Булгаков Михаил Афанасьевич

Белая гвардия - русский и английский параллельные тексты

MIKHAIL BULGAKOV

Михаил Булгаков.

THE WHITE GUARD

Белая гвардия

One

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1

Great and terrible was the year of Our Lord 1918, of the Revolution the second.

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй.

Its summer abundant with warmth and sun, its winter with snow, highest in its heaven stood two stars: the shepherds' star, eventide Venus; and Mars -quivering, red.

Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

But in days of blood as in days of peace the years fly like an arrow and the thick frost of a hoary white December, season of Christmas trees, Santa Claus, joy and glittering snow, overtook the young Turbins unawares.

Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем!

For the reigning head of the family, their adored mother, was no longer with them.

Мама, светлая королева, где же ты?

A year after her daughter Elena Turbin had married Captain Sergei Talberg, and in the week in which her eldest son Alexei Turbin returned from years of grim and disastrous campaigning to the Ukraine, to the City of Kiev and home, the white coffin with the body of their mother was carried away down the slope of St Alexei's Hill towards the Embankment, to the little church of the St Nicholas the Good.

Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе.

Their mother's funeral had been in May, the cherry and acacia blossom brushing against the narrow lancet windows of the church.

Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна.

His cope glittering and flashing in the golden sunlight, their parish priest Father Alexander had stumbled from grief and embarrassment while the deacon, his face and neck mauve, vested in beaten gold down to the tips of his squeaky boots, gloomily intoned the words of the funeral service for the mother who was leaving her children.

Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.

Alexei, Elena, Talberg, Anyuta the maid who had grown up in the Turbins' house, and young Nikolka, stunned by the death, a lock of hair falling over his right eyebrow, stood at the foot of the ancient brown ikon of St Nicholas.

Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы.

Set deep on either side of his long bird-like nose, Nikolka's blue eyes had a wounded, defeated look.

Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито.

Occasionally he raised them towards the ikon screen, to the vaulted apse above the altar where that glum and enigmatic old man, God, towered above them and winked.

Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик бог, моргал.

Why had he inflicted such a wrong on them?

За что такая обида?

Wasn't it unjust?

Несправедливость?

Why did their mother have to be taken away, just when they had all been reunited, just when life seemed to be growing more tolerable?

Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение?

As he flew away through the crack that had opened up in the sky, God vouchsafed no answer, leaving Nikolka in doubt whether the things that happened in life were always necessary and always for the best.

Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.

The service over, they walked out on to the ringing flagstones of the porch and escorted their mother across the vast City to the cemetery, to where their father had long lain under a black marble cross.

Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец.

And there they buried their mother . . .

И маму закопали.

For many years before her death, in the house at No. 13 St Alexei's Hill, little Elena, Alexei the eldest and baby Nikolka had grown up in the warmth of the tiled stove that burned in the dining-room.

Эх... эх... Много лет до смерти, в доме N13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку.

How often they had followed the story of Peter the Great in Holland, 'The Shipwright of Saardam', portrayed on its glowing hot Dutch tiles; how often the clock had played its gavotte; and always towards the end of December there had been a smell of pine-needles and candles burning on evergreen branches.

Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади "Саардамский Плотник", часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях.

In answer to the gavotte played by the bronze clock in their mother's bedroom - now Elena's - the black clock on the wall had struck its steeple chimes.

В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем.

Their father had bought both clocks long ago, in the days when women had worn funny leg-of-mutton sleeves.

Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава.

Those sleeves had gone, time had slipped by like a flash, their father the professor had died, and they had all grown, but the clock remained the same and went on chiming.

Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем.

They had all grown used to the idea that if by some miracle that clock ever fell off the wall, it would be as sad as if a beloved voice had died and nothing could ever be hung there in its place.

К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь.

But clocks are fortunately quite immortal, as immortal as the Shipwright of Saardam, and however bad the times might be, the tiled Dutch stove, like a rock of wisdom, was always there to radiate life and warmth.

Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.

The stove; the furniture covered in old red velvet; the beds with their shiny brass knobs; the worn carpets and tapestries, some plain red, some patterned, one with a picture of Tsar Alexei Mikhailovich, another showing Louis XIV reclining beside a silken lake in paradise; the Turkish carpets with their gorgeous oriental curlicues which had danced in front of little Nikolka's eyes when he was once delirious from scarlet fever; the bronze lamp and its shade; the finest bookshelves in the world full of books that smelled mysteriously of old chocolate with their Natasha Rostovs and their Captain's Daughters, gilded cups, silver, portraits, drapes: all seven of those crammed, dusty rooms in which the young Turbins had been raised; all this, at a time of great hardship, was bequeathed to the children by their mother who as she lay gasping, her strength failing, had clutched the hand of the weeping Elena and said:

Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, -все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей, молвила:

' Go on living . . . and be kind to one another . . .'

- Дружно... живите.

Hut how, how were they to go on living?

Но как жить? Как же жить?

Alexei Turbin, the eldest and a doctor, was twenty-eight, Elena twenty-four.

Алексею Васильевичу Турбину, старшему -молодому врачу - двадцать восемь лет. Елене -двадцать четыре.

Her husband Captain Talberg was thirty-one, and Nikolka seventeen and a half.

Мужу ее, капитану Тальбергу - тридцать один, а Николке - семнадцать с половиной.

Their life had been darkened at its very dawning.

Жизнь-то им как раз перебило на самом рассвете.

Cold winds had long been blowing without cease from the north and the longer they persisted the worse they grew.

Давно уже начало мести с севера, и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже.

The eldest Turbin had returned to his native city after the first blast had shaken the hills above the Dnieper.

Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром.

Now, they thought, it will stop and we can start living the kind of life they wrote about in those chocolate-smelling books. But the opposite happened and life only grew more and more terrible.

Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее.

The snow-storm from the north howled and howled, and now they themselves could sense a dull, subterranean rumbling, the groaning of an anguished land in travail.

На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли.

As 1918 drew to an end the threat of danger drew rapidly nearer.

Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

The time was coming when the walls would fall away, the terrified falcon fly away from the Tsar's white sleeve, the light in the bronze lamp would go out and the Captain's Daughter would be burned in the stove.

Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи.

And though the mother said to her children

Мать сказала детям:

' Go on living', their lot would be to suffer and die.

- Живите. А им придется мучиться и умирать.

One day at twilight, soon after their mother's funeral, Alexei Turbin called on Father Alexander and said:

Как-то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:

' It has been a terrible blow for us, Father Alexander.

- Да, печаль у нас, отец Александр.

Grief like ours is even harder to bear when times are so bad . ..

Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время...

The worst is, you see, that I'd only just come home from the war and we were looking forward to straightening things out and leading a reasonable life, but now . . .'

Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот...

He stopped and as he sat at the table in the half light he stared thoughtfully into the distance.

Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль.

Branches of the churchyard trees overshadowed the priest's little house.

Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника.

It was as if just out there, beyond the walls of his cramped, book-lined study was the edge of a tangled, mysterious, springtime forest.

Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес.

From outside came the muffled evening hum of the City and the smell of lilac.

Город по-вечернему глухо шумел, пахло сиренью.

'What can we do?' muttered the priest awkwardly. (He always felt embarrassed when he had to talk to people.) 'It is the will of God.'

- Что сделаешь, что сделаешь, - конфузливо забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) - Воля божья.

'Perhaps all this will come to an end one day?

- Может, кончится все это когда-нибудь?

Will things be any better, then, I wonder?' asked Turbin of no one in particular.

Дальше-то лучше будет? - неизвестно у кого спросил Турбин.

The priest shifted in his armchair.

Священник шевельнулся в кресле.

'Yes, say what you like, times are bad, very bad', he mumbled. 'But one mustn't lose heart . . .'

- Тяжкое, тяжкое время, что говорить, -пробормотал он, - но унывать-то не следует...

Then drawing it out of the black sleeve of his cassock he suddenly laid his white hand on a pile of books, and opened the topmost one at the place marked by a bright embroidered ribbon.

Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.

'We must never lose heart', he said in his embarrassed yet somehow profoundly convincing voice. 'Faintness of heart is a great sin . . .

- Уныния допускать нельзя, - конфузливо, но как-то очень убедительно проговорил он. -Большой грех - уныние...

Although I must say that I see great trials to come.

Хотя кажется мне, что испытания будут еще.

Yes, indeed, great trials', he said with growing certainty. 'I have been spending much of the time with my books lately, you know. All concerned with my subject of course, mostly books on theology . . .'

Как же, как же, большие испытания, - он говорил все увереннее. - Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности, конечно, больше все богословские...

He raised the book so that the last rays of the sun fell on the open page and read aloud:

Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:

'And the third angel poured out his vial upon the rivers and fountains of waters; and they became blood.'

- "Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь".

Two

2

White with hoar-frost, December sped towards its end.

Итак, был белый, мохнатый декабрь. Он стремительно подходил к половине.

The glitter of Christmas could already be felt in the snowbound streets.

Уже отсвет рождества чувствовался на снежных улицах.

The year 1918 would soon be over.

Восемнадцатому году скоро конец.

Number 13 was a curious building. On the street the Turbins' apartment was on the second floor, but so steep was the hill behind the house that their back door opened directly on to the sloping yard, where the house was brushed and overhung by the branches of the trees growing in the little garden that clung to the hillside.

Над двухэтажным домом N13, постройки изумительной (на улицу квартира Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик - в первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях стали лапчаты и обвисли.

The back-gardens filled up with snow, and the hill turned white until it became one gigantic sugar-loaf.

Гору замело, засыпало сарайчики во дворе - и стала гигантская сахарная голова.

The house acquired a covering like a White general's winter fur cap; on the lower floor (on the street side it was the first floor, whilst at the back, under the Turbins' verandah, it was the basement) the disagreeable Vasily Lisovich-an engineer, a coward and a bourgeois - lit his flickering little yellow lamps, whilst upstairs the Turbins' windows shone brightly and cheerfully.

Дом накрыло шапкой белого генерала, и в нижнем этаже (на улицу - первый, во двор под верандой Турбиных - подвальный) засветился слабенькими желтенькими огнями инженер и трус, буржуй и несимпатичный, Василий Иванович Лисович, а в верхнем - сильно и весело загорелись турбинские окна.

One evening Alexei and Nikolka went out into the yard for some firewood.

В сумерки Алексей и Николка пошли за дровами в сарай.

'Hm, damn little firewood left.

- Эх, эх, а дров до черта мало.

Look, they've been pinching it again.'

Опять сегодня вытащили, смотри.

A cone of bluish light burst out from Nikolka's pocket flashlight, and they could see clearly where the planking of the woodshed had been wrenched away and clumsily pushed back into place from the outside.

Из Николкиного электрического фонарика ударил голубой конус, а в нем видно, что обшивка со стены явно содрана и снаружи наскоро прибита.

' I'd shoot the swine if I caught them, by God I would.

- Вот бы подстрелить чертей! Ей-богу.

Why don't we keep watch out here tonight?

Знаешь что: сядем на эту ночь в караул?

I know it's that shoemaker's family from Number 11.

Я знаю - это сапожники из одиннадцатого номера.

And they've got much more firewood than we have, damn them!'

И ведь какие негодяи! Дров у них больше, чем у нас.

'Oh, to hell with them . . .

-А ну их...

Come on, let's go.'

Идем. Бери.

The rusty lock creaked, a pile of logs tumbled down towards the two brothers and they lugged them away.

Ржавый замок запел, осыпался на братьев пласт, поволокли дрова.

By nine that evening the tiles of Saardam were too hot to touch.

К девяти часам вечера к изразцам Саардама нельзя было притронуться.

The gleaming surface of that remarkable stove bore a number of historic inscriptions and drawings, painted on at various times during the past year by Nikolka and full of the deepest significance:

Замечательная печь на своей ослепительной поверхности несла следующие исторические записи и рисунки, сделанные в разное время восемнадцатого года рукою Николки тушью и полные самого глубокого смысла и значения:

If people tell you the Allies are coming to help us out of this mess, don't believe them.

"Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку, - не верь.

The Allies are swine.

Союзники - сволочи.

He's a pro-Bolshevik!

Он сочувствует большевикам."

A drawing of a head of Momus, written underneath it:

Рисунок: рожа Момуса. Подпись:

Trooper Leonid Yurievich.

"Улан Леонид Юрьевич".

News is bad and rumours humming - People say the Reds are coming!

"Слухи грозные, ужасные, Наступают банды красные!"

A painting of a face with long drooping moustaches, a fur hat with a blue tassel.

Рисунок красками: голова с отвисшими усами, в папахе с синим хвостом.

Underneath:

Подпись:

Down with Petlyura!

"Бей Петлюру!"

Written by Elena and the Turbins' beloved childhood friends - Myshlaevsky, Karas and Shervinsky - in paint, ink and cherry-juice were the following gems:

Руками Елены и нежных и старинных турбинских друзей детства - Мышлаевского, Карася, Шервинского - красками, тушью, чернилами, вишневым соком записано:

Elena loves us all,

"Елена Васильевна любит нас сильно,

the thin, the fat and the tall.

Кому - на, а кому - не."

Lena dear, have booked tickets for Aida Box No.

"Леночка, я взял билет на Аиду.

8, right.

Бельэтаж N8, правая сторона."

On the twelfth day of May 1918 I fell in love.

"1918 года, мая 12 дня я влюбился."

You are fat and ugly.

"Вы толстый и некрасивый."

After a remark like that I shall shoot myself.

"После таких слов я застрелюсь."

(followed by an extremely realistic drawing of an automatic)

(Нарисован весьма похожий браунинг.)

Long live Russia!

"Да здравствует Россия!

Long live the Monarchy!

Да здравствует самодержавие!"

June.

"Июнь.

Barcarolle.

Баркарола."

All Russia will recall the day of glorious Borodino.

"Недаром помнит вся Россия Про день Бородина."

Then printed in capitals, in Nikolka's hand:

Печатными буквами, рукою Николки:

1 hereby forbid the scribbling of nonsense on this stove. Any comrade found guilty of doing so will be shot and deprived of civil rights, signed: Abraham Goldblatt,

"Я таки приказываю посторонних вещей на печке не писать под угрозой расстрела всякого товарища с лишением прав.

Ladies, Gentlemen's and Women's Tailor. Commissar, Podol District Committee.

Комиссар Подольского райкома. Дамский, мужской и женский портной Абрам Пружинер,

30th January 1918.

1918 года, 30-го января."

The patterned tiles were luxuriously hot, the black clock going tonk-tank, tonk-tank, as it had done for thirty years.

Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцать лет назад: тонк-танк.

The elder Turbin, clean-shaven and fair-haired, grown older and more sombre since October 25th 1917, wearing an army officer's tunic with huge bellows pockets, blue breeches and soft new slippers, in his favourite attitude - in an upright armchair.

Старший Турбин, бритый, светловолосый, постаревший и мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, в синих рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе - в кресле с ногами.

At his feet on a stool Nikolka with his forelock, his legs stretched out almost as far as the sideboard - the dining-room was not big - and shod in his buckled boots.

У ног его на скамеечке Николка с вихром, вытянув ноги почти до буфета, - столовая маленькая. Ноги в сапогах с пряжками.

Gently and softly Nikolka strummed at his beloved guitar, vaguely . . . everything was still so confused.

Николкина подруга, гитара, нежно и глухо: трень... Неопределенно трень... потому что пока что, видите ли, ничего еще толком не известно.

The City was full of unease, of vague foreboding . . .

Тревожно в Городе, туманно, плохо...

On his shoulders Nikolka wore sergeant's shoulder-straps to which were sewn the white stripes of an officer cadet, and on his left sleeve a sharp-pointed tricolor chevron. (Infantry, No. 1 Detachment, 3rd Squad.

На плечах у Николки унтер-офицерские погоны с белыми нашивками, а на левом рукаве остроуглый трехцветный шеврон. (Дружина первая, пехотная, третий ее отдел.

Formed four days ago in view of impending events.)

Формируется четвертый день, ввиду начинающихся событий.)

Yet despite these events, all was well inside the Turbins' home:

Но, несмотря на все эти события, в столовой, в сущности говоря, прекрасно.

it was warm and comfortable and the cream-colored blinds were drawn - so warm that the two brothers felt pleasantly languorous.

Жарко, уютно, кремовые шторы задернуты. И жар согревает братьев, рождает истому.

The elder dropped his book and stretched.

Старший бросает книгу, тянется.

' Come on, play

- А ну-ка, сыграй

"The Survey Squad".'

"Съемки"...

Thrum-ta-ta-tum, thrum-ta-ta-tum . . .

Трень-та-там... Трень-та-там...

'Who look the smartest?

Сапоги фасонные,

Who move the fastest?

Бескозырки тонные,

The Cadets of the Engineers!'

То юнкера-инженеры идут!

Alexei began to hum the tune.

Старший начинает подпевать.

His eyes were grim, but there was a sparkle in them and his blood quickened.

Глаза мрачны, но в них зажигается огонек, в жилах - жар.

But not too loud, gentlemen, not too loud . . .

Но тихонько, господа, тихонько, тихонечко.

'No need to run, girls, Life can be fun, girls -'

Здравствуйте, дачники, Здравствуйте, дачницы...

The guitar strummed away in time to the marching feet of an engineer company - left, right, left, right!

Гитара идет маршем, со струн сыплет рота, инженеры идут - ать, ать!

In his mind's eye Nikolka saw a school building, peeling classical columns, guns.

Николкины глаза вспоминают: Училище. Облупленные александровские колонны, пушки.

Cadets crawling from window to window, firing.

Ползут юнкера на животиках от окна к окну, отстреливаются.

Machine-guns at the windows.

Пулеметы в окнах.

A handful of soldiers was besieging the school, literally a handful.

Туча солдат осадила училище, ну, форменная туча.

But it was no use.

Что поделаешь.

General Bogoroditzky had turned yellow and surrendered, surrendered with all his cadets.

Испугался генерал Богородицкий и сдался, сдался с юнкерами.

The shame of it . . .

Па-а-зор...

'No need to run, girls, Life can be fun, girls -The Survey Squad is here!'

Здравствуйте, дачницы, Здравствуйте, дачники, Съемки у нас уж давно начались.

Nikolka's eyes clouded again.

Туманятся Николкины глаза.

Heat-haze over the red-brown Ukrainian fields.

Столбы зноя над червонными украинскими полями.

Companies of cadets, white with powdery dust, marching along the dusty tracks. All over now.

В пыли идут пылью пудренные юнкерские роты. Было, было все это и вот не стало.

The shame . . .

Позор.

Hell.

Чепуха.

Elena pushed aside the drapes over the door, and her auburn head appeared in the dark gap.

Елена раздвинула портьеру, и в черном просвете показалась ее рыжеватая голова.

She glanced affectionately at her brothers but anxiously at the clock.

Братьям послала взгляд мягкий, а на часы очень и очень тревожный.

With good reason; where on earth was Talberg?

Оно и понятно. Где же, в самом деле, Тальберг?

Their sister was worried.

Волнуется сестра.

To hide it, she started to sing the tune with her brothers, but suddenly stopped and raised her finger.

Хотела, чтобы это скрыть, подпеть братьям, но вдруг остановилась и подняла палец.

'Wait.

- Погодите.

Did you hear that?'

Слышите?

On all seven strings the company came to a halt.

Оборвала рота шаг на всех семи струнах: сто-ой!

All three listened. There was no mistaking the sound: gunfire.

Все трое прислушались и убедились - пушки.

Low, muffled and distant.

Тяжело, далеко и глухо.

There it was again: boo-oo-om . . .

Вот еще раз: бу-у...

Nikolka put down his guitar and jumped up, followed, groaning, by Alexei.

Николка положил гитару и быстро встал, за ним, кряхтя, поднялся Алексей.

In the lobby and drawing-room it was quite dark.

В гостиной - приемной совершенно темно.

Nikolka stumbled over a chair.

Николка наткнулся на стул.

Outside it was exactly like a stage-setting for The Night Before Christmas - snow and twinkling, shimmering lights.

В окнах настоящая опера "Ночь под рождество" -снег и огонечки. Дрожат и мерцают.

Nikolka peered through the window.

Николка прильнул к окошку.

Heat-haze and school house vanished as he strained his ears.

Из глаз исчез зной и училище, в глазах -напряженнейший слух.

Where was that sound?

Где?

He shrugged his tabbed shoulders.

Пожал унтер-офицерскими плечами.

' God knows.

- Черт его знает.

I get the impression it's coming from the Svyato-shino direction.

Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют.

Funny, though. It can't be as near as that.'

Странно, не может быть так близко.

Alexei was standing in the dark, but Elena was nearer to the window and her eyes were shadowed with fear.

Алексей во тьме, а Елена ближе к окошку, и видно, что глаза ее черно-испуганны.

Why had Talberg still not come home? What did it mean?

Что же значит, что Тальберга до сих пор нет?

The elder brother sensed her anxiety and because of it he said nothing, although he very much wanted to speak his thoughts.

Старший чувствует ее волнение и поэтому не говорит ни слова, хоть сказать ему и очень хочется.

There was not the slightest doubt that it was coming from Svyatoshino.

В Святошине. Сомнений в этом никаких быть не может.

The firing was no more than eight miles outside the City.

Стреляют в двенадцати верстах от города, не дальше.

What was going on?

Что за штука?

Nikolka gripped the window-catch and pressed his other hand against the pane as if to break it open, and flattened his nose against the glass.

Николка взялся за шпингалет, другой рукой прижал стекло, будто хочет выдавить его и вылезть, и нос расплющил.

Td like to go out there and find out what's going on . .!

- Хочется мне туда поехать. Узнать, в чем дело...

'Maybe; but it's no place for you right now . . .' said Elena anxiously.

- Ну да, тебя там не хватало... Елена говорит в тревоге.

Her husband should have been home at the latest - the very latest - at three o'clock that afternoon, and now it was ten.

Вот несчастье. Муж должен был вернуться самое позднее, слышите ли, - самое позднее, сегодня в три часа дня, а сейчас уже десять.

They went silently back into the dining-room.

В молчании вернулись в столовую.

The guitar lay glumly silent.

Гитара мрачно молчит.

Nikolka went out to the kitchen and carried in the samovar, which hissed angrily and spat.

Николка из кухни тащит самовар, и тот поет зловеще и плюется.

The table was laid with cups that were pastel-colored inside and decorated outside with gilded caryatids.

На столе чашки с нежными цветами снаружи и золотые внутри, особенные, в виде фигурных колонок.

In their mother's day this had been the family's best tea-service for special occasions, but her children now used it for everyday.

При матери, Анне Владимировне, это был праздничный сервиз в семействе, а теперь у детей пошел на каждый день.

Despite the gunfire, the alarms and anxiety, the tablecloth was white and starched.

Скатерть, несмотря на пушки и на все это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна.

This was thanks to Elena, who instinctively saw to such things, and to Anyuta who had grown up in the Turbin household.

Это от Елены, которая не может иначе, это от Анюты, выросшей в доме Турбиных.

The hem of the tablecloth gleamed, andalthough it was December, in the tall, pillar-shaped matt glass vase stood a bunch of blue hortensias and two languorous roses to affirm the beauty and permanency of life - despite the fact that out there, on the roads leading into the City, lay the cunning enemy, poised to crush the beautiful snowbound City and grind the shattered remnants of peace and quiet into fragments beneath the heel of his boot.

Полы лоснятся, и в декабре, теперь, на столе, в матовой, колонной, вазе голубые гортензии и две мрачных и знойных розы, утверждающие красоту и прочность жизни, несмотря на то, что на подступах к Городу - коварный враг, который, пожалуй, может разбить снежный, прекрасный Город и осколки покоя растоптать каблуками.

The flowers were a present from Elena's faithful admirer, Lieutenant Leonid Shervinsky of the Guards, a friend of the salesgirl at La Marquise, the famous confectioners, and a friend of the salesgirl at the florist's shop, Les Fleurs de Nice.

Цветы. Цветы - приношение верного Елениного поклонника, гвардии поручика Леонида Юрьевича Шервинского, друга продавщицы в конфетной знаменитой "Маркизе", друга продавщицы в уютном цветочном магазине "Ниццкая флора".

In the shadow of the hortensias was a blue-patterned plate with a few slices of sausage, butter under a glass bell, lumps of sugar in the sugar-bowl and a long loaf of white bread.

Под тенью гортензий тарелочка с синими узорами, несколько ломтиков колбасы, масло в прозрачной масленке, в сухарнице пила-фраже и белый продолговатый хлеб.

Everything one could want for a delicious supper if only the situation . . .

Прекрасно можно было бы закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства... Эх... эх...

The teapot was covered by a bright woolen tea-cosy in the shape of a rooster, while the gleaming side of the samovar reflected the three distorted faces of the Turbins, making Nikolka's cheeks look as round and puffed as the face of Momus scribbled on the stove.

На чайнике верхом едет гарусный пестрый петух, и в блестящем боку самовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкины в нем, как у Момуса.

Elena looked miserable and her red curls hung lankly down.

В глазах Елены тоска, и пряди, подернутые рыжеватым огнем, уныло обвисли.

Talberg and his trainload of the Hetman's money had gone astray somewhere, and the evening was ruined.

Застрял где-то Тальберг со своим денежным гетманским поездом и погубил вечер.

Who knows what might have happened to him?

Черт его знает, уж не случилось ли, чего доброго, что-нибудь с ним?..

The two brothers listlessly ate some slices of bread and sausage.

Братья вяло жуют бутерброды.

A cold cup of tea and The Gentleman from San Francisco lay on the table in front of Elena.

Перед Еленою остывающая чашка и "Господин из Сан-Франциско".

Misty and unseeing, her eyes stared at the words:

Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова:

' . . . darkness, sea, storm.'

...мрак, океан, вьюгу.

Elena was not reading.

Не читает Елена.

Finally Nikolka could restrain himself no longer:

Николка, наконец, не выдерживает:

'Why is the gunfire so close, I'd like to know?

- Желал бы я знать, почему так близко стреляют?

I mean, they can't have . . .'

Ведь не может же быть...

He broke off, his reflection in the samovar distorting as he moved.

Сам себя прервал и исказился при движении в самоваре.

Pause.

Пауза.

The hands of the clock crawled past the figure ten and moved on - tonk-tank - to a quarter past ten.

Стрелка переползает десятую минуту и -тонк-танк - идет к четверти одиннадцатого.

'They're firing because the Germans are swine', his elder brother barked unexpectedly.

- Потому стреляют, что немцы - мерзавцы, -неожиданно бурчит старший.

Elena looked up at the clock and asked:

Елена поднимает голову на часы и спрашивает:

'Surely, surely they won't just leave us to our fate?' Her voice was miserable.

- Неужели, неужели они оставят нас на произвол судьбы? - Голос ее тосклив.

As if at by unspoken command the two brothers turned their heads and began telling lies.

Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.

'There's no news', said Nikolka and bit off a mouthful.

- Ничего не известно, - говорит Николка и обкусывает ломтик.

'What I said was purely, h'm . . . conjectural.

- Это я так сказал, гм... предположительно.

Rumors.'

Слухи.

'No, it's not rumors', Elena countered firmly. 'That wasn't a rumor - it was true; I saw Shcheglova today and she said that two German regiments had withdrawn from Borodyanka.'

- Нет, не слухи, - упрямо отвечает Елена, - это не слух, а верно; сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из-под Бородянки вернули два немецких полка.

'Rubbish.'

- Чепуха.

'Now just think,' Alexei began. 'Is it conceivable that the Germans should let that scoundrel Petlyura come anywhere near the city?

- Подумай сама, - начинает старший, - мыслимое ли дело, чтобы немцы подпустили этого прохвоста близко к городу?

Is it?

Подумай, а?

Personally I can't imagine how they could ever come to terms with him for one moment.

Я лично решительно не представляю, как они с ним уживутся хотя бы одну минуту.

Petlyura and the Germans - it's utterly absurd.

Полнейший абсурд. Немцы и Петлюра.

They themselves regard him as nothing but a bandit.

Сами же они его называют не иначе, как бандит.

It's ridiculous.'

Смешно.

' I don't believe you.

- Ах, что ты говоришь.

I know what these Germans are like by now.

Знаю я теперь немцев.

I've seen several of them wearing red arm-bands.

Сама уже видела нескольких с красными бантами.

The other day I saw a drunken German sergeant with a peasant woman - and she was drunk too.'

И унтер-офицер пьяный с бабой какой-то. И баба пьяная.

' What of it?

- Ну мало ли что?

There may be isolated cases of demoralisation even in the German army.'

Отдельные случаи разложения могут быть даже и в германской армии.

' So you don't think Petlyura will break through?'

- Так, по-вашему, Петлюра не войдет?

' H'm ... No, I don't think it's possible.'

-Гм... По-моему, этого не может быть.

' Absolument pas.

- Апсольман.

Pour me another cup of tea, please.

Налей мне, пожалуйста, еще одну чашечку чаю.

Don't worry.

Ты не волнуйся.

Maintain, as the saying goes, complete calm.'

Соблюдай, как говорится, спокойствие.

'But where's Sergei, for God's sake?

- Но, боже, где же Сергей?

I'm certain that train has been attacked and . . .'

Я уверена, что на их поезд напали и... -И что?

'Pure imagination.

Ну, что выдумываешь зря?

Look - that line is completely out of any possible danger.'

Ведь эта линия совершенно свободна.

'But something might happen, mightn't it?'

- Почему же его нет?

' Oh, God!

- Господи, боже мой!

You know what railroad journeys are like nowadays.

Знаешь же сама, какая езда.

I expect they were held up for about three hours at every single station.'

На каждой станции стояли, наверное, по четыре часа.

' That's what a revolution does to the trains.

- Революционная езда.

Two hours' delay for every hour on the move.'

Час едешь - два стоишь.

With a deep sigh Elena looked at the clock, was silent for a while, then spoke again:

Елена, тяжело вздохнув, поглядела на часы, помолчала, потом заговорила опять:

'God, if only the Germans hadn't acted so despicably everything would be all right.

-Господи, господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было бы отлично.

Two of their regiments would have been enough to squash that Petlyura of yours like a fly.

Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашего Петлюру, как муху.

No, I can see perfectly well that the Germans are playing some filthy double game.

Нет, я вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру.

And where are our gallant Allies all this time?

И почему же нет хваленых союзников?

Ugh, the swine.

У-у, негодяи.

Promises, promises . . .'

Обещали, обещали...

The samovar, silent until then, suddenly whistled and a few glowing coals, forced down by a heap of gray ash, fell on to the tray.

Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запел, и угольки, подернутые седым пеплом, вывалились на поднос.

Involuntarily the two brothers glanced towards the stove.

Братья невольно посмотрели на печку.

There was the answer.

Ответ - вот он.

Didn't it say:

Пожалуйста:

' The Allies are swine'?

"Союзники - сволочи."

The minute hand stopped on the quarter-hour, the clock cleared its throat sedately and struck once. Instantly the clock's chime was answered by the gentle, tinkling ring of the front-door bell.

Стрелка остановилась на четверти, часы солидно хрипнули и пробили - раз, и тотчас же часам ответил заливистый, тонкий звон под потолком в передней.

'Thank God; it's Sergei', said Alexei joyfully.

- Слава богу, вот и Сергей, - радостно сказал старший.

'Yes, it must be', Nikolka agreed and ran to open the door.

- Это Тальберг, - подтвердил Николка и побежал отворять.

Flushed, Elena stood up.

Елена порозовела, встала.

But it was not Talberg.

Но это оказался вовсе не Тальберг.

Three doors slammed, then Nikolka's astonished voice could be heard coming from the staircase.

Три двери прогремели, и глухо на лестнице прозвучал Николкин удивленный голос.

Another voice answered.

Голос в ответ.

The voices coming upstairs were gradually drowned by the noise of hobnailed boots and a rifle-butt.

