверху обе руки.

"Well, why are you so frightened?"

- Ну, что же ты так оторопел?

"And does not my lord know that God has made brandy expressly for every one to sip?

- А пан разве не знает, что бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал!

They are all gluttons and fond of dainties there: a nobleman will run five versts after a cask; he will make a hole in it, and as soon as he sees that nothing runs out, he will say,

Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет:

'A Jew does not carry empty casks; there is certainly something wrong.

"Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь.

Seize the Jew, bind the Jew, take away all the Jew's money, put the Jew in prison!'

Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!"

Then all the vile people will fall upon the Jew, for every one takes a Jew for a dog; and they think he is not a man, but only a Jew."

Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид.

"Then put me in the waggon with some fish over me."

- Ну, так положи меня в воз с рыбою!

"I cannot, my lord, by heaven, I cannot: all over Poland the people are as hungry as dogs now. They will steal the fish, and feel my lord."

- Не можно, пан; ей-богу, не можно. По всей Польше люди голодны теперь, как собаки: и рыбу раскрадут, и пана нащупают.

"Then take me in the fiend's way, only take me."

-Так вези меня хоть на черте, только вези!

"Listen, listen, my lord!" said the Jew, turning up the ends of his sleeves, and approaching him with extended arms. "This is what we will do.

- Слушай, слушай, пан! - сказал жид, посунувши обшлага рукавов своих и подходя к нему с растопыренными руками. - Вот что мы сделаем.

They are building fortresses and castles everywhere: French engineers have come from Germany, and so a great deal of brick and stone is being carried over the roads.

Теперь строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инженеры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней.

Let my lord lie down in the bottom of the waggon, and over him I will pile bricks.

Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я закладу кирпичом.

My lord is strong and well, apparently, so he will not mind if it is a little heavy; and I will make a hole in the bottom of the waggon in order to feed my lord."

Пан здоровый и крепкий с виду, и потому ему ничего, коли будет тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана.

"Do what you will, only take me!"

- Делай как хочешь, только вези!

In an hour, a waggon-load of bricks left Ouman, drawn by two sorry nags.

И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи.

On one of them sat tall Yankel, his long, curling ear-locks flowing from beneath his Jewish cap, as he bounced about on the horse, like a verst-mark planted by the roadside.

На одной из них сидел высокий Янкель, и длинные курчавые пейсики его развевались из-под жидовского яломка по мере того, как он подпрыгивал на лошади, длинный, как верста, поставленная на дороге.

CHAPTER XI

XI

At the time when these things took place, there were as yet on the frontiers neither custom-house officials nor guards-those bugbears of enterprising people-so that any one could bring across anything he fancied.

В то время, когда происходило описываемое событие, на пограничных местах не было еще никаких таможенных чиновников и объездчиков, этой страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог везти, что ему вздумалось.

If any one made a search or inspection, he did it chiefly for his own pleasure, especially if there happened to be in the waggon objects attractive to his eye, and if his own hand possessed a certain weight and power.

Если же кто и производил обыск и ревизовку, то делал это большею частию для своего собственного удовольствия, особливо если на возу находились заманчивые для глаз предметы и если его собственная рука имела порядочный вес и тяжесть.

But the bricks found no admirers, and they entered the principal gate unmolested.

Но кирпич не находил охотников и въехал беспрепятственно в главные городские ворота.

Bulba, in his narrow cage, could only hear the noise, the shouts of the driver, and nothing more.

Бульба в своей тесной клетке мог только слышать шум, крики возниц и больше ничего.

Yankel, bouncing up and down on his dust-covered nag, turned, after making several detours, into a dark, narrow street bearing the names of the Muddy and also of the Jews' street, because Jews from nearly every part of Warsaw were to be found here.

Янкель, подпрыгивая на своем коротком, запачканном пылью рысаке, поворотил, сделавши несколько кругов, в темную узенькую улицу, носившую название Г рязной и вместе Жидовской, потому что здесь действительно находились жиды почти со всей Варшавы.

This street greatly resembled a back-yard turned wrong side out.

Эта улица чрезвычайно походила на вывороченную внутренность заднего двора.

The sun never seemed to shine into it.

Солнце, казалось, не заходило сюда вовсе.

The black wooden houses, with numerous poles projecting from the windows, still further increased the darkness.

Совершенно почерневшие деревянные домы, со множеством протянутых из окон жердей, увеличивали еще более мрак.

Rarely did a brick wall gleam red among them; for these too, in many places, had turned quite black.

Изредка краснела между ними кирпичная стена, но и та уже во многих местах превращалась совершенно в черную.

Here and there, high up, a bit of stuccoed wall illumined by the sun glistened with intolerable whiteness.

Иногда только вверху ощекатуренный кусок стены, обхваченный солнцем, блистал нестерпимою для глаз белизною.

Pipes, rags, shells, broken and discarded tubs: every one flung whatever was useless to him into the street, thus affording the passer-by an opportunity of exercising all his five senses with the rubbish.

Тут все состояло из сильных резкостей: трубы, тряпки, шелуха, выброшенные разбитые чаны. Всякий, что только было у него негодного, швырял на улицу, доставляя прохожим возможные удобства питать все чувства свои этою дрянью.

A man on horseback could almost touch with his hand the poles thrown across the street from one house to another, upon which hung Jewish stockings, short trousers, and smoked geese.

Сидящий на коне всадник чуть-чуть не доставал рукою жердей, протянутых через улицу из одного дома в другой, на которых висели жидовские чулки, коротенькие панталонцы и копченый гусь.

Sometimes a pretty little Hebrew face, adorned with discoloured pearls, peeped out of an old window.

Иногда довольно смазливенькое личико еврейки, убранное потемневшими бусами, выглядывало из ветхого окошка.

A group of little Jews, with torn and dirty garments and curly hair, screamed and rolled about in the dirt.

Куча жиденков, запачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи.

A red-haired Jew, with freckles all over his face which made him look like a sparrow's egg, gazed from a window. He addressed Yankel at once in his gibberish, and Yankel at once drove into a court-yard.

Рыжий жид, с веснушками по всему лицу, делавшими его похожим на воробьиное яйцо, выглянул из окна, тотчас заговорил с Янкелем на своем тарабарском наречии, и Янкель тотчас въехал в один двор.

Another Jew came along, halted, and entered into conversation. When Bulba finally emerged from beneath the bricks, he beheld three Jews talking with great warmth.

По улице шел другой жид, остановился, вступил тоже в разговор, и когда Бульба выкарабкался наконец из-под кирпича, он увидел трех жидов, говоривших с большим жаром.

Yankel turned to him and said that everything possible would be done; that his Ostap was in the city jail, and that although it would be difficult to persuade the jailer, yet he hoped to arrange a meeting.

Янкель обратился к нему и сказал, что все будет сделано, что его Остап сидит в городской темнице, и хотя трудно уговорить стражей, но, однако ж, он надеется доставить ему свидание.

Bulba entered the room with the three Jews.

Бульба вошел с тремя жидами в комнату.

The Jews again began to talk among themselves in their incomprehensible tongue.

Жиды начали опять говорить между собою на своем непонятном языке.

Taras looked hard at each of them.

Тарас поглядывал на каждого из них.

Something seemed to have moved him deeply; over his rough and stolid countenance a flame of hope spread, of hope such as sometimes visits a man in the last depths of his despair; his aged heart began to beat violently as though he had been a youth.

Что-то, казалось, сильно потрясло его: на грубом и равнодушном лице его вспыхнуло какое-то сокрушительное пламя надежды - надежды той, которая посещает иногда человека в последнем градусе отчаяния; старое сердце его начало сильно биться, как будто у юноши.

"Listen, Jews!" said he, and there was a triumphant ring in his words. "You can do anything in the world, even extract things from the bottom of the sea; and it has long been a proverb, that a Jew will steal from himself if he takes a fancy to steal.

- Слушайте, жиды! - сказал он, и в словах его было что-то восторженное. - Вы всё на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и пословица давно уже говорит, что жид самого себя украдет, когда только захочет украсть.

Set my Ostap at liberty! give him a chance to escape from their diabolical hands.

Освободите мне моего Остапа! Дайте случай убежать ему от дьявольских рук.

I promised this man five thousand ducats; I will add another five thousand: all that I have, rich cups, buried gold, houses, all, even to my last garment, I will part with; and I will enter into a contract with you for my whole life, to give you half of all the booty I may gain in war."

Вот я этому человеку обещал двенадцать тысяч червонных, - я прибавляю еще двенадцать. Все, какие у меня есть, дорогие кубки и закопанное в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу с вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все, что ни добуду на войне, делить с вами пополам.

"Oh, impossible, dear lord, it is impossible!" said Yankel with a sigh.

- О, не можно любезный пан, не можно! - сказал со вздохом Янкель.

"Impossible," said another Jew.

- Нет, не можно! - сказал другой жид.

All three Jews looked at each other.

Все три жида взглянули один на другого.

"We might try," said the third, glancing timidly at the other two. "God may favour us."

- А попробовать? - сказал третий, боязливо поглядывая на двух других, - может быть, бог даст.

All three Jews discussed the matter in German.

Все три жида заговорили по-немецки.

Bulba, in spite of his straining ears, could make nothing of it; he only caught the word

Бульба, как ни наострял свой слух, ничего не мог отгадать; он слышал только часто произносимое слово

"Mardokhai" often repeated.

"Мардохай", и больше ничего.

"Listen, my lord!" said Yankel. "We must consult with a man such as there never was before in the world... ugh, ugh! as wise as Solomon; and if he will do nothing, then no one in the world can.

- Слушай, пан! - сказал Янкель, - нужно посоветоваться с таким человеком, какого еще никогда не было на свете. У-у! то такой мудрый, как Соломон; и когда он ничего не сделает, то уж никто на свете не сделает.

Sit here: this is the key; admit no one."

Сиди тут; вот ключ, и не впускай никого!

The Jews went out into the street.

Жиды вышли на улицу.

Taras locked the door, and looked out from the little window upon the dirty Jewish street.

Тарас запер дверь и смотрел в маленькое окошечко на этот грязный жидовский проспект.

The three Jews halted in the middle of the street and began to talk with a good deal of warmth: a fourth soon joined them, and finally a fifth.

Три жида остановились посредине улицы и стали говорить довольно азартно; к ним присоединился скоро четвертый, наконец, и пятый.

Again he heard repeated,

Он слышал опять повторяемое:

"Mardokhai, Mardokhai!"

"Мардохай, Мардохай".

The Jews glanced incessantly towards one side of the street; at length from a dirty house near the end of it emerged a foot in a Jewish shoe and the skirts of a caftan.

Жиды беспрестанно посматривали в одну сторону улицы; наконец в конце ее из-за одного дрянного дома показалась нога в жидовском башмаке и замелькали фалды полукафтанья.

"Ah! Mardokhai, Mardokhai!" shouted the Jews in one voice.

"А, Мардохай, Мардохай!" - закричали все жиды в один голос.

A thin Jew somewhat shorter than Yankel, but even more wrinkled, and with a huge upper lip, approached the impatient group; and all the Jews made haste to talk to him, interrupting each other. During the recital, Mardokhai glanced several times towards the little window, and Taras divined that the conversation concerned him.

Тощий жид, несколько короче Янкеля, но гораздо более покрытый морщинами, с преогромною верхнею губою, приблизился к нетерпеливой толпе, и все жиды наперерыв спешили рассказать ему, причем Мардохай несколько раз поглядывал на маленькое окошечко, и Тарас догадывался, что речь шла о нем.

Mardokhai waved his hands, listened, interrupted, spat frequently to one side, and, pulling up the skirts of his caftan, thrust his hand into his pocket and drew out some jingling thing, showing very dirty trousers in the operation.

Мардохай размахивал руками, слушал, перебивал речь, часто плевал на сторону и, подымая фалды полукафтанья, засовывал в карман руку и вынимал какие-то побрякушки, причем показывал прескверные свои панталоны.

Finally all the Jews set up such a shouting that the Jew who was standing guard was forced to make a signal for silence, and Taras began to fear for his safety; but when he remembered that Jews can only consult in the street, and that the demon himself cannot understand their language, he regained his composure.

Наконец все жиды подняли такой крик, что жид, стоявший на стороже, должен был дать знак к молчанию, и Тарас уже начал опасаться за свою безопасность, но, вспомнивши, что жиды не могут иначе рассуждать, как на улице, и что их языка сам демон не поймет, он успокоился.

Two minutes later the Jews all entered the room together.

Минуты две спустя жиды вместе вошли в его комнату.

Mardokhai approached Taras, tapped him on the shoulder, and said,

Мардохай приблизился к Тарасу, потрепал его по плечу и сказал:

"When we set to work it will be all right."

"Когда мы да бог захочем сделать, то уже будет так, как нужно".

Taras looked at this Solomon whom the world had never known and conceived some hope: indeed, his face might well inspire confidence. His upper lip was simply an object of horror; its thickness being doubtless increased by adventitious circumstances.

Тарас поглядел на этого Соломона, какого еще не было на свете, и получил некоторую надежду. Действительно, вид его мог внушить некоторое доверие: верхняя губа у него была просто страшилище; толщина ее, без сомнения, увеличилась от посторонних причин.

This Solomon's beard consisted only of about fifteen hairs, and they were on the left side.

В бороде у этого Соломона было только пятнадцать волосков, и то на левой стороне.

Solomon's face bore so many scars of battle, received for his daring, that he had doubtless lost count of them long before, and had grown accustomed to consider them as birthmarks.

На лице у Соломона было столько знаков побоев, полученных за удальство, что он, без сомнения, давно потерял счет им и привык их считать за родимые пятна.

Mardokhai departed, accompanied by his comrades, who were filled with admiration at his wisdom.

Мардохай ушел вместе с товарищами, исполненными удивления к его мудрости.

Bulba remained alone.

Бульба остался один.

He was in a strange, unaccustomed situation for the first time in his life; he felt uneasy.

Он был в странном, небывалом положении: он чувствовал в первый раз в жизни беспокойство.

His mind was in a state of fever.

Душа его была в лихорадочном состоянии.

He was no longer unbending, immovable, strong as an oak, as he had formerly been: but felt timid and weak.

Он не был тот прежний, непреклонный, неколебимый, крепкий как дуб; он был малодушен; он был теперь слаб.

He trembled at every sound, at every fresh Jewish face which showed itself at the end of the street.

Он вздрагивал при каждом шорохе, при каждой новой жидовской фигуре, показывавшейся в конце улицы.

In this condition he passed the whole day. He neither ate nor drank, and his eye never for a moment left the small window looking on the street.

В таком состоянии пробыл он, наконец, весь день; не ел, не пил, и глаза его не отрывались ни на час от небольшого окошка на улицу.

Finally, late at night, Mardokhai and Yankel made their appearance.

Наконец уже ввечеру поздно показался Мардохай и Янкель.

Taras's heart died within him.

Сердце Тараса замерло.

"What news? have you been successful?" he asked with the impatience of a wild horse.

- Что? удачно? - спросил он их с нетерпением дикого коня.

But before the Jews had recovered breath to answer, Taras perceived that Mardokhai no longer had the locks, which had formerly fallen in greasy curls from under his felt cap.

Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом отвечать, Тарас заметил, что у Мардохая уже не было последнего локона, который хотя довольно неопрятно, но все же вился кольцами из-под яломка его.

It was evident that he wished to say something, but he uttered only nonsense which Taras could make nothing of.

Заметно было, что он хотел что-то сказать, но наговорил такую дрянь, что Тарас ничего не понял.

Yankel himself put his hand very often to his mouth as though suffering from a cold.

Да и сам Янкель прикладывал очень часто руку во рту, как будто бы страдал простудою.

"Oh, dearest lord!" said Yankel: "it is quite impossible now! by heaven, impossible!

- О, любезный пан! - сказал Янкель, - теперь совсем не можно! Ей-богу, не можно!

Such vile people that they deserve to be spit upon!

Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову наплевать.

Mardokhai here says the same.

Вот и Мардохай скажет.

Mardokhai has done what no man in the world ever did, but God did not will that it should be so.

Мардохай делал такое, какого еще не делал ни один человек на свете; но бог не захотел, чтобы так было.

Three thousand soldiers are in garrison here, and to-morrow the prisoners are all to be executed."

Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить.

Taras looked the Jew straight in the face, but no longer with impatience or anger.

Тарас глянул в глаза жидам, но уже без нетерпения и гнева.