За голосами по лестнице стали переваливаться кованые сапоги и приклад.

As the cold air flooded in through the front door Alexei and Elena were faced by a tall, broad-shouldered figure in a heel-length greatcoat and cloth shoulder-straps marked in grease pencil with a first lieutenant's three stars.

Дверь в переднюю впустила холод, и перед Алексеем и Еленой очутилась высокая, широкоплечая фигура в шинели до пят и в защитных погонах с тремя поручичьими звездами химическим карандашом.

The hood of the coat was covered with hoar-frost and a heavy rifle fixed with a rusty bayonet filled the whole lobby.

Башлык заиндевел, а тяжелая винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.

'Hello there', piped the figure in a hoarse tenor, pulling at the hood with fingers stiff with cold.

- Здравствуйте, - пропела фигура хриплым тенором и закоченевшими пальцами ухватилась за башлык.

' Viktor!'

- Витя!

Nikolka helped the figure to untie the drawstring and the hood fell away to reveal the band of an officer's service cap with a faded badge; on the huge shoulders was the head of Lieutenant Viktor Myshlaevsky.

Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, за капюшоном блин офицерской фуражки с потемневшей кокардой, и оказалась над громадными плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского.

His head was extremely handsome, with the curiously disturbing good looks of centuries of truly ancient inbred lineage.

Г олова эта была очень красива, странной и печальной и привлекательной красотой давней, настоящей породы и вырождения.

His attractive features were two bright eyes, each of a different colour, an aquiline nose, proud lips, an unblemished forehead and 'no distinguishing marks'.

Красота в разных по цвету, смелых глазах, в длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особых примет.

But one corner of his mouth drooped sadly and his chin was cleft slantwise as though a sculptor, having begun by modelling an aristocratic face, had conceived the wild idea of slicing off a layer of the clay and leaving an otherwise manly face with a small and crooked feminine chin.

Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородок косовато срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая фантазия откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький и неправильный женский подбородок.

'Where have you come from?'

- Откуда ты?

'Where've you been?'

- Откуда?

'Careful,' replied Myshlaevsky weakly, 'don't knock it.

- Осторожнее, - слабо ответил Мышлаевский, - не разбей.

There's a bottle of vodka in there.'

Там бутылка водки.

Nikolka carefully hung up the heavy greatcoat, from whose pocket there protruded the neck of a bottle wrapped in a piece of torn newspaper.

Николка бережно повесил тяжелую шинель, из кармана которой выглядывало горлышко в обрывке газеты.

Next he hung up a Mauser automatic in a wooden holster, so heavy that it made the hatstand of stag's antlers rock slightly.

Затем повесил тяжелый маузер в деревянной кобуре, покачнув стойку с оленьими рогами.

Only then did Myshlaevsky turn round to Elena. He kissed her hand and said:

Тогда лишь Мышлаевский повернулся к Елене, руку поцеловал и сказал:

'I've come from the Red Tavern district.

- Из-под Красного Трактира.

Can I spend the night here, please, Lena?

Позволь, Лена, ночевать.

I'll never make it home tonight.'

Не дойду домой.

'My God, of course you can.'

- Ах, боже мой, конечно.

Suddenly Myshlaevsky groaned, tried to blow on his fingers, but his lips would not obey him.

Мышлаевский вдруг застонал, пытался подуть на пальцы, но губы его не слушались.

His face grew moist as the frost on his eyebrows and smooth, clipped moustache began to melt.

Белые брови и поседевшая инеем бархатка подстриженных усов начали таять, лицо намокло.

The elder Turbin unbuttoned Myshlaevsky's service tunic, pulled out his dirty shirt and ran his finger down the seam.

Турбин-старший расстегнул френч, прошелся по шву, вытягивая грязную рубашку.

'Well, of course . . .

- Ну, конечно...

Thought so.

Полно.

You're crawling with lice.'

Кишат.

'Then you must have a bath.' Frightened, Elena had momentarily forgotten about Talberg. 'Nikolka, there's some firewood in the kitchen.

- Вот что, - испуганная Елена засуетилась, забыла Тальберга на минуту, - Николка, там в кухне дрова.

Go and light the boiler.

Беги зажигай колонку.

Oh, why did I have to give Anyuta the evening off?

Эх, горе-то, что Анюту я отпустила.

Alexei, take his tunic off, quickly.'

Алексей, снимай с него френч, живо.

By the tiled stove in the dining-room Myshlaevsky let out a groan and collapsed into a chair.

В столовой у изразцов Мышлаевский, дав волю стонам, повалился на стул.

Elena bustled around, keys clinking.

Елена забегала и загремела ключами.

Kneeling down, Alexei and Nikolka pulled off Myshlaevsky's smart, narrow boots strapped around the calf.

Турбин и Николка, став на колени, стягивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах.

' Easy now . . . oh, take it easy . . .'

- Легче... Ох, легче...

They unwound his dirty, stained puttees.

Размотались мерзкие пятнистые портянки.

Under them was a pair of mauve silk socks.

Под ними лиловые шелковые носки.

Nikolka at once put the tunic out on to the cold verandah, where the temperature would kill the lice.

Френч Николка тотчас отправил на холодную веранду - пусть дохнут вши.

In his filthy cotton shirt, criss-crossed by a pair of black suspenders and blue breeches strapped under his instep Myshlaevsky now looked thin, dark, sick and miserable.

Мышлаевский, в грязнейшей батистовой сорочке, перекрещенной черными подтяжками, в синих бриджах со штрипками, стал тонкий и черный, больной и жалкий.

He slapped his frozen palms together and rubbed them against the side of the stove.

Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам.

'News . . . rumors . . .

Слух... грозн...

People . . . Reds . . .' '. . .

наст... банд...

May . . . fell in love . . .'

Влюбился... мая...

'What bastards they are!' shouted Alexei Turbin. 'Couldn't they at least have given you some felt boots and a sheepskin jerkin?'

- Что же это за подлецы! - закричал Турбин. -Неужели же они не могли дать вам валенки и полушубки?

'Felt boo-oots', Myshlaevsky mimicked him, weeping. 'Felt boo . . .'

-Ва... аленки, - плача, передразнил Мышлаевский, - вален...

Unbearable pain gripped his hands and feet in the warmth.

Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль.

Hearing Elena's footsteps go into the kitchen, Myshlaevsky screamed, in tears, screamed furiously:

Услыхав, что Еленины шаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:

' It was a shambles!'

- Кабак!

Croaking and writhing in pain he collapsed and pointing at his socks, groaned:

Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал:

' Take them off, take them off . . .'

- Снимите, снимите, снимите...

There was a sickening smell of methylated spirits as frozen extremities thawed out; from a single small wineglass of vodka Lieutenant Myshlaevsky became intoxicated in a moment, his eyes clouding.

Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винного стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.

'Oh Lord, don't say they'll have to be amputated . . .'he said bitterly, rocking back and forth in his chair.

-Неужели же отрезать придется? Господи... - Он горько закачался в кресле.

'Nonsense, of course not.

- Ну, что ты, погоди.

You'll be all right . . .

Ничего...

Yes.

Так.

The big toe's frostbitten.

Приморозил большой.

There . . .

Так... отойдет.

The pain will go.'

И этот отойдет.

Nikolka squatted down and began to pull on some clean black socks while Myshlaevsky's stiff, wooden hands inched into the sleeves of a towelling bathrobe.

Николка присел на корточки и стал натягивать чистые черные носки, а деревянные, негнущиеся руки Мышлаевского полезли в рукава купального мохнатого халата.

Crimson patches began to appear on his cheeks and Lieutenant Myshlaevsky, grimacing in clean underwear and bathrobe, loosened up and came back to life.

На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистом белье, в халате, смягчился и ожил помороженный поручик Мышлаевский.

A stream of foul abuse rattled around the room like hail on a window-sill.

Г розные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику.

Squinting with rage, he poured a stream of obscenities on the headquarters staff in their first-class railroad cars, on a certain Colonel Shchetkin, the cold, Petlyura, the Germans and the snowstorm and ended by heaping the most vulgar abuse on the Hetman of All the Ukraine himself.

Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первого класса, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель и кончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными словами.

Alexei and Nikolka watched the lieutenant's teeth chatter as he thawed out, making occasional sympathetic noises.

Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами согревающийся поручик, и время от времени вскрикивали:

' The Hetman?

"Ну-ну". -Гетман, а?

Mother-fucker!' Myshlaevsky snarled.

Твою мать! - рычал Мышлаевский. - Кавалергард?

'Where were the Horse Guards, eh?

Во дворце?

Back in the palace!

А?

And we were sent out in what we stood up in . . .

А нас погнали, в чем были.

Days on end in the snow and frost . . .

А? Сутки на морозе в снегу...

Christ!

Господи!

I thought we were all done for . . .

Ведь думал - пропадем все... К матери!

Nothing but a row of officers strung out at intervals of two hundred yards - is that what you call a defensive line?

На сто саженей офицер от офицера - это цепь называется?

It was only by the grace of God that we weren't slaughtered like chickens!'

Как кур чуть не зарезали!

'Just a minute', Turbin interrupted, his head reeling under the flow of abuse. 'Who was with you at the Tavern?'

- Постой, - ошалевая от брани, спрашивал Турбин, - ты скажи, кто там под Трактиром?

'Huh!' Myshlaevsky gestured angrily. 'You've no idea what it was like!

- Ат! - Мышлаевский махнул рукой. - Ничего не поймешь!

How many of us d'you think there were at the Tavern?

Ты знаешь, сколько нас было под Трактиром?

For-ty men.

Сорок человек.

Then that scoundrel Colonel Shchetkin drove up and said (here Myshlaevsky twisted his expression in an attempt to imitate the features of the detested Colonel Shchetkin and he began talking in a thin, grating lisp):

Приезжает эта лахудра - полковник Щеткин и говорит (тут Мышлаевский перекосил лицо, стараясь изобразить ненавистного ему полковника Щеткина, и заговорил противным, тонким и сюсюкающим голосом):

"Gentlemen, you are the City's last hope.

"Господа офицеры, вся надежда Города на вас.

It is your duty to live up to the trust placed in you by the Mother of Russian Cities and if the enemy appears - attack, God is with us!

Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских, в случае появления неприятеля -переходите в наступление, с нами бог!

I shall send a detachment to relieve you after six hours.

Через шесть часов дам смену.

But I beg you to conserve your ammunition . . ." (Myshlaevsky spoke in his ordinary voice again) -and then he and his aide vanished in their car.

Но патроны прошу беречь..." (Мышлаевский заговорил своим обыкновенным голосом) - и смылся на машине со своим адъютантом.

Dark - it was like being up the devil's arsehole!

И темно, как в ж...!

And the frost - needles all over your face.'

Мороз. Иголками берет.

' But why were you there, for God's sake?

- Да кто же там, господи!

Surely Petlyura can't be at Red Tavern?'

Ведь не может же Петлюра под Трактиром быть?

' Christ knows.

- А черт их знает!

By morning we were nearly out of our minds.

Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли.

By midnight we were still there, waiting for the relief.

Стали это мы в полночь, ждем смены... Ни рук, ни ног.

Not a sign of them. No relief.

Нету смены.

For obvious reasons we couldn't light fires, the nearest village was a mile and a half away, the Tavern half a mile.

Костров, понятное дело, разжечь не можем, деревня в двух верстах. Трактир - верста.

At night you start seeing things-the fields seem to be moving.

Ночью чудится: поле шевелится.

You think it's the enemy crawling up on you . . .

Кажется - ползут...

Well, I thought, what shall we do if they really do come?

Ну, думаю, что будем делать?.. Что?

Would I throw down my rifle, I wondered - would I shoot or not?

Вскинешь винтовку, думаешь - стрелять или не стрелять?

It was a temptation.

Искушение.

We stood there, howling like wolves.

Стояли, как волки выли.

When you shouted someone along the line would answer.

Крикнешь, - в цепи где-то отзовется.

Finally I burrowed in the snow with my rifle-butt and dug myself a hole, sat down and tried not to fall asleep: once you fall asleep in that temperature you're done for.

Наконец, зарылся в снег, нарыл себе прикладом гроб, сел и стараюсь не заснуть: заснешь - каюк.

Towards morning I couldn't hold out any longer - I was beginning to doze off.

И под утро не вытерпел, чувствую - начинаю дремать.

D'you know what saved me?

Знаешь, что спасло?

Machine-gun fire.

Пулеметы.

I heard it start up at dawn, about a mile or two away.

На рассвете, слышу, верстах в трех поехало!

And, believe it or not, I found I just didn't want to stand up.

И ведь, представь, вставать не хочется.

Then a field-gun started booming away.

Ну, а тут пушка забухала.

I got up, feeling as if each leg weighed a ton and I thought:

Поднялся, словно на ногах по пуду, и думаю:

"This is it, Petlyura's turned up."

"Поздравляю, Петлюра пожаловал".

We closed in and shortened the line so that we were near enough to shout to each other, and we decided that if anything happened we would form up into a tight group, shoot our way out and withdraw back into town.

Стянули маленько цепь, перекликаемся. Решили так: в случае чего, собьемся в кучу, отстреливаться будем и отходить на город.

If they overran us - too bad, they overran us.

Перебьют - перебьют.

At least we'd be together.

Хоть вместе, по крайней мере.

Then, imagine - the firing stopped.

И, вообрази, - стихло.

Later in the morning we took it in turns to go to the Tavern three at a time to warm up.

Утром начали по три человека в Трактир бегать греться.

When d'you think the relief finally turned up?

Знаешь, когда смена пришла?

At two o'clock this afternoon.

Сегодня в два часа дня.

Two hundred officer cadets from the ist Detachment.

Из первой дружины человек двести юнкеров.

And believe it or not they were all properly dressed in fur hats and felt boots and they had a machine-gun squad.

И, можешь себе представить, прекрасно одеты - в папахах, в валенках и с пулеметной командой.

Colonel Nai-Turs was in command of them.'

Привел их полковник Най-Турс.

' Ah!

-А!

He's one of ours!' cried Nikolka.

Наш, наш! - вскричал Николка.

'Wait a minute, isn't he in the Belgrade Hussars?' asked Alexei.

- Погоди-ка, он не белградский гусар? - спросил Турбин.

'Yes, that's right, he's a hussar . . . well, you can imagine, they were appalled when they saw us:

- Да, да, гусар... Понимаешь, глянула они на нас и ужаснулись:

"We thought you were at least two companies with a machine-gun - how the hell did you stand it?"

"Мы думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?"

Apparently that machine-gun fire at dawn was an attack on Serebryanka by a horde of about a thousand men.

Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась банда, человек в тысячу, и повела наступление.

It was lucky they didn't know that our sector was defended by that thin line, otherwise that mob might have broken into the City.

Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в Город могла сделать визит.

It was lucky, too that our people at Serebryanka had a telephone line to Post-Volynsk. They signalled that they were under attack, so some battery was able to give the enemy a dose of shrapnel. Well, you can imagine that soon cooled their enthusiasm, they broke off the attack and vanished into thin air.'

Счастье, что у тех была связишка с Постом-Волынским, - дали знать, и оттуда их какая-то батарея обкатила шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца и расточились куда-то к чертям.

'But who were they?

- Но кто также?

Surely they weren't Petlyura's men?

Неужели же Петлюра?

It's impossible.'

Не может этого быть.

' God knows who they were.

- А, черт их душу знает.

I think they were some local peasants - Dostoyevsky's "holy Russia" in revolt. Ugh - motherfuckers . . .'

Я думаю, что это местные мужички-богоносцы Достоевские!.. у-у... вашу мать!

' God almighty!'

- Господи боже мой!

'Well,' Myshlaevsky croaked, sucking at a cigarette, 'thank God we were relieved in the end.

- Да-с, - хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, - сменились мы, слава те, господи.

We counted up and there were thirty-eight of us left.

Считаем: тридцать восемь человек.

We were lucky - only two of us had died of frostbite.

Поздравьте: двое замерзли.

Done for.

К свиньям.

And two more were carried away. They'll have to have their legs amputated . . .'

А двух подобрали, ноги будут резать...

' What - two were frozen to death?'

- Как! Насмерть?

'What d'you expect?

- А что ж ты думал?

One cadet and one officer.

Один юнкер да один офицер.

But the best part was what happened at Popelukho, that's the village near the Tavern.

А в Попелюхе, это под Трактиром, еще красивее вышло.

Lieutenant Krasin and I went there to try and find a sledge to carry away the men who'd been frostbitten.

Поперли мы туда с подпоручиком Красиным сани взять, везти помороженных.

The village was completely dead - not a soul to be seen.

Деревушка словно вымерла, - ни одной души.

We hunted around, then finally out crawled some old man in a sheepskin coat, walking with a crutch.

Смотрим, наконец, ползет какой-то дед в тулупе, с клюкой.

He was overjoyed when he saw us, believe it or not.

Вообрази, - глянул на нас и обрадовался.

I felt at once that something was wrong.

Я уж тут сразу почувствовал недоброе.

What's up, I wondered?

Что такое, думаю?

Then that miserable old bastard started shouting:

Чего этот богоносный хрен возликовал:

"Hullo there, lads . . ."

"Хлопчики... хлопчики..."

So I put on an act and spoke to him in Ukrainian.

Говорю ему таким сдобным голоском:

"Give us a sledge, dad", I said.

"Здорово, дид. Давай скорее сани".

And he said:

А он отвечает:

"Can't.

"Нема.

Them officers have pinched all the sledges and taken them off to Post."

Офицерня уси сани угнала на Пост".

I winked at Krasin and asked the old man:

Я тут мигнул Красину и спрашиваю:

"God damn the officers.

"Офицерня? тэк-с.

Where've all your lads disappeared to?"

А дэж вси ваши хлопци?"

And what d'you think he said?

А дед и ляпни:

"They've all run off to join Petlyura."

"Уси побиглы до Петлюры".

How d'you like that, eh?

А? Как тебе нравится?

He was so blind, he couldn't see that we had officers' shoulder-straps under our hoods and he took us for a couple of Petlyura's men.

Он-то сослепу не разглядел, что у нас погоны под башлыками, и за петлюровцев нас принял.

Well, I couldn't keep it up any longer . . . the cold ...

Ну, тут, понимаешь, я не вытерпел... Мороз...

I lost my temper ...

Остервенился...

I grabbed hold of the old man so hard he almost jumped out of his skin and I shouted-in Russian this time:

Взял деда этого за манишку, так что из него чуть душа не выскочила, и кричу:

"Run off to Petlyura, have they?

"Побиглы до Петлюры?

I'm going to shoot you-then you'll learn how to run off to Petlyura!

А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до Петлюры бегают!

I'm going to make you run off to Kingdom Come, you old wretch!"

Ты у меня сбегаешь в царство небесное, стерва!"

Well, then of course this worthy old son of the soil (here Myshlaevsky let out a torrent of abuse like a shower of stones) saw what was up.

Ну тут, понятное дело, святой землепашец, сеятель и хранитель (Мышлаевский, словно обвал камней, спустил страшное ругательство), прозрел в два счета.

He jumped up and screamed:

Конечно, в ноги и орет:

"Oh, sir, oh sir, forgive an old man, I was joking, I can't see so well any more, I'll give you as many horses as you want, right away sir, only don't shoot me!"

"Ой, ваше высокоблагородие, извините меня, старика, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки не вбивайте!".

So we got our horses and sledge.'

И лошади нашлись и розвальни.

'Well, it was evening by the time we got to Post-Volynsk.

- Нуте-с, в сумерки пришли на Пост.

The chaos there was indescribable.

Что там делается - уму непостижимо.

I counted four batteries just standing around still limbered up - no ammunition, apparently.

На путях четыре батареи насчитал, стоят неразвернутые, снарядов, оказывается, нет.

Innumerable staff officers everywhere, but of course not one of them had the slightest idea of what was going on.

Штабов нет числа. Никто ни черта, понятное дело, не знает.

The worst of it was, we couldn't find anywhere to unload our two dead men.

И главное - мертвых некуда деть!

In the end we found a first-aid wagon. If you can believe it they threw our corpses away by force, wouldn't take them.

Нашли, наконец, перевязочную летучку, веришь ли, силой свалили мертвых, не хотели брать:

Told us to drive into the City and dispose of them there!

"Вы их в Город везите".

That made us really mad.

Тут уж мы озверели.

Krasin wanted to shoot one of the staff officers, who said:

Красин хотел пристрелить какого-то штабного. Тот сказал:

"You're behaving like Petlyura" and vanished.

"Это, говорит, петлюровские приемы". Смылся.

Finally at nightfall I found Shchetkin's headquarters car - first class, of course, electric light . . .

К вечеру только нашел наконец вагон Щеткина. Первого класса, электричество...

And what d'you think happened?

И что ж ты думаешь?

Some filthy little man, a sort of orderly, wouldn't let us in.

Стоит какой-то холуй денщицкого типа и не пускает.

Huh!

А?

"He's asleep," he said, "the colonel's given orders he's not to be disturbed."

"Они, говорит, сплять. Никого не велено принимать".

Well, I pinned him to the wall with my rifle-butt and all our men behind me started yelling.

Ну, как я двину прикладом в стену, а за мной все наши подняли грохот.

This brought them tumbling out of the railroad car.

Из всех купе горошком выскочили.

Out crawled Shchetkin and started trying to sweeten us.

Вылез Щеткин и заегозил:

"Oh, my God", he said, "how terrible for you.

"Ах, боже мой.

Yes, of course, right away.

Ну, конечно же. Сейчас.

Orderly - soup and brandy for these gentlemen.

Эй, вестовые, щей, коньяку.

Three days' special furlough for all of you.

Сейчас мы вас разместим. П-полный отдых.

Sheer heroism.

Это геройство.

It's terrible about your casualties, but they died in a noble cause.

Ах, какая потеря, но что делать - жертвы.

I was so worried about you . . ."

Я так измучился..."

And you could smell the brandy on his breath a mile away . . .

И коньяком от него на версту.

Aaah!' Suddenly Myshlaevsky yawned and began to nod drowsily.

А-а-а! - Мышлаевский внезапно зевнул и клюнул носом.

As though asleep he muttered:

Забормотал, как во сне:

'They gave our detachment a car to themselves and a stove . . .

- Дали отряду теплушку и печку...

But I wasn't so lucky.

О-о! А мне свезло.

He obviously wanted to get me out of the way after that scene.

Очевидно, решил отделаться от меня после этого грохота.

"I'm ordering you into town, lieutenant.

"Командирую вас, поручик, в город.

Report to General Kartuzov's headquarters."

В штаб генерала Картузова. Доложите там".

Huh!

Э-э-э!

Rode into town on a locomotive . . . freezing . . . Tamara's Castle . . . vodka ...'

Я на паровоз... окоченел... замок Тамары... водка...

The cigarette dropped out of Myshlaevsky's mouth, he leaned hack in the chair and immediately started snoring.

Мышлаевский выронил папиросу изо рта, откинулся и захрапел сразу.

'God, what a story . . .' said Nikolka, in a bemused voice.

- Вот так здорово, - сказал растерянный Николка.

'Where's Elena?' enquired the elder brother anxiously. 'Take him to get washed. He'll need a towel.'

-Где Елена?- озабоченно спросил старший.-Нужно будет ему простыню дать, ты веди его мыться.

Elena was weeping in the bathroom, where beside the zinc bath dry birch logs were crackling in the boiler.

Елена же в это время плакала в комнате за кухней, где за ситцевой занавеской, в колонке, у цинковой ванны, металось пламя сухой наколотой березы.

The wheezy little kitchen clock struck eleven.

Хриплые кухонные часишки настучали одиннадцать.

She was convinced Talberg was dead.

И представился убитый Тальберг.

The train carrying money had obviously been attacked, the escort killed, and blood and brains were scattered all over the snow.

Конечно, на поезд с деньгами напали, конвой перебили, и на снегу кровь и мозг.

Elena sat in the half-darkness, the firelight gleaming through her rumpled halo of hair, tears pouring down her cheeks.

Елена сидела в полумгле, смятый венец волос пронизало пламя, по щекам текли слезы.

He's dead, dead . ..

Убит. Убит...

Then came the gentle, tremulous sound of the door bell, filling the whole apartment.

И вот тоненький звоночек затрепетал, наполнил всю квартиру.

Elena raced through the kitchen, through the dark library and into the brighter light of the dining-room.

Елена бурей через кухню, через темную книжную, в столовую. Огни ярче.

The black clock struck the hour and ticked slowly on again.

Черные часы забили, затикали, пошли ходуном.

But after their first outburst of joy the mood of Nikolka and his elder brother very quickly subsided.

Но Николка со старшим угасли очень быстро после первого взрыва радости.

Their joy was in any case more for Elena's sake.

Да и радость-то была больше за Елену.

The wedge-shaped badges of rank of the Hetman's War Ministry had a depressing effect on the Turbin brothers.

Скверно действовали на братьев клиновидные, гетманского военного министерства погоны на плечах Тальберга.

Indeed dating from long before those badges, practically since the day Elena had married Talberg, it was as if some kind of crack had opened up in the bowl of the Turbins' life and imperceptibly the good water had drained away through it.

Впрочем, и до погон еще, чуть ли не с самого дня свадьбы Елены, образовалась какая-то трещина в вазе турбинской жизни, и добрая вода уходила через нее незаметно.

The vessel was dry.

Сух сосуд.

The chief reason for this, it seems, lay in the double-layered eyes of Staff Captain Sergei Ivanovich Talberg . . .

Пожалуй, главная причина этому в двухслойных глазах капитана генерального штаба Тальберга, Сергея Ивановича... Эх-эх...

Be that as it may, the message in the uppermost layer of those eyes was now clearly detectable.

Как бы там ни было, сейчас первый слой можно было читать ясно.

It was one of simple human delight in warmth, light and safety.

В верхнем слое простая человеческая радость от тепла, света и безопасности.

But deeper down was plain fear, which Talberg had brought with him on entering the house.

А вот поглубже - ясная тревога, и привез ее Тальберг с собою только что.

As always, the deepest layer of all was, of course, hidden, although naturally nothing showed on Talberg's face.

Самое же глубокое было, конечно, скрыто, как всегда. Во всяком случае, на фигуре Сергея Ивановича ничего не отразилось.

Broad, tightly-

Пояс широк и тверд.

buckled belt; his two white graduation badges - the university and military academy - shining bravely on his tunic.

Оба значка - академии и университета - белыми головками сияют ровно.

Beneath the black clock on the wall his sunburned face turned from side to side like an automaton.

Поджарая фигура поворачивается под черными часами, как автомат.

Although Talberg was extremely cold, he smiled benevolently round at them all.

Тальберг очень озяб, но улыбается всем благосклонно.

But there was fear even in his benevolence.

И в благосклонности тоже сказалась тревога.

Nikolka, his long nose twitching, was the first to sense this.

Николка, шмыгнув длинным носом, первый заметил это.

In a slow drawl Talberg gave an amusing description of how he had been in command of a train carrying money to the provinces, how it had been attacked by God knows who somewhere about thirty miles outside the City.

Тальберг, вытягивая слова, медленно и весело рассказал, как на поезд, который вез деньги в провинцию и который он конвоировал, у Бородянки, в сорока верстах от Города, напали -неизвестно кто!

Elena screwed up her eyes in horror and clutched at Talberg's badges, the brothers made suitable exclamations and Myshlaevsky snored on, dead to the world, showing three gold-capped teeth.

Елена в ужасе жмурилась, жалась к значкам, братья опять вскрикивали "ну-ну", а Мышлаевский мертво храпел, показывая три золотых коронки.

'Who were they?

- Кто ж такие?

Petlyura's?'

Петлюра?

'Well if they were,' said Talberg, smiling condescendingly yet nervously, 'it's unlikely that I would be . . . er . . . talking to you now.

- Ну, если бы Петлюра, - снисходительно и в то же время тревожно улыбнувшись, молвил Тальберг, - вряд ли я бы здесь беседовал... э... с вами.

I don't know who they were.

Не знаю кто.

They may just have been a stray bunch of Nationalists.

Возможно, разложившиеся сердюки.

They climbed all over the train, waving their rifles and shouting

Ворвались в вагоны, винтовками взмахивают, кричат!

"Whose train is this?"

"Чей конвой?"

So I answered

Я ответил:

"Nationalist". Well, they hung around for a while longer, then I heard somebody order them off the train and they all vanished.

"Сердюки", - они потоптались, потоптались, потом слышу команду: "Слазь, хлопцы!" И все исчезли.

I suppose they were looking for officers. They probably thought the escort wasn't Ukrainian at all but manned by loyalist Russian officers.' Talberg nodded meaningfully towards the chevron on Nikolka's sleeve, glanced at his watch and added unexpectedly: 'Elena, I must have a word with you in our room ...'

Я полагаю, что они искали офицеров, вероятно, они думали, что конвой не украинский, а офицерский, - Тальберг выразительно покосился на Николкин шеврон, глянул на часы и неожиданно добавил: - Елена, пойдем-ка на пару слов...

Elena hastily followed him out into the bedroom in the Talbergs' half of the apartment, where above the bed a falcon sat perched on the Tsar's white sleeve, where a green-shaded lamp glowed softly on Elena's writing desk and on the mahogany bedside table a pair of bronze shepherds supported the clock which played a gavotte every three hours.

Елена торопливо ушла вслед за ним на половину Тальбергов в спальню, где на стене над кроватью сидел сокол на белой рукавице, где мягко горела зеленая лампа на письменном столе Елены и стояли на тумбе красного дерева бронзовые пастушки на фронтоне часов, играющих каждые три часа гавот.

With an incredible effort Nikolka succeeded in wakening Myshlaevsky, who staggered down the passage, twice crashing into doorways, and fell asleep again in the bath.

Неимоверных усилий стоило Николке разбудить Мышлаевского. Тот по дороге шатался, два раза с грохотом зацепился за двери и в ванне заснул.

Nikolka kept watch on him to make sure that he did not drown.

Николка дежурил возле него, чтобы он не утонул.

Alexei Turbin, without conscious reason, paced up and down the dark living-room, pressed his face to the windowpane and listened: once again, from far away and muffled as though in cotton wool came the occasional distant harmless rumble of gunfire.

Турбин же старший, сам не зная зачем, прошел в темную гостиную, прижался к окну и слушал: опять далеко, глухо, как в вату, и безобидно бухали пушки, редко и далеко.

Elena, auburn-haired, had aged and grown uglier in a moment.

Елена рыжеватая сразу постарела и подурнела.

Eyes reddened, her arms dangling at her sides she listened miserably to what Talberg had to say.

Глаза красные. Свесив руки, печально она слушала Тальберга.

As stiff as though he were on parade he towered over her and said implacably:

Он сухой штабной колонной возвышался над ней и говорил неумолимо:

"There is no alternative, Elena.'

- Елена, никак иначе поступить нельзя.

Reconciled to the inevitable, Elena said:

Тогда Елена, помирившись с неизбежным, сказала так:

' Oh, I understand.

- Что ж, я понимаю.

You're right, of course.

Ты, конечно, прав.

In five or six days, d'you think?

Через дней пять-шесть, а?

Perhaps the situation may have changed for the better by then?'

Может, положение еще изменится к лучшему?

Here Talberg found himself in difficulty.

Тут Тальбергу пришлось трудно.

Even his patient, everlasting smile disappeared from his face.

И даже свою вечную патентованную улыбку он убрал с лица.

His face, too, had aged; every line in it showed that his mind was made up.

Оно постарело, и в каждой точке была совершенно решенная дума.

Elena's hope that they could leave together in five or six days was pathetically false and ill-founded . . .

Елена... Елена. Ах, неверная, зыбкая надежда... Дней пять... шесть...

Talberg said:

И Тальберг сказал:

' I must go at once.