"But if my lord wishes to see his son, then it must be early to-morrow morning, before the sun has risen.

- А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так чтобы еще и солнце не всходило.

The sentinels have consented, and one gaoler has promised.

Часовые соглашаются, и один левентарь обещался.

But may he have no happiness in the world, woe is me!

Только пусть им не будет на том свете счастья! Ой, вей мир!

What greedy people!

Что это за корыстный народ!

There are none such among us: I gave fifty ducats to each sentinel and to the gaoler."

И между нами таких нет: пятьдесят червонцев я дал каждому, а левентарю...

"Good.

- Хорошо.

Take me to him!" exclaimed Taras, with decision, and with all his firmness of mind restored.

Веди меня к нему! - произнес Тарас решительно, и вся твердость возвратилась в его душу.

He agreed to Yankel's proposition that he should disguise himself as a foreign count, just arrived from Germany, for which purpose the prudent Jew had already provided a costume.

Он согласился на предложение Янкеля переодеться иностранным графом, приехавшим из немецкой земли, для чего платье уже успел припасти дальновидный жид.

It was already night.

Была уже ночь.

The master of the house, the red-haired Jew with freckles, pulled out a mattress covered with some kind of rug, and spread it on a bench for Bulba.

Хозяин дома, известный рыжий жид с веснушками, вытащил тощий тюфяк, накрытый какою-то рогожею, и разостлал его на лавке для Бульбы.

Yankel lay upon the floor on a similar mattress.

Янкель лег на полу на таком же тюфяке.

The red-haired Jew drank a small cup of brandy, took off his caftan, and betook himself-looking, in his shoes and stockings, very like a lean chicken-with his wife, to something resembling a cupboard.

Рыжий жид выпил небольшую чарочку какой-то настойки, скинул полукафтанье и, сделавшись в своих чулках и башмаках несколько похожим на цыпленка, отправился с своею жидовкой во что-то похожее на шкаф.

Two little Jews lay down on the floor beside the cupboard, like a couple of dogs.

Двое жиденков, как две домашние собачки, легли на полу возле шкафа.

But Taras did not sleep; he sat motionless, drumming on the table with his fingers. He kept his pipe in his mouth, and puffed out smoke, which made the Jew sneeze in his sleep and pull his coverlet over his nose.

Но Тарас не спал; он сидел неподвижен и слегка барабанил пальцами по столу; он держал во рту люльку и пускал дым, от которого жид спросонья чихал и заворачивал в одеяло свой нос.

Scarcely was the sky touched with the first faint gleams of dawn than he pushed Yankel with his foot, saying:

Едва небо успело тронуться бледным предвестием зари, он уже толкнул ногою Янкеля.

"Rise, Jew, and give me your count's dress!"

- Вставай, жид, и давай твою графскую одежду.

In a moment he was dressed. He blackened his moustache and eyebrows, put on his head a small dark cap; even the Cossacks who knew him best would not have recognised him.

В минуту оделся он; вычернил усы, брови, надел на темя маленькую темную шапочку, - и никто бы из самых близких к нему козаков не мог узнать его.

Apparently he was not more than thirty-five.

По виду ему казалось не более тридцати пяти лет.

A healthy colour glowed on his cheeks, and his scars lent him an air of command.

Здоровый румянец играл на его щеках, и самые рубцы придавали ему что-то повелительное.

The gold-embroidered dress became him extremely well.

Одежда, убранная золотом, очень шла к нему.

The streets were still asleep.

Улицы еще спали.

Not a single one of the market folk as yet showed himself in the city, with his basket on his arm.

Ни одно меркантильное существо еще не показывалось в городе с коробкою в руках.

Yankel and Bulba made their way to a building which presented the appearance of a crouching stork.

Бульба и Янкель пришли к строению, имевшему вид сидящей цапли.

It was large, low, wide, and black; and on one side a long slender tower like a stork's neck projected above the roof.

Оно было низкое, широкое, огромное, почерневшее, и с одной стороны его выкидывалась, как шея аиста, длинная узкая башня, на верху которой торчал кусок крыши.

This building served for a variety of purposes; it was a barrack, a jail, and the criminal court.

Это строение отправляло множество разных должностей: тут были и казармы, и тюрьмы, и даже уголовный суд.

The visitors entered the gate and found themselves in a vast room, or covered courtyard.

Наши путники вошли в ворота и очутились среди пространной залы, или крытого двора.

About a thousand men were sleeping here.

Около тысячи человек спали вместе.

Straight before them was a small door, in front of which sat two sentries playing at some game which consisted in one striking the palm of the other's hand with two fingers.

Прямо шла низенькая дверь, перед которой сидевшие двое часовых играли в какую-то игру, состоявшую в том, что один другого бил двумя пальцами по ладони.

They paid little heed to the new arrivals, and only turned their heads when Yankel said,

Они мало обратили внимания на пришедших и поворотили головы только тогда, когда Янкель сказал:

"It is we, sirs; do you hear? it is we."

- Это мы; слышите, паны? это мы.

"Go in!" said one of them, opening the door with one hand, and holding out the other to his comrade to receive his blows.

- Ступайте! - говорил один из них, отворяя одною рукою дверь, а другую подставляя своему товарищу для принятия от него ударов.

They entered a low and dark corridor, which led them to a similar room with small windows overhead.

Они вступили в коридор, узкий и темный, который опять привел их в такую же залу с маленькими окошками вверху.

"Who goes there?" shouted several voices, and Taras beheld a number of warriors in full armour. "We have been ordered to admit no one."

- Кто идет?- закричало несколько голосов; и Тарас увидел порядочное количество гайдуков в полном вооружении. - Нам никого не велено пускать.

"It is we!" cried Yankel; "we, by heavens, noble sirs!"

- Это мы! - кричал Янкель. - Ей-богу, мы, ясные паны.

But no one would listen to him.

Но никто не хотел слушать.

Fortunately, at that moment a fat man came up, who appeared to be a commanding officer, for he swore louder than all the others.

К счастию, в это время подошел какой-то толстяк, который по всем приметам казался начальником, потому что ругался сильнее всех.

"My lord, it is we! you know us, and the lord count will thank you."

- Пан, это ж мы, вы уже знаете нас, и пан граф еще будет благодарить.

"Admit them, a hundred fiends, and mother of fiends!

- Пропустите, сто дьяблов чертовой матке!

Admit no one else.

И больше никого не пускайте!

And no one is to draw his sword, nor quarrel."

Да саблей чтобы никто не скидал и не собачился на полу...

The conclusion of this order the visitors did not hear.

Продолжения красноречивого приказа уже не слышали наши путники.

"It is we, it is I, it is your friends!" Yankel said to every one they met.

-Это мы... это я... это свои! - говорил Янкель, встречаясь со всяким.

"Well, can it be managed now?" he inquired of one of the guards, when they at length reached the end of the corridor.

- А что, можно теперь? - спросил он одного из стражей, когда они наконец подошли к тому месту, где коридор уже оканчивался.

"It is possible, but I don't know whether you will be able to gain admission to the prison itself.

- Можно; только не знаю, пропустят ли вас в самую тюрьму.

Yana is not here now; another man is keeping watch in his place," replied the guard.

Теперь уже нет Яна: вместо его стоит другой, -отвечал часовой.

"Ai, ai!" cried the Jew softly: "this is bad, my dear lord!"

- Ай, ай! - произнес тихо жид. - Это скверно, любезный пан!

"Go on!" said Taras, firmly, and the Jew obeyed.

- Веди! - произнес упрямо Тарас. Жид повиновался.

At the arched entrance of the vaults stood a heyduke, with a moustache trimmed in three layers: the upper layer was trained backwards, the second straight forward, and the third downwards, which made him greatly resemble a cat.

У дверей подземелья, оканчивавшихся кверху острием, стоял гайдук с усами в три яруса. Верхний ярус усов шел назад, другой прямо вперед, третий вниз, что делало его очень похожим на кота.

The Jew shrank into nothing and approached him almost sideways:

Жид съежился в три погибели и почти боком подошел к нему:

"Your high excellency!

- Ваша ясновельможность!

High and illustrious lord!"

Ясновельможный пан!

"Are you speaking to me, Jew?"

- Ты, жид, это мне говоришь?

"To you, illustrious lord."

- Вам, ясновельможный пан!

"Hm, but I am merely a heyduke," said the merry-eyed man with the triple-tiered moustache.

-Гм... А я просто гайдук! - сказал трехъярусный усач с повеселевшими глазами.

"And I thought it was the Waiwode himself, by heavens!

-А я, ей-богу, думал, что это сам воевода.

Ai, ai, ai!" Thereupon the Jew twisted his head about and spread out his fingers. "Ai, what a fine figure!

Ай, ай, ай!.. - при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. - Ай, какой важный вид!

Another finger's-breadth and he would be a colonel.

Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот еще бы только на палец прибавить, то и полковник!

The lord no doubt rides a horse as fleet as the wind and commands the troops!"

Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть муштрует полки!

The heyduke twirled the lower tier of his moustache, and his eyes beamed.

Г айдук поправил нижний ярус усов своих, причем глаза его совершенно развеселились.

"What a warlike people!" continued the Jew. "Ah, woe is me, what a fine race!

- Что за народ военный! - продолжал жид. - Ох, вей мир, что за народ хороший!

Golden cords and trappings that shine like the sun; and the maidens, wherever they see warriors-Ai, ai!"

Шнурочки, бляшечки... Так от них блестит, как от солнца; а цурки , где только увидят военных... ай, ай!..

Again the Jew wagged his head.

Жид опять покрутил головою.

The heyduke twirled his upper moustache and uttered a sound somewhat resembling the neighing of a horse.

Гайдук завил рукою верхние усы и пропустил сквозь зубы звук, несколько похожий на лошадиное ржание.

"I pray my lord to do us a service!" exclaimed the Jew: "this prince has come hither from a foreign land, and wants to get a look at the Cossacks.

-Прошу пана оказать услугу! - произнес жид,-вот князь приехал из чужого края, хочет посмотреть на козаков.

He never, in all his life, has seen what sort of people the Cossacks are."

Он еще сроду не видел, что это за народ козаки.

The advent of foreign counts and barons was common enough in Poland: they were often drawn thither by curiosity to view this half-Asiatic corner of Europe. They regarded Moscow and the Ukraine as situated in Asia.

Появление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они почитали уже находящимися в Азии.

So the heyduke bowed low, and thought fit to add a few words of his own.

И потому гайдук, поклонившись довольно низко, почел приличным прибавить несколько слов от себя.

"I do not know, your excellency," said he, "why you should desire to see them.

- Я не знаю, ваша ясновельможность, - говорил он, - зачем вам хочется смотреть их.

They are dogs, not men; and their faith is such as no one respects."

Это собаки, а не люди. И вера у них такая, что никто не уважает.

"You lie, you son of Satan!" exclaimed Bulba. "You are a dog yourself!

- Врешь ты, чертов сын! - сказал Бульба. - Сам ты собака!

How dare you say that our faith is not respected?

Как ты смеешь говорить, что нашу веру не уважают?

It is your heretical faith which is not respected."

Это вашу еретическую веру не уважают!

"Oho!" said the heyduke. "I can guess who you are, my friend; you are one of the breed of those under my charge.

- Эге-ге! - сказал гайдук. - А я знаю, приятель, ты кто: ты сам из тех, которые уже сидят у меня.

So just wait while I summon our men."

Постой же, я позову сюда наших.

Taras realised his indiscretion, but vexation and obstinacy hindered him from devising a means of remedying it.

Тарас увидел свою неосторожность, но упрямство и досада помешали ему подумать о том, как бы исправить ее.

Fortunately Yankel managed to interpose at this moment:-

К счастию, Янкель в ту же минуту успел подвернуться.

"Most noble lord, how is it possible that the count can be a Cossack?

- Ясновельможный пан! как же можно, чтобы граф да был козак?

If he were a Cossack, where could have he obtained such a dress, and such a count-like mien?"

А если бы он был козак, то где бы он достал такое платье и такой вид графский!

"Explain that yourself." And the heyduke opened his wide mouth to shout.

-Рассказывай себе!.. - И гайдук уже растворил было широкий рот свой, чтобы крикнуть.

"Your royal highness, silence, silence, for heaven's sake!" cried Yankel.

- Ваше королевское величество! молчите, молчите, ради бога! - закричал Янкель. - Молчите!

"Silence! we will pay you for it in a way you never dreamed of: we will give you two golden ducats."

Мы уж вам за это заплатим так, как еще никогда и не видели: мы дадим вам два золотых червонца.

"Oho! two ducats!

- Эге! Два червонца!

I can't do anything with two ducats. I give my barber two ducats for only shaving the half of my beard.

Два червонца мне нипочем: я цирюльнику даю два червонца за то, чтобы мне только половину бороды выбрил.

Give me a hundred ducats, Jew." Here the heyduke twirled his upper moustache. "If you don't, I will shout at once."

Сто червонных давай, жид! - Тут гайдук закрутил верхние усы. - А как не дашь ста червонных, сейчас закричу!

"Why so much?" said the Jew, sadly, turning pale, and undoing his leather purse; but it was lucky that he had no more in it, and that the heyduke could not count over a hundred. "My lord, my lord, let us depart quickly!

- И на что бы так много! - горестно сказал побледневший жид, развязывая кожаный мешок свой; но он счастлив был, что в его кошельке не было более и что гайдук далее ста не умел считать. - Пан, пан! уйдем скорее!

Look at the evil-minded fellow!" said Yankel to Taras, perceiving that the heyduke was turning the money over in his hand as though regretting that he had not demanded more.

Видите, какой тут нехороший народ! - сказал Янкель, заметивши, что гайдук перебирал на руке деньги, как бы жалея о том, что не запросил более.

"What do you mean, you devil of a heyduke?" said Bulba. "What do you mean by taking our money and not letting us see the Cossacks?

- Что ж ты, чертов гайдук, - сказал Бульба, деньги взял, а показать и не думаешь?

No, you must let us see them.

Нет, ты должен показать.

Since you have taken the money, you have no right to refuse."

Уж когда деньги получил, то ты не вправе теперь отказать.

"Go, go to the devil! If you won't, I'll give the alarm this moment. Take yourselves off quickly, I say!"

- Ступайте, ступайте к дьяволу! а не то я сию минуту дам знать, и вас тут... Уносите ноги, говорю я вам, скорее!

"My lord, my lord, let us go! in God's name let us go!

- Пан! пан! пойдем! Ей-богу, пойдем!

Curse him!

Цур им!

May he dream such things that he will have to spit," cried poor Yankel.

Пусть им приснится такое, что плевать нужно, -кричал бедный Янкель.

Bulba turned slowly, with drooping head, and retraced his steps, followed by the complaints of Yankel who was sorrowing at the thought of the wasted ducats.

Бульба медленно, потупив голову, оборотился и шел назад, преследуемый укорами Янкеля, которого ела грусть при мысли о даром потерянных червонцах.

"Why be angry?

-И на что бы трогать?

Let the dog curse.

Пусть бы, собака, бранился!

That race cannot help cursing.

То уже такой народ, что не может не браниться!

Oh, woe is me, what luck God sends to some people!

Ох, вей мир, какое счастие посылает бог людям!

A hundred ducats merely for driving us off!

Сто червонцев за то только, что прогнал нас!

And our brother: they have torn off his ear-locks, and they made wounds on his face that you cannot bear to look at, and yet no one will give him a hundred gold pieces.

А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных.

O heavens! Merciful God!"

О, боже мой! боже милосердый!

But this failure made a much deeper impression on Bulba, expressed by a devouring flame in his eyes.

Но неудача эта гораздо более имела влияния на Бульбу; она выражалась пожирающим пламенем в его глазах.

"Let us go," he said, suddenly, as if arousing himself; "let us go to the square.

- Пойдем! - сказал он вдруг, как бы встряхнувшись. - Пойдем на площадь.

I want to see how they will torture him."

Я хочу посмотреть, как его будут мучить.

"Oh, my lord! why go?

- Ой, пан! зачем ходить?

That will do us no good now."

Ведь нам этим не помочь уже.

"Let us go," said Bulba, obstinately; and the Jew followed him, sighing like a nurse.

- Пойдем! - упрямо сказал Бульба, и жид, как нянька, вздыхая, побрел вслед за ним.

The square on which the execution was to take place was not hard to find: for the people were thronging thither from all quarters.

Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было отыскать: народ валил туда со всех сторон.