- Нужно ехать сию минуту.

The train leaves at one o'clock tonight . . .'

Поезд идет в час ночи...

Half an hour later everything in the room with the falcon had been turned upside down.

...Через полчаса все в комнате с соколом было разорено.

A trunk stood on the floor, its padded inner lid wide open.

Чемодан на полу и внутренняя матросская крышка его дыбом.

Elena, looking drawn and serious, wrinkles at the corners of her mouth, was silently packing the trunk with shirts, underclothes and towels.

Елена, похудевшая и строгая, со складками у губ, молча вкладывала в чемодан сорочки, кальсоны, простыни.

Kneeling down, Talberg was fumbling with his keys at the bottom drawer of the chest-of-drawers.

Тальберг, на коленях у нижнего ящика шкафа, ковырял в нем ключом.

Soon the room had that desolate look that comes from the chaos of packing up to go away and, worse, from removing the shade from the lamp.

А потом... потом в комнате противно, как во всякой комнате, где хаос укладки, и еще хуже, когда абажур сдернут с лампы.

Never, never take the shade off a lamp.

Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы!

A lampshade is something sacred.

Абажур священен.

Scuttle away like a rat from danger and into the unknown.

Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности.

Read or doze beside your lampshade; let the storm howl outside and wait until they come for you.

У абажура дремлите, читайте - пусть воет вьюга, -ждите, пока к вам придут.

Talberg was running away.

Тальберг же бежал.

He straightened up, trampling on the pieces of torn paper littered around the heavy, closed trunk. He was fully dressed in his long greatcoat, neat black fur cap with ear-muffs and gray-blue Hetmanite badge, his sword belted to his side.

Он возвышался, попирая обрывки бумаги, у застегнутого тяжелого чемодана в своей длинной шинели, в аккуратных черных наушниках, с гетманской серо-голубой кокардой и опоясан шашкой.

On the long-distance departure track of the City's No. 1 Passenger Station the train was already standing, though still without a locomotive, like a caterpillar without a head.

На дальнем пути Города I, Пассажирского уже стоит поезд - еще без паровоза, как гусеница без головы.

It was made up of nine cars, all shining with blindingly white electric light, due to leave at 1 a.m. carrying General von Bussow and his headquarters staff to Germany.

В составе девять вагонов с ослепительно-белым электрическим светом. В составе в час ночи уходит в Германию штаб генерала фон Буссова.

They were taking Talberg with them; he had influence in the right quarters . . .

Тальберга берут: у Тальберга нашлись связи...

The Hetman's ministry was a stupid, squalid little comic opera affair (Talberg liked to express himself in cutting, if unoriginal terms) - like the Hetman himself, for that matter.

Гетманское министерство - это глупая и пошлая оперетка (Тальберг любил выражаться тривиально, но сильно, как, впрочем, и сам гетман.

All the more squalid because . . .

Тем более пошлая, что...

'Look, my dear (whisper) the Germans are leaving the Hetman in the lurch and it's extremely likely that Petlyura will march in ... and you know what that means . . .'

- Пойми (шепот), немцы оставляют гетмана на произвол судьбы, и очень, очень может быть, что Петлюра войдет... а это, знаешь ли...

Elena knew what that meant.

О, Елена знала!

Elena knew very well.

Елена отлично знала.

In March 1917 Talberg had been the first - the first, you realise - to report to the military academy wearing a broad red armband.

В марте 1917 года Тальберг был первый, -поймите, первый, - кто пришел в военное училище с широченной красной повязкой на рукаве.

That was in the very first days of the revolution, when all the officers in the City turned to stone at the news from Petersburg and crept away down dark passages to avoid hearing about it.

Это было в самых первых числах, когда все еще офицеры в Городе при известиях из Петербурга становились кирпичными и уходили куда-то, в темные коридоры, чтобы ничего не слышать.

As a member of the Revolutionary Military Committee it had been none other than Talberg who had arrested the famous General Petrov.

Тальберг как член революционного военного комитета, а не кто иной, арестовал знаменитого генерала Петрова.

Towards the end of that momentous year many strange and wonderful things happened in the City and certain people began appearing -people who had no boots but who wore broad, baggy Ukrainian trousers called sharovary which showed beneath their army greatcoats. These people announced that they would not leave the City for the front on any account because the fighting was none of their affair and they intended to stay in the City. This irritated Talberg, who declared curtly that this was not what was required, that it was a squalid comic opera.

Когда же к концу знаменитого года в Городе произошло уже много чудесных и странных событий и родились в нем какие-то люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выглядывающие из-под солдатских серых шинелей, и люди эти заявили, что они не пойдут ни в коем случае из Города на фронт, потому что на фронте им делать нечего, что они останутся здесь, в Городе, Тальберг сделался раздражительным и сухо заявил, что это не то, что нужно, пошлая оперетка.

And to a certain extent he turned out to be right: the results were operatic, though so much blood was shed that they were hardly comic.

И он оказался до известной степени прав: вышла действительно оперетка, но не простая, а с большим кровопролитием.

The men in baggy trousers were twice driven out of the City by some irregular regiments of troops who emerged from the forests and the plains from the direction of Moscow.

Людей в шароварах в два счета выгнали из Города серые разрозненные полки, которые пришли откуда-то из-за лесов, с равнины, ведущей к Москве.

Talberg said that the men in sharovary were mere adventurers and that the real roots of legitimate power were in Moscow, even though these roots were Bolshevik roots.

Тальберг сказал, что те в шароварах -авантюристы, а корни в Москве, хоть эти корни и большевистские.

But one day in March the Germans arrived in the City in their gray ranks, with red-brown tin bowls on their heads to protect them from shrapnel balls; and their hussars wore such fine busbies and rode on such magnificent horses that Talberg at once realised where the roots of power grew now.

Но однажды, в марте, пришли в Город серыми шеренгами немцы, и на головах у них были рыжие металлические тазы, предохранявшие их от шрапнельных пуль, а гусары ехали в таких мохнатых шапках и на таких лошадях, что при взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни.

After a few heavy salvoes from the German artillery around the City the men from Moscow vanished somewhere beyond the blue line of the forests to cat carrion, and the men in sharovary slunk back in the wake of the Germans.

После нескольких тяжелых ударов германских пушек под Городом московские смылись куда-то за сизые леса есть дохлятину, а люди в шароварах притащились обратно, вслед за немцами.

This was a great surprise.

Это был большой сюрприз.

Talberg smiled in embarrassment, but he was not afraid because as long as the Germans were there the sharovary behaved themselves, did not dare to kill anyone and even walked the streets with a certain wariness, like guests who were none too sure of themselves.

Тальберг растерянно улыбался, но ничего не боялся, потому что шаровары при немцах были очень тихие, никого убивать не смели и даже сами ходили по улицам как бы с некоторой опаской, и вид у них был такой, словно у неуверенных гостей.

Talberg said they had no roots, and for about two months he had no work to do.

Тальберг сказал, что у них нет корней, и месяца два нигде не служил.

One day when he walked into Talberg's room, Nikolka Turbin could not help smiling: Talberg was seated and writing out grammatical exercises on a large sheet of paper, whilst in front of him lay a thin text-book printed on cheap gray paper:

Николка Турбин однажды улыбнулся, войдя в комнату Тальберга. Тот сидел и писал на большом листе бумаги какие-то грамматические упражнения, а перед ним лежала тоненькая, отпечатанная на дешевой серой бумаге книжонка:

Ignatii Perpillo UKRANIAN GRAMMAR

"Игнатий Перпилло - Украинская грамматика".

At Easter in April 1918 the electric arc-lights hummed cheerfully in the circus auditorium and it was black with people right up to the domed roof.

В апреле восемнадцатого, на пасхе, в цирке весело гудели матовые электрические шары и было черно до купола народом.

A tall, crisp, military figure, Talberg stood in the arena counting the votes at a show of hands. This was the end of the sharovary, there was to be a Ukrainian state but a 'hetmanite' Ukraine - they were electing the 'Hetman of All the Ukraine'.

Тальберг стоял на арене веселой, боевой колонной и вел счет рук - шароварам крышка, будет Украина, но Украина "гетьманская", - выбирали "гетьмана всея Украины".

'We're safely insulated from that bloody comic opera in Moscow', said Talberg, his strange Hetmanite uniform clashing with the dear familiar old wallpaper in the Turbins' apartment.

- Мы отгорожены от кровавой московской оперетки, - говорил Тальберг и блестел в странной, гетманской форме дома, на фоне милых, старых обоев.

The clock's tonk-tank was choked with scorn and the water drained away from the bowl.

Давились презрительно часы: тонк-танк, и вылилась вода из сосуда.

Nikolka and Alexei found that they had nothing in common with Talberg.

Николке и Алексею не о чем было говорить с Тальбергом.

Talking to him would in any case have been extremely difficult because Talberg lost his temper whenever the conversation turned to politics and especially on those occasions when Nikolka was tactless enough to begin with the remark:

Да и говорить было бы очень трудно, потому что Тальберг очень сердился при каждом разговоре о политике и, в особенности, в тех случаях, когда Николка совершенно бестактно начинал:

'What was it that you were saying in March, Sergei . . .?'

"А как же ты, Сережа, говорил в марте..."

Then Talberg would instantly bare his strong, widely-spaced teeth, yellow sparks would flash in his eyes and he would start to lose his temper.

У Тальберга тотчас показывались верхние, редко расставленные, но крупные и белые зубы, в глазах появлялись желтенькие искорки, и Тальберг начинал волноваться.

Conversation thus went out of fashion.

Таким образом, разговоры вышли из моды сами собой.

Comic opera . . .

Да, оперетка...

Elena knew what those words meant on her husband's puffy, Baltic-German lips.

Елена знала, что значит это слово на припухших прибалтийских устах.

But now the comic opera was becoming a real threat, and this time not to the sharovary, not to the Bolsheviks in Moscow, not just to other people, but to Sergei Talberg himself.

Но теперь оперетка грозила плохим, и уже не шароварам, не московским, не Ивану Ивановичу какому-нибудь, а грозила она самому Сергею Ивановичу Тальбергу.

Every man has his star and it was with good reason that court astrologers of the Middle Ages cast their horoscopes to predict the future.

У каждого человека есть своя звезда, и недаром в средние века придворные астрологи составляли гороскопы, предсказывали будущее.

They were wise to do so.

О, как мудры были они!

Sergei Talberg, for instance, had been born under a most unfortunate, most unsuitable star.

Так вот, у Тальберга, Сергея Ивановича, была неподходящая, неудачливая звезда.

Life would have been fine for Talberg if everything had proceeded along one definite straight line, but events in the City at that time did not move in a straight line; they followed fantastic zig-zags and Sergei Talberg tried in vain to guess what was coming next.

Тальбергу было бы хорошо, если бы все шло прямо, по одной определенной линии, но события в это время в Городе не шли по прямой, они проделывали причудливые зигзаги, и тщетно Сергей Иванович старался угадать, что будет.

He failed.

Он не угадал.

Still far from the City, maybe a hundred miles away, a railroad car stood on the tracks, brilliantly lit.

Далеко еще, верст сто пятьдесят, а может быть, и двести, от Города, на путях, освещенных белым светом, - салон-вагон.

In that car, like a pea in a pod, a clean-shaven man sat talking, dictating to his clerks and his aides.

В вагоне, как зерно в стручке, болтался бритый человек, диктуя своим писарям и адъютантам.

Woe to Talberg if that man were to reach the City -and he might!

Горе Тальбергу, если этот человек придет в Город, а он может прийти! Горе.

Everybody had read a certain issue of the Gazette, everybody knew the name of Captain Talberg as a man who had voted for the Hetman.

Номер газеты "Вести" всем известен, имя капитана Тальберга, выбиравшего гетмана, также.

In that newspaper there was an article written by Sergei Talberg, and the article declared:

В газете статья, принадлежащая перу Сергея Ивановича, а в статье слова:

'Petlyura is an adventurer, who threatens the country with destruction from his comic-opera regime . . .'

"Петлюра - авантюрист, грозящий своею опереткой гибелью краю..."

'You must understand, Elena, that I can't take the risk of having to go into hiding and facing the uncertainties of the immediate future here.

- Тебя, Елена, ты сама понимаешь, я взять не могу на скитанья и неизвестность.

Don't you agree?'

Не правда ли?

Elena said nothing in reply, being a woman of pride.

Ни звука не ответила Елена, потому что была горда.

'I think,' Talberg went on, 'that I shall have no difficulty in getting through to the Don by way of Roumania and the Crimea.

- Я думаю, что мне беспрепятственно удастся пробраться через Румынию в Крым и на Дон.

Von Bussow has promised me his co-operation.

Фон Буссов обещал мне содействие.

They appreciate me.

Меня ценят.

However, the German occupation has deteriorated into a comic opera.

Немецкая оккупация превратилась в оперетку.

The Germans are leaving. (Whisper) By my calcula-tions Petlyura will collapse soon, too.

Немцы уже уходят. (Шепот.) Петлюра, по моим расчетам, тоже скоро рухнет.

The real power is in the South - Denikin.

Настоящая сила идет с Дона.

You realise, of course, that I can't afford not to be there when the army of the forces of law and order is being forned.

И ты знаешь, мне ведь даже нельзя не быть там, когда формируется армия права и порядка.

Not to be there would ruin my career - especially as Denikin used to be my divisional commander.

Не быть - значит погубить карьеру, ведь ты знаешь, что Деникин был начальником моей дивизии.

I'm convinced that in three months' time - well, by May at the latest - we shall be back in the City.

Я уверен, что не пройдет и трех месяцев, ну самое позднее - в мае, мы придем в Город.

Don't be afraid.

Ты ничего не бойся.

No one is going to touch you and in a real emergency you still have your passport in your maiden name.

Тебя ни в коем случае не тронут, ну, а в крайности, у тебя же есть паспорт на девичью фамилию.

I shall ask Alexei to make sure that no possible harm comes to you.'

Я попрошу Алексея, чтобы тебя не дали в обиду.

Elena looked up with a jerk.

Елена очнулась.

'Just a moment,' she said, 'shouldn't we tell Alexei and Nikolka at once that the Germans are betraying us?'

- Постой, - сказала она, - ведь нужно братьев сейчас предупредить о том, что немцы нас предают?

Talberg blushed deeply.

Тальберг густо покраснел.

' Of course, of course, I will certainly . . .

- Конечно, конечно, я обязательно...

On second thoughts, you had better tell them yourself.

Впрочем, ты им сама скажи.

Although it makes very little real difference to the situation.'

Хотя ведь это дело меняет мало.

For an instant Elena had a strange feeling, but she had no time to reflect on it. Talberg was kissing her and there was a moment when his two-layered eyes showed only a single emotion -tenderness.

Странное чувство мелькнуло у Елены, но предаваться размышлению было некогда: Тальберг уже целовал жену, и было мгновение, когда его двухэтажные глаза пронизало только одно - нежность.

Elena could not prevent herself from bursting into tears, although she cried silently. She was, after all, her mother's daughter and a strong woman.

Елена не выдержала и всплакнула, но тихо, тихо, -женщина она была сильная, недаром дочь Анны Владимировны.

Then came Talberg's leave-taking with her brothers in the living-room.

Потом произошло прощание с братьями в гостиной.

A pinkish light shone from the bronze lampstand, flooding the corner of the room.

В бронзовой лампе вспыхнул розовый свет и залил весь угол.

The piano bared its familiar white teeth and the score of Faust lay open at the passage where the flamboyant lines of notes weave across the stave in thick black clusters and the gaily-costumed, bearded Valentine sings:

Пианино показало уютные белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:

'I beg you, beg you for my sister's sake, Have mercy on her - mercy!

Я за сестру тебя молю, Сжалься, о, сжалься ты над ней!

Guard her well, I pray you.'

Ты охрани ее.

At that moment even Talberg, who had never been a prey to sentimental feelings, recalled the dense black chords and the tattered pages of the age-old family copy of Faust.

Даже Тальбергу, которому не были свойственны никакие сентиментальные чувства, запомнились в этот миг и черные аккорды, и истрепанные страницы вечного Фауста.

Never again would Talberg hear the cavatina 'Oh God Almighty', never again hear Elena accompanying Shervinsky as he sang.

Эх, эх... Не придется больше услышать Тальбергу каватины про бога всесильного, не услышать, как Елена играет Шервинскому аккомпанемент!

But long after the Turbins and Talbergs have departed this life the keys will ring out again and Valentine will step up to the footlights, the aroma of perfume will waft from the boxes and at home beautiful women under the lamplight will play the music, because Faust, like the Shipwright of Saardam, is quite immortal.

Все же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете, опять зазвучат клавиши, и выйдет к рампе разноцветный Валентин, в ложах будет пахнуть духами, и дома будут играть аккомпанемент женщины, окрашенные светом, потому что Фауст, как Саардамский Плотник, - совершенно бессмертен.

Talberg stood beside the piano as he said his piece.

Тальберг все рассказал тут же у пианино.

The brothers listened in polite silence, trying not to raise their eyebrows - the younger from pride, the elder from lack of courage.

Братья вежливо промолчали, стараясь не поднимать бровей. Младший из гордости, старший потому, что был человек-тряпка.

Talberg's voice shook.

Голос Тальберга дрогнул.

'You will look after Elena, won't you?' The upper layer of Talberg's eyes looked at them anxiously, pleadingly.

- Вы же Елену берегите, - глаза Тальберга в первом слое посмотрели просительно и тревожно.

He stuttered, glanced awkwardly at his pocket watch and said nervously: 'It's time to go.'

Он помялся, растерянно глянул на карманные часы и беспокойно сказал: - Пора.

Elena embraced her husband, hastily made a fumbling sign of the cross over him and kissed him.

Елена притянула к себе за шею мужа, перекрестила его торопливо и криво и поцеловала.

Talberg brushed his brothers-in-law on the cheek with his clipped, bristly moustache.

Тальберг уколол обоих братьев щетками черных подстриженных усов.

With a nervous glance through his wallet he checked the thick bundle of documents in it, re-counted the thinner wad of Ukrainian money and German marks; then smiling tensely he turned and went.

Тальберг, заглянув в бумажник, беспокойно проверил пачку документов, пересчитал в тощем отделении украинские бумажки и немецкие марки и, улыбаясь, напряженно улыбаясь и оборачиваясь, пошел.

The light went on in the lobby, there came the sound of his trunk bumping downstairs.

Дзинь... дзинь... в передней свет сверху, потом на лестнице громыханье чемодана.

Leaning over the banisters, the last thing that Elena saw was the sharp peak of his hood.

Елена свесилась с перил и в последний раз увидела острый хохол башлыка.

At one o'clock in the morning an armored train like a gray toad pulled out from Track 5, through the dark graveyards of rows of idle, empty freight cars, snorting and picking up speed as it spat hot sparks from its ash-pit and hooted like a wild beast.

В час ночи с пятого пути из тьмы, забитой кладбищами порожних товарных вагонов, с места взяв большую грохочущую скорость, пыша красным жаром поддувала, ушел серый, как жаба, бронепоезд и дико завыл.

Covering six miles in seven minutes it reached Post-Volynsk with a roar and a rattle and a flash of its lights, arousing a vague sense of hope and pride in the cadets and officers huddled in railroad cars or on guard duty. Without slowing down the armored train was switched off the main line and headed boldly away towards the German frontier.

Он пробежал восемь верст в семь минут, попал на Пост-Волынский, в гвалт, стук, грохот и фонари, не задерживаясь, по прыгающим стрелкам свернул с главной линии вбок и, возбуждая в душах обмерзших юнкеров и офицеров, скорчившихся в теплушках и в цепях у самого Поста, смутную надежду и гордость, смело, никого решительно не боясь, ушел к германской границе.

After it, ten minutes later, a passenger train with a colossal locomotive and dozens of brilliantly-lit windows passed through Post-Volynsk.

Следом за ним через десять минут прошел через Пост сияющий десятками окон пассажирский, с громадным паровозом.

Massive as obelisks and swathed to the eyes, German sentries flashed by on the platforms at the end of the cars, their black bayonets glinting.

Тумбовидные, массивные, запакованные до глаз часовые-немцы мелькнули на площадках, мелькнули их широкие черные штыки.

Hunched up from the cold and lit by rapid shafts of light from the windows, the switchmen watched as the long pullman cars rattled over the junction.

Стрелочники, давясь морозом, видели, как мотало на стыках длинные пульманы, окна бросали в стрелочников снопы.

Then everything vanished and the cadets were seized with envy, resentment and alarm.

Затем все исчезло, и души юнкеров наполнились завистью, злобой и тревогой.

'Ah, the swine . . .' a voice groaned from the switches as the blistering gust of a snowstorm lashed the railroad cars housing the cadets.

-У... с-с-волочь!.. - проныло где-то у стрелки, и на теплушки налетела жгучая вьюга.

That night Post was snowed up.

Заносило в эту ночь Пост.

In the third car back from the locomotive, in a compartment upholstered in checkered calico, smiling politely and ingratiatingly, Talberg sat opposite a German lieutenant and spoke German.

А в третьем от паровоза вагоне, в купе, крытом полосатыми чехлами, вежливо и заискивающе улыбаясь, сидел Тальберг против германского лейтенанта и говорил по-немецки.

'Oh, ja', drawled the fat lieutenant from time to time and chewed his cigar.

- O, ja, - тянул время от времени толстый лейтенант и пожевывал сигару.

When the lieutenant had fallen asleep, when all the compartment doors were shut and all that could be heard in the warm, brilliantly lit car was the monotonous click of the wheels, Talberg went out into the corridor, opened one of the pale-colored blinds with their transparent letters

Когда лейтенант заснул, двери во всех купе закрылись и в теплом и ослепительном вагоне настало монотонное дорожное бормотанье, Тальберг вышел в коридор, откинул бледную штору с прозрачными буквами

' S. - W.R.R.' and stared long into the darkness.

"Ю.-З. ж.д." и долго глядел в мрак.

Occasional sparks, snow flickered past, and in front the locomotive raced on and with a howl that was so sinister, so threatening that even Talberg was unpleasantly affected by it.

Там беспорядочно прыгали искры, прыгал снег, а впереди паровоз нес и завывал так грозно, так неприятно, что даже Тальберг расстроился.

Three

3

In the downstairs apartment at No. 13, which belonged to Vasily Lisovich, engineer and householder, absolute silence reigned at that hour of the night, a silence only occasionally dis-turbed by a mouse in the dining-room.

В этот ночной час в нижней квартире домохозяина, инженера Василия Ивановича Лисовича, была полная тишина, и только мышь в маленькой столовой нарушала ее по временам.

Busily and insistently the mouse gnawed and gnawed away at an old rind of cheese, cursing the meanness of the engineer's wife, Wanda Mikhailovna.

Мышь грызла и грызла, назойливо и деловито, в буфете старую корку сыра, проклиная скупость супруги инженера, Ванды Михайловны.

The object of this abuse, the bony and jealous Wanda, was sound asleep in the dark bedroom of their damp, chilly apartment.

Проклинаемая костлявая и ревнивая Ванда глубоко спала во тьме спаленки прохладной и сырой квартиры.

Lisovich himself was still awake and ensconced in his study, a draped, book-lined, over-furnished and consequently extremely cosy little room.

Сам же инженер бодрствовал и находился в своем тесно заставленном, занавешенном, набитом книгами и, вследствие этого, чрезвычайно уютном кабинетике.

The standard lamp, in the shape of an Egyptian queen and shaded in green flowered material, lit the room with a gentle mysterious glow; there was something mysterious, too, about the engineer himself in his deep leather armchair.

Стоячая лампа, изображающая египетскую царевну, прикрытую зеленым зонтиком с цветами, красила всю комнату нежно и таинственно, и сам инженер был таинствен в глубоком кожаном кресле.

The mystery and ambiguity of those uncertain times was expressed above all in the fact that the man in the armchair was not Vasily Lisovich at all, but Vasilisa

Тайна и двойственность зыбкого времени выражалась прежде всего в том, что был человек в кресле вовсе не Василий Иванович Лисович, а Василиса...

He, of course, called himself Lisovich, many of the people he met called him Vasily, but only to his face.

То есть сам-то он называл себя - Лисович, многие люди, с которыми он сталкивался, звали его Василием Ивановичем, но исключительно в упор.

Behind his back no one ever called him anything but Vasilisa.

За глаза же, в третьем лице, никто не называл инженера иначе, как Василиса.

This had come about because since January 1918, when the strangest things began happening in the City, the owner of No. 13 altered his distinctive signature, and from a vague fear of committing himself to some document that might be held against him in the future, instead of a bold

Случилось это потому, что домовладелец с января 1918 года, когда в городе начались уже совершенно явственно чудеса, сменил свой четкий почерк и вместо определенного

'V. Lisovich' he began signing his name on questionnaires, forms, certificates, orders and ration cards as

"В. Лисович", из страха перед какой-то будущей ответственностью, начал в анкетах, справках, удостоверениях, ордерах и карточках писать

'Vas.

"Вас.

Lis.'

Лис.".

On January 18th 1918, with a sugar ration card signed by Vasily Lisovich, instead of sugar Nikolka had received a terrible blow on his back from a stone on the Kreshchatik and had spat blood for two days. (A shell had burst right over the heads of some brave people standing in line for sugar.) When he reached home, clutching the wall and turning green, Nikolka had managed to smile so as not to alarm Elena. Then he had spat out a bowlful of blood and when Elena shrieked:

Николка, получив из рук Василия Ивановича сахарную карточку восемнадцатого января восемнадцатого года, вместо сахара получил страшный удар камнем в спину на Крещатике и два дня плевал кровью. (Снаряд лопнул как раз над сахарной очередью, состоящей из бесстрашных людей.) Придя домой, держась за стенки и зеленея, Николка все-таки улыбнулся, чтобы не испугать Елену, наплевал полный таз кровяных пятен и на вопль Елены:

' God - what's happened to you?' he replied:

-Господи! Что же это такое?! Ответил:

'It's Vasilisa's sugar, damn him!' After that he turned white and collapsed.

- Это Василисин сахар, черт бы его взял! - и после этого стал белым и рухнул на бок.

Nikolka was out of bed again two days later, but Vasily Lisovich had ceased to exist.

Николка встал через два дня, а Василия Ивановича Лисовича больше не было.

At first only the people living at No. 13, then soon the whole City began calling him Vasilisa, until the only person who introduced him as Lisovich was the bearer of that girl's name himself.

Вначале двор номера тринадцатого, а за двором весь город начал называть инженера Василисой, и лишь владелец женского имени рекомендовался: председатель домового комитета Лисович.

After making sure that the street was quiet at last, with not even the occasional creak of sleigh-runners to be heard, and listening attentively to the whistling sound coming from his wife in the bedroom, Vasilisa went out into the lobby. There he carefully checked the locks, bolt, chain and door-handle and returned to his study, where he produced four shiny safety-pins from a drawer of his massive desk.

Убедившись, что улица окончательно затихла, не слышалось уже редкого скрипа полозьев, прислушавшись внимательно к свисту из спальни жены, Василиса отправился в переднюю, внимательно потрогал запоры, болт, цепочку и крюк и вернулся в кабинетик. Из ящика своего массивного стола он выложил четыре блестящих английских булавки.

He tiptoed away somewhere into the darkness and returned with a rug and a towel.

Затем на цыпочках сходил куда-то во тьму и вернулся с простыней и пледом.

Again he stopped and listened, even putting his finger to his lips.

Еще раз прислушался и даже приложил палец к губам.

He pulled off his jacket, rolled up his sleeves and took down from a shelf a pot of glue, a length of wallpaper neatly rolled into a tube, and a pair of scissors.

Снял пиджак, засучил рукава, достал с полки клей в банке, аккуратно скатанный в трубку кусок обоев и ножницы.

Then he sidled up to the window and, shielded by his hand, looked out into the street.

Потом прильнул к окну и под щитком ладони всмотрелся в улицу.

With the aid of the safety-pins he hung the towel over the top half of the left-hand window and the rug over the right-hand window, arranging them with care lest there should be any cracks.

Левое окно завесил простыней до половины, а правое пледом при помощи английских булавок. Заботливо оправил, чтобы не было щелей.

Taking a chair he climbed up on it and fumbled for something above the topmost shelf of books, ran the point of a little knife vertically down the wallpaper, then sideways at a right angle; next he inserted the blade under the cut to reveal a small, neat hiding-place the size of two bricks, made by himself during the previous night.

Взял стул, влез на него и руками нашарил что-то, над верхним рядом книг на полке, провел ножичком вертикально вниз по обоям, а затем под прямым углом вбок, подсунул ножичек под разрез и вскрыл аккуратный, маленький, в два кирпича, тайничок, самим же им изготовленный в течение предыдущей ночи.

He removed the cover - a thin rectangle of zinc -climbed down, glanced fearfully at the windows and patted the towel.

Дверцу - тонкую цинковую пластинку - отвел в сторону, слез, пугливо поглядел на окна, потрогал простыню.

From the depths of a lower drawer, which opened with a tinkling double turn of the key, there came to light a package carefully wrapped in newspaper, sealed and tied crisscross with string.

Из глубины нижнего ящика, открытого двойным звенящим поворотом ключа, выглянул на свет божий аккуратно перевязанный крестом и запечатанный пакет в газетной бумаге.

This Vasilisa immured in his secret cache and replaced the cover.

Его Василиса похоронил в тайнике и закрыл дверцу.

For a long while he stood on the red cloth of the chair-cover and cut out pieces of wallpaper until they exactly fitted the pattern.

Долго на красном сукне стола кроил и вырезал полоски, пока не подобрал их как нужно.

Smeared with glue, they covered the gap perfectly: half a spray of flowers matching its other half, square matching square.

Смазанные клейстером они легли на разрез так аккуратно, что прелесть: полбукетик к полбукетику, квадратик к квадратику.

When the engineer climbed down from his chair, he was positive that there was not a sign of his secret hiding-place in the wall.

Когда инженер слез со стула, он убедился, что на стене нет никаких признаков тайника.

Vasilisa rubbed his hands with exultation, crumpled up the scraps of wallpaper and burned them in the little stove, then pounded up the ashes and hid the glue.

Василиса вдохновенно потер ладони, тут же скомкал и сжег в печурке остатки обоев, пепел размешал и спрятал клей.

Out in the black and deserted street a gray, ragged, wolf-like creature slid noiselessly down from the branches of an acacia, where he had been sitting for half an hour, suffering badly from the cold but avidly watching Lisovich at work through a tell-tale gap above the upper edge of the towel. It had been the oddness of a green towel being draped over the window which had attracted the snooper's attention.

На черной безлюдной улице волчья оборванная серая фигура беззвучно слезла с ветви акации, на которой полчаса сидела, страдая на морозе, но жадно наблюдая через предательскую щель над верхним краем простыни работу инженера, навлекшего беду именно простыней на зелено окрашенном окне.

Dodging behind snowdrifts, the figure disappeared up the street, whence it loped through a maze of side-streets until the storm, the dark and the snow swallowed it up and obliterated all its traces.

Пружинно прыгнув в сугроб, фигура ушла вверх по улице, а далее провалилась волчьей походкой в переулках, и метель, темнота, сугробы съели ее и замели все ее следы.

Night.

Ночь.

Vasilisa in his armchair.

Василиса в кресле.

In the green shadows he looks exactly like the Taras Bulba.

В зеленой тени он чистый Тарас Бульба.

Long, bushy, drooping moustaches: he's no Vasilisa -he's a man, dammit!

Усы вниз, пушистые - какая, к черту, Василиса! -это мужчина.