In that savage age such a thing constituted one of the most noteworthy spectacles, not only for the common people, but among the higher classes.

В тогдашний грубый век это составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для высших классов.

A number of the most pious old men, a throng of young girls, and the most cowardly women, who dreamed the whole night afterwards of their bloody corpses, and shrieked as loudly in their sleep as a drunken hussar, missed, nevertheless, no opportunity of gratifying their curiosity.

Множество старух, самых набожных, множество молодых девушек и женщин, самых трусливых, которым после всю ночь грезились окровавленные трупы, которые кричали спросонья так громко, как только может крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая полюбопытствовать.

"Ah, what tortures!" many of them would cry, hysterically, covering their eyes and turning away; but they stood their ground for a good while, all the same.

"Ах, какое мученье!" - кричали из них многие с истерическою лихорадкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда довольное время.

Many a one, with gaping mouth and outstretched hands, would have liked to jump upon other folk's heads, to get a better view.

Иной, и рот разинув, и руки вытянув вперед, желал бы вскочить всем на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее.

Above the crowd towered a bulky butcher, admiring the whole process with the air of a connoisseur, and exchanging brief remarks with a gunsmith, whom he addressed as "Gossip," because he got drunk in the same alehouse with him on holidays.

Из толпы узких, небольших и обыкновенных голов высовывал свое толстое лицо мясник, наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал односложными словами с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в праздничный день напивался с ним в одном шинке.

Some entered into warm discussions, others even laid wagers. But the majority were of the species who, all the world over, look on at the world and at everything that goes on in it and merely scratch their noses.

Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но большая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.

In the front ranks, close to the bearded civic-guards, stood a young noble, in warlike array, who had certainly put his whole wardrobe on his back, leaving only his torn shirt and old shoes at his quarters.

На переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, стоял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме, который надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его квартире оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги.

Two chains, one above the other, hung around his neck.

Две цепочки, одна сверх другой, висели у него на шее с каким-то дукатом.

He stood beside his mistress, Usisya, and glanced about incessantly to see that no one soiled her silk gown.

Он стоял с коханкою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь не замарал ее шелкового платья.

He explained everything to her so perfectly that no one could have added a word.

Он ей растолковал совершенно все, так что уже решительно не можно было ничего прибавить.

"All these people whom you see, my dear Usisya," he said, "have come to see the criminals executed; and that man, my love, yonder, holding the axe and other instruments in his hands, is the executioner, who will despatch them.

"Вот это, душечка Юзыся, - говорил он, - весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы посмотреть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы видите, держит в руках секиру и другие инструменты, - то палач, и он будет казнить.

When he begins to break them on the wheel, and torture them in other ways, the criminals will still be alive; but when he cuts off their heads, then, my love, they will die at once.

И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет.

Before that, they will cry and move; but as soon as their heads are cut off, it will be impossible for them to cry, or to eat or drink, because, my dear, they will no longer have any head."

Прежде будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему не можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка, уже больше не будет головы".

Usisya listened to all this with terror and curiosity.

И Юзыся все это слушала со страхом и любопытством.

The upper stories of the houses were filled with people.

Крыши домов были усеяны народом.

From the windows in the roof peered strange faces with beards and something resembling caps.

Из слуховых окон выглядывали престранные рожи в усах и в чем-то похожем на чепчики.

Upon the balconies, beneath shady awnings, sat the aristocracy.

На балконах, под балдахинами, сидело аристократство.

The hands of smiling young ladies, brilliant as white sugar, rested on the railings.

Хорошенькая ручка смеющейся, блистающей, как белый сахар, панны держалась за перила.

Portly nobles looked on with dignity.

Ясновельможные паны, довольно плотные, глядели с важным видом.

Servants in rich garb, with flowing sleeves, handed round various refreshments.

Холоп, в блестящем убранстве, с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки и съестное.

Sometimes a black-eyed young rogue would take her cake or fruit and fling it among the crowd with her own noble little hand.

Часто шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное и плоды, кидала в народ.

The crowd of hungry gentles held up their caps to receive it; and some tall noble, whose head rose amid the throng, with his faded red jacket and discoloured gold braid, and who was the first to catch it with the aid of his long arms, would kiss his booty, press it to his heart, and finally put it in his mouth.

Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками, хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот.

The hawk, suspended beneath the balcony in a golden cage, was also a spectator; with beak inclined to one side, and with one foot raised, he, too, watched the people attentively.

Сокол, висевший в золотой клетке под балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с своей стороны рассматривал также внимательно народ.

But suddenly a murmur ran through the crowd, and a rumour spread,

Но толпа вдруг зашумела, и со всех сторон раздались голоса:

"They are coming! they are coming! the Cossacks!"

"Ведут... ведут!.. козаки!.."

They were bare-headed, with their long locks floating in the air.

Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды у них были отпущены.

Their beards had grown, and their once handsome garments were worn out, and hung about them in tatters. They walked neither timidly nor surlily, but with a certain pride, neither looking at nor bowing to the people.

Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою-то тихою горделивостию; их платья из дорогого сукна износились и болтались на них ветхими лоскутьями; они не глядели и не кланялись народу.

At the head of all came Ostap.

Впереди всех шел Остап.

What were old Taras's feelings when thus he beheld his Ostap?

Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа?

What filled his heart then?

Что было тогда в его сердце?

He gazed at him from amid the crowd, and lost not a single movement of his.

Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его.

They reached the place of execution.

Они приблизились уже к лобному месту.

Ostap stopped.

Остап остановился.

He was to be the first to drink the bitter cup.

Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу.

He glanced at his comrades, raised his hand, and said in a loud voice:

Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко:

"God grant that none of the heretics who stand here may hear, the unclean dogs, how Christians suffer! Let none of us utter a single word."

- Дай же, боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали, нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни одного слова!

After this he ascended the scaffold.

После этого он приблизился к эшафоту.

"Well done, son! well done!" said Bulba, softly, and bent his grey head.

- Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил в землю свою седую голову.

The executioner tore off his old rags; they fastened his hands and feet in stocks prepared expressly, and-We will not pain the reader with a picture of the hellish tortures which would make his hair rise upright on his head.

Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги в нарочно сделанные станки, и... Не будем смущать читателей картиною адских мук, от которых дыбом поднялись бы их волоса.

They were the outcome of that coarse, wild age, when men still led a life of warfare which hardened their souls until no sense of humanity was left in them.

Они были порождение тогдашнего грубого, свирепого века, когда человек вел еще кровавую жизнь одних воинских подвигов и закалился в ней душою, не чуя человечества.

In vain did some, not many, in that age make a stand against such terrible measures.

Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись противниками сих ужасных мер.

In vain did the king and many nobles, enlightened in mind and spirit, demonstrate that such severity of punishment could but fan the flame of vengeance in the Cossack nation.

Напрасно король и многие рыцари, просветленные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может только разжечь мщение козацкой нации.

But the power of the king, and the opinion of the wise, was as nothing before the savage will of the magnates of the kingdom, who, by their thoughtlessness and unconquerable lack of all far-sighted policy, their childish self-love and miserable pride, converted the Diet into the mockery of a government.

Но власть короля и умных мнений была ничто перед беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов, которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дальновидности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в сатиру на правление.

Ostap endured the torture like a giant.

Остап выносил терзания и пытки, как исполин.

Not a cry, not a groan, was heard. Even when they began to break the bones in his hands and feet, when, amid the death-like stillness of the crowd, the horrible cracking was audible to the most distant spectators; when even his tormentors turned aside their eyes, nothing like a groan escaped his lips, nor did his face quiver.

Ни крика, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не дрогнулось лицо его.

Taras stood in the crowd with bowed head; and, raising his eyes proudly at that moment, he said, approvingly,

Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, и одобрительно только говорил:

"Well done, boy! well done!"

"Добре, сынку, добре!"

But when they took him to the last deadly tortures, it seemed as though his strength were failing.

Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как будто стала подаваться его сила.

He cast his eyes around. O God! all strangers, all unknown faces!

И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица!

If only some of his relatives had been present at his death!

Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти!

He would not have cared to hear the sobs and anguish of his poor, weak mother, nor the unreasoning cries of a wife, tearing her hair and beating her white breast; but he would have liked to see a strong man who might refresh him with a word of wisdom, and cheer his end.

Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине.

And his strength failed him, and he cried in the weakness of his soul,

И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:

"Father! where are you? do you hear?"

- Батько! где ты! Слышишь ли ты?

"I hear!" rang through the universal silence, and those thousands of people shuddered in concert.

- Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул.

A detachment of cavalry hastened to search through the throng of people.

Часть военных всадников бросилась заботливо рассматривать толпы народа.

Yankel turned pale as death, and when the horsemen had got within a short distance of him, turned round in terror to look for Taras; but Taras was no longer beside him; every trace of him was lost.

Янкель побледнел как смерть, и когда всадники немного отдалились от него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса; но Тараса уже возле него не было: его и след простыл.

CHAPTER XII

XII

They soon found traces of Taras.

Отыскался след Тарасов.

An army of a hundred and twenty thousand Cossacks appeared on the frontier of the Ukraine.

Сто двадцать тысяч козацкого войска показалось на границах Украйны.

This was no small detachment sallying forth for plunder or in pursuit of the Tatars.

Это уже не была какая-нибудь малая часть или отряд, выступивший на добычу или на угон за татарами.

No: the whole nation had risen, for the measure of the people's patience was over-full; they had risen to avenge the disregard of their rights, the dishonourable humiliation of themselves, the insults to the faith of their fathers and their sacred customs, the outrages upon their church, the excesses of the foreign nobles, the disgraceful domination of the Jews on Christian soil, and all that had aroused and deepened the stern hatred of the Cossacks for a long time past.

Нет, поднялась вся нация, ибо переполнилось терпение народа, - поднялась отмстить за посмеянье прав своих, за позорное унижение своих нравов, за оскорбление веры предков и святого обычая, за посрамление церквей, за бесчинства чужеземных панов, за угнетенье, за унию, за позорное владычество жидовства на христианской земле - за все, что копило и сугубило с давних времен суровую ненависть козаков.

Hetman Ostranitza, young, but firm in mind, led the vast Cossack force.

Молодой, но сильный духом гетьман Остраница предводил всею несметною козацкою силою.

Beside him was seen his old and experienced friend and counsellor, Gunya.

Возле был виден престарелый, опытный товарищ его и советник, Гуня.

Eight leaders led bands of twelve thousand men each.

Восемь полковников вели двенадцатитысячные полки.

Two osauls and a bunchuzhniy assisted the hetman.

Два генеральные есаула и генеральный бунчужный ехали вслед за гетьманом.

A cornet-general carried the chief standard, whilst many other banners and standards floated in the air; and the comrades of the staff bore the golden staff of the hetman, the symbol of his office.

Г енеральный хорунжий предводил главное знамя; много других хоругвей и знамен развевалось вдали; бунчуковые товарищи несли бунчуки.

There were also many other officials belonging to the different bands, the baggage train and the main force with detachments of infantry and cavalry. There were almost as many free Cossacks and volunteers as there were registered Cossacks.

Много также было других чинов полковых: обозных, войсковых товарищей, полковых писарей и с ними пеших и конных отрядов; почти столько же, сколько было рейстровых козаков, набралось охочекомонных и вольных.

The Cossacks had risen everywhere. They came from Tchigirin, from Pereyaslaf, from Baturin, from Glukhof, from the regions of the lower Dnieper, and from all its upper shores and islands.

Отвсюду поднялись козаки: от Чигирина, от Переяслава, от Батурина, от Глухова, от низовой стороны днепровской и от всех его верховий и островов.

An uninterrupted stream of horses and herds of cattle stretched across the plain.

Без счету кони и несметные таборы телег тянулись по полям.

And among all these Cossacks, among all these bands, one was the choicest; and that was the band led by Taras Bulba.

И между теми-то козаками, между теми восьмью полками отборнее всех был один полк, и полком тем предводил Тарас Бульба.

All contributed to give him an influence over the others: his advanced years, his experience and skill in directing an army, and his bitter hatred of the foe.

Все давало ему перевес пред другими: и преклонные лета, и опытность, и уменье двигать своим войском, и сильнейшая всех ненависть к врагам.

His unsparing fierceness and cruelty seemed exaggerated even to the Cossacks.

Даже самим козакам казалась чрезмерною его беспощадная свирепость и жестокость.

His grey head dreamed of naught save fire and sword, and his utterances at the councils of war breathed only annihilation.

Только огонь да виселицу определяла седая голова его, и совет его в войсковом совете дышал только одним истреблением.

It is useless to describe all the battles in which the Cossacks distinguished themselves, or the gradual courses of the campaign. All this is set down in the chronicles.

Нечего описывать всех битв, где показали себя козаки, ни всего постепенного хода кампании: все это внесено в летописные страницы.

It is well known what an army raised on Russian soil, for the orthodox faith, is like. There is no power stronger than faith.

Известно, какова в Русской земле война, поднятая за веру: нет силы сильнее веры.

It is threatening and invincible like a rock, and rising amidst the stormy, ever-changing sea.

Непреоборима и грозна она, как нерукотворная скала среди бурного, вечно изменчивого моря.

From the very bottom of the sea it rears to heaven its jagged sides of firm, impenetrable stone.

Из самой средины морского дна возносит она к небесам непроломные свои стены, вся созданная из одного цельного, сплошного камня.

It is visible from everywhere, and looks the waves straight in the face as they roll past.

Отвсюду видна она и глядит прямо в очи мимобегущим волнам.

And woe to the ship which is dashed against it!

И горе кораблю, который нанесется на нее!

Its frame flies into splinters, everything in it is split and crushed, and the startled air re-echoes the piteous cries of the drowning.

В щепы летят бессильные его снасти, тонет и ломится в прах все, что ни есть на них, и жалким криком погибающих оглашается пораженный воздух.

In the pages of the chronicles there is a minute description of how the Polish garrisons fled from the freed cities; how the unscrupulous Jewish tavern-keepers were hung; how powerless was the royal hetman, Nikolai Pototzky, with his numerous army, against this invincible force; how, routed and pursued, he lost the best of his troops by drowning in a small stream; how the fierce Cossack regiments besieged him in the little town of Polon; and how, reduced to extremities, he promised, under oath, on the part of the king and the government, its full satisfaction to all, and the restoration of all their rights and privileges.

В летописных страницах изображено подробно, как бежали польские гарнизоны из освобождаемых городов; как были перевешаны бессовестные арендаторы-жиды; как слаб был коронный гетьман Николай Потоцкий с многочисленною своею армиею против этой непреодолимой силы; как, разбитый, преследуемый, перетопил он в небольшой речке лучшую часть своего войска; как облегли его в небольшом местечке Полонном грозные козацкие полки и как, приведенный в крайность, польский гетьман клятвенно обещал полное удовлетворение во всем со стороны короля и государственных чинов и возвращение всех прежних прав и преимуществ.

But the Cossacks were not men to give way for this. They already knew well what a Polish oath was worth.

Но не такие были козаки, чтобы поддаться на то: знали они уже, что такое польская клятва.

And Pototzky would never more have pranced on his six-thousand ducat horse from the Kabardei, attracting the glances of distinguished ladies and the envy of the nobility; he would never more have made a figure in the Diet, by giving costly feasts to the senators-if the Russian priests who were in the little town had not saved him.

И Потоцкий не красовался бы больше на шеститысячном своем аргамаке, привлекая взоры знатных панн и зависть дворянства, не шумел бы на сеймах, задавая роскошные пиры сенаторам, если бы не спасло его находившееся в местечке русское духовенство.

When all the popes, in their brilliant gold vestments, went out to meet the Cossacks, bearing the holy pictures and the cross, with the bishop himself at their head, crosier in hand and mitre on his head, the Cossacks all bowed their heads and took off their caps.

Когда вышли навстречу все попы в светлых золотых ризах, неся иконы и кресты, и впереди сам архиерей с крестом в руке и в пастырской митре, преклонили козаки все свои головы и сняли шапки.

To no one lower than the king himself would they have shown respect at such an hour; but their daring fell before the Church of Christ, and they honoured their priesthood.

Никого не уважили бы они на ту пору, ниже' самого короля, но против своей церкви христианской не посмели и уважили свое духовенство.

The hetman and leaders agreed to release Pototzky, after having extracted from him a solemn oath to leave all the Christian churches unmolested, to forswear the ancient enmity, and to do no harm to the Cossack forces.