After another gentle tinkle of keys in his desk drawer, there lay on the red cloth several wads of oblong bills like green stage-money, with a legend in Ukrainian:

В ящиках прозвучало нежно, и перед Василисой на красном сукне пачки продолговатых бумажек -зеленый игральный крап:

State Bank Certificate

"Знак державноi скарбнищ

50 Roubles

50 карбованщв

Circulates at Parity with Credit Notes

ходит нарiвнi з кредитовыми бшетами".

Pictured on one side of the bill was a Ukrainian peasant with drooping moustaches and armed with a spade, and a peasant woman with a sickle.

На крапе - селянин с обвисшими усами, вооруженный лопатою, и селянка с серпом.

On the reverse in an oval frame were the reddish-brown faces of the same two peasants magnified in size, the man complete with typical long moustaches.

На обороте, в овальной рамке, увеличенные, красноватые лица этого же селянина и селянки. И тут усы вниз, по-украински.

Above it all was the warning inscription:

И надо всем предостерегающая надпись:

The Penalty for Forgery is Imprisonment

"За фальшування караеться тюрмою",

and beneath it the firm signature:

уверенная подпись:

Director of the State Bank: Lebid- Yurchik.

"Директор державноi скарбнищ Лебщь-Юрчик".

Mounted on his horse, a bronze Alexander II, his face framed in a ragged lather of metal sideburns, glanced angrily at Lebid-Yurchik's work of art and smirked at the Egyptian queen disguised as a lampstand.

Конно-медный Александр II в трепаном чугунном мыле бакенбард, в конном строю, раздраженно косился на художественное произведение Лебщя-Юрчика и ласково - на лампу-царевну.

From the wall one of Vasilisa's ancestors, a civil servant painted in oils with the Order of St Stanislav around his neck, stared down in horror at the banknotes.

Со стены на бумажки глядел в ужасе чиновник со Станиславом на шее - предок Василисы, писанный маслом.

The spines of Goncharov and Dostoyevsky glowed gently in the green light, whilst nearby the green and black volumes of Brockhaus and Ephron's encyclopedia stood drawn up in mighty ranks like Horse Guards on parade.

В зеленом свете мягко блестели корешки Гончарова и Достоевского и мощным строем стоял золото-черный конногвардеец Брокгауз-Ефрон.

A world of comfort and security.

Уют.

The five-per-cent state bonds were safely hidden in the secret cache under the wallpaper, along with fifteen Tsarist 1000-rouble bills, nine 500-rouble bills, twenty-five silver spoons, a gold watch and chain, three cigar-cases (presents 'To our Esteemed Colleague', although Vasilisa did not smoke), fifty gold 10-rouble pieces, a pair of salt-cellars, a six-person canteen of silver cutlery and a silver lea-strainer. The second cache was a large one, outside in the woodshed-two paces straight forward from the doorway, one pace to the left, then one pace on from the chalk-mark on one of the planks of the wall.

Пятипроцентный прочно спрятан в тайнике под обоями. Там же пятнадцать "катеринок", девять "петров", десять "Николаев первых", три бриллиантовых кольца, брошь, Анна и два Станислава. В тайничке N2 - двадцать "катеринок", десять "петров", двадцать пять серебряных ложек, золотые часы с цепью, три портсигара ("Дорогому сослуживцу", хоть Василиса и не курил), пятьдесят золотых десяток, солонки, футляр с серебром на шесть персон и серебряное ситечко (большой тайник в дровяном сарае, два шага от двери прямо, шаг влево, шаг от меловой метки на бревне стены.

Everything was packed in tin boxes that had once held Einem's Biscuits, wrapped in oilcloth with tarred seams, then buried five feet deep.

Все в ящиках эйнемовского печенья, в клеенке, просмоленные швы, два аршина глубины).

The third cache was in the loft, a hollow in the plaster under a beam six feet north-east of the chimney-stack. In this were a pair of sugar-tongs, one hundred and eighty-three gold 10-rouble pieces and state bonds to a nominal value of twenty-five thousand roubles.

Третий тайник - чердак: две четверти от трубы на северо-восток под балкой в глине: щипцы сахарные, сто восемьдесят три золотых десятки, на двадцать пять тысяч процентных бумаг.

Lebid-Yurchik was for current expenses.

Лебщь-Юрчик - на текущие расходы.

Vasilisa glanced around, as he always did when counting money, licked his finger and started to flick through the wad of stage money.

Василиса оглянулся, как всегда делал, когда считал деньги, и стал слюнить крап. Лицо его стало боговдохновенным.

Suddenly he went pale.

Потом он неожиданно побледнел.

'Forgeries', he growled angrily, shaking his head. 'Disgraceful!'

- Фальшування, фальшування, - злобно заворчал он, качая головой, - вот горе-то. А?

Vasilisa's blue eyes glowered morosely.

Голубые глаза Василисы убойно опечалились.

In the third bundle of ten bills there was one forgery, in the fourth - two, in the sixth -two, in the ninth three bills in succession were unmistakeably of the kind for which Lebid-Yurchik threatened to imprison him.

В третьем десятке - раз. В четвертом десятке -две, в шестом - две, в девятом - подряд три бумажки несомненно таких, за которые Лебщь-Юрчик угрожает тюрьмой.

A hundred and thirteen bills in all and, if you please, eight of them with obvious signs of being forged.

Всего сто тринадцать бумажек, и, извольте видеть, на восьми явные признаки фальшування.

The peasant had a sort of gloomy look instead of being cheerful, they lacked the proper quotation marks and colon, and the paper was better than Lebid's.

И селянин какой-то мрачный, а должен быть веселый, и нет у снопа таинственных, верных -перевернутой запятой и двух точек, и бумага лучше, чем Лебщевская.

Vasilisa held one up to the light and an obvious forgery of Lebid's signature shone through from the other side.

Василиса глядел на свет, и Лебщь явно фальшиво просвечивал с обратной стороны.

'One of these will do for the cab fare tomorrow', said Vasilisa aloud to himself. 'And I've got to go down to the market, anyway. They don't look too hard at them there.'

- Извозчику завтра вечером одну, - разговаривал сам с собой Василиса, - все равно ехать, и, конечно, на базар.

He carefully put the forged notes aside, to be given to the cab- driver and used in the market, then locked the wad in the drawer with a tinkle of keys.

Он бережно отложил в сторону фальшивые, предназначенные извозчику и на базар, а пачку спрятал за звенящий замок.

He shuddered.

Вздрогнул.

Footsteps were heard along the ceiling overhead, laughter and muffled voices broke the deathly silence.

Над головой пробежали шаги по потолку, и мертвую тишину вскрыли смех и смутные голоса.

Vasilisa said to Alexander II:

Василиса сказал Александру II:

' You see - no peace . . .'

- Извольте видеть: никогда покою нет...

There was silence again upstairs.

Вверху стихло.

Vasilisa yawned, stroked his wispy moustache, took down the rug and the towel from the windows and switched on the light in the sitting-room, where a large phonograph horn shone dully.

Василиса зевнул, погладил мочальные усы, снял с окон плед и простыню, зажег в гостиной, где тускло блестел граммофонный рупор, маленькую лампу.

Ten minutes later the apartment was in complete darkness.

Через десять минут полная тьма была в квартире.

Vasilisa was asleep beside his wife in their damp bedroom that smelled of mice, mildew and a peevish sleeping couple.

Василиса спал рядом с женой в сырой спальне. Пахло мышами, плесенью, ворчливой сонной скукой.

In his dream Lebid-Yurchik came riding up on a horse and a gang of thieves with skeleton keys discovered his secret hiding-place.

И вот, во сне, приехал Лебщь-Юрчик верхом на коне и какие-то Тушинские Воры с отмычками вскрыли тайник.

The jack of hearts climbed up on a chair, spat at Vasilisa's moustache and fired at him point-blank.

Червонный валет влез на стул, плюнул Василисе в усы и выстрелил в упор.

In a cold sweat Vasilisa leaped up with a shriek and the first thing that he heard was the mouse family hard at work in the dining-room on a packet of rusks; then laughter and the gentle sound of a guitar came through the ceiling and the carpets . . .

В холодном поту, с воплем вскочил Василиса и первое, что услыхал - мышь с семейством, трудящуюся в столовой над кульком с сухарями, а затем уже необычайной нежности гитарный звон через потолок и ковры, смех...

Suddenly from the floor above a voice of unusual strength and passion struck up, and the guitar swung into a march.

За потолком пропел необыкновенной мощности и страсти голос, и гитара пошла маршем.

'There's only one thing to be done - turn them out of the apartment', said Vasilisa as he muffled himself up in the sheets. 'This is outrageous.

- Единственное средство - отказать от квартиры, -забарахтался в простынях Василиса, - это же немыслимо.

There's no peace day or night.'

Ни днем, ни ночью нет покоя.

'The guards' cadets Are marching along -Swinging along, Singing a song.'

Идут и поют юнкера Гвардейской школы!

' Still, in case anything happened . . .

- Хотя, впрочем, на случай чего...

Times are bad enough.

Оно верно, время-то теперь ужасное.

If you kick them out you never know who you'll get instead - they are at least officers and if anything happened, they would defend us . . .

Кого еще пустишь, неизвестно, а тут офицеры, в случае чего - защита-то и есть...

Shoo!' Vasilisa shouted at the furiously active mouse.

Брысь! - крикнул Василиса на яростную мышь.

The sound of a guitar . . .

Гитара... гитара... гитара...

Four lights burning in the dining-room chandelier.

Четыре огня в столовой люстре.

Pennants of blue smoke.

Знамена синего дыма.

The french windows on to the verandah completely shut out by cream-colored blinds.

Кремовые шторы наглухо закрыли застекленную веранду. Часов не слышно.

Fresh bunches of hot-house flowers against the whiteness of the tablecloth, three bottles of vodka and several narrow bottles of German white wine.

На белизне скатерти свежие букеты тепличных роз, три бутылки водки и германские узкие бутылки белых вин.

Long-stemmed glasses, apples in glittering cut-crystal vases, slices of lemon, crumbs everywhere, tea ...

Лафитные стаканы, яблоки в сверкающих изломах ваз, ломтики лимона, крошки, крошки, чай...

On the armchair a crumpled sheet of the humorous magazine Peep-show.

На кресле скомканный лист юмористической газеты "Чертова кукла".

Heads muzzy, the mood swinging at one moment towards the heights of unreasoning joy, at the next towards the trough of despondency.

Качается туман в головах, то в сторону несет на золотой остров беспричинной радости, то бросает в мутный вал тревоги. Глядят в тумане развязные слова: Голым профилем на ежа не сядешь! -Вот веселая сволочь... А пушки-то стихли. А-стра-умие, черт меня возьми! Водка, водка и туман. Ар-ра-та-там! Гитара. Арбуз не стоит печь на мыле,

Singing, pointless jokes which seemed irresistibly funny, guitar chords, Myshlaevsky laughing drunkenly.

Американцы победили. Мышлаевский, где-то за завесой дыма, рассмеялся. Он пьян. Игривы Брейтмана остроты, И где же сенегальцев роты? - Где же? В самом деле? Где же? - добивался мутный Мышлаевский. Рожают овцы под брезентом, Родзянко будет президентом. - Но талантливы, мерзавцы, ничего не поделаешь!

Elena had not had time to collect herself since Talberg's departure . . . white wine does not remove the pain altogether, only blunts it. Elena sat in an armchair at the head of the table.

Елена, которой не дали опомниться после отъезда Тальберга... от белого вина не пропадает боль совсем, а только тупеет, Елена на председательском месте, на узком конце стола, в кресле.

Opposite her at the other end was Myshlaevsky, shaggy and pale in a bathrobe, his face blotchy with vodka and insane fatigue.

На противоположном - Мышлаевский, мохнат, бел, в халате и лицо в пятнах от водки и бешеной усталости.

His eyes were red-ringed from cold, the horror he had been through, vodka and fury.

Глаза его в красных кольцах - стужа, пережитый страх, водка, злоба.

Down one of the long sides of the table sat Alexei and Nikolka, on the other Leonid Shervinsky, one-time First Lieutenant in His Majesty's Own Regiment of Lancers and now an aide on the staff of Prince Belorukov, and alongside him Second Lieutenant Fyodor Stepanov, an artilleryman, still known by his high school nickname of 'Karas'-the carp.

По длинным граням стола, с одной стороны Алексей и Николка, а с другой - Леонид Юрьевич Шервинский, бывшего лейб-гвардии уланского полка поручик, а ныне адъютант в штабе князя Белорукова, и рядом с ним подпоручик Степанов, Федор Николаевич, артиллерист, он же по александровской гимназической кличке - Карась.

Short, stocky and really looking very like a carp, Karas had bumped into Shervinsky at the Turbins' front door about twenty minutes after Talberg had left.

Маленький, укладистый и действительно чрезвычайно похожий на карася, Карась столкнулся с Шервинским у самого подъезда Турбиных, минут через двадцать после отъезда Тальберга.

Both had brought some bottles with them.

Оба оказались с бутылками.

In Shervinsky's package were four bottles of white wine, while Karas had two bottles of vodka.

У Шервинского сверток - четыре бутылки белого вина, у Карася - две бутылки водки.

Beside that Shervinsky was loaded with an enormous bouquet, swathed in three layers of paper - roses for Elena, of course.

Шервинский, кроме того, был нагружен громаднейшим букетом, наглухо запакованным в три слоя бумаги, - само собой понятно, розы Елене Васильевне.

Karas gave him his news on the doorstep: he was back in artillery uniform. He had lost patience with studying at the university, which was pointless now anyway; everybody had to go and fight, and if Petlyura ever got into the City time spent at the university would be worse than useless.

Карась тут же у подъезда сообщил новость: на погонах у него золотые пушки, - терпенья больше нет, всем нужно идти драться, потому что из занятий в университете все равно ни пса не выходит, а если Петлюра приползет в город - тем более не выйдет.

It was everyone's duty to volunteer and the mortar regiment needed trained gunnery officers.

Всем нужно идти, а артиллеристам непременно в мортирный дивизион.

The commanding officer was Colonel Malyshev, the regiment was a fine one - all his friends from the university were in it.

Командир - полковник Малышев, дивизион -замечательный: так и называется - студенческий.

Karas was in despair because Myshlaevsky had gone off to join that crazy infantry detachment.

Карась в отчаянии, что Мышлаевский ушел в эту дурацкую дружину.

All that death-or-glory stuff was idiotic, and now where the hell was he?

Глупо. Сгеройствовал, поспешил. И где он теперь, черт его знает.

Maybe even killed at his post somewhere outside the City . . .

Может быть, даже и убили под Городом...

But Myshlaevsky was here - upstairs!

Ан, Мышлаевский оказался здесь, наверху!

At her mirror, with its frame of silver foliage, in the half-light of the bedroom the lovely Elena hastily powdered her face and emerged to accept her roses.

Золотая Елена в полумраке спальни, перед овальной рамой в серебряных листьях, наскоро припудрила лицо и вышла принимать розы.

Hurrah!

Ур-ра!

They were all here.

Все здесь.

Karas' golden crossed cannon on his crumpled shoulder-straps and carefully pressed blue breeches.

Карасевы золотые пушки на смятых погонах были форменным ничтожеством рядом с бледными кавалерийскими погонами и синими выутюженными бриджами Шервинского.

A shameless spark of joy flashed in Shervinsky's little eyes at the news of Talberg's departure.

В наглых глазах маленького Шервинского мячиками запрыгала радость при известии об исчезновении Тальберга.

The little hussar immediately felt himself in excellent voice and the pink-lit sitting-room was filled with a positive hurricane of gorgeous sound as Shervinsky sang an epithalamion to the god Hymen - how he sang!

Маленький улан сразу почувствовал, что он, как никогда, в голосе, и розоватая гостиная наполнилась действительно чудовищным ураганом звуков, пел Шервинский эпиталаму богу Гименею, и как пел!

Shervinsky's voice was surely unique.

Да, пожалуй, все вздор на свете, кроме такого голоса, как у Шервинского.

Of course he was still an officer at present, there was this stupid war, the Bolsheviks, and Petlyura, and one had one's duty to do, but afterwards when everything was back to normal he would leave the army, in spite of all his influential connections in Petersburg -and they all knew what sort of connections those were (knowing laughter) - and ... he would go on the stage.

Конечно, сейчас штабы, эта дурацкая война, большевики, и Петлюра, и долг, но потом, когда все придет в норму, он бросает военную службу, несмотря на свои петербургские связи, вы знаете, какие у него связи - о-го-го... и на сцену.

He would sing at La Scala and at the Bolshoi in Moscow - as soon as they started hanging Bolsheviks from the lamp-posts in the square outside the theatre.

Петь он будет в La Scala и в Большом театре в Москве, когда большевиков повесят в Москве на фонарях на Театральной площади.

Once at Zhmerinka, Countess Lendrikov had fallen in love with him because when he had sung the Epithalamion, instead of C he had hit E and held it for five bars.

В него влюбилась в Жмеринке графиня Лендрикова, потому что, когда он пел эпиталаму, то вместо fa взял la и держал его пять тактов.

As he said 'five', Shervinsky lowered his head slightly and looked around in an embarrassed way, as though someone else had told the story instead of him.

Сказав - пять, Шервинский сам повесил немного голову и посмотрел кругом растерянно, как будто кто-то другой сообщил ему это, а не он сам.

'Mm'yes. Five bars.

- Тэк-с, пять.

Well, let's have supper.'

Ну ладно, идемте ужинать.

And now the room was hung with wispy pennants of smoke . . .

И вот знамена, дым...

'Where are these Senegalese troops? Come on, Shervinsky, you're at headquarters: tell us why they aren't here.

- И где же сенегальцев роты? отвечай, штабной, отвечай.

Lena, my dear, drink some more wine, do.

Леночка, пей вино, золотая, пей.

Everything will be all right.

Все будет благополучно.

He was right to go.

Он даже лучше сделал, что уехал.

He'll make his way to the Don and come back here with Denikin's army.'

Проберется на Дон и приедет сюда с деникинской армией.

'They're coming,' said Shervinsky in his twinkling voice, 'reinforcements are coming.

- Будут! - звякнул Шервинский, - будут.

I have some important news for you: today on the Kreshchatik I myself saw the Serbian billeting-officers and the day after tomorrow, in a couple of days' time at the latest, two Serbian regiments will arrive in the City.'

Позвольте сообщить важную новость: сегодня я сам видел на Крещатике сербских квартирьеров, и послезавтра, самое позднее, через два дня, в Город придут два сербских полка.

'Listen, are you sure?'

- Слушай, это верно?

Shervinsky went red in the face.

Шервинский стал бурым.

'Well, really.

-Гм, даже странно.

If I say I saw them myself, I consider that question somewhat out of place.'

Раз я говорю, что сам видел, вопрос этот мне кажется неуместным.

'That's all very well, but what good are two regiments?'

- Два полка-а... что два полка...

'Kindly allow me to finish what I was saying.

- Хорошо-с, тогда не угодно ли выслушать.

The prince himself was telling me today that troop-ships are already unloading in the port of Odessa: Greek troops and two divisions of Senegalese have arrived.

Сам князь мне говорил сегодня, что в одесском порту уже разгружаются транспорты: пришли греки и две дивизии сенегалов.

We only have to hold out on our own for a week - and then we can spit on the Germans.'

Стоит нам продержаться неделю, - и нам на немцев наплевать.

' Treacherous bastards.'

- Предатели!

'Well, if all that's true it won't be long before we catch Petlyura and hang him!

- Ну, если это верно, вот Петлюру тогда поймать да повесить!

String him up!'

Вот повесить!

' I'd like to shoot him with my own hands.'

- Своими руками застрелю.

' And strangle him too.

- Еще по глотку.

Your health, gentlemen.'

Ваше здоровье, господа офицеры!

Another drink. By now minds were getting fogged.

Раз - и окончательный туман! Туман, господа.

Having drunk three glasses Nikolka ran to his room for a handkerchief, and as he passed through the lobby (people act naturally when there's no one watching them) he collapsed against the hat-stand.

Николка, выпивший три бокала, бегал к себе за платком и в передней (когда никто не видит, можно быть самим собой) припал к вешалке.

There hung Shervinsky's curved sabre with its shiny gold hilt.

Кривая шашка Шервинского со сверкающей золотом рукоятью.

Present from a Persian prince.

Подарил персидский принц.

Damascus blade.

Клинок дамасский.

Except that no prince had given it to him and the blade was not from Damascus, butit was still a very fine and expensive one.

И принц не дарил, и клинок не дамасский, но верно - красивая и дорогая.

A grim Mauser in a strap-hung holster, beside it the blued-steel muzzle of Karas' Steyr automatic.

Мрачный маузер на ремнях в кобуре, Карасев "стейер" - вороненое дуло.

As Nikolka stumbled against the cold wood of the holster and fingered the murderous barrel of the Mauser he almost burst into tears with excitement.

Николка припал к холодному дереву кобуры, трогал пальцами хищный маузеров нос и чуть не заплакал от волнения.

He suddenly felt an urge to go out and fight, now, this minute, out on the snow-covered fields outside the City.

Захотелось драться сейчас же, сию минуту, там за Постом, на снежных полях.

He felt embarrassed and ashamed that here at home there was vodka to drink and warmth, while out there his fellow cadets were freezing in the dark, the snow and the blizzard.

Ведь стыдно! Неловко... Здесь водка и тепло, а там мрак, буран, вьюга, замерзают юнкера.

They must be crazy at headquarters - the detachments were not ready, the students not trained, no sign of the Senegalese yet and they were probably as black as a pair of boots . . .

Что же они думают там в штабах? Э, дружина еще не готова, студенты не обучены, а сингалезов все нет и нет, вероятно, они, как сапоги, черные...

Christ, that meant they'd freeze to death - after all, they were used to a hot climate, weren't they?

Но ведь они же здесь померзнут к свиньям? Они ведь привыкли к жаркому климату?

'As for your Hetman,' Alexei Turbin was shouting, 'I'd string him up the first of all!

- Я б вашего гетмана, - кричал старший Турбин, -повесил бы первым!

He's done nothing but insult us for the past six months.

Полгода он издевался над всеми нами.

Who was it who forbade us to form a loyalist Russian army in the Ukraine?

Кто запретил формирование русской армии?

The Hetman.

Гетман.

And now that things have gone from bad to worse, they've started to form a Russian army after all.

А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию?

The enemy's practically in sight and now - now! - we have to rake up troops, form detachments, headquarters, - and in conditions of total disorder!

В двух шагах враг, а они дружины, штабы?

Christ, what lunacy!'

Смотрите, ой, смотрите!

' You're spreading panic', Karas said coolly.

- Панику сеешь, - сказал хладнокровно Карась.

Turbin lost his temper.

Турбин обозлился.

'Me?

-Я?

Spreading panic?

Панику?

You are simply shutting your eyes to the facts.

Вы меня просто понять не хотите.

I'm no panic-monger. I just want to get something off my chest.

Вовсе не панику, а я хочу вылить все, что у меня накипело на душе.

Panic?

Панику?

Don't worry.

Не беспокойся.

I've already decided to go and enrol in that Mortar Regiment of yours tomorrow, and if your Malyshev won't have me as a doctor I shall enlist in the ranks.

Завтра, я уже решил, я иду в этот самый дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня врачом, я пойду простым рядовым.

I'm fed up with the whole damn business!

Мне это осточертело!

It's not panic . . .' A piece of cucumber stuck in his throat, he began to cough furiously and to choke, and Nikolka started thumping him on the back.

Не панику, - кусок огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся и задохся, и Николка стал колотить его по спине.

'Well done!' Karas chimed in, beating the table. 'In the ranks hell - we'll fix you to be the regimental doctor.'

- Правильно! - скрепил Карась, стукнув по столу. -К черту рядовым - устроим врачом.

'Tomorrow we'll all go along together,' mumbled the drunken Myshlaevsky, 'all of us together.

- Завтра полезем все вместе, - бормотал пьяный Мышлаевский, - все вместе.

The whole of our class from the Alexander I High School.

Вся Александровская императорская гимназия.

Hurrah!'

Ура!

'He's a swine,' Turbin went on with hatred in his voice, 'why, he can't even speak Ukrainian properly himself!

- Сволочь он, - с ненавистью продолжал Турбин, -ведь он же сам не говорит на этом языке!

Hell - the day before yesterday I asked that bastard Kuritsky a question. Since last November, it seems, he's forgotten how to speak Russian.

А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года.

Changed his name, too, to make it sound Ukrainian . .

Был Курицкий, а стал Курицький...

Well, so I asked him-what's the Ukrainian for "cat"?

Так вот спрашиваю: как по-украински "кот"?

"Kit" he said.

Он отвечает "кит".

All right, I said, so what's the Ukrainian for "kit"?

Спрашиваю: "А как кит?"

That finished him. He just frowned and said nothing.

А он остановился, вытаращил глаза и молчит.

Now he doesn't say good-morning any longer.'

И теперь не кланяется.

Nikolka roared with laughter . . .

Николка с треском захохотал и сказал: - Слова "кит" у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть...

'Mobilisation - huh', Turbin continued bitterly. 'A pity you couldn't have seen what was going on in the police stations yesterday.

- Мобилизация, - ядовито продолжал Турбин, -жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках.

All the black marketeers knew about the mobilisation three days before the decree was published.

Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа.

How d'you like that?

Здорово?

And every one of them had a hernia or a patch on his lung, and any one of them who couldn't fake lung trouble simply vanished as if he'd fallen through a hole in the ground.

И у каждого грыжа, у всех верхушка правого легкого, а у кого нет верхушки, просто пропал, словно сквозь землю провалился.

And that, my friends, is a very bad sign.

Ну, а это, братцы, признак грозный.

If the word's going round all the cafes even before mobilisation is officially announced and every shirker has a chance to dodge it, then things are really bad.

Если уж в кофейнях шепчутся перед мобилизацией, и ни один не идет - дело швах!

Ah, the fool - if only he had allowed us to form units manned by Russian officers back in April, we could have taken Moscow by now.

О, каналья, каналья! Да ведь если бы с апреля месяца он начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву.

Don't you see? Here in the City alone he could have had a volunteer army of fifty thousand men-and what an army!

Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию!

An elite, none but the very best, because all the officer-cadets, all the students and high school boys and all the officers - and there are thousands of them in the City - would have gladly joined up.

Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой.

Not only would we have chased Petlyura out of the Ukraine, but we would have reached Moscow by now and swatted Trotsky like a fly.

Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху.

Now would have been the time to attack Moscow - it seems they're reduced to eating cats.

Самый момент, ведь там, говорят, кошек жрут.

And Hetman Skoropodsky, the son of a bitch, could have saved Russia.'

Он бы, сукин сын, Россию спас.

Turbin's face was blotchy and the words flew out of his mouth in a thin spray of saliva.

Турбин покрылся пятнами, и слова у него вылетали изо рта с тонкими брызгами слюны.

His eyes burned.

Глаза горели.

'Hey, you shouldn't be a doctor - you should be the Minister of Defense, and that's a fact', said Karas.

-Ты... ты... тебе бы, знаешь, не врачом, а министром быть обороны, право, - заговорил Карась.

He was smiling ironically, but Turbin's speech had pleased him and excited him.

Он иронически улыбался, но речь Турбина ему нравилась и зажигала его.

'Alexei is indispensable at meetings, he's a real orator', said N'ikolka.

- Алексей на митинге незаменимый человек, оратор, - сказал Николка.

'Nikolka, I've told you twice already that you're not funny', his brother replied. 'Drink some wine instead of trying to be witty.'

- Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты никакой остряк, - ответил ему Турбин, - пей-ка лучше вино.

'But you must realise,' said Karas, 'that the Germans would never have allowed the formation of a loyalist army - they're too afraid of it.'

- Ты пойми, - заговорил Карась, - что немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее.

'Wrong!' exclaimed Alexei sharply. 'All that was needed was someone with a good head on his shoulders and we could have always come to terms with the Hetman.

- Неправда! - тоненько выкликнул Турбин. -Нужно только иметь голову на плечах и всегда можно было бы столковаться с гетманом.

Then we should have made it clear to the Germans that we were no threat to them.

Нужно было бы немцам объяснить, что мы им не опасны.

That war is over, and we have lost it.

Конечно, война нами проиграна!

Now we have something much worse on our hands, much worse than the war, worse than the Germans, worse than anything on earth - and that is Trotsky.

У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас - Троцкий.

We should have said to the Germans - you need wheat and sugar, don't you?

Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? - Берите, лопайте, кормите солдат.

Right - take all you want and feed your troops.

Подавитесь, но только помогите.

Occupy the Ukraine if you like, only help us. Let us form our army - it will be to your advantage, we'll help you to keep order in the Ukraine and prevent these God-forsaken peasants of ours from catching the Moscow disease.

Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Украине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью.

If there were a Russian-manned army in the City now we would be insulated from Moscow by a wall of steel.

И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы.

And as for Petlyura . . . k-khh ...' Turbin drew his finger expressively across his throat and was seized by a furious coughing fit.

А Петлюру... к-х... - Турбин яростно закашлялся.

' Stop!' Shervinsky stood up. 'Wait.

- Стой! - Шервинский встал. - Погоди.

I must speak in defense of the Hetman.

Я должен сказать в защиту гетмана.

I admit some mistakes were made, but the Hetman's plan was fundamentally correct.

Правда, ошибки были допущены, но план у гетмана был правильный.

He knows how to be diplomatic.

О, он дипломат.

First of all a Ukrainian state ... then the Hetman would have done exactly as you say - a Russian-manned army and no nonsense.

Край украинский... Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей.

And to prove that I'm right ...' - Shervinsky gestured solemnly toward the window - ' the Imperial tricolor flag is already flying over Vladimirskaya Street.'

Не угодно ли? - Шервинский торжественно указал куда-то рукой. - На Владимирской улице уже развеваются трехцветные флаги.

' Too late!'

- Опоздали с флагами!

'Well, yes, you may be right.

-Гм, да. Это верно.

It is rather late, but the Hetman is convinced that the mistake can be rectified.'

Несколько опоздали, но князь уверен, что ошибка поправима.

'I sincerely hope to God that it can', and Alexei Turbin crossed himself in the direction of the ikon of the Virgin in the corner of the room.

- Дай бог, искренне желаю, - и Турбин перекрестился на икону божией матери в углу.

'Now the plan was as follows,' Shervinsky announced solemnly. 'Once the war was over the Germans would have recovered, and turned to help us against the Bolsheviks.

- План же был таков, - звучно и торжественно выговорил Шервинский, - когда война кончилась бы, немцы оправились бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками.

Then when Moscow was captured, the Hetman would have laid the allegiance of the Ukraine at the feet of His Majesty the Emperor Nicholas II.'

Когда же Москва была бы занята, гетман торжественно положил бы Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича.

At this remark a deathly silence fell on the room.

После этого сообщения в столовой наступило гробовое молчание.

Nikolka turned white with agony.

Николка горестно побелел.

'But the Emperor is dead', he whispered.

- Император убит, - прошептал он.

'What d'you mean - Nicholas II?' asked Alexei Turbin in astunned voice, and Myshlaevsky, swaying, squinted drunkenly into Shervinsky's glass.

- Какого Николая Александровича? - спросил ошеломленный Турбин, а Мышлаевский, качнувшись, искоса глянул в стакан к соседу.

Obviously Shervinsky had had one too many to keep his courage up.

Ясно: крепился, крепился и вот напился, как зонтик.

Leaning her head on one hand, Elena stared in horror at him.

Елена, положившая голову на ладони, в ужасе посмотрела на улана.

But Shervinsky was not particularly drunk. He raised his hand and said in a powerful voice:

Но Шервинский не был особенно пьян, он поднял руку и сказал мощно:

'Not so fast. Listen.

- Не спешите, а слушайте.

But I beg you, gentlemen, to remain silent until I've finished what I have to say.

Н-но, прошу господ офицеров (Николка покраснел и побледнел) молчать пока о том, что я сообщу.

I suppose you all know what happened when the Hetman's suite was presented to Kaiser Wilhelm?'

Ну-с, вам известно, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана?

'We haven't the slightest idea', said Karas with interest.

- Никакого понятия не имеем, - с интересом сообщил Карась.

'Well, I know.'

- Ну-с, а мне известно.

' Huh!

-Тю!

He knows everything', sneered Myshlaevsky.

Ему все известно, - удивился Мышлаевский. - Ты ж не езди...

' Gentlemen!

-Господа!

Let him speak.'

Дайте же ему сказать.

'After the Kaiser had graciously spoken to the Hetman and his suite he said:

- После того, как император Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он сказал:

"I shall now leave you, gentlemen; discussion of the future will be conducted with ..."

"Теперь я с вами прощаюсь, господа, а о дальнейшем с вами будет говорить..."

The drapes parted and into the hall came Tsar Nicholas II.

Портьера раздвинулась, и в зал вошел наш государь.

"Go back to the Ukraine, gentlemen," he said, "and raise your regiments.

Он сказал: "Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части.

When the moment comes I shall place myself in person at the head of the army and lead it on to the heart of Russia-to Moscow." With these words he broke down and wept.'

Когда же настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу ее в сердце России - в Москву", -и прослезился.

Shervinsky beamed round at the whole company, tossed down a glass of wine in one gulp and grimaced.

Шервинский светло обвел глазами все общество, залпом глотнул стакан вина и зажмурился.

Ten eyes stared at him and silence reigned until he had sat down and eaten a slice of ham.

Десять глаз уставились на него, и молчание царствовало до тех пор, пока он не сел и не закусил ветчиной.

'See here . . . that's all a myth', said Alexei Turbin, frowning painfully. 'I've heard that story before.'

-Слушай... это легенда,- болезненно сморщившись, сказал Турбин. - Я уже слышал эту историю.

'They were all murdered,' said Myshlaevsky, 'the Tsar, the Tsarina and the heir.'

- Убиты все, - сказал Мышлаевский, - и государь, и государыня, и наследник.

Shervinsky glanced sideways towards the stove, took a deep breath and declared:

Шервинский покосился на печку, глубоко набрал воздуху и молвил:

' You're making a mistake if you believe that.

- Напрасно вы не верите.

The news of His Imperial Majesty's death . . .'

Известие о смерти его императорского величества...

'Is slightly exaggerated', said Myshlaevsky in a drunken attempt at wit.

- Несколько преувеличено,- спьяна сострил Мышлаевский.

Elena shivered indignantly and boomed out of the haze at him.

Елена возмущенно дрогнула и показалась из тумана.

'You should be ashamed at yourself, Viktor - you, an officer.'

- Витя, тебе стыдно. Ты офицер.

Myshlaevsky sank back into the mist.

Мышлаевский нырнул в туман.

'. . . was purposely invented by the Bolsheviks', Shervinsky went on.

- ...вымышлено самими же большевиками.

'The Emperor succeeded in escaping with the aid of his faithful tutor . . . er, sorry, of the Tsarevich's tutor, Monsieur Gilliard and several officers, who conveyed him to er, to Asia.

Государю удалось спастись при помощи его верного гувернера... то есть, виноват, гувернера наследника, мосье Жильяра и нескольких офицеров, которые вывезли его... э... в Азию.

From there they reached Singapore and thence by sea to Europe.

Оттуда они проехали в Сингапур и морем в Европу.

Now the Emperor is the guest of Kaiser Wilhelm.'

И вот государь ныне находится в гостях у императора Вильгельма.

'But wasn't the Kaiser thrown out too?' Karas enquired.

- Да ведь Вильгельма же тоже выкинули? - начал Карась.

'They are both in Denmark, with Her Majesty the Empress-Dowager Maria Fyodorovna, who is a Danish princess by birth.

- Они оба в гостях в Дании, с ними же и августейшая мать государя, Мария Федоровна.

If you don't believe me, I may tell you that I was personally told this news by the Hetman himself.'

Если ж вы мне не верите, то вот-с: сообщил мне это лично сам князь.

Nikolka groaned inwardly, his soul racked with doubt and confusion.

Николкина душа стонала, полная смятения.

He wanted to believe it.

Ему хотелось верить.

'Then if it's true,' he suddenly burst out, jumping to his feet and wiping the sweat from his brow, 'I propose a toast: to the health of His Imperial Majesty!' His glass flashed, the cut-crystal arrows on its side piercing the German white wine.

- Если это так, - вдруг восторженно заговорил он и вскочил, вытирая пот со лба, - я предлагаю тост: здоровье его императорского величества! - Он блеснул стаканом, и золотые граненые стрелы пронзили германское белое вино.

Spurs clinked against chair-legs.

Шпоры загремели о стулья.

Swaying, Myshlaevsky stood up and clutched the table.

Мышлаевский поднялся, качаясь и держась за стол.

Elena stood up.

Елена встала.

Her crescent braid of golden hair had unwound itself and her hair hung down beside her temples.

Золотой серп ее развился, и пряди обвисли на висках.

'I don't care - even if he is dead', she cried, hoarse with misery. 'What does it matter now?

- Пусть! Пусть! Пусть даже убит, - надломленно и хрипло крикнула она. - Все равно.

I'll drink to him.'

Я пью. Я пью.

'He can never, never be forgiven for his abdication at Dno Station.

- Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно.

Never.

Никогда.

But we have learned by bitter experience now, and we know that only the monarchy can save Russia.

Но все равно, мы теперь научены горьким опытом и знаем, что спасти Россию может только монархия.

Therefore if the Tsar is dead - long live the Tsar!' shouted Alexei and raised his glass.

Поэтому, если император мертв, да здравствует император! - Турбин крикнул и поднял стакан.

' Hurrah!

- Ур-ра!

Hur-rah!

Ур-ра!

Hur-ra-ah!' The threefold cry roared across the dining-room.

Ур-ра-а!! - трижды в грохоте пронеслось по столовой.

Downstairs Vasilisa leaped up in a cold sweat.

Василиса вскочил внизу в холодном поту.

Suddenly weakened, he gave a piercing shriek and woke up his wife Wanda.

Со сна он завопил истошным голосом и разбудил Ванду Михайловну.

'My God, oh my God . . ' Wanda mumbled, clutching his nightshirt.

-Боже мой... бо... бо... - бормотала Ванда, цепляясь за его сорочку.

'What the hell's going on?

- Что же это такое?

At three o'clock in the morning!' the weeping Vasilisa shrieked at the black ceiling. 'This time I really am going to lodge a complaint!'

Три часа ночи! - завопил, плача, Василиса, адресуясь к черному потолку. - Я жаловаться наконец буду!

Wanda groaned.

Ванда захныкала.

Suddenly they both went rigid.

И вдруг оба окаменели.

Quite clearly, seeping down through the ceiling, came a thick, greasy wave of sound, dominated by a powerful baritone resonant as a bell:

Сверху явственно, просачиваясь сквозь потолок, выплывала густая масляная волна и над ней главенствовал мощный, как колокол, звенящий баритон:

'. . . God Save His Majesty, Tsar of all Russia . . .'

...си-ильный, де-ержавный царр-ствуй на славу...

Vasilisa's heart stopped and even his feet broke out into a cold sweat.

Сердце у Василисы остановилось, и вспотели цыганским потом даже ноги.

Feeling as if his tongue had turned to felt, he burbled:

Суконно шевеля языком, он забормотал:

'No ... it can't be . . . they're insane .. .

- Нет... они, того, душевнобольные...

They'll get us into such trouble that we'll never come out of it alive.

Ведь они нас под такую беду могут подвести, что не расхлебаешь.

The old anthem is illegal now!

Ведь гимн же запрещен!

Christ, what are they doing?

Боже ты мой, что же они делают?

They can be heard out on the street, for God's sake!'

На улице-то, на улице слышно!!

Wanda had already slumped back like a stone and had fallen asleep again, but Vasilisa could not bring himself to lie down until the last chord had faded away upstairs amid a confused babble of shouts.

Но Ванда уже свалилась как камень и опять заснула. Василиса же лег лишь тогда, когда последний аккорд расплылся наверху в смутном грохоте и вскрикиваньях.

'Russia acknowledges only one Orthodox faith and one Tsar!' shouted Myshlaevsky, swaying.

- На Руси возможно только одно: вера православная, власть самодержавная! -покачиваясь, кричал Мышлаевский.

' Right!'

- Верно!

'Week ago ... at the theater . . . went to see Paul the First', Myshlaevsky mumbled thickly, 'and when the actor said those words I couldn't keep quiet and I shouted out

-Я... был на "Павле Первом"... неделю тому назад... - заплетаясь, бормотал Мышлаевский - и когда артист произнес эти слова, я не выдержал и крикнул:

"Right!" - and d'you know what? Everyone clapped.

"Верр-но!" - и что ж вы думаете, кругом зааплодировали.

All except some swine in the upper circle who yelled

И только какая-то сволочь в ярусе крикнула:

"Idiot!" '

"Идиот!"

'Damned Yids', growled Karas, now almost equally drunk.

- Жи-ды, - мрачно крикнул опьяневший Карась.

A thickening haze enveloped them all . . .

Туман. Туман. Туман.

Tonk-tank . . . tonk-tank . . . they had passed the point when there was any longer any sense in drinking more vodka, even wine; the only remaining stage was stupor or nausea.

Тонк-танк... тонк-танк... Уже водку пить немыслимо, уже вино пить немыслимо, идет в душу и обратно возвращается.

In the narrow little lavatory, where the lamp jerked and danced from the ceiling as though bewitched, everything went blurred and spun round and round.

В узком ущелье маленькой уборной, где лампа прыгала и плясала на потолке, как заколдованная, все мутилось и ходило ходуном.

Pale and miserable, Myshlaevsky retched violently.

Бледного, замученного Мышлаевского тяжко рвало.

Alexei Turbin, drunk himself, looking terrible with a twitching nerve on his cheek, his hair plastered damply over his forehead, supported Myshlaevsky.

Турбин, сам пьяный, страшный, с дергающейся щекой, со слипшимися на лбу волосами, поддерживал Мышлаевского.

' Ah-aakh

- А-а...

Finally Myshlaevsky leaned back from the bowl with a groan, tried painfully to focus his eyes and clung to Alexei's arms like a limp sack.

Тот, наконец, со стоном откинулся от раковины, мучительно завел угасающие глаза и обвис на руках у Турбина, как вытряхнутый мешок.

'Ni-kolka!' Someone's voice boomed out through the fog and black spots, and it took Alexei several seconds to realise that the voice was his own. 'Nikolka!' he repeated.

- Ни-колка, - прозвучал в дыму и черных полосах чей-то голос, и только через несколько секунд Турбин понял, что этот голос его собственный. -Ни-колка! - повторил он.

A white lavatory wall swung open and turned green.

Белая стенка уборной качнулась и превратилась в зеленую.

' God, how sickening, how disgusting.

"Боже-е, боже-е, как тошно и противно.

I swear I'll never mix vodka and wine again.

Не буду, клянусь, никогда мешать водку с вином".

Nikol . . .'

Никол...

'Ah-ah', Myshlaevsky groaned hoarsely and sat down on the floor.

- А-а, - хрипел Мышлаевский, оседая к полу.

A black crack widened and through it appeared Nikolka's head and chevron.

Черная щель расширилась, и в ней появилась Николкина голова и шеврон.

'Nikol. . . help me to get him up.

- Никол... помоги, бери его.

There, pick him up like this, under his arm.'

Бери так, под руку.

'Poor fellow', muttered Nikolka shaking his head sympathetically and straining himself to pick up his friend.

-Ц... ц... ц... Эх, эх, - жалостливо качая головой, бормотал Николка и напрягался.

The half-lifeless body slithered around, twitching legs slid in every direction and the lolling head hung like a puppet's on a string.

Полумертвое тело моталось, ноги, шаркая, разъезжались в разные стороны, как на нитке, висела убитая голова.

Tonk-tank went the clock, as it fell off the wall and jumped back into place again.

Тонк-танк. Часы ползли со стены и опять на нее садились.

Bunches of flowers danced a jig in the vase.

Букетиками плясали цветики на чашках.

Elena's face was flushed with red patches and a lock of hair dangled over her right eyebrow.

Лицо Елены горело пятнами, и прядь волос танцевала над правой бровью.

'That's right.

- Так.

Now put him to bed.'

Клади его.

' At least wrap him in a bathrobe.

- Хоть халат-то запахни ему.

He's indecent like that with me around.

Ведь неудобно, я тут.

You damned fools - you can't hold your drink.

Проклятые черти. Пить не умеете.

Viktor!

Витька!

Viktor!

Витька!

What's the matter with you?

Что с тобой?

Vik . . .'

Вить...

' Shut up, Elena.

- Брось.

You're no help.

Не поможет, Николушка, слушай.

Listen, Nikolka, in my study . . . there's a medicine bottle ... it says "Liquor ammonii", you can tell because the corner of the label's torn off . . . anyway, you can't mistake the smell of sal ammoniac.'

В кабинете у меня... на полке склянка, написано Liquor ammonii, а угол оборван к чертям, видишь ли... нашатырным спиртом пахнет.

' Yes, right away . . .'

- Сейчас... сейчас...

'You, a doctor - you ought to be ashamed of yourself, Alexei. ..'

Эх-эх. - И ты, доктор, хорош...

' All right, I know . . .'

- Ну, ладно, ладно.

'What?

-Что?

Has his pulse stopped?'

Пульса нету?

'No, he's just passed out.'

- Нет, вздор, отойдет.

'Basin!'

- Таз! Таз! - Таз извольте.

'Ah-aah

- А-а-а...

' Christ!'

- Эх вы!

Violent reek of ammonia.

Резко бьет нашатырный отчаянный спирт.

Karas and Elena held Myshlaevsky's mouth open.

Карась и Елена раскрывали рот Мышлаевскому.

Nikolka supported him while Alexei twice poured white cloudy liquid into his mouth.

Николка поддерживал его, и два раза Турбин лил ему в рот помутившуюся белую воду.

' Aah . . . ugh . . . urkhh . . .'

-А... хрр... у-ух... Тьф... фэ...

' The snow . . .'

- Снегу, снегу...

' God almighty.

- Господи боже мой.

Can't be helped, though. Only way to do it . . .'

Ведь это нужно ж так...

On his forehead lay a wet cloth dripping water, below it the swivelling, bloodshot whites of his eyes under half-closed lids, bluish shadows around the sharpened nose.

Мокрая тряпка лежала на лбу, с нее стекали на простыни капли, под тряпкой виднелись закатившиеся под набрякшие веки воспаленные белки глаз, и синеватые тени лежали у обострившегося носа.

For an anxious quarter of an hour, bumping each other with their elbows, they strove with the vanquished officer until he opened his eyes and croaked:

С четверть часа, толкая друг друга локтями, суетясь, возились с побежденным офицером, пока он не открыл глаза и не прохрипел:

' Aah ... let me go . . .'

- Ах... пусти...

'Right. That's better. He can stay and sleep here.'

- Тэк-с, ну ладно, пусть здесь и спит.

Lights went on in all the rooms and beds were quickly made up.

Во всех комнатах загорелись огни, ходили, приготовляя постели.

'Leonid, you'd better sleep in here, next to Nikolka's room.'

- Леонид Юрьевич, вы тут ляжете, у Николки.

' Very well.'

- Слушаюсь.

Copper-red in the face but cheerful, Shervinsky clicked his spurs and, bowing, showed the parting in his hair.

Шервинский, медно-красный, но бодрящийся, щелкнул шпорами и, поклонившись, показал пробор.

Elena's white hands fluttered over the pillows as she arranged them on the divan.

Белые руки Елены замелькали над подушками на диване.

'Please don't bother ... I can make up the bed myself.' 'Nonsense.

- Не затрудняйтесь... я сам. - Отойдите вы.

Stop tugging at that pillow - I don't need your help.'

Чего подушку за ухо тянете? Ваша помощь не нужна.

'Please let me kiss your hand ...'

- Позвольте ручку поцеловать...

' What for?'

- По какому поводу?

' Gratitude for all your trouble.'

- В благодарность за хлопоты.

'I can manage without hand-kissing for the moment . .

- Обойдется пока...

Nikolka, you're sleeping in your own bed.

Николка, ты у себя на кровати.

Well, how is he?'

Ну, как он?

'He's all right, sleeping it off.'

- Ничего, отошел, проспится.

Two camp beds were made up in the room leading to Nikolka's, behind two back-to-back bookcases.

Белым застелили два ложа и в комнате, предшествующей Николкиной. За двумя тесно сдвинутыми шкафами, полными книг.

In Professor Turbin's family the room was known as the library. #

Так и называлась комната в семье профессора -книжная.

As the lights went out in the library, in Nikolka's room and in the dining-room, a dark red streak of light crawled out of Elena's bedroom and into the dining-room through a narrow crack in the door.

И погасли огни, погасли в книжной, в Николкиной, в столовой. Сквозь узенькую щель, между полотнищами портьеры в столовую вылезла темно-красная полоска из спальни Елены.

The light pained her, so she had draped her bedside lamp with a dark red theater-cloak.

Свет ее томил, поэтому на лампочку, стоящую на тумбе у кровати, надела она темно-красный театральный капор.

Once Elena used to drive to an evening at the theater in that cloak, once when her arms, her furs and her lips had smelled of perfume, her face had been delicately powdered - and when under the hood of her cloak Elena had looked like Liza in The Queen of Spades.

Когда-то в этом капоре Елена ездила в театр вечером, когда от рук и меха и губ пахло духами, а лицо было тонко и нежно напудрено и из коробки капора глядела Елена, как Лиза глядит из "Пиковой Дамы".

But in the past year the cloak had turned threadbare with uncanny rapidity, the folds grown creased and stained and the ribbons shabby.

Но капор обветшал, быстро и странно, в один последний год, и сборки осеклись и потускнели, и потерлись ленты.

Still looking like Liza in The Queen of Spades, auburn-haired Elena now sat on the turned-down edge of her bed in a neglige, her hands folded in her lap.

Как Лиза "Пиковой Дамы", рыжеватая Елена, свесив руки на колени, сидела на приготовленной кровати в капоте.

Her bare feet were buried deep in the fur of a well-worn old bearskin rug.

Ноги ее были босы, погружены в старенькую, вытертую медвежью шкуру.

Her brief intoxication had gone completely, and now deep sadness enveloped her like a black cloak.

Недолговечный хмель ушел совсем, и черная, громадная печаль одевала Еленину голову, как капор.

From the next room, muffled by the bookshelf that had been placed across the closed door, came the faint whistle of Nikolka's breathing and Shervinsky's bold, confident snore.

Из соседней комнаты, глухо, сквозь дверь, задвинутую шкафом, доносился тонкий свист Николки и жизненный, бодрый храп Шервинского.

Dead silence from Mysh-Iaevsky and Karas in the library.

Из книжной молчание мертвенного Мышлаевского и Карася.

Alone, with the light shining on her nightgown and on the two black, blank windows, Elena talked to herself without constraint, sometimes half-aloud, sometimes whispering with lips that scarcely moved.

Елена была одна и поэтому не сдерживала себя и беседовала то вполголоса, то молча, едва шевеля губами, с капором, налитым светом, и с черными двумя пятнами окон.

' He's gone . . .'

- Уехал...

Muttering, she screwed up her dry eyes reflectively.

Она пробормотала, сощурила сухие глаза и задумалась.

She could not understand her own thoughts.

Мысли ее были непонятны ей самой.

He had gone, and at a time like this.

Уехал, и в такую минуту.

But then he was an extremely level-headed man and he had done the right thing by leaving ...

Но позвольте, он очень резонный человек и очень хорошо сделал, что уехал...

It was surely for the best.

Ведь это же к лучшему...

'But at a time like this . . .' Elena whispered, and sighed deeply.

-Но в такую минуту...- бормотала Елена и глубоко вздохнула.

'What sort of man is he?' In her way she had loved him and even grown attached to him.

- Что за такой человек? - Как будто бы она его полюбила и даже привязалась к нему.

Now in the solitude of this room, beside these black windows, so funereal, she suddenly felt an overwhelming sense of depression.

И вот сейчас чрезвычайная тоска в одиночестве комнаты, у этих окон, которые сегодня кажутся гробовыми.

Yet neither at this moment, nor for the whole eighteen months that she had lived with this man had there been in her heart of hearts that essential feeling without which no marriage can survive - not even such a brilliant match as theirs, between the beautiful, red-haired, golden Elena and a career officer of the general staff, a marriage with theater-cloaks, with perfume and spurs, unencumbered by children.

Но ни сейчас, ни все время - полтора года, - что прожила с этим человеком, и не было в душе самого главного, без чего не может существовать ни в коем случае даже такой блестящий брак между красивой, рыжей, золотой Еленой и генерального штаба карьеристом, брак с капорами, с духами, со шпорами, и облегченный, без детей.

Married to a sensible, careful Baltic German of the general staff.

Брак с генерально-штабным, осторожным прибалтийским человеком.

And yet -what was he really like?

И что это за человек?

What was that vital ingredient, whose lack had created the emptiness in the depth of Elena's soul?

Чего же это такого нет главного, без чего пуста моя душа?

'I know, I know what it is', said Elena to herself aloud. 'There's no respect.

- Знаю я, знаю, - сама сказала себе Елена, -уважения нет.

Do you realise, Sergei? I have never felt any respect for you', she announced meaningfully to her cloak, raising an admonitory finger.

Знаешь, Сережа, нет у меня к тебе уважения, -значительно сказала она красному капору и подняла палец.

She was immediately appalled at her loneliness, and longed for him to be there at that moment.

И сама ужаснувшись тому, что сказала, ужаснулась своему одиночеству, захотела, чтобы он тут был сию минуту. Без уважения, без этого главного, но чтобы был в эту трудную минуту здесь.

He had gone.

Уехал.

And her brothers had kissed him goodbye.

И братья поцеловались.

Did they really have to do that?

Неужели же так нужно?

But for God's sake, what am I saying?

Хотя позволь-ка, что ж я говорю?

What else should they have done?

А что бы они сделали?

Held back?

Удерживать его?

Of course not.

Да ни за что.

Well, maybe it was better that he shouldn't be here at such a difficult time and he was better gone, but they couldn't have refused to wish him Godspeed.

Да пусть лучше в такую трудную минуту его и нет, и не надо, но только не удерживать.

Of course not.

Да ни за что.

Let him go.

Пусть едет.

The fact was that although they had gone through the motions of embracing him, in the depth of their hearts they hated him.

Поцеловаться-то они поцеловались, но ведь в глубине души они его ненавидят.

God, yes-they did.

Ей-богу.

All this time you've been lying to yourself and yet when you stop to think for a moment, it's obvious -they hate him.

Так вот все лжешь себе, лжешь, а как задумаешься, - все ясно - ненавидят.

Nikolka still has some remnants of kindness and generosity toward him, but Alexei . . .

Николка, тот еще добрее, а вот старший...

And yet that's not quite true either.

Хотя нет.

Alexei is kind at heart too, yet he somehow hates him more.

Алеша тоже добрый, но как-то он больше ненавидит.

Oh my God, what am I saying?

Господи, что же это я думаю?

Sergei, what am I saying about you?

Сережа, что это я о тебе думаю?

Suddenly we're cut off . . .

А вдруг отрежут...

He's gone and here am I . . .

Он там останется, я здесь...

'My husband,' she said with a sigh, and began to unbutton her neglige, 'my husband . . .'

- Мой муж, - сказала она, вздохнувши, и начала расстегивать капотик. - Мой муж...

Red and glowing, her cloak listened intently, then asked:

Капор с интересом слушал, и щеки его осветились жирным красным светом. Спрашивал:

'But what sort of a man is your husband?' #

- А что за человек твой муж?

'He's a swine, and nothing more!' said Alexei Turbin to himself, alone in his room across the lobby from Elena.

- Мерзавец он. Больше ничего! - сам себе сказал Турбин, в одиночестве через комнату и переднюю от Елены.

He had divined what she was thinking and it infuriated him. 'He's a swine - and I'm a weakling.

Мысли Елены передались ему и жгли его уже много минут. - Мерзавец, а я, действительно, тряпка.

Kicking him out might have been going too far, but I should at least have turned my back on him.

Если уж не выгнал его, то по крайней мере, нужно было молча уйти.

To hell with him.

Поезжай к чертям.

And it's not because he left Elena at a time like this that he's a swine, that has really very little to do with it - no, it's because of something quite different.

Не потому даже мерзавец, что бросил Елену в такую минуту, это, в конце концов, мелочь, вздор, а совсем по-другому.

But what, exactly?

Но вот почему?

It's only too clear, of course.

А черт, да понятен он мне совершенно.

He's a wax dummy without the slightest conception of decency!

О, чертова кукла, лишенная малейшего понятия о чести!

Whatever he says, he talks like a senseless fathead -and he's a graduate of the military academy, who are supposed to be the elite of Russia . . .'

Все, что ни говорит, говорит, как бесструнная балалайка, и это офицер русской военной академии. Это лучшее, что должно было быть в России...

Silence in the apartment.

Квартира молчала.

The streak of light from Elena's room was extinguished.

Полоска, выпадавшая из спальни Елены, потухла.

She fell asleep and her thoughts faded away, but for a long time Alexei Turbin sat unhappily at the little writing desk in his little room.

Она заснула, и мысли ее потухли, но Турбин еще долго мучился у себя в маленькой комнате, у маленького письменного стола.

The vodka and the hock had violently disagreed with him.

Водка и германское вино удружили ему плохо.

He sat looking with red-rimmed eyes at a page of the first book he happened to pick up and tried to read, his mind always flicking senselessly back to the same line:

Он сидел и воспаленными глазами глядел в страницу первой попавшейся ему книги и вычитывал, бессмысленно возвращаясь к одному и тому же:

'Honor is to a Russian but a useless burden . . .'

Русскому человеку честь - одно только лишнее бремя...

It was almost morning when he undressed and fell asleep. He dreamed of a nasty little man in baggy check pants who said with a sneer:

Только под утро он разделся и уснул, и вот во сне явился к нему маленького роста кошмар в брюках в крупную клетку и глумливо сказал:

' Better not sit on a hedgehog if you're naked!

- Голым профилем на ежа не сядешь?..

Holy Russia is a wooden country, poor and . . . dangerous, and to a Russian honor is nothing but a useless burden.'

Святая Русь - страна деревянная, нищая и... опасная, а русскому человеку честь - только лишнее бремя.

'Get out!' shouted Turbin in his dream. 'You filthy little rat-I'll get you!' In his dream Alexei sleepily fumbled in his desk drawer for an automatic, found it, tried to shoot the horrible little man, chased after him and the dream dissolved.

- Ах ты! - вскричал во сне Турбин, - г-гадина, да я тебя. - Турбин во сне полез в ящик стола доставать браунинг, сонный, достал, хотел выстрелить в кошмар, погнался за ним, и кошмар пропал.

For a couple of hours he fell into a deep, black, dreamless sleep and when a pale delicate light began to dawn outside the windows of his room that opened on to the verandah, Alexei began to dream about the City.

Часа два тек мутный, черный, без сновидений сон, а когда уже начало светать бледно и нежно за окнами комнаты, выходящей на застекленную веранду, Турбину стал сниться Город.

Four

4

Beautiful in the frost and mist-covered hills above the Dnieper, the life of the City hummed and steamed like a many-layered honeycomb.

Как многоярусные соты, дымился и шумел и жил Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром.

All day long smoke spiralled in ribbons up to the sky from innumerable chimney-pots.

Целыми днями винтами шел из бесчисленных труб дым к небу.

A haze floated over the streets, the packed snow creaked underfoot, houses towered to five, six and even seven storeys.

Улицы курились дымкой, и скрипел сбитый гигантский снег. И в пять, и в шесть, и в семь этажей громоздились дома.

By day their windows were black, while at night they shone in rows against the deep, dark blue sky.

Днем их окна были черны, а ночью горели рядами в темно-синей выси.

As far as the eye could see, like strings of precious stones, hung the rows of electric globes suspended high from the elegant curlicues of tall lamp-posts.

Цепочками, сколько хватало глаз, как драгоценные камни, сияли электрические шары, высоко подвешенные на закорючках серых длинных столбов.

By day the streetcars rolled by with a steady, comfortable rumble, with their yellow straw-stuffed seats of handsome foreign design.

Днем с приятным ровным гудением бегали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сиденьями, по образцу заграничных.

Shouting as they went cabmen drove from hill to hill and fur collars of sable and silver fox gave beauty and mystery to women's faces.

Со ската на скат, покрикивая, ехали извозчики, и темные воротники - мех серебристый и черный -делали женские лица загадочными и красивыми.

The gardens lay silent and peaceful, weighed down with white virgin snow.

Сады стояли безмолвные и спокойные, отягченные белым, нетронутым снегом.

And there were more gardens in the City than any other city in the world.

И было садов в Городе так много, как ни в одном городе мира.

They sprawled everywhere, with their avenues of chestnuts, their terraces of maples and limes.

Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами, кленами и липами.

The beautiful hills rising above the Dnieper were made even lovelier by gardens that rose terrace-wise, spreading, at times flaming into colour like a million sunspots, at others basking in the perpetual gentle twilight of the Imperial Gardens, the terrifying drop over the escarpment quite unprotected by the ancient, rotting black beams of the parapet.

Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром, и, уступами поднимаясь, расширяясь, порою пестря миллионами солнечных пятен, порою в нежных сумерках царствовал вечный Царский сад. Старые сгнившие черные балки парапета не преграждали пути прямо к обрывам на страшной высоте.

The sheer hillsides, lashed by snowstorms, fell away to the distant terraces below which in turn spread further and wider, merging into the tree-lined embankments that curved along the bank of the great river. Away and away wound the dark river like a ribbon of forged steel, into the haze, further than the eye could see even from the City's highest eminence, on to the Dnieper Rapids, to the Zaporozhian Sech, to the Chersonese, to the far distant sea.

Отвесные стены, заметенные вьюгою, падали на нижние далекие террасы, а те расходились все дальше и шире, переходили в береговые рощи, над шоссе, вьющимся по берегу великой реки, и темная, скованная лента уходила туда, в дымку, куда даже с городских высот не хватает человеческих глаз, где седые пороги, Запорожская Сечь, и Херсонес, и дальнее море.

In winter, more than in any other city in the world, quiet fell over the streets and alleyways of the two halves of the City - the Upper City on the hilltops and the Lower City spread along the curve of the frozen Dnieper - and the City's mechanical roar retreated inside the stone buildings, grew muffled and sank to a low hum.

Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра, и весь машинный гул уходил внутрь каменных зданий, смягчался и ворчал довольно глухо.

All the City's energy, stored up during a summer of sunshine and thunderstorms, was expended in light.

Вся энергия Города, накопленная за солнечное и грозовое лето, выливалась в свете.

From four o'clock in the afternoon light would start to burn in the windows of the houses, in the round electric globes, in the gas street-lamps, in the illuminated house-numbers and in the vast windows of electric power-stations, turning people's thoughts towards the terrifying prospect of man's electric-powered future, those great windows through which could be glimpsed the machines whose desperate, ceaselessly revolving wheels shook the earth to its very core.

Свет с четырех часов дня начинал загораться в окнах домов, в круглых электрических шарах, в газовых фонарях, в фонарях домовых, с огненными номерами, и в стеклянных сплошных окнах электрических станций, наводящих на мысль о страшном и суетном электрическом будущем человечества, в их сплошных окнах, где были видны неустанно мотающие свои отчаянные колеса машины, до корня расшатывающие самое основание земли.

All night long the City shone, glittered and danced with light until morning, when the lights went out and the City cloaked itself once more in smoke and mist.