Согласился гетьман вместе с полковниками отпустить Потоцкого, взявши с него клятвенную присягу оставить на свободе все христианские церкви, забыть старую вражду и не наносить никакой обиды козацкому воинству.

One leader alone would not consent to such a peace.

Один только полковник не согласился на такой мир.

It was Taras.

Тот один был Тарас.

He tore a handful of hair from his head, and cried:

Вырвал он клок волос из головы своей и вскрикнул:

"Hetman and leaders! Commit no such womanish deed. Trust not the Lyakhs; slay the dogs!"

- Эй, гетьман и полковники! не сделайте такого бабьего дела! не верьте ляхам: продадут псяюхи!

When the secretary presented the agreement, and the hetman put his hand to it, Taras drew a genuine Damascene blade, a costly Turkish sabre of the finest steel, broke it in twain like a reed, and threw the two pieces far away on each side, saying,

Когда же полковой писарь подал условие и гетьман приложил свою властную руку, он снял с себя чистый булат, дорогую турецкую саблю из первейшего железа, разломил ее надвое, как трость, и кинул врозь, далеко в разные стороны оба конца, сказав:

"Farewell!

- Прощайте же!

As the two pieces of this sword will never reunite and form one sword again, so we, comrades, shall nevermore behold each other in this world.

Как двум концам сего палаша не соединиться в одно и не составить одной сабли, так и нам, товарищи, больше не видаться на этом свете.

Remember my parting words." As he spoke his voice grew stronger, rose higher, and acquired a hitherto unknown power; and his prophetic utterances troubled them all. "Before the death hour you will remember me!

Помяните же прощальное мое слово (при сем слове голос его вырос, подымался выше, принял неведомую силу, - и смутились все от пророческих слов): перед смертным часом своим вы вспомните меня!

Do you think that you have purchased peace and quiet? do you think that you will make a great show?

Думаете, купили спокойствие и мир; думаете, пановать станете?

You will make a great show, but after another fashion. They will flay the skin from your head, hetman, they will stuff it with bran, and long will it be exhibited at fairs.

Будете пановать другим панованьем: сдерут с твоей головы, гетьман, кожу, набьют ее гречаною половою, и долго будут видеть ее по всем ярмаркам!

Neither will you retain your heads, gentles.

Не удержите и вы, паны, голов своих!

You will be thrown into damp dungeons, walled about with stone, if they do not boil you alive in cauldrons like sheep.

Пропадете в сырых погребах, замурованные в каменные стены, если вас, как баранов, не сварят всех живыми в котлах!

And you, men," he continued, turning to his followers, "which of you wants to die his true death? not through sorrows and the ale-house; but an honourable Cossack death, all in one bed, like bride and groom?

- А вы, хлопцы! - продолжал он, оборотившись к своим, - кто из вас хочет умирать своею смертью -не по запечьям и бабьим лежанкам, не пьяными под забором у шинка, подобно всякой падали, а честной, козацкой смертью - всем на одной постеле, как жених с невестою?

But, perhaps, you would like to return home, and turn infidels, and carry Polish priests on your backs?"

Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих спинах польских ксендзов?

"We will follow you, noble leader, we will follow you!" shouted all his band, and many others joined them.

-За тобою, пане полковнику! За тобою!-вскрикнули все, которые были в Тарасовом полку; и к ним перебежало немало других.

"If it is to be so, then follow me," said Taras, pulling his cap farther over his brows. Looking menacingly at the others, he went to his horse, and cried to his men, "Let no one reproach us with any insulting speeches.

- А коли за мною, так за мною же! - сказал Тарас, надвинул глубже на голову себе шапку, грозно взглянул на всех остававшихся, оправился на коне своем и крикнул своим: - Не попрекнет же никто нас обидной речью!

Now, hey there, men! we'll call on the Catholics."

А ну, гайда, хлопцы, в гости к католикам!

And then he struck his horse, and there followed him a camp of a hundred waggons, and with them many Cossack cavalry and infantry; and, turning, he threatened with a glance all who remained behind, and wrath was in his eye.

И вслед за тем ударил он по коню, и потянулся за ним табор из ста телег, и с ними много было козацких конников и пехоты, и, оборотясь, грозил взором всем остававшимся, и гневен был взор его. Никто не посмел остановить их.

The band departed in full view of all the army, and Taras continued long to turn and glower.

В виду всего воинства уходил полк, и долго еще оборачивался Тарас и все грозил.

The hetman and leaders were uneasy; all became thoughtful, and remained silent, as though oppressed by some heavy foreboding.

Смутны стояли гетьман и полковники, задумалися все и молчали долго, как будто теснимые каким-то тяжелым предвестием.

Not in vain had Taras prophesied: all came to pass as he had foretold.

Недаром провещал Тарас: так все и сбылось, как он провещал.

A little later, after the treacherous attack at Kaneva, the hetman's head was mounted on a stake, together with those of many of his officers.

Немного времени спустя, после вероломного поступка под Каневом, вздернута была голова гетьмана на кол вместе со многими из первейших сановников.

And what of Taras?

А что же Тарас?

Taras made raids all over Poland with his band, burned eighteen towns and nearly forty churches, and reached Cracow.

А Тарас гулял по всей Польше с своим полком, выжег восемнадцать местечек, близ сорока костелов и уже доходил до Кракова.

He killed many nobles, and plundered some of the richest and finest castles. The Cossacks emptied on the ground the century-old mead and wine, carefully hoarded up in lordly cellars; they cut and burned the rich garments and equipments which they found in the wardrobes.

Много избил он всякой шляхты, разграбил богатейшие земли и лучшие замки; распечатали и поразливали по земле козаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых.

"Spare nothing," was the order of Taras.

"Ничего не жалейте!" - повторял только Тарас.

The Cossacks spared not the black-browed gentlewomen, the brilliant, white-bosomed maidens: these could not save themselves even at the altar, for Taras burned them with the altar itself.

Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями.

Snowy hands were raised to heaven from amid fiery flames, with piteous shrieks which would have moved the damp earth itself to pity and caused the steppe-grass to bend with compassion at their fate.

Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степовая трава поникла бы от жалости долу.

But the cruel Cossacks paid no heed; and, raising the children in the streets upon the points of their lances, they cast them also into the flames.

Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя.

"This is a mass for the soul of Ostap, you heathen Lyakhs," was all that Taras said.

"Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе!" -приговаривал только Тарас.

And such masses for Ostap he had sung in every village, until the Polish Government perceived that Taras's raids were more than ordinary expeditions for plunder; and Pototzky was given five regiments, and ordered to capture him without fail.

И такие поминки по Остапе отправлял он в каждом селении, пока польское правительство не увидело, что поступки Тараса были побольше, чем обыкновенное разбойничество, и тому же самому Потоцкому поручено было с пятью полками поймать непременно Тараса.

Six days did the Cossacks retreat along the by-roads before their pursuers; their horses were almost equal to this unchecked flight, and nearly saved them.

Шесть дней уходили козами проселочными дорогами от всех преследований; едва выносили кони необыкновенное бегство и спасали казаков.

But this time Pototzky was also equal to the task intrusted to him; unweariedly he followed them, and overtook them on the bank of the Dniester, where Taras had taken possession of an abandoned and ruined castle for the purpose of resting.

Но Потоцкий на сей раз был достоин возложенного поручения; неутомимо преследовал он их и настиг на берегу Днестра, где Бульба занял для роздыха оставленную развалившуюся крепость.

On the very brink of the Dniester it stood, with its shattered ramparts and the ruined remnants of its walls.

Над самой кручей у Днестра-реки виднелась она своим оборванным валом и своими развалившимися останками стен.

The summit of the cliff was strewn with ragged stones and broken bricks, ready at any moment to detach themselves.

Щебнем и разбитым кирпичом усеяна была верхушка утеса, готовая всякую минуту сорваться и слететь вниз.

The royal hetman, Pototzky, surrounded it on the two sides which faced the plain.

Тут-то, с двух сторон, прилеглых к полю, обступил его коронный гетьман Потоцкий.

Four days did the Cossacks fight, tearing down bricks and stones for missiles.

Четыре дни бились и боролись козаки, отбиваясь кирпичами и каменьями.

But their stones and their strength were at length exhausted, and Taras resolved to cut his way through the beleaguering forces.

Но истощились запасы и силы, и решился Тарас пробиться сквозь ряды.

And the Cossacks would have cut their way through, and their swift steeds might again have served them faithfully, had not Taras halted suddenly in the very midst of their flight, and shouted,

И пробились было уже козаки, и, может быть, еще раз послужили бы им верно быстрые кони, как вдруг среди самого бегу остановился Тарас и вскрикнул:

"Halt! my pipe has dropped with its tobacco: I won't let those heathen Lyakhs have my pipe!"

"Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим лясам!"

And the old hetman stooped down, and felt in the grass for his pipe full of tobacco, his inseparable companion on all his expeditions by sea and land and at home.

И нагнулся старый атаман и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях, и на суше, и в походах, и дома.

But in the meantime a band of Lyakhs suddenly rushed up, and seized him by the shoulders.

А тем временем набежала вдруг ватага и схватила его под могучие плечи.

He struggled with all might; but he could not scatter on the earth, as he had been wont to do, the heydukes who had seized him.

Двинулся было он всеми членами, но уже не посыпались на землю, как бывало прежде, схватившие его гайдуки.

"Oh, old age, old age!" he exclaimed: and the stout old Cossack wept.

"Эх, старость, старость!" - сказал он, и заплакал дебелый старый козак.

But his age was not to blame: nearly thirty men were clinging to his arms and legs.

Но не старость была виною: сила одолела силу. Мало не тридцать человек повисло у него по рукам и по ногам.

"The raven is caught!" yelled the Lyakhs. "We must think how we can show him the most honour, the dog!"

"Попалась ворона! - кричали ляхи. - Теперь нужно только придумать, какую бы ему, собаке, лучшую честь воздать".

They decided, with the permission of the hetman, to burn him alive in the sight of all.

И присудили, с гетьманского разрешенья, спечь его живого в виду всех.

There stood hard by a leafless tree, the summit of which had been struck by lightning.

Тут же стояло нагое дерево, вершину которого разбило громом.

They fastened him with iron chains and nails driven through his hands high up on the trunk of the tree, so that he might be seen from all sides; and began at once to place fagots at its foot.

Притянули его железными цепями к древесному стволу, гвоздем прибили ему руки и, приподняв его повыше, чтобы отовсюду был виден козак, принялись тут же раскладывать под деревом костер.

But Taras did not look at the wood, nor did he think of the fire with which they were preparing to roast him: he gazed anxiously in the direction whence his Cossacks were firing. From his high point of observation he could see everything as in the palm of his hand.

Но не на костер глядел Тарас, не об огне он думал, которым собирались жечь его; глядел он, сердечный, в ту сторону, где отстреливались козаки: ему с высоты все было видно как на ладони.

"Take possession, men," he shouted, "of the hillock behind the wood: they cannot climb it!"

- Занимайте, хлопцы, занимайте скорее, - кричал он, - горку, что за лесом: туда не подступят они!

But the wind did not carry his words to them.

Но ветер не донес его слов.

"They are lost, lost!" he said in despair, and glanced down to where the water of the Dniester glittered.

- Вот, пропадут, пропадут ни за что! - говорил он отчаянно и взглянул вниз, где сверкал Днестр.

Joy gleamed in his eyes.

Радость блеснула в очах его.

He saw the sterns of four boats peeping out from behind some bushes; exerted all the power of his lungs, and shouted in a ringing tone,

Он увидел выдвинувшиеся из-за кустарника четыре кормы, собрал всю силу голоса и зычно закричал:

"To the bank, to the bank, men! descend the path to the left, under the cliff.

-К берегу! к берегу, хлопцы! Спускайтесь подгорной дорожкой, что налево.

There are boats on the bank; take all, that they may not catch you."

У берега стоят челны, все забирайте, чтобы не было погони!

This time the breeze blew from the other side, and his words were audible to the Cossacks.

На этот раз ветер дунул с другой стороны, и все слова были услышаны козаками.

But for this counsel he received a blow on the head with the back of an axe, which made everything dance before his eyes.

Но за такой совет достался ему тут же удар обухом по голове, который переворотил все в глазах его.

The Cossacks descended the cliff path at full speed, but their pursuers were at their heels.

Пустились козаки во всю прыть подгорной дорожкой; а уж погоня за плечами.

They looked: the path wound and twisted, and made many detours to one side.

Видят: путается и загибается дорожка и много дает в сторону извивов.

"Comrades, we are trapped!" said they. All halted for an instant, raised their whips, whistled, and their Tatar horses rose from the ground, clove the air like serpents, flew over the precipice, and plunged straight into the Dniester.

"А, товарищи! не куды пошло!" - сказали все, остановились на миг, подняли свои нагайки, свистнули - и татарские их кони, отделившись от земли, распластавшись в воздухе, как змеи, перелетели через пропасть и бултыхнули прямо в Днестр.

Two only did not alight in the river, but thundered down from the height upon the stones, and perished there with their horses without uttering a cry.

Двое только не достали до реки, грянулись с вышины об каменья, пропали там навеки с конями, даже не успевши издать крика.

But the Cossacks had already swum shoreward from their horses, and unfastened the boats, when the Lyakhs halted on the brink of the precipice, astounded by this wonderful feat, and thinking, "Shall we jump down to them, or not?"

А козаки уже плыли с конями в реке и отвязывали челны. Остановились ляхи над пропастью, дивясь неслыханному козацкому делу и думая: прыгать ли им или нет?

One young colonel, a lively, hot-blooded soldier, own brother to the beautiful Pole who had seduced poor Andrii, did not reflect long, but leaped with his horse after the Cossacks. He made three turns in the air with his steed, and fell heavily on the rocks.

Один молодой полковник, живая, горячая кровь, родной брат прекрасной полячки, обворожившей бедного Андрия, не подумал долго и бросился со всех сил с конем за козаками: перевернулся три раза в воздухе с конем своим и прямо грянулся на острые утесы.

The sharp stones tore him in pieces; and his brains, mingled with blood, bespattered the shrubs growing on the uneven walls of the precipice.

В куски изорвали его острые камни, пропавшего среди пропасти, и мозг его, смешавшись с кровью, обрызгал росшие по неровным стенам провала кусты.

When Taras Bulba recovered from the blow, and glanced towards the Dniester, the Cossacks were already in the skiffs and rowing away. Balls were showered upon them from above but did not reach them.

Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на Днестр, уже козаки были на челнах и гребли веслами; пули сыпались на них сверху, но не доставали.

And the old hetman's eyes sparkled with joy.

И вспыхнули радостные очи у старого атамана.

"Farewell, comrades!" he shouted to them from above; "remember me, and come hither again next spring and make merry in the same fashion!

- Прощайте, товарищи! - кричал он им сверху. -Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте!

What! cursed Lyakhs, have ye caught me?

Что, взяли, чертовы ляхи?

Think ye there is anything in the world that a Cossack fears?

Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак?

Wait; the time will come when ye shall learn what the orthodox Russian faith is!

Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера!

Already the people scent it far and near. A czar shall arise from Russian soil, and there shall not be a power in the world which shall not submit to him!"

Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..

But fire had already risen from the fagots; it lapped his feet, and the flame spread to the tree.... But can any fire, flames, or power be found on earth which are capable of overpowering Russian strength?

А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву... Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!

Broad is the river Dniester, and in it are many deep pools, dense reed-beds, clear shallows and little bays; its watery mirror gleams, filled with the melodious plaint of the swan, the proud wild goose glides swiftly over it; and snipe, red-throated ruffs, and other birds are to be found among the reeds and along the banks.

Немалая река Днестр, и много на ней заводьев, речных густых камышей, отмелей и глубокодонных мест; блестит речное зеркало, оглашенное звонким ячаньем лебедей, и гордый гоголь быстро несется по нем, и много куликов, краснозобых курухтанов и всяких иных птиц в тростниках и на прибрежьях.

The Cossacks rowed swiftly on in the narrow double-ruddered boats-rowed stoutly, carefully shunning the sand bars, and cleaving the ranks of the birds, which took wing-rowed, and talked of their hetman.

Козаки живо плыли на узких двухрульных челнах, дружно гребли веслами, осторожно минули отмели, всполашивая подымавшихся птиц, и говорили про своего атамана.

Content

Гоголь Николай Васильевич Тарас Бульба - русский и английский параллельные тексты