Играл светом и переливался, светился и танцевал и мерцал Г ород по ночам до самого утра, а утром угасал, одевался дымом и туманом.

But the brightest light of all was the white cross held by the gigantic statue of St Vladimir atop Vladimir Hill. It could be seen from far, far away and often in summer, in thick black mist, amid the osier-beds and tortuous meanders of the age-old river, the boatmen would see it and by its light would steer their way to the City and its wharves.

Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях и изгибах старика-реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Г ород, к его пристаням.

In winter the cross would glow through the dense black clouds, a frozen unmoving landmark towering above the gently sloping expanse of the eastern bank, whence two vast bridges were flung across the river.

Зимой крест сиял в черной гуще небес и холодно и спокойно царил над темными пологими далями московского берега, от которого были перекинуты два громадных моста.

One, the ponderous Chain Bridge that led to the right-bank suburbs, the other high, slim and urgent as an arrow that carried the trains from where, far away, crouched another city, threatening and mysterious: Moscow. #

Один цепной, тяжкий, Николаевский, ведущий в слободку на том берегу, другой - высоченный, стреловидный, по которому прибегали поезда оттуда, где очень, очень далеко сидела, раскинув свою пеструю шапку, таинственная Москва.

In that winter of 1918 the City lived a strange unnatural life which is unlikely ever to be repeated in the twentieth century.

И вот, в зиму 1918 года, Город жил странною, неестественной жизнью, которая, очень возможно, уже не повторится в двадцатом столетии.

Behind the stone walls every apartment was overfilled.

За каменными стенами все квартиры были переполнены.

Their normal inhabitants constantly squeezed themselves into less and less space, willy-nilly making way for new refugees crowding into the City, all of whom arrived across the arrow-like bridge from the direction of that enigmatic other city.

Свои давнишние исконные жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею-неволею впуская новых пришельцев, устремлявшихся на Город. И те как раз и приезжали по этому стреловидному мосту оттуда, где загадочные сизые дымки.

Among the refugees came gray-haired bankers and their wives, skilful businessmen who had left behind their faithful deputies in Moscow with instructions to them not to lose contact with the new world which was coming into existence in the Muscovite kingdom; landlords who had secretly left their property in the hands of trusted managers; industrialists, merchants, lawyers, politicians.

Бежали седоватые банкиры со своими женами, бежали талантливые дельцы, оставившие доверенных помощников в Москве, которым было поручено не терять связи с тем новым миром, который нарождался в Московском царстве, домовладельцы, покинувшие дома верным тайным приказчикам, промышленники, купцы, адвокаты, общественные деятели.

There came journalists from Moscow and Petersburg, corrupt, grasping and cowardly.

Бежали журналисты, московские и петербургские, продажные, алчные, трусливые.

Prostitutes.

Кокотки.

Respectable ladies from aristocratic families and their delicate daughters, pale depraved women from Petersburg with carmine-painted lips; secretaries of civil service departmental chiefs; inert young homosexuals.

Честные дамы из аристократических фамилий. Их нежные дочери, петербургские бледные развратницы с накрашенными карминовыми губами. Бежали секретари директоров департаментов, юные пассивные педерасты.

Princes and junk-dealers, poets and pawnbrokers, gendarmes and actresses from the Imperial theatres.

Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров.

Squeezing its way through the crack, this mass of people converged on the City.

Вся эта масса, просачиваясь в щель, держала свой путь на Город.

All spring, beginning with the election of the Hetman, refugees had poured into the City.

Всю весну, начиная с избрания гетмана, он наполнялся и наполнялся пришельцами.

In apartments people slept on divans and chairs.

В квартирах спали на диванах и стульях.

They dined in vast numbers at rich men's tables.

Обедали огромными обществами за столами в богатых квартирах.

Countless little restaurants were opened which stayed open for business until far into the night, cafes which sold both coffee and women, new and intimate little theatres where the most famous actors bent themselves into contortions to raise a laugh among the refugees from two capitals.

Открылись бесчисленные съестные лавки-паштетные, торговавшие до глубокой ночи, кафе, где подавали кофе и где можно было купить женщину, новые театры миниатюр, на подмостках которых кривлялись и смешили народ все наиболее известные актеры, слетевшиеся из двух столиц, открылся знаменитый театр

That famous theatre, the Lilac Negro, was opened and a gorgeous night club for poets, actors and artists called Dust and Ashes kept its cymbals ringing on Nikolaevsky Street until broad daylight.

"Лиловый негр" и величественный, до белого утра гремящий тарелками, клуб "Прах" (поэты -режиссеры - артисты - художники) на Николаевской улице.

New magazines sprang up overnight and the best pens in Russia began writing articles in them abusing the Bolsheviks.

Тотчас же вышли новые газеты, и лучшие перья в России начали писать в них фельетоны и в этих фельетонах поносить большевиков.

All day long cab-drivers drove their passengers from restaurant to restaurant, at night the band would strike up in the cabaret and through the tobacco smoke glowed the unearthly beauty of exhausted, white-faced, drugged prostitutes.

Извозчики целыми днями таскали седоков из ресторана в ресторан, и по ночам в кабаре играла струнная музыка, и в табачном дыму светились неземной красотой лица белых, истощенных, закокаиненных проституток.

The City swelled, expanded, overflowed like leavened dough rising out of its baking-tin.

Г ород разбухал, ширился, лез, как опара из горшка.

The gambling clubs rattled on until dawn, where some gamblers were from Petersburg and others from the City itself, others still were stiff, proud German majors and lieutenants whom the Russians feared and respected, card-sharpers from Moscow clubs and Russo-Ukrainian landlords whose lives and property hung by a thread.

До самого рассвета шелестели игорные клубы, и в них играли личности петербургские и личности городские, играли важные и гордые немецкие лейтенанты и майоры, которых русские боялись и уважали. Играли арапы из клубов Москвы и украинско-русские, уже висящие на волоске помещики.

At Maxim's cafe a plump, fascinating Roumanian made his violin whistle like a nightingale; his gorgeous eyes sad and languorous with bluish whites, and his hair like velvet.

В кафе "Максим" соловьем свистал на скрипке обаятельный сдобный румын, и глаза у него были чудесные, печальные, томные, с синеватым белком, а волосы - бархатные.

The lights, shaded with gypsy shawls, cast two sorts of light - white electric light downwards, orange light upwards and sideways.

Лампы, увитые цыганскими шалями, бросали два света - вниз белый электрический, а вбок и вверх -оранжевый.

The ceiling was draped starlike with swathes of dusty blue silk, huge diamonds glittered and rich auburn Siberian furs shone from dim, intimate corners.

Звездою голубого пыльного шелку разливался потолок, в голубых ложах сверкали крупные бриллианты и лоснились рыжеватые сибирские меха.

And it smelled of roasted coffee, sweat, vodka and French perfume.

И пахло жженым кофе, потом, спиртом и французскими духами.

All through the summer of 1918 the cab-drivers did a roaring trade and the shop windows were crammed with flowers, great slabs of rich filleted sturgeon hung like golden planks and the two-headed eagle glowed on the labels of sealed bottles of Abrau, that delicious Russian champagne.

Все лето восемнадцатого года по Николаевской шаркали дутые лихачи, в наваченных кафтанах, и в ряд до света конусами горели машины. В окнах магазинов мохнатились цветочные леса, бревнами золотистого жиру висели балыки, орлами и печатями томно сверкали бутылки прекрасного шампанского вина "Абрау".

All that summer the pressure of newcomers mounted - men with gristly-white faces and grayish, clipped toothbrush moustaches, operatic tenors with gleaming polished boots and insolent eyes, ex-members of the State Duma in pince-nez, whores with resounding names. Billiard players took girls to shops to buy them lipstick, nail-polish, and ladies' panties in gauzy chiffon, cut out in the most curious places.

И все лето, и все лето напирали и напирали новые. Появились хрящевато-белые с серенькой бритой щетинкой на лицах, с сияющими лаком штиблетами и наглыми глазами тенора-солисты, члены Государственной думы в пенсне, б... со звонкими фамилиями, биллиардные игроки... водили девок в магазины покупать краску для губ и дамские штаны из батиста с чудовищным разрезом. Покупали девкам лак.

They sent off letters through the only escape-hole across turbulent, insecure Poland (not one of them, incidentally, had the slightest idea what was going on there or even what sort of place this new country -Poland - was) to Germany, that great nation of honest Teutons - begging for visas, transferring money, sensing that before long they would have to flee Russian territory altogether to where they would be finally and utterly safe from the terrible civil war and the thunder of Bolshevik regiments.

Гнали письма в единственную отдушину, через смутную Польшу (ни один черт не знал, кстати говоря, что в ней творится и что это за такая новая страна - Польша), в Германию, великую страну честных тевтонов, запрашивая визы, переводя деньги, чуя, что, может быть, придется ехать дальше и дальше, туда, куда ни в коем случае не достигнет страшный бой и грохот большевистских боевых полков.

They dreamed of France, of Paris, in anguish at the thought that it was extremely difficult, if not nearly impossible to get there.

Мечтали о Франции, о Париже, тосковали при мысли, что попасть туда очень трудно, почти невозможно.

And there were other thoughts, vague and more frightening, which would suddenly come to mind in sleepless nights on divans in other people's apartments.

Еще больше тосковали во время тех страшных и не совсем ясных мыслей, что вдруг приходили в бессонные ночи на чужих диванах.

'And what if. . . what if that steel cordon were to snap

- А вдруг? а вдруг? а вдруг? лопнет этот железный кордон...

And the gray hordes poured in.

И хлынут серые.

The horror . . .'

Ох, страшно...

These thoughts would come at those times when from far, far away came the dull thump of gunfire: for some reason firing went on outside the City throughout the whole of that glittering, hot summer, when those gray, metallic Germans kept the peace all around, whilst in the City itself they could hear the perpetual muffled crack of rifle-fire on the outskirts.

Приходили такие мысли в тех случаях, когда далеко, далеко слышались мягкие удары пушек -под Г ородом стреляли почему-то все лето, блистательное и жаркое, когда всюду и везде охраняли покой металлические немцы, а в самом Г ороде постоянно слышались глухонькие выстрелы на окраинах: па-па-пах.

Who was shooting at whom, nobody knew.

Кто в кого стрелял - никому не известно.

It happened at night.

Это по ночам.

And by day people were reassured by the occasional sight of a regiment of German hussars trotting down the main street, the Kreshchatik, or down Vladimir Street.

А днем успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице, или по Владимирской проходил полк германских гусар.

And what regiments they were!

Ах, и полк же был!

Fur busbies crowning proud faces, scaly brass chinstraps clasping stone-hard jaws, the tips of red 'Kaiser Wilhelm' moustaches pointing upward like twin arrows.

Мохнатые шапки сидели над гордыми лицами, и чешуйчатые ремни сковывали каменные подбородки, рыжие усы торчали стрелами вверх.

Squadrons of horses advancing in tight ranks of four, powerful seventeen-hand chestnuts, all six hundred troopers encased in blue-gray tunics like the cast-iron uniforms on the statues of their ponderous Germanic heroes that adorned the city of Berlin.

Лошади в эскадронах шли одна к одной, рослые, рыжие четырехвершковые лошади, и серо-голубые френчи сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузных германских вождей на памятниках городка Берлина.

People who saw them were cheered and reassured, and jeered at the distant Bolsheviks, who were furiously grinding their teeth on the other side of the barbed wire along the border.

Увидав их, радовались и успокаивались и говорили далеким большевикам, злорадно скаля зубы из-за колючей пограничной проволоки: - А ну, суньтесь!

They hated the Bolsheviks, but not with the kind of aggressive hatred which spurs on the hater to fight and kill, but with a cowardly hatred which whispers around dark corners.

Большевиков ненавидели. Но не ненавистью в упор, когда ненавидящий хочет идти драться и убивать, а ненавистью трусливой, шипящей, из-за угла, из темноты.

They hated by night, choking with anxiety, by day in restaurants reading newspapers full of descriptions of Bolsheviks shooting officers and bankers in the back of the neck with Mausers, and how the Moscow shopkeepers were selling horsemeat infected with glanders.

Ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, днем в ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам и как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, зараженным сапом.

All of them - merchants, bankers, industrialists, lawyers, actors, landlords, prostitutes, ex-members of the State Council, engineers, doctors and writers, felt one thing in common-hatred. #

Ненавидели все - купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актеры, домовладельцы, кокотки, члены государственного совета, инженеры, врачи и писатели...

And there were officers, officers who had fled from the north and from the west - the former front line -and they all headed for the City. There were very many of them and their numbers increased all the time.

Были офицеры. И они бежали и с севера, и с запада - бывшего фронта - и все направлялись в Город, их было очень много и становилось все больше.

They risked their lives to come because being officers, mostly penniless and bearing the ineradicable stamp of their profession, they of all refugees had the greatest difficulty in acquiring forged papers to enable them to get across the frontier.

Рискуя жизнью, потому что им, большею частью безденежным и носившим на себе неизгладимую печать своей профессии, было труднее всего получить фальшивые документы и пробраться через границу.

Yet they did manage to cross the line and appeared in the City with hunted looks, lousy and unshaven, without badges of rank, and adopted any expedient which enabled them to stay alive and eat.

Они все-таки сумели пробраться и появиться в Г ороде, с травлеными взорами, вшивые и небритые, беспогонные, и начинали в нем приспосабливаться, чтобы есть и жить.

Among them were old inhabitants of the City who had returned home with the same idea in their minds as Alexei Turbin - to rest, recuperate and start again by building a new life, not a soldier's life but an ordinary human existence; there were also hundreds of others for whom staying in Petersburg or Moscow was out of the question.

Были среди них исконные старые жители этого Города, вернувшиеся с войны в насиженные гнезда с той мыслью, как и Алексей Турбин, -отдыхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкновенную человеческую жизнь, и были сотни и сотни чужих, которым нельзя было уже оставаться ни в Петербурге, ни в Москве.

Some of them - the Cuirassiers, Chevalier Guards, Horse Guards and Guards Lancers - swam easily in the murky scum of the City's life in that troubled time.

Одни из них - кирасиры, кавалергарды, конногвардейцы и гвардейские гусары, выплывали легко в мутной пене потревоженного Города.

The Hetman's bodyguard wore fantastic uniforms and at the Hetman's tables there was room for up to two hundred people with slicked-down hair and mouthfuls of decayed yellow teeth with gold fillings.

Г етманский конвой ходил в фантастических погонах, и за гетманскими столами усаживалось до двухсот масленых проборов людей, сверкающих гнилыми желтыми зубами с золотыми пломбами.

Anyone who was not found a place in the Hetman's bodyguard was found an even softer billet by women in expensive fur coats in opulent, panelled apartments in Lipki, the most exclusive part of town, or settled into restaurants or hotel rooms.

Кого не вместил конвой, вместили дорогие шубы с бобровыми воротниками и полутемные, резного дуба квартиры в лучшей части Города - Липках, рестораны и номера отелей...

Others, such as staff-captains of shattered and disbanded regiments of the line, or hussars who had been in the thick of the fighting like Colonel Nai-Turs, hundreds of ensigns and second lieutenants, former students like Karas, their careers ruined by the war and the revolution, and first lieutenants, who had also enlisted from university but who could never go back and study, like Viktor Myshlaevsky.

Другие, армейские штабс-капитаны конченых и развалившихся полков, боевые армейские гусары, как полковник Най-Турс, сотни прапорщиков и подпоручиков, бывших студентов, как Степанов -Карась, сбитых с винтов жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, но конченные для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский.

In their stained gray coats, with still unhealed wounds, with a torn dark strip on each shoulder where their badges of rank had been, they arrived in the City and they slept on chairs, in their own homes or in other people's, using their greatcoats as blankets. They drank vodka, roamed about, tried to find something to do and boiled with anger.

Они, в серых потертых шинелях, с еще не зажившими ранами, с ободранными тенями погон на плечах, приезжали в Город и в своих семьях или в семьях чужих спали на стульях, укрывались шинелями, пили водку, бегали, хлопотали и злобно кипели.

It was these men who hated the Bolsheviks with the kind of direct and burning hatred which could drive them to fight.

Вот эти последние ненавидели большевиков ненавистью горячей и прямой, той, которая может двинуть в драку.

And there were officer cadets.

Были юнкера.

When the revolution broke out there were four officer-cadet schools in the City - an engineers' school, an artillery school and two infantry schools.

В Городе к началу революции оставалось четыре юнкерских училища - инженерное, артиллерийское и два пехотных.

They were closed and broken up to a rattle of gunfire from mutinous soldiery and boys just out of high school and first-year students were thrown out on to the street crippled and wounded. They were not children and not adults, neither soldiers nor civilians, but boys like the seventeen-year-old Nikolka Turbin .

Они кончились и развалились в грохоте солдатской стрельбы и выбросили на улицы искалеченных, только что кончивших гимназистов, только что начавших студентов, не детей и не взрослых, не военных и не штатских, а таких, как семнадцатилетний Николка Турбин...

'Of course I'm delighted to think that the Ukraine is under the benevolent sway of the Hetman.

- Все это, конечно, очень мило, и над всем царствует гетман.

But I have never yet been able to discover, and in all probability never will until my dying day, just exactly who is this invisible despot with a title that sounds more appropriate to the seventeenth century than the twentieth.'

Но, ей-богу, я до сих пор не знаю, да и знать не буду, по всей вероятности, до конца жизни, что собой представляет этот невиданный властитель с наименованием, свойственным более веку семнадцатому, нежели двадцатому.

'Yes - exactly who is he, Alexei?'

- Да кто он такой, Алексей Васильевич?

'An ex-officer of the Chevalier Guards, a general, richlandowner, his name is Pavel Petrovich Skoropadsky!

- Кавалергард, генерал, сам крупный богатый помещик, и зовут его Павлом Петровичем...

By some curious irony of fate and history his election, held in April 1918, took place in a circus-a fact which will doubtless provide future historians with abundant material for humor.

По какой-то странной насмешке судьбы и истории избрание его, состоявшееся в апреле знаменитого года, произошло в цирке. Будущим историкам это, вероятно, даст обильный материал для юмора.

The people, however, in particular the settled inhabitants of the City who had already experienced the first shocks of civil war, not only failed to see the humor of the situation but were unable to discern any sense in it at all.

Г ражданам же, в особенности оседлым в Г ороде и уже испытавшим первые взрывы междоусобной брани, было не только не до юмора, но и вообще не до каких-либо размышлений.

The election had taken place with bewildering speed. Before most people knew it had happened it was all over -and God bless the Hetman.

Избрание состоялось с ошеломляющей быстротой - и слава богу. Гетман воцарился - и прекрасно.

What did it matter anyway, just so long as there was meat and bread in the market and no shooting in the streets, and so long - above all - as the Bolsheviks were kept out and the common people were kept from looting.

Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб, а на улицах не было стрельбы, чтобы, ради самого господа, не было большевиков, и чтобы простой народ не грабил.

Well, more or less all of this was put into effect under the Hetman - indeed to a considerable degree.

Ну что ж, все это более или менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени.

At least the Moscow and Petersburg refugees and the majority of people in the City itself, even though they laughed at the Hetman's curious state and like Captain Talberg called it a ludicrous operetta, sincerely blessed the Hetman, and said to themselves

По крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы и большинство горожан, хоть и смеялись над странной гетманской страной, которую они, подобно капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишным царством, гетмана славословили искренне... и...

'God grant that it lasts for ever'.

"Дай бог, чтобы это продолжалось вечно".

But whether it could last for ever, no one could say -not even the Hetman himself.

Но вот могло ли это продолжаться вечно, никто бы не мог сказать, и даже сам гетман. Да-с.

For the fact was that although life in the City went on with apparent normality - it had a police force, a civil service, even an army and newspapers with various names - not a single person in it knew what was going on around and about the City, in the real Ukraine, a country of tens of millions of people, bigger than France.

Дело в том, что Г ород - Г ородом, в нем и полиция - варта, и министерство, и даже войско, и газеты различных наименований, а вот что делается кругом, в той настоящей Украине, которая по величине больше Франции, в которой десятки миллионов людей, этого не знал никто.

They not only knew nothing about the distant parts of the country, but they were even, ridiculous though it seems, in utter ignorance of what was happening in the villages scattered about twenty or thirty miles away from the City itself.

Не знали, ничего не знали, не только о местах отдаленных, но даже, - смешно сказать, - о деревнях, расположенных в пятидесяти верстах от самого Города.

They neither knew nor cared about the real Ukraine and they hated it with all their heart and soul.

Не знали, но ненавидели всею душой.

And whenever there came vague rumors of events from that mysterious place called 'the country', rumors that the Germans were robbing the peasants, punishing them mercilessly and mowing them down by machine-gun fire, not only was not a single indignant voice raised in defense of the Ukrainian peasants but, under silken lampshades in drawing-rooms, they would bare their teeth in a wolfish grin and mutter:

И когда доходили смутные вести из таинственных областей, которые носят название - деревня, о том, что немцы грабят мужиков и безжалостно карают их, расстреливая из пулеметов, не только ни одного голоса возмущения не раздалось в защиту украинских мужиков, но не раз, под шелковыми абажурами в гостиных, скалились по-волчьи зубы и слышно было бормотание:

' Serve them right!

- Так им и надо!

And a bit more of that sort of treatment wouldn't do 'em any harm either.

Так и надо; мало еще!

I'd give it 'em even harder.

Я бы их еще не так.

That'll teach them to have a revolution - didn't want their own masters, so now they can have a taste of another!'

Вот будут они помнить революцию. Выучат их немцы - своих не хотели, попробуют чужих!

'You're so mistaken . . .'

- Ох, как неразумны ваши речи, ох, как неразумны.

'What on earth d'you mean, Alexei?

-Да что вы, Алексей Васильевич!.. Ведь это такие мерзавцы.

They're nothing more than a bunch of animals.

Это же совершенно дикие звери.

The Germans'll show 'em . . .'

Ладно. Немцы им покажут.

The Germans were everywhere.

Немцы!! Немцы!! И повсюду: Немцы!!! Немцы!!

At least, they were all over the Ukraine; but away to the north and east beyond the furthest line of the blue-brown forest were the Bolsheviks.

Ладно: тут немцы, а там, за далеким кордоном, где сизые леса, большевики.

Only these two forces counted.

Только две силы.

Five

5

Then suddenly, out of the blue, a third force appeared on the vast chessboard.

Так вот-с, нежданно-негаданно появилась третья сила на громадной шахматной доске.

A poor chess-player, having fenced himself off from his opponent with a line of pawns (an appropriate image, as Germans in their steel helmets look very like pawns) will surround his toy king with his stronger pieces - his officers.

Так плохой и неумный игрок, отгородившись пешечным строем от страшного партнера (к слову говоря, пешки очень похожи на немцев в тазах), группирует своих офицеров около игрушечного короля.

But suddenly the opponent's queen finds a sly way in from the side, advances to the back line and starts to knock out pawns and knights from the rear and checks the terrified king. In the queen's wake comes a fast-moving bishop, the knights zig-zag into action and in no time the wretched player is doomed, his wooden king checkmated.

Но коварная ферзь противника внезапно находит путь откуда-то сбоку, проходит в тыл и начинает бить по тылам пешки и коней и объявляет страшные шахи, а за ферзем приходит стремительный легкий слон - офицер, подлетают коварными зигзагами кони, и вот-с, погибает слабый и скверный игрок - получает его деревянный король мат.

All of this happened very quickly, but not suddenly, and not before the appearance of certain omens.

Пришло все это быстро, но не внезапно, и предшествовали тому, что пришло, некие знамения.

One day in May, when the City awoke looking like a pearl set in turquoise and the sun rose up to shed its light on the Hetman's kingdom; when the citizens were already going about their little affairs like ants; and sleepy shop-assistants had begun opening the shutters, a terrible and ominous sound boomed out over the City.

Однажды, в мае месяце, когда Город проснулся сияющий, как жемчужина в бирюзе, и солнце выкатилось освещать царство гетмана, когда граждане уже двинулись, как муравьи, по своим делишкам, и заспанные приказчики начали в магазинах открывать рокочущие шторы, прокатился по Городу страшный и зловещий звук.

No one had ever heard a noise of quite that pitch before - it was unlike either gunfire or thunder - but so powerful that many windows flew open of their own accord and every pane rattled.

Он был неслыханного тембра - и не пушка и не гром, - но настолько силен, что многие форточки открылись сами собой и все стекла дрогнули.

Then the sound was repeated, boomed its way around the Upper City, rolled down in waves towards Podol, the Lower City, crossed the beautiful deep-blue Dnieper and vanished in the direction of distant Moscow.

Затем звук повторился, прошел вновь по всему верхнему Г ороду, скатился волнами в Г ород нижний - Подол, и через голубой красивый Днепр ушел в московские дали.

It was followed instantly by shocked and bloodstained people running howling and screaming down from Pechyorsk, the Upper City.

Горожане проснулись, и на улицах началось смятение. Разрослось оно мгновенно, ибо побежали с верхнего Г орода - Печерска растерзанные, окровавленные люди с воем и визгом.

And the sound was heard a third time, this time so violently that windows began shattering in the houses of Pechyorsk and the ground shook underfoot.

А звук прошел и в третий раз и так, что начали с громом обваливаться в печерских домах стекла, и почва шатнулась под ногами.

Many people saw women running in nothing but their underclothes and shrieking in terrible voices.

Многие видели тут женщин, бегущих в одних сорочках и кричащих страшными голосами.

The source of the sound was soon discovered.

Вскоре узнали, откуда пришел звук.

It had come from Bare Mountain outside the City right above the Dnieper, where vast quantities of ammunition and gunpowder were stored.

Он явился с Лысой Горы за Городом, над самым Днепром, где помещались гигантские склады снарядов и пороху.

There had been an explosion on Bare Mountain.

На Лысой Горе произошел взрыв.

For five days afterwards they lived in terror, expecting poison gas to pour down from Bare Mountain.

Пять дней жил после того Г ород, в ужасе ожидая, что потекут с Лысой Горы ядовитые газы.

But the explosions ceased, no gas came, the bloodstained people disappeared and the City regained its peaceful aspect in all of its districts, with the exception of a small part of Pechyorsk where several houses had collapsed.

Но удары прекратились, газы не потекли, окровавленные исчезли, и Г ород приобрел мирный вид во всех своих частях, за исключением небольшого угла Печерска, где рухнуло несколько домов.

Needless to say the German command set up an intensive investigation, and needless to say the City learned nothing of the cause of the explosions.

Нечего и говорить, что германское командование нарядило строгое следствие, и нечего и говорить, что город ничего не узнал относительно причин взрыва.

Various rumors circulated.

Говорили разное.

' It was done by French spies.'

- Взрыв произвели французские шпионы.

'No, the explosion was produced by Bolshevik spies.'

- Нет, взрыв произвели большевистские шпионы.

In the end people simply forgot about the explosions.

Кончилось все это тем, что о взрыве просто забыли.

The second omen occurred in summer, when the City was swathed in rich, dusty green foliage, thunder cracked and rumbled and the German lieutenants consumed oceans of soda-water.

Второе знамение пришло летом, когда Г ород был полон мощной пыльной зеленью, гремел и грохотал, и германские лейтенанты выпивали море содовой воды.

The second omen was truly appalling.

Второе знамение было поистине чудовищно!

One day on Nikolaevsky Street, in broad daylight, just beside the cab-stand, no less a person than the commander-in-chief of the German forces in the Ukraine, that proud and inviolable military pro-consul of Kaiser Wilhelm, Field Marshal Eichhorn was shot dead!

Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили не кого иного, как главнокомандующего германской армией на Украине фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма!

His assassin was, of course, a workman and, of course, a socialist.

Убил его, само собой разумеется, рабочий и, само-собой разумеется, социалист.

Twenty-four hours after the death of the Field Marshal the Germans had hanged not only the assassin but even the cab driver who had driven him to the scene of the incident.

Немцы повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже извозчика, который подвез его к месту происшествия.

This did nothing, it is true, towards resurrecting the late distinguished Field Marshal, but it did cause a number of intelligent people to have some startling thoughts about the event.

Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала, но зато породило у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего.

That evening, for instance, gasping by an open window and unbuttoning his tussore shirt, Vasilisa had sat over a cup of lemon tea and said to Alexei Turbin in a mysterious whisper:

Так, вечером, задыхаясь у открытого окна, расстегивая пуговицы чесучовой рубашки, Василиса сидел за стаканом чая с лимоном и говорил Алексею Васильевичу Турбину таинственным шепотом:

'When I think about all these things that have been happening I can't help coming to the conclusion that our lives are extremely insecure.

- Сопоставляя все эти события, я не могу не прийти к заключению, что живем мы весьма непрочно.

It seems to me that the ground (Vasilisa waved his stubby little fingers in the air) is shifting under the Germans' feet.

Мне кажется, что под немцами что-то такое (Василиса пошевелил короткими пальцами в воздухе) шатается.

Just think . . .

Подумайте сами...

Eichhorn . . . and where it happened.

Эйхгорна... и где?

See what I mean.' (Vasilisa's eyes looked frightened.)

А? (Василиса сделал испуганные глаза.)

Alexei listened, gave a grim twitch of his cheek and went.

Турбин выслушал мрачно, мрачно дернул щекой и ушел.

Yet another omen appeared the very next morning and burst upon Vasilisa himself.

Еще предзнаменование явилось на следующее же утро и обрушилось непосредственно на того же Василису.

Early, very early, when the sun was sending one of its cheerful beams down into the dreary basement doorway that led from the backyard into Vasilisa's apartment, he looked out and saw the omen standing in the sunlight.

Раненько, раненько, когда солнышко заслало веселый луч в мрачное подземелье, ведущее с дворика в квартиру Василисы, тот, выглянув, увидал в луче знамение.

She was incomparable in the glow of her thirty years, the glittering necklace on her queenly neck, her shapely bare legs, her generous, resilient bosom.

Оно было бесподобно в сиянии своих тридцати лет, в блеске монист на царственной екатерининской шее, в босых стройных ногах, в колышущейся упругой груди.

Her teeth flashed, and her eyelashes cast a faint, lilac-colored shadow on her cheeks.

Зубы видения сверкали, а от ресниц ложилась на щеки лиловая тень.

'Fifty kopecks today', said the omen in a lilac-colored voice, pointing to her pail of milk.

- Пятьдэсят сегодня, - сказало знамение голосом сирены, указывая на бидон с молоком.

'What?' exclaimed Vasilisa plaintively. 'For pity's sake, Yav-dokha - forty the day before yesterday, forty-five yesterday and now today it's fifty.

- Что ты, Явдоха? - воскликнул жалобно Василиса, - побойся бога. Позавчера сорок, вчера сорок пять, сегодня пятьдесят.

You can't go on like this.'

Ведь этак невозможно.

' It's not my fault.

- Що ж я зроблю?

Milk's dear everywhere', replied the lilac voice. 'They tell me in the market it's fetching a rouble in some places.'

Усе дорого, - ответила сирена, - кажут на базаре, будэ и сто.

Again her teeth flashed.

Ее зубы вновь сверкнули.

For a moment Vasilisa forgot about the price of milk, forgot about everything and a deliciously wicked shiver ran through his stomach - the same cold shiver that Vasilisa felt whenever this gorgeous sunlit vision appeared before him in the morning. (Vasilisa always got up earlier than his wife.) He forgot everything and for some reason he imagined a clearing in the forest, the scent of pinewoods.

На мгновение Василиса забыл и про пятьдесят, и про сто, про все забыл, и сладкий и дерзкий холод прошел у него в животе. Сладкий холод, который проходил каждый раз по животу Василисы, как только появлялось перед ним прекрасное видение в солнечном луче. (Василиса вставал раньше своей супруги.) Про все забыл, почему-то представил себе поляну в лесу, хвойный дух.

Ah, well . . .

Эх, эх...

'See here, Yavdokha', said Vasilisa, licking his lips and looking quickly round in case his wife was coming. 'You've blossomed since this revolution.

- Смотри, Явдоха, - сказал Василиса, облизывая губы и кося глазами (не вышла бы жена), - уж очень вы распустились с этой революцией.

Look out, or the Germans will teach you a lesson or two.'

Смотри, выучат вас немцы.

'Dare I kiss her or daren't I?' Vasilisa wondered agonisingly, unable to make up his mind.

"Хлопнуть или не хлопнуть ее по плечу?" -подумал мучительно Василиса и не решился.

A broad alabaster ribbon of milk spurted foaming into the jug.

Широкая лента алебастрового молока упала и запенилась в кувшине.

'If they try and teach us a lesson we'll soon teach them it doesn't pay', the omen suddenly replied, flashing, glittering, rattling her pail; swung her yoke and herself, even brighter than the sunlight, started to climb up the steps from the basement into the sunlit yard.

- Чи воны нас выучуть, чи мы их разучимо, -вдруг ответило знамение, сверкнуло, сверкнуло, прогремело бидоном, качнуло коромыслом и, как луч в луче, стало подниматься из подземелья в солнечный дворик.

'Ah, what legs', groaned Vasilisa to himself.

"Н-ноги-то - а-ах!!" - застонало в голове у Василисы.

At that moment came his wife's voice and Vasilisa, turning round, bumped into her.

В это мгновение донесся голос супруги, и, повернувшись, Василиса столкнулся с ней.

'Who were you talking to?' she asked, giving a quick, suspicious glance upward.

- С кем это ты? - быстро швырнув глазом вверх, спросила супруга.

'Yavdokha', Vasilisa answered casually. 'Can you believe it -milk's up to fifty kopecks today.'

- С Явдохой, - равнодушно ответил Василиса, -представь себе, молоко сегодня пятьдесят.

'What?' exclaimed Wanda. 'That's outrageous!

- К-как? - воскликнула Ванда Михайловна. - Это безобразие!

What cheek!

Какая наглость!

Those farmers are impossible . . .

Мужики совершенно взбесились...

Yavdokha!

Явдоха!

Yavdokha!' she shouted, leaning out of the window. 'Yavdokha!'

Явдоха! - закричала она, высовываясь в окошко, -Явдоха!

But the vision had gone and did not come back.

Но видение исчезло и не возвращалось.

Vasilisa glanced at his wife's angular figure, her yellow hair, bony elbows and desiccated legs and suddenly felt so nauseated by everything to do with his life that he almost spat on the hem of Wanda's skirt.

Василиса всмотрелся в кривой стан жены, в желтые волосы, костлявые локти и сухие ноги, и ему до того вдруг сделалось тошно жить на свете, что он чуть-чуть не плюнул Ванде на подол.

Sighing, he restrained himself, and wandered back into the semi-darkness of the apartment, unable to say exactly what was depressing him.

Удержавшись и вздохнув, он ушел в прохладную полутьму комнат, сам не понимая, что именно гнетет его.

Was it because he had suddenly realised how ugly Wanda looked, with her two yellow collar bones protruding like the shafts of a cart? Or was it something vaguely disturbing that the delicious vision had said?

Не то Ванда - ему вдруг представилась она, и желтые ключицы вылезли вперед, как связанные оглобли, - не то какая-то неловкость в словах сладостного видения.

'What was it she said?

- Разучимо? А?

"We'll teach 'em it doesn't pay"?' Vasilisa muttered to himself. 'Hell - these market women!

Как вам это нравится? - сам себе бормотал Василиса. - Ох, уж эти мне базары!

How d'you like that?

Нет, что вы на это скажете?

Once they stop being afraid of the Germans . . . it's the beginning of the end. ". . . teach 'em it doesn't pay"indeed!

Уж если они немцев перестанут бояться... последнее дело. Разучимо. А?

But what teeth - bliss . . .'

А зубы-то у нее - роскошь...

Suddenly he seemed to see Yavdokha standing in front of him stark naked, like a witch on a hilltop.

Явдоха вдруг во тьме почему-то представилась ему голой, как ведьма на горе.

'What cheek . . . "we'll teach 'em" . . .

-Какая дерзость... Разучимо?

But those breasts of hers . . . my God . . .'

А грудь...

The thought was so disturbing that Vasilisa felt sick and dizzy and had to go and wash his face in cold water.

И это было так умопомрачительно, что Василисе сделалось нехорошо, и он отправился умываться холодной водой.

Imperceptibly as ever, the fall was creeping on.

Так-то вот, незаметно, как всегда, подкралась осень.

After a ripe, golden August came a bright, dust-laden September and in September there came not another omen but a happening that at first sight was completely insignificant.

За наливным золотистым августом пришел светлый и пыльный сентябрь, и в сентябре произошло уже не знамение, а само событие, и было оно на первый взгляд совершенно незначительно.

It was one bright September evening that a piece of paper, signed by the appropriate official of the Hetman's government, arrived at the City's prison. It was an order to release the prisoner being held in cell No. 666.

Именно, в городскую тюрьму однажды светлым сентябрьским вечером пришла подписанная соответствующими гетманскими властями бумага, коей предписывалось выпустить из камеры N666 содержащегося в означенной камере преступника.

That was all.

Вот и все.

That was all?! Without any doubt that piece of paper was the cause of the untold strife and disaster, all the fighting, bloodshed, lire and persecution, the despair and the horror that were to come . . .

Вот и все! И из-за этой бумажки, - несомненно, из-за нее! - произошли такие беды и несчастья, такие походы, кровопролития, пожары и погромы, отчаяние и ужас... Ай, ай, ай!

The name of the prisoner was quite ordinary and unremarkable: Semyon Vasilievich Petlyura.

Узник, выпущенный на волю, носил самое простое и незначительное наименование - Семен Васильевич Петлюра.

Both he and the City's newspapers of the period from December 1918 to February 1919 used the rather frenchified form of his first name - Simon.

Сам он себя, а также и городские газеты периода декабря 1918 - февраля 1919 годов называли на французский несколько манер - Симон.

Simon's past was wrapped in deepest obscurity.

Прошлое Симона было погружено в глубочайший мрак.

Some said he had been a clerk.

Говорили, что он будто бы бухгалтер.

'No, he was an accountant.'

- Нет, счетовод.

'No, a student.'

- Нет, студент.

On the corner of the Kreshchatik and Nikolaevsky Street there used to be a large and magnificent tobacco store.

Был на углу Крещатика и Николаевской улицы большой и изящный магазин табачных изделий.

Its oblong shop-sign was beautifully adorned with a picture of a coffee-colored Turk in a fez, smoking a hookah and shod in soft yellow slippers with turned-up toes.

На продолговатой вывеске был очень хорошо изображен кофейный турок в феске, курящий кальян. Ноги у турка были в мягких желтых туфлях с задранными носами.

There were people who swore on their oath that not long ago they had seen Simon in that same store, standing elegantly dressed behind the counter and selling the cigarettes and tobacco made in Solomon Cohen's factory.

Так вот нашлись и такие, что клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные изделия фабрики Соломона Когена.

But then there were others who said:

Но тут же находились и такие, которые говорили:

'Nothing of the sort.

- Ничего подобного.

He was secretary of the Union of Municipalities.'

Он был уполномоченным союза городов.

'No, not the Union of Municipalities, the Zemstvo Union,' countered yet a third opinion; 'a typical Zemstvo official.'

- Не союза городов, а земского союза, - отвечали третьи, - типичный земгусар.

A fourth group (refugees) would close their eyes as an aid to memory and mutter:

Четвертые (приезжие), закрывая глаза, чтобы лучше припомнить, бормотали:

'Now just a minute ... let me think . . .'

-Позвольте... позвольте-ка...

Then they would describe how, apparently, ten years ago - no, sorry, eleven years ago - they had seen him one evening in Moscow walking along Malaya Bronnaya Street carrying under his arm a guitar wrapped in a black cloth.

И рассказывали, что будто бы десять лет назад... виноват... одиннадцать, они видели, как вечером он шел по Малой Бронной улице в Москве, причем под мышкой у него была гитара, завернутая в черный коленкор.

And they would add that he had been going to a party given by some friends from his home town, hence the guitar.

И даже добавляли, что шел он на вечеринку к землякам, вот поэтому и гитара в коленкоре.

He had been going, it seems, to a delightful party where there were lots of gay, pretty girl students from his native Ukraine, bottles of delicious Ukrainian plum-brandy, songs, a Ukrainian band...

Что будто бы шел он на хорошую интересную вечеринку с веселыми румяными землячками-курсистками, со сливянкой, привезенной прямо с благодатной Украины, с песнями, с чудным Грицем......Ой, не хо-д-и...

Then these people would grow confused as they described his appearance and would muddle their dates and places . . .

Потом начинали путаться в описаниях наружности, путать даты, указания места...

'He was clean-shaven, you say?'

- Вы говорите, бритый?

'No, I think . . . yes, that's right ... he had a little beard.'

- Нет, кажется... позвольте... с бородкой.

'Was he at Moscow University?'

- Позвольте... разве он московский?

' Well no, but he was a student somewhere . . .'

- Да нет, студентом... он был...

'Nothing of the sort.

- Ничего подобного.

Ivan Ivanovich knew him.

Иван Иванович его знает.

He was a schoolteacher in Tarashcha.'

Он был в Тараще народным учителем...

Hell, maybe it wasn't him walking down Malaya Bronnaya, it had been so dark and misty and frosty on the street that day . . .

Фу ты, черт... А может, и не шел по Бронной. Москва город большой, на Бронной туманы, изморозь, тени...

Who knows? ... A guitar ... a Turk in the sunlight ... a hookah . . . chords on a guitar, it was all so vague and obscure.

Какая-то гитара... турок под солнцем... кальян... гитара - дзинь-трень... неясно, туманно, ах, как туманно и страшно кругом.

God, the confusion, the uncertainty of those days . . . the marching feet of the boys of the Guards' Cadet School marching past, lurking figures shadowy as bloodstains, vague apparitions on the run, girls with wild, flying hair, gunfire, and frost and the light of St Vladimir's cross at midnight.

...Идут и пою-ют... Идут, идут мимо окровавленные тени, бегут видения, растрепанные девичьи косы, тюрьмы, стрельба, и мороз, и полночный крест Владимира.

Marching and singing Cadets of the Guards Trumpets and drums Cymbals ringing . . .

Идут и поют Юнкера гвардейской школы... Трубы, литавры, Тарелки гремят.

Cymbals ringing, bullets whistling like deadly steel nightingales, soldiers beating people to death with ramrods, black-cloaked Ukrainian cavalry-men are coming on their fiery horses.

Громят торбаны, свищет соловей стальным винтом, засекают шомполами насмерть людей, едет, едет черношлычная конница на горячих лошадях.

The apocalyptic dream charges with a clatter up to Alexei Turbin's bedside, as he sleeps, pale, a sweaty lock of black hair plastered damply to his forehead, the pink-shaded lamp still burning.

Вещий сон гремит, катится к постели Алексея Турбина. Спит Турбин, бледный, с намокшей в тепле прядью волос, и розовая лампа горит.

The whole house was asleep, - Karas' snores coming from the library, Shervinsky's sibilant breathing from Nikolka's room . . .

Спит весь дом. Из книжной храп Карася, из Николкиной свист Шервинского...

Darkness, muzzy heads ...

Муть... ночь...

A copy of Dostoevsky lay open and unread on the floor by Alexei's bed, the desperate characters of The Possessed prophesying doom while Elena slept peacefully.

Валяется на полу у постели Алексея недочитанный Достоевский, и глумятся "Бесы" отчаянными словами... Тихо спит Елена.

'Now listen: there's no such person.

- Ну, так вот что я вам скажу: не было. Не было!

This fellow Simon Petlyura never existed.

Не было этого Симона вовсе на свете.

There was no Turk, there was no guitar under a wrought-iron lamp-post on the Malaya Bronnaya, he was never in the Zemstvo Union . . . it's all nonsense.'

Ни турка, ни гитары под кованым фонарем на Бронной, ни земского союза... ни черта.

Simply a myth that grew up in the Ukraine among the confusion and fog of that terrible year 1918.

Просто миф, порожденный на Украине в тумане страшного восемнадцатого года.

. . . But there was something else too - rabid hatred.

...И было другое - лютая ненависть.

There were four hundred thousand Germans and all around them four times forty times four hundred thousand peasants whose hearts blazed with unquenchable malice. For this they had good cause.

Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четыреста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этих сердцах.

The blows on the face from the swagger-canes of young German subalterns, the hail of random shrapnel fire aimed at recalcitrant villages, backs scarred by the ramrods wielded by Hetmanite cossacks, the IOU's on scraps of paper signed by majors and lieutenants of the German army and which read:

И удары лейтенантских стеков по лицам, и шрапнельный беглый огонь по непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманских сердюков, и расписки на клочках бумаги почерком майоров и лейтенантов германской армии:

'Pay this Russian sow twenty-five marks for her pig.'

"Выдать русской свинье за купленную у нее свинью 25 марок".

And the derisive laughter at the people who brought these chits to the German headquarters in the City.

Добродушный, презрительный хохоток над теми, кто приезжал с такой распискою в штаб германцев в Город.

And the requisitioned horses, the confiscated grain, the fat-faced landlords who came back to reclaim their estates under the Hetman's government; the spasm of hatred at the very sound of the words 'Russian officers'.

И реквизированные лошади, и отобранный хлеб, и помещики с толстыми лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане, - дрожь ненависти при слове "офицерня".

That is how it was.

Вот что было-с.

Then there were the rumors of land reform which the Lord Hetman was supposed to carry out . . . and alas, it was only in November 1918, when the roar of gunfire was first heard around the City, that the more intelligent people, including Vasilisa, finally realised that the peasants hated that same Lord Hetman as though he were a mad dog; and that in the peasants' minds the Hetman's so-called 'reform' was a swindle on behalf of the landlords and that what was needed once and for all was the true reform for which the peasants themselves had longed for centuries:

Да еще слухи о земельной реформе, которую намеревался произвести пан гетман. Увы, увы! Только в ноябре восемнадцатого года, когда под Г ородом загудели пушки, догадались умные люди, а в том числе и Василиса, что ненавидели мужики этого самого пана гетмана, как бешеную собаку - и мужицкие мыслишки о том, что никакой этой панской сволочной реформы не нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа:

All land to the peasants.

- Вся земля мужикам.

Three hundred acres per man.

- Каждому по сто десятин.

No more landlords.

- Чтобы никаких помещиков и духу не было.

A proper title-deed to those three hundred acres, on official paper with the stamp of authority, granting them perpetual ownership that would pass by inheritance from grandfather to father to son and so on.

- И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью - во владение вечное, наследственное, от деда к отцу, от отца к сыну, к внуку и так далее.

No sharks from the City to come and demand grain.

- Чтобы никакая шпана из Города не приезжала требовать хлеб.

The grain's ours. No one else can have it, and what we don't eat ourselves we'll bury in the ground.

Хлеб мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю.

The City to supply us with kerosene oil.

- Чтобы из Города привозили керосин.

No Hetman - or anyone else - could or would carry out reforms like those.

- Ну-с, такой реформы обожаемый гетман произвести не мог. Да и никакой черт ее не произведет.

There were some wistful rumors that the only people who could kick out both the Hetman and the Germans were the Bolsheviks, but the Bolsheviks themselves were not much better: nothing but a bunch of Yids and commissars.

Были тоскливые слухи, что справиться с гетманской и немецкой напастью могут только большевики, но у большевиков своя напасть: - Жиды и комиссары.

The wretched Ukrainian peasants were in despair; there was no salvation from any quarter.

-Вот головушка горькая у украинских мужиков! Ниоткуда нет спасения!!

But there were tens of thousands of men who had come back from the war, having been taught how to shoot by those same Russian officers they loathed so much.

Были десятки тысяч людей, вернувшихся с войны и умеющих стрелять... -А выучили сами же офицеры по приказанию начальства!

There were hundreds of thousands of rifles buried under-ground, hidden in hayricks and barns and not handed in, despite the summary justice dealt out by the German field courts-martial, despite flailing ramrods and shrapnel-fire; buried in that same soil were millions of cartridges, a three-inch gun hidden in every fifth village, machine-guns in every other village, shells stored in every little town, secret warehouses full of army greatcoats and fur caps.

Сотни тысяч винтовок, закопанных в землю, упрятанных в клунях и коморах и не сданных, несмотря на скорые на руку военно-полевые немецкие суды, порки шомполами и стрельбу шрапнелями, миллионы патронов в той же земле и трехдюймовые орудия в каждой пятой деревне и пулеметы в каждой второй, во всяком городишке склады снарядов, цейхгаузы с шинелями и папахами.

And in those same little towns there were countless teachers, medical orderlies, smallholders, Ukrainian seminarists, whom fate had commissioned as ensigns in the Russian army, healthy sons of the soil with Ukrainian surnames who had become staff-captains -all of them talking Ukrainian, all longing for the Ukraine of their dreams free of Russian landlords and free of Muscovite officers; and thousands of Ukrainian ex-prisoners of war returned from Austrian Galicia.

И в этих же городишках народные учителя, фельдшера, однодворцы, украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны пчеловодов, штабс-капитаны с украинскими фамилиями... все говорят на украинском языке, все любят Украину волшебную, воображаемую, без панов, без офицеров-москалей, - и тысячи бывших пленных украинцев, вернувшихся из Галиции.

All these plus tens of thousands of peasants could only mean trouble . . .

Это в довесочек к десяткам тысяч мужичков?.. О-го-го!

And then - this prisoner . . . the man with the guitar, the man from Cohen's tobacco store, Simon, the one time Zemstvo official? All nonsense, of course.

Вот это было. А узник... гитара... Слухи грозные, ужасные... Наступают на нас... Дзинь... трень... эх, эх, Николка. Турок, земгусар, Симон.

There was no such man.

Да не было его. Не было.

Rubbish, mere legend, a pure mirage.

Так, чепуха, легенда, мираж.

But when the wise Vasilisa, clasping his head in horror, had exclaimed on that fateful November day

И напрасно, напрасно мудрый Василиса, хватаясь за голову, восклицал в знаменитом ноябре:

'Quem deus vult perdere, prius dementat!' and cursed the Hetman for releasing Petlyura from the filthy City prison, it was already too late.

"Quos vult perdere, dementat" [Кого (бог) захочет погубить, того он лишает разума (лат.)] - и проклинал гетмана за то, что тот выпустил Петлюру из загаженной городской тюрьмы.

'Nonsense, impossible,' they said.

- Вздор-с все это.

'It can't be Petlyura - it's another man.

Не он - другой.

No, it's someone else.'

Не другой - третий.

But the time for omens was past and omens gave way to events.

Итак, кончились всякие знамения и наступили события...

The second crucial event was nothing so trivial as the release of some mythical figure from prison. It was an event so great that all mankind will remember it for centuries to come.

Второе было не пустяшное, как какой-то выпуск мифического человека из тюрьмы, - о нет! - оно было так величественно, что о нем человечество, наверное, будет говорить еще сто лет...

Far away in western Europe the Gallic rooster in his baggy red pantaloons had at last seized the steel-gray Germans in a deathly grip.

Гальские петухи в красных штанах, на далеком европейском Западе, заклевали толстых кованых немцев до полусмерти.

It was a terrible sight: these fighting-cocks in Phrygian caps, crowing with triumph, swarmed upon the armor-plated Teutons and clawed away their armor and lumps of flesh beneath it.

Это было ужасное зрелище: петухи во фригийских колпаках, с картавым клекотом налетали на бронированных тевтонов и рвали из них клочья мяса вместе с броней.

The Germans fought desperately, thrust their broad-bladed bayonets into the leathered breasts of their adversaries and clenched their teeth; but they could not hold out, and the Germans - the Germans! -begged for mercy.

Немцы дрались отчаянно, вгоняли широкие штыки в оперенные груди, грызли зубами, но не выдержали, - и немцы! немцы! попросили пощады.

The next event was closely connected with this and was directly caused by it.

Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины.

Stunned and amazed, the whole world learned that the man whose curled moustache-ends pointing upwards like two six-inch nails and were as famous as his name, and who was undoubtedly made of solid metal without a trace of wood, had been deposed.

Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен.

Cast down, he ceased to be Emperor.

Повержен в прах - он перестал быть императором.

Everyone in the City felt a shiver of horror: they watched with their own eyes as the color drained from every German officer, as the expensive material of their blue-gray uniforms was metamorphosed into drab sackcloth.

Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку.

All this happened in the City within the space of a few hours: every German face paled, the glint vanished from the officers' monocles and nothing but blank poverty stared out from behind those broad glass discs.

И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета.

It was then that the reality of the situation began to penetrate the brains of the more intelligent of the men who, with their solid rawhide suitcases and their rich women-folk, had leaped over the barbed wire surrounding the Bolshevik camp and taken refuge in the City.

Вот тогда ток пронизал мозги наиболее умных из тех, что с желтыми твердыми чемоданами и с сдобными женщинами проскочили через колючий большевистский лагерь в Город.

They realised that fate had linked them with the losing side and their hearts were filled with terror.

Они поняли, что судьба их связала с побежденными, и сердца их исполнились ужасом.

' The Germans are beaten', said the swine.

- Немцы побеждены, - сказали гады.

'We are beaten', said the intelligent swine.

- Мы побеждены, - сказали умные гады.

And the people of the City realised this too.

То же самое поняли и горожане.

Only someone who has been defeated knows the real meaning of that word.

О, только тот, кто сам был побежден, знает, как выглядит это слово!

It is like a party in a house where the electric light has failed; it is like a room in which green mould, alive and malignant, is crawling over the wallpaper; it is like the wasted bodies of rachitic children, it is like rancid cooking oil, like the sound of women's voices shouting obscene abuse in the dark.

Оно похоже на вечер в доме, в котором испортилось электрическое освещение. Оно похоже на комнату, в которой по обоям ползет зеленая плесень, полная болезненной жизни. Оно похоже на рахитиков демонов ребят, на протухшее постное масло, на матерную ругань женскими голосами в темноте.

It is, in short, like death.

Словом, оно похоже на смерть.

Of course the Germans will leave the Ukraine.

Кончено. Немцы оставляют Украину.

As a result some people will have to run away, others to stay and face the City's next wave of new, unpredictable and uninvited guests.

Значит, значит - одним бежать, а другим встречать новых, удивительных, незваных гостей в Городе.

And some, no doubt, will have to die.

И, стало быть, кому-то придется умирать.

The ones who run away will not die; who, then will die? . . .

Те, кто бегут, те умирать не будут, кто же будет умирать? - Умигать - не в помигушки иг'ать, -вдруг картавя, сказал неизвестно откуда-то появившийся перед спящим Алексеем Турбиным полковник Най-Турс. Он был в странной форме: на голове светозарный шлем, а тело в кольчуге, и опирался он на меч, длинный, каких уже нет ни в одной армии со времен крестовых походов. Райское сияние ходило за Наем облаком. - Вы в раю, полковник? - спросил Турбин, чувствуя сладостный трепет, которого никогда не испытывает человек наяву. - В гаю, - ответил Най-Турс голосом чистым и совершенно прозрачным, как ручей в городских лесах. - Как странно, как странно, - заговорил Турбин, - я думал, что рай это так... мечтание человеческое. И какая странная форма. Вы, позвольте узнать, полковник, остаетесь и в раю офицером? - Они в бригаде крестоносцев теперича, господин доктор, - ответил вахмистр Жилин, заведомо срезанный огнем вместе с эскадроном белградских гусар в 1916 году на Виленском направлении. Как огромный витязь возвышался вахмистр, и кольчуга его распространяла свет. Грубые его черты, прекрасно памятные доктору Турбину, собственноручно перевязавшему смертельную рану Жилина, ныне были неузнаваемы, а глаза вахмистра совершенно сходны с глазами Най-Турса - чисты, бездонны, освещены изнутри. Больше всего на свете любил сумрачной душой Алексей Турбин женские глаза. Ах, слепил господь бог игрушку -женские глаза!.. Но куда ж им до глаз вахмистра!

- Как же вы? - спрашивал с любопытством и безотчетной радостью доктор Турбин, - как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади, в конце концов, обоз, пики? - Верите слову, господин доктор, - загудел виолончельным басом Жилин-вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теплело в сердце, -прямо-таки всем эскадроном, в конном строю и подошли. Гармоника опять же. Оно верно, неудобно... Там, сами изволите знать, чистота, полы церковные. - Ну? - поражался Турбин.

- Тут, стало быть, апостол Петр. Штатский старичок, а важный, обходительный. Я, конечно, докладаю: так и так, второй эскадрон белградских гусар в рай подошел благополучно, где прикажете стать? Докладывать-то докладываю, а сам, -вахмистр скромно кашлянул в кулак, - думаю, а ну, думаю, как скажут-то они, апостол Петр, а подите вы к чертовой матери... Потому, сами изволите знать, ведь это куда ж, с конями, и... (вахмистр смущенно почесал затылок) бабы, говоря по секрету, кой-какие пристали по дороге. Говорю это я апостолу, а сам мигаю взводу - мол, баб-то турните временно, а там видно будет.

Пущай пока, до выяснения обстоятельства, за облаками посидят. А апостол Петр, хоть человек вольный, но, знаете ли, положительный. Глазами

- зырк, и вижу я, что баб-то он увидал на повозках. Известно, платки на них ясные, за версту видно. Клюква, думаю. Полная засыпь всему эскадрону... "Эге, говорит, вы что ж, с бабами?" - и головой покачал. "Так точно, говорю, но, говорю, не извольте беспокоиться, мы их сейчас по шеям попросим, господин апостол". "Ну нет, говорит, вы уж тут это ваше рукоприкладство оставьте! " А? что прикажете делать? Добродушный старикан. Да ведь сами понимаете, господин доктор, эскадрону в походе без баб невозможно. И вахмистр хитро

подмигнул. - Это верно, - вынужден был

согласиться Алексей Васильевич, потупляя глаза. Чьи-то глаза, черные, черные, и родинки на правой щеке, матовой, смутно сверкнули в сонной тьме. Он смущенно крякнул, а вахмистр продолжал: - Ну те-с, сейчас это он и говорит -

доложим. Отправился, вернулся, и сообщает: ладно, устроим. И такая у нас радость сделалась, невозможно выразить. Только вышла тут маленькая заминочка. Обождать, говорит апостол Петр, потребуется. Одначе ждали мы не более минуты. Гляжу, подъезжает, - вахмистр указал на молчащего и горделивого Най-Турса, уходящего бесследно из сна в неизвестную тьму, - господин эскадронный командир рысью на Тушинском Воре. А за ним немного погодя неизвестный юнкерок в пешем строю, - тут вахмистр покосился на Турбина и потупился на мгновение, как будто хотел что-то скрыть от доктора, но не печальное, а, наоборот, радостный, славный секрет, потом оправился и продолжал: - Поглядел Петр на них из-под ручки и говорит: "Ну, теперича, грит, все!"

- и сейчас дверь настежь, и пожалте, говорит, справа по три. ...Дунька, Дунька, Дунька я! Дуня, ягодка моя, - зашумел вдруг, как во сне, хор железных голосов и заиграла итальянская гармоника. - Под ноги! - закричали на разные голоса взводные. Й-эх, Дуня, Дуня, Дуня, Дуня! Полюби, Дуня, меня, - и замер хор вдали.

- С бабами? Так и вперлись? - ахнул Турбин. Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками. - Господи боже мой,

господин доктор. Места-то, места-то там ведь видимо-невидимо. Чистота... По первому обозрению говоря, пять корпусов еще можно поставить и с запасными эскадронами, да что пять

- десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: "А разрешите, говорю, спросить, это для кого же такое?" Потому оригинально: звезды красные, облака красные в цвет наших чакчир отливают... "А это, - говорит апостол Петр, - для большевиков, с

Перекопу которые". -Какого Перекопу? -

тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин. - А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь заранее все известно. В двадцатом году большевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-невидимо положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили. - Большевиков? - смутилась душа Турбина, -путаете вы что-то, Жилин, не может этого быть. Не пустят их туда. - Господин доктор, сам так

думал. Сам. Смутился и спрашиваю господа бога... -Бога? Ой, Жилин! -Не сомневайтесь,

господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал неоднократно. - Какой же он такой? Глаза Жилина испустили лучи, и гордо утончились черты лица. - Убейте - объяснить не могу. Лик осиянный, а какой - не поймешь... Бывает, взглянешь - и похолодеешь. Чудится, что он на тебя самого похож. Страх такой проймет, думаешь, что же это такое? А потом ничего, отойдешь. Разнообразное лицо. Ну, уж а как говорит, такая радость, такая радость... И сейчас пройдет, пройдет свет голубой... Гм... да нет, не голубой (вахмистр подумал), не могу знать. Верст на тысячу и скрозь тебя. Ну вот-с я и докладываю, как же так, говорю, господи, попы-то твои говорят, что большевики в ад попадут? Ведь это, говорю, что ж такое? Они в тебя не верят, а ты им, вишь, какие казармы взбодрил. "Ну, не верят?" - спрашивает.

"Истинный бог", - говорю, а сам, знаете ли, боюсь, помилуйте, богу этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чего ж это я, думаю, дурак, ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако любопытно, что он такое скажет. А он и говорит: "Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этого ни жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, то же самое. Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку, а что касается казарм, Жилин, то тут как надо понимать, все вы у меня, Жилин, одинаковые - в поле брани убиенные. Это, Жилин, понимать надо, и не всякий это поймет. Да ты, в общем, Жилин, говорит, этими вопросами себя не расстраивай. Живи себе, гуляй". Кругло объяснил, господин доктор? а? "Попы-то", - я говорю... Тут он и рукой махнул: "Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше и не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы". "Да, говорю, уволь ты их, господи, вчистую! Чем дармоедов-то тебе кормить?" "Жалко, Жилин, вот в чем

штука-то", - говорит. Сияние вокруг Жилина

стало голубым, и необъяснимая радость наполнила сердце спящего. Протягивая руки к сверкающему вахмистру, он застонал во сне: - Жилин, Жилин, нельзя ли мне как-нибудь устроиться врачом у вас в бригаде вашей? Жилин приветно махнул рукой и ласково и утвердительно закачал головой. Потом стал отодвигаться и покинул Алексея Васильевича. Тот проснулся, и перед ним, вместо Жилина, был уже понемногу бледнеющий квадрат рассветного окна. Доктор отер рукой лицо и почувствовал, что оно в слезах. Он долго вздыхал в утренних сумерках, но вскоре опять заснул, и сон потек теперь ровный, без сновидений...

As the fall turned to winter death soon came to the Ukraine with the first dry, driven snow.

Да-с, смерть не замедлила. Она пошла по осенним, а потом зимним украинским дорогам вместе с сухим веющим снегом.

The rattle of machine-gun fire began to be heard in the woods.

Стала постукивать в перелесках пулеметами.

Death itself remained unseen, but its unmistakable herald was a wave of crude, elemental peasant fury which ran amok through the cold and the snow, a fury in torn bast shoes, straws in its matted hair; a fury which howled.

Самое ее не было видно, но явственно видный предшествовал ей некий корявый мужичонков гнев. Он бежал по метели и холоду, в дырявых лаптишках, с сеном в непокрытой свалявшейся голове и выл.

It held in its hands a huge club, without which no great change in Russia, it seems, can ever take place.

В руках он нес великую дубину, без которой не обходится никакое начинание на Руси.

Here and there 'the red rooster crowed' as farms and hayricks burned, in other places the purple sunset would reveal a Jewish innkeeper strung up by his sexual organs.

Запорхали легонькие красные петушки. Затем показался в багровом заходящем солнце повешенный за половые органы шинкарь-еврей.

There were strange sights, too, in Poland's fair capital of Warsaw: high on his plinth Henryk Sienkiewicz smiled with grim satisfaction.

И в польской красивой столице Варшаве было видно видение: Генрик Сенкевич стал в облаке и ядовито ухмыльнулся.

Then it was as if all the devils in hell were let loose.

Затем началась просто форменная чертовщина, вспучилась и запрыгала пузырями.

Priests shook the green cupolas of their little churches with bell-ringing, whilst next door in the schoolhouses, their windows shattered by rifle bullets, the people sang revolutionary songs.

Попы звонили в колокола под зелеными куполами потревоженных церквушек, а рядом, в помещении школ, с выбитыми ружейными пулями стеклами, пели революционные песни.

It was a time and a place of suffocating uncertainty.

Нет, задохнешься в такой стране и в такое время.

So - to hell with it!

Ну ее к дьяволу!

It was all a myth.

Миф.

Petlyura was a myth.

Миф Петлюра.

He didn't exist.

Его не было вовсе.

It was a myth as remarkable as an older myth of the non-existent Napoleon Bonaparte, but a great deal less colorful.

Это миф, столь же замечательный, как миф о никогда не существовавшем Наполеоне, но гораздо менее красивый.

But something had to be done.

Случилось другое.

That outburst of elemental peasant wrath had somehow to be channelled into a certain direction, because no magic wand could conjure it away.

Нужно было вот этот самый мужицкий гнев подманить по одной какой-нибудь дороге, ибо так уж колдовски устроено на белом свете, что, сколько бы он ни бежал, он всегда фатально оказывается на одном и том же перекрестке.

It was very simple.

Это очень просто.

There would be trouble; but the men to deal with it would be found.

Была бы кутерьма, а люди найдутся.

And there appeared a certain Colonel Toropetz.

И вот появился откуда-то полковник Торопец.

It turned out that he had sprung from no less than the Austrian army . . .

Оказалось, что он ни более ни менее, как из австрийской армии...

' You can't mean it?'

- Да что вы?

' I assure you he has.'

- Уверяю вас.

Then there emerged a writer called Vinnichenko, famous for two things - his novels and the fact that as far back as the beginning of 1918 fate had thrown him up to the surface of the troubled sea that was the Ukraine, and that without a second's delay the satirical journals of St Petersburg had branded him a traitor.

Затем появился писатель Винниченко, прославивший себя двумя вещами - своими романами и тем, что лишь только колдовская волна еще в начале восемнадцатого года выдернула его на поверхность отчаянного украинского моря, его в сатирических журналах города Санкт-Петербурга, не медля ни секунды, назвали изменником.

' And serves him right . . .'

- И поделом...

'Well, I'm not so sure.

- Ну, уж это я не знаю.

And then there's that mysterious man who was released from prison.'

А затем-с и этот самый таинственный узник из городской тюрьмы.

Even in September no one in the City could imagine what these three men might be up to, whose only apparent talent was the ability to turn up at the right moment in such an insignificant place as Belaya Tserkov.

Еще в сентябре никто в Городе не представлял себе, что могут соорудить три человека, обладающие талантом появиться вовремя, даже и в таком ничтожном месте, как Белая Церковь.

By October people were speculating furiously about them, when those brilliantly-lit trains full of German officers pulled out of the City into the gaping void that was the new-born state of Poland, and headed for Germany.

В октябре об этом уже сильно догадывались, и начали уходить, освещенные сотнями огней, поезда с Города I, Пассажирского в новый, пока еще широкий лаз через новоявленную Польшу и в Германию.

Telegrams flew.

Полетели телеграммы.

Away went the diamonds, the shifty eyes, the slicked-down hair and the money.

Уехали бриллианты, бегающие глаза, проборы и деньги.

They fled southwards, southwards to the seaport city of Odessa.

Рвались и на юг, на юг, в приморский город Одессу.

By November, alas, everyone knew with fair certainty what was afoot.

В ноябре месяце, увы! - все уже знали довольно определенно.

The word

Слово:

'Petlyura' echoed from every wall, from the gray paper of telegraph forms.

- Петлюра! - Петлюра!! - Петлюра! -запрыгало со стен, с серых телеграфных сводок.

In the mornings it dripped from the pages of newspapers into the coffee, immediately turning that nectar of the tropics into disgusting brown swill.

Утром с газетных листков оно капало в кофе, и божественный тропический напиток немедленно превращался во рту в неприятнейшие помои.

It flew from tongue to tongue, and was tapped out by telegraphists' fingers on morse keys.

Оно загуляло по языкам и застучало в аппаратах Морзе у телеграфистов под пальцами.

Extraordinary things began happening in the City thanks to that name, which the Germans mispronounced as

В Городе начались чудеса в связи с этим же загадочным словом, которое немцы произносили по-своему:

' Peturra'.

- Пэтурра.

Individual German soldiers, who had acquired the bad habit of lurching drunkenly around in the suburbs, began disappearing in the night.

Отдельные немецкие солдаты, приобретшие скверную привычку шататься по окраинам, начали по ночам исчезать.

They would vanish one night and the next day they would be found murdered.

Ночью они исчезали, а днем выяснялось, что их убивали.

So German patrols in their tin hats were sent around the City at night, marching with lanterns to put an end to the outrages.

Поэтому заходили по ночам немецкие патрули в цирюльных тазах. Они ходили, и фонарики сияли - не безобразничать!

But no amount of lanterns could dissolve the murky thoughts brewing in people's heads.

Но никакие фонарики не могли рассеять той мутной каши, которая заварилась в головах.

Wilhelm.

Вильгельм. Вильгельм.

Three Germans murdered yesterday.

Вчера убили трех немцев.

Oh God, the Germans are leaving - have you heard?

Боже, немцы уходят, вы знаете?!

The workers have arrested Trotsky in Moscow!!

Троцкого арестовали рабочие в Москве!!

Some sons of bitches held up a train near Borodyanka and stripped it clean.

Сукины сыны какие-то остановили поезд под Бородянкой и начисто его ограбили.

Petlyura has sent an embassy to Paris.

Петлюра послал посольство в Париж.

Wilhelm again.

Опять Вильгельм.

Black Senegalese in Odessa.

Черные сингалезы в Одессе.

A mysterious, unknown name - Consul Enno.

Неизвестное таинственное имя - консул Энно.

Odessa.

Одесса. Одесса.

General Denikin. Wilhelm again.

Генерал Деникин, Опять Вильгельм.

The Germans are leaving, the French are coming.

Немцы уйдут, французы придут.

' The Bolsheviks are coming, brother!'

- Большевики придут, батенька!

' Don't say such things!'

- Типун вам на язык, батюшка!

The Germans have a special device with a revolving pointer -they put it on the ground and the pointer swings round to show where there are arms buried in the ground.

У немцев есть такой аппарат со стрелкой -поставят его на землю, и стрелка показывает, где оружие зарыто.

That's a joke.

Это штука.

Petlyura has sent a mission to the Bolsheviks.

Петлюра послал посольство к большевикам.

That's an even better joke.

Это еще лучше штука.

Petlyura.

Петлюра.

Petlyura.

Петлюра.

Petlyura.

Петлюра. Петлюра.

Peturra. . . . #

Пэтурра.

There was not a single person who really knew what this man Peturra wanted to do in the Ukraine though everyone knew for sure that he was mysterious and faceless (even though the newspapers had frequently printed any number of pictures of Catholic prelates, every one different, captioned 'Simon Petlyura') and that he wanted to seize the Ukraine. To do that he would advance and capture the City.

Никто, ни один человек не знал, что, собственно, хочет устроить этот Пэтурра на Украине, но решительно все уже знали, что он, таинственный и безликий (хотя, впрочем, газеты время от времени помещали на своих страницах первый попавшийся в редакции снимок католического прелата, каждый раз разного, с подписью - Симон Петлюра), желает ее, Украину, завоевать, а для того, чтобы ее завоевать, он идет брать Город.

Six

6

Madame Anjou's shop, Le chic parisien, was in the very center of the City, on Theater Street, behind the Opera House, on the first floor of a large multi-storied building.

Магазин "Парижский Шик", мадам Анжу помещался в самом центре Г орода, на Театральной улице, проходящей позади оперного театра, в огромном многоэтажном доме, и именно в первом этаже.

Three steps led up from the street through a glass door into the shop, while on either side of the glass door were two large plate-glass windows draped with dusty tulle drapes.

Три ступеньки вели с улицы через стеклянную дверь в магазин, а по бокам стеклянной двери были два окна, завешенные тюлевыми пыльными занавесками.

No one knew what had become of Madame Anjou or why the premises of her shop had been put to such uncommercial use.

Никому не известно, куда делась сама мадам Анжу и почему помещение ее магазина было использовано для целей вовсе не торговых.

In the left-hand window was a colored drawing of a lady's hat with

На левом окне была нарисована цветная дамская шляпа с золотыми словами

'Chic parisien' in golden letters; but behind the glass of the right-hand window was a huge poster in yellow cardboard showing the crossed-cannon badge of the artillery. Above it were the words:

"Шик паризьен", а за стеклом правого окна большущий плакат желтого картона с нарисованными двумя скрещенными севастопольскими пушками, как на погонах у артиллеристов, и надписью сверху:

'You may not be a hero - but you must volunteer.'

"Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан".

Beneath the crossed cannon it read:

Под пушками слова:

'Volunteers for the Mortar Regiment may enlist here.'

"Запись добровольцев в Мортирный Дивизион, имени командующего, принимается".

Parked at the entrance to the shop was a filthy and dilapidated motor-cycle and sidecar. The door with its spring-closure was constantly opening and slamming and every time it opened a charming little bell rang - trrring-trrring - recalling the dear, dead days of Madame Anjou.

У подъезда магазина стояла закопченная и развинченная мотоциклетка с лодочкой, и дверь на пружине поминутно хлопала, и каждый раз, как она открывалась, над ней звенел великолепный звоночек - бррынь-брррынь, напоминающий счастливые и недавние времена мадам Анжу.

After their drunken evening together Alexei Turbin, Mysh-laevsky and Karas got up next morning almost simultaneously. All, to their amazement, had thoroughly clear heads, although the hour was a little late - around noon in fact.

Турбин, Мышлаевский и Карась встали почти одновременно после пьяной ночи и, к своему удивлению, с совершенно ясными головами, но довольно поздно, около полудня.

Nikolka and Shervinsky, it seemed, had already gone out.

Выяснилось, что Николки и Шервинского уже нет.

Very early that morning Nikolka had wrapped up a mysterious little red bundle and creaking on tiptoe out of the house had set off for his infantry detachment, whilst Shervinsky had returned to duty at General Headquarters.

Николка спозаранку свернул какой-то таинственный красненький узелок, покряхтел - эх, эх... и отправился к себе в дружину, а Шервинский недавно уехал на службу в штаб командующего.

Stripped to the waist in Anyuta's room behind the kitchen, where the geyser and the bath stood behind a drape, Myshlaevsky poured a stream of ice-cold water over his neck, back and head, and shouted, howling with the delicious shock;

Мышлаевский, оголив себя до пояса в заветной комнате Анюты за кухней, где за занавеской стояла колонка и ванна, выпустил себе на шею и спину и голову струю ледяной воды и, с воплем ужаса и восторга вскрикивая:

' Ugh!

-Эх!

Hah!

Так его!

Splendid!' and showered everything with water for a yard around him.

Здорово! - залил все кругом на два аршина.

Then he rubbed himself dry with a Turkish towel, dressed, anointed his head with brilliantine, combed his hair and said to Alexei:

Затем растерся мохнатой простыней, оделся, голову смазал бриолином, причесался и сказал Турбину:

'Er, Alyosha ... be a friend and lend me your spurs, would you?

-Алеша, эгм... будь другом, дай свои шпоры надеть.

I won't be going home and I don't like to turn up without spurs.'

Домой уж я не заеду, а не хочется являться без шпор.

'You'll find them in the study, in the right-hand desk drawer.'

- В кабинете возьми, в правом ящике стола.

Myshlaevsky went into the study, fumbled around, and marched out clinking.

Мышлаевский ушел в кабинетик, повозился там, позвякал и вышел.

Dark-eyed Anyuta, who had returned that morning from staying with her aunt, was flicking a feather duster over the chairs in the sitting room.

Черноглазая Анюта, утром вернувшаяся из отпуска от тетки, шаркала петушиной метелочкой по креслам.

Clearing his throat Myshlaevsky glanced at the door, made a wide detour and said softly:

Мышлаевский откашлялся, искоса глянул на дверь, изменил прямой путь на извилистый, дал крюку и тихо сказал:

' Hullo, Anyuta . . .'

- Здравствуйте, Анюточка...

'I'll tell Elena Vasilievna', Anyuta at once whispered automatically. She closed her eyes like a condemned victim awaiting the executioner's axe.

- Елене Васильевне скажу, - тотчас механически и без раздумья шепнула Анюта и закрыла глаза, как обреченный, над которым палач уже занес нож.

' Silly girl...'

- Глупень...

Alexei Turbin appeared unexpectedly in the doorway.

Турбин неожиданно заглянул в дверь.

His expression turned sour.

Лицо его стало ядовитым.

'Examining our feather duster, Viktor?

- Метелочку, Витя, рассматриваешь?

So I see.

Так.

Nice one, isn't it?

Красивая.

Hadn't you better be on your way?

А ты бы лучше шел своей дорогой, а?

Anyuta, remember in case he tells you he'll marry you, don't believe it - he never will.'

А ты, Анюта, имей в виду, в случае, ежели он будет говорить, что женится, так не верь, не женится.

'Hell, I was only saying hullo . . .'

- Ну что, ей-богу, поздороваться нельзя с человеком.

Myshlaevsky reddened at the undeserved slight, stuck out his chest and strode clinking out of the drawing-room.

Мышлаевский побурел от незаслуженной обиды, выпятил грудь и зашлепал шпорами из гостиной.

At the sight of the elegant, auburn-haired Elena in the dining-room he looked uncomfortable.

В столовой он подошел к важной рыжеватой Елене, и при этом глаза его беспокойно бегали.

' Good morning, Lena my sweet.

- Здравствуй, Лена, ясная, с добрым утром тебя.

Err . . . h'mmm' (Instead of a metallic tenor Myshlaevsky's voice came out of his throat as a low, hoarse baritone), 'Lena, my dear,' he burst out with feeling, 'don't be cross with me.

Эгм... (Из горла Мышлаевского выходил вместо металлического тенора хриплый низкий баритон.) Лена, ясная, - воскликнул он прочувственно, - не сердись.

I'm so fond of you and I want you to be fond of me.

Люблю тебя, и ты меня люби.

Please forget my disgusting behaviour yesterday.

А что я нахамил вчера, не обращай внимания.

You don't think I'm really such a beast, do you?'

Лена, неужели ты думаешь, что я какой-нибудь негодяй?

So saying he clasped Elena in an embrace and kissed her on both cheeks.

С этими словами он заключил Елену в объятия и расцеловал ее в обе щеки.

In the drawing-room the feather duster fell to the ground with a gentle thud.

В гостиной с мягким стуком упала петушья корона.

The oddest things always happened to Anyuta whenever Lieutenant Myshlaevsky appeared in the Turbins' apartment.

С Анютой всегда происходили странные вещи, лишь только поручик Мышлаевский появлялся в турбинской квартире.

All sorts of household utensils would start slipping from her grasp: if she happened to be in the kitchen knives would cascade to the floor or plates would tumble down from the dresser. Anyuta would look distracted and run out into the lobby for no reason, where she would fiddle around with the overshoes, wiping them with a rag until Myshlaevsky, all cleft chin and broad shoulders, swaggered out again in his blue breeches and short, very low-slung spurs.

Хозяйственные предметы начинали сыпаться из рук Анюты: каскадом падали ножи, если это было в кухне, сыпались блюдца с буфетной стойки; Аннушка становилась рассеянной, бегала без нужды в переднюю и там возилась с калошами, вытирая их тряпкой до тех пор, пока не чавкали короткие, спущенные до каблуков шпоры и не появлялся скошенный подбородок, квадратные плечи и синие бриджи.

Then Anyuta would close her eyes and sidle out of her cramped hiding-place in the boot-closet.

Тогда Аннушка закрывала глаза и боком выбиралась из тесного, коварного ущелья.

Now in the drawing-room, having dropped her feather duster, she was standing and gazing abstractedly into the distance past the chintz curtains and out at the gray, cloudy sky.

И сейчас в гостиной, уронив метелку, она стояла в задумчивости и смотрела куда-то вдаль, через узорные занавеси, в серое, облачное небо.

'Oh, Viktor, Viktor,' said Elena, shaking her carefully-brushed diadem of hair, 'you look healthy enough - what made you so feeble yesterday?

- Витька, Витька, - говорила Елена, качая головой, похожей на вычищенную театральную корону, -посмотреть на тебя, здоровый ты парень, с чего ж ты так ослабел вчера?

Sit down and have a cup of tea, it may make you feel better.'

Садись, пей чаек, может, тебе полегчает.

'And you look gorgeous today, Lena, by God you do.

- А ты, Леночка, ей-богу, замечательно выглядишь сегодня.

That cloak suits you wonderfully, I swear it does', said Myshlaevsky ingratiatingly, his glance darting nervously back and forth to the polished sideboard. 'Look at her cloak, Karas.

И капот тебе идет, клянусь честью, - заискивающе говорил Мышлаевский, бросая легкие, быстрые взоры в зеркальные недра буфета, - Карась, глянь, какой капот.

Isn't it a perfect shade of green?'

Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша.

'Elena Vasilievna is very beautiful', Karas replied earnestly and with absolute sincerity.

- Очень красива Елена Васильевна, - серьезно и искренне ответил Карась.

'It's the electric light that makes it look this color', Elena explained. 'Come on, Viktor, out with it - you want something, don't you?'

- Это электрик, - пояснила Елена, - да ты, Витенька, говори сразу - в чем дело?

'Well, the fact is, Lena dearest, I could so easily get an attack of migraine after last night's business and I can't go out and fight if I've got migraine . . .'

- Видишь ли, Лена, ясная, после вчерашней истории мигрень у меня может сделаться, а с мигренью воевать невозможно...

' All right, it's in the sideboard.'

- Ладно, в буфете.

' Thanks.

- Вот, вот...

Just one small glass . . . better than all the aspirin in the world.'

Одну рюмку... Лучше всяких пирамидонов.

With a martyred grimace Myshlaevsky tossed back two glasses of vodka one after the other, in between bites of the soggy remains of last night's dill pickles.

Страдальчески сморщившись, Мышлаевский один за другим проглотил два стаканчика водки и закусил их обмякшим вчерашним огурцом.

After that he announced that he felt like a new-born babe and said he would like a glass of lemon tea.

После этого он объявил, что будто бы только что родился, и изъявил желание пить чай с лимоном.

'Don't let yourself worry, Lena,' Alexei Turbin was saying hoarsely, 'I won't be long. I shall just go and sign on as a volunteer and then I shall come straight back home.

- Ты, Леночка, - хрипловато говорил Турбин, - не волнуйся и поджидай меня, я съезжу, запишусь и вернусь домой.

Don't worry,*there won't be any fighting. We shall just sit tight here in the City and beat off "president" Petlyura, the swine.'

Касательно военных действий не беспокойся, будем мы сидеть в городе и отражать этого миленького президента - сволочь такую.

'May you not be ordered away somewhere?'

- Не послали бы вас куда-нибудь?

Karas gestured reassuringly.

Карась успокоительно махнул рукой.

'Don't worry, Elena Vasilievna.

- Не беспокойтесь, Елена Васильевна.

Firstly I might as well tell you that the regiment can't possibly be ready in less than a fortnight; we still have no horses and no ammunition.

Во-первых, должен вам сказать, что раньше двух недель дивизион ни в коем случае и готов не будет, лошадей еще нет и снарядов.

Even when we are ready there's not the slightest doubt that we shall stay in the City.

А когда и будет готов, то, без всяких сомнений, останемся мы в Городе.

The army we're forming will undoubtedly be used to garrison the City.

Вся армия, которая сейчас формируется, несомненно, будет гарнизоном Города.

Later on, of course, in case of an advance on Moscow!

Разве в дальнейшем, в случае похода на Москву...

'That's pure guess-work, though, and I'll believe it when I see it . . .'

-Ну, это когда еще там... Эгм...

'Before that happens we shall have to link up with Denikin . . .'

- Это с Деникиным нужно будет соединиться раньше...

'You don't have to try so hard to comfort me', said Elena. 'I'm not afraid. On the contrary, I approve of what you're doing.'

- Да вы напрасно, господа, меня утешаете, я ничего ровно не боюсь, напротив, одобряю.

Elena sounded genuinely bold and confident; from her expression she was already absorbed with the mundane problems of daily life: sufficient unto the day is the evil thereof.

Елена говорила действительно бодро, и в глазах ее уже была деловая будничная забота. "Довлеет дневи злоба его".

'Anyuta,' she shouted, 'Anyuta dear, Lieutenant Myshlaevsky's dirty clothes are out there on the verandah.

- Анюта, - кричала она, - миленькая, там на веранде белье Виктора Викторовича.

Give them a good hard brush and then wash them right away.'

Возьми его, детка, щеткой хорошенько, а потом сейчас же стирай.

The person who had the most calming effect on Elena was the short, stocky Karas, who sat there very calmly in his khaki tunic, smoking and frowning.

Успокоительнее всего на Елену действовал укладистый маленький голубоглазый Карась. Уверенный Карась в рыженьком френче был хладнокровен, курил и щурился.

They said goodbye in the lobby.

В передней прощались.

'God bless you all', said Elena grimly as she made the sign of the cross over Alexei, then over Karas and Myshlaevsky.

- Ну, да хранит вас господь, - сказала Елена строго и перекрестила Турбина. Также перекрестила она и Карася и Мышлаевского.

Myshlaevsky hugged her, and Karas, his greatcoat tightly belted in at the waist, blushed and gently kissed both her hands. #

Мышлаевский обнял ее, а Карась, туго перепоясанный по широкой талии шинели, покраснев, нежно поцеловал ее обе руки.

'Permission to report, colonel', said Karas, his spurs clinking gently as he saluted.

- Г осподин полковник, - мягко щелкнув шпорами и приложив руку к козырьку, сказал Карась, -разрешите доложить?

The colonel was seated at a little desk in a low, green, very feminine armchair on a kind of raised platform in the front of the shop.

Г осподин полковник сидел в низеньком зеленоватом будуарном креслице на возвышении вроде эстрады в правой части магазина за маленьким письменным столиком.

Pieces of blue cardboard hat boxes labelled

Груды голубоватых картонок с надписью

'Madame Anjou, Ladies' millinery' rose behind him, shutting out some of the light from the dusty window hung with lacy tulle.

"Мадам Анжу. Дамские шляпы" возвышались за его спиной, несколько темня свет из пыльного окна, завешенного узористым тюлем.

The colonel was holding a pen. He was not really a colonel but a lieutenant colonel, with three stars on broad gold shoulder-straps divided lengthwise by two coloured strips and surmounted by golden crossed cannon.

Г осподин полковник держал в руке перо и был на самом деле не полковником, а подполковником в широких золотых погонах, с двумя просветами и тремя звездами, и со скрещенными золотыми пушечками.

The colonel was slightly older than Alexei Turbin himself- about thirty, or thirty-two at the most.

Г осподин полковник был немногим старше самого Турбина - было ему лет тридцать, самое большое тридцать два.

His face, well fed and clean shaven, was adorned by a black moustache clipped American-style.

Его лицо, выкормленное и гладко выбритое, украшалось черными, подстриженными по-американски усиками.

His extremely lively and intelligent eyes looked up, obviously tired but attentive.

В высшей степени живые и смышленые глаза смотрели явно устало, но внимательно.

Around the colonel was primeval chaos.

Вокруг полковника царил хаос мироздания.

Two paces away from him a fire was crackling in a little black stove while occasional blobs of soot dripped from its long, angular black flue, extending over a partition and away into the depths of the shop.

В двух шагах от него в маленькой черной печечке трещал огонь, с узловатых черных труб, тянущихся за перегородку и пропадавших там в глубине магазина, изредка капала черная жижа.

The floor, both on the raised platform and in the rest of the shop, was littered with scraps of paper and green and red snippets of material.

Пол, как на эстраде, так и в остальной части магазина переходивший в какие-то углубления, был усеян обрывками бумаги и красными и зелеными лоскутками материи.

Higher still, on a raised balcony above the colonel's head a typewriter pecked and clattered like a nervous bird and when Alexei Turbin raised his head he saw that it was twittering away behind a balustrade almost at the height of the shop's ceiling.

На высоте, над самой головой полковника трещала, как беспокойная птица, пишущая машинка, и когда Турбин поднял голову, увидал, что пела она за перилами, висящими под самым потолком магазина.

Behind the railings he could just see someone's legs and bottom encased in blue breeches, but whose head was cut off by the line of the ceiling.

За этими перилами торчали чьи-то ноги и зад в синих рейтузах, а головы не было, потому что ее срезал потолок.

A second typewriter was clicking away in the left-hand half of the shop, in a mysterious pit, in which could be seen the bright shoulder-straps and blond head of a volunteer clerk, but no arms and no legs.

Вторая машинка стрекотала в левой части магазина, в неизвестной яме, из которой виднелись яркие погоны вольноопределяющегося и белая голова, но не было ни рук, ни ног.

Innumerable people with gold artillery badges milled around the colonel. To one side stood a large deal box full of wire and field-telephones, beside it cardboard cases of hand-grenades looking like cans of jam with wooden handles; nearby were heaps of coiled machine-gun belts.

Много лиц мелькало вокруг полковника, мелькали золотые пушечные погоны, громоздился желтый ящик с телефонными трубками и проволоками, а рядом с картонками грудами лежали, похожие на банки с консервами, ручные бомбы с деревянными рукоятками и несколько кругов пулеметных лент.

On the colonel's left was a treadle sewing-machine, while the snout of a machine-gun protruded beside his right leg.

Ножная швейная машина стояла под левым локтем г-на полковника, а у правой ноги высовывал свое рыльце пулемет.

In the half-darkness at the back of the shop, behind a curtain on a gleaming rail came the sound of a strained voice, obviously speaking on the telephone:

В глубине и полутьме, за занавесом на блестящем пруте, чей-то голос надрывался, очевидно, в телефон:

' Yes, yes, speaking . . .

"Да... да... говорю.

Yes, speaking . . .

Говорю: да, да.

Yes, this is me speaking!'

Да, я говорю".

Brrring-drring went the bell . . .

Бррынь-ынь... - проделал звоночек...

'Pee-eep' squeaked a bird-like field-telephone somewhere in the pit, followed by the boom of a young bass voice:

Пи-у, - спела мягкая птичка где-то в яме, и оттуда молодой басок забормотал:

'Mortar regiment . . . yes, sir . . . yes . . .'

- Дивизион... слушаю... да... да.

' Yes?' said the colonel to Karas.

- Я слушаю вас, - сказал полковник Карасю.

'Allow me to introduce, sir, Lieutenant Viktor Myshlaevsky and Doctor Turbin.

- Разрешите представить вам, господин полковник, поручика Виктора Мышлаевского и доктора Турбина.

Lieutenant Myshlaevsky is at present in an infantry detachment serving in the ranks and would like to be transferred to your regiment as he is an artillery officer.

Поручик Мышлаевский находится сейчас во второй пехотной дружине, в качестве рядового, и желал бы перевестись во вверенный вам дивизион по специальности.

Doctor Turbin requests enrolment as the regimental medical officer.'

Доктор Турбин просит о назначении его в качестве врача дивизиона.

Having said his piece Karas dropped his hand from the peak of his cap and Myshlaevsky saluted in turn.

Проговорив все это, Карась отнял руку от козырька, а Мышлаевский козырнул.

'Hell, I should have come in uniform', thought Turbin with irritation, feeling awkward without a cap and dressed up like some dummy in his black civilian overcoat and Persian lamb collar.

"Черт... надо будет форму скорее одеть", -досадливо подумал Турбин, чувствуя себя неприятно без шапки, в качестве какого-то оболтуса в черном пальто с барашковым воротником.

The colonel briefly looked the doctor up and down, then glanced at Myshlaevsky's face and army greatcoat.

Глаза полковника бегло скользнули по доктору и переехали на шинель и лицо Мышлаевского.

' I see', he said. 'Good.

-Так, - сказал он, - это даже хорошо.

Where have you served, lieutenant?'

Вы где, поручик, служили?

'In the Nth Heavy Artillery Regiment, sir', replied Myshlaevsky, referring to his service in the war against Germany.

- В тяжелом Дивизионе, господин полковник, -ответил Мышлаевский, указывая таким образом свое положение во время германской войны.

'Heavy artillery?

- В тяжелом?

Excellent.

Это совсем хорошо.

God knows why they put gunnery officers into the infantry.

Черт их знает: артиллерийских офицеров запихнули чего-то в пехоту.

Obviously a mistake.'

Путаница.

'No, sir', replied Myshlaevsky, clearing his throat to control his wayward voice. 'I volunteered because there was an urgent need for troops to man the line at Post-Volynsk.

- Никак нет, господин полковник, - ответил Мышлаевский, прочищая легоньким кашлем непокорный голос, - это я сам добровольно попросился ввиду того, что спешно требовалось выступить под Пост-Волынский.

But now that the infantry detachment is up to strength!

Но теперь, когда дружина укомплектована в достаточной мере...

'Yes; I quite understand, and I thoroughly approve . . . good', said the colonel, giving Myshlaevsky a look of thorough approval. 'Glad to know you ...

-В высшей степени одобряю... хорошо, - сказал полковник и, действительно, в высшей степени одобрительно посмотрел в глаза Мышлаевскому. -Рад познакомиться...

So now - ah yes, you, doctor.

Итак... ах, да, доктор?

You want to join us too.

И вы желаете к нам?

Hmm . . .'

Гм...

Turbin nodded in silence, to avoid saying 'Yes, sir' and saluting in his civilian clothes.

Турбин молча склонил голову, чтобы не отвечать "так точно" в своем барашковом воротнике.

'H'mmm ...' the colonel glanced out of the window. 'It's a good idea, of course, especially since in a few days' time we may be . . .

-Гм... - полковник глянул в окно, - знаете, это мысль, конечно, хорошая. Тем более, что на днях возможно...

Ye-es . . .' He suddenly stopped short, narrowed his eyes a fraction and said, lowering his voice: 'Only . . . how shall I put it?

Тэк-с... - он вдруг приостановился, чуть прищурил глазки и заговорил, понизив голос: - Только... как бы это выразиться...

There is just one problem, doctor . . .

Тут, видите ли, доктор, один вопрос...

Social theories and . . . h'mm . . . Are you a socialist?

Социальные теории и... гм... вы социалист?

Like most educated men, I expect you are?' The colonel's glance swivelled uncomfortably, while his face, lips and cajoling voice expressed the liveliest desire that Doctor Turbin should prove to be a socialist rather than anything else. 'Our regiment, you see, is called a "Students' Regiment",' the colonel gave a winning smile without looking up. 'Rather sentimental, I know, but I'm a university man myself.'

Не правда ли? Как все интеллигентные люди? -Глазки полковника скользнули в сторону, а вся его фигура, губы и сладкий голос выразили живейшее желание, чтобы доктор Турбин оказался именно социалистом, а не кем-нибудь иным. - Дивизион у нас так и называется -студенческий, - полковник задушевно улыбнулся, не показывая глаз. - Конечно, несколько сентиментально, но я сам, знаете ли, университетский.

Alexei Turbin felt extremely disappointed and surprised.

Турбин крайне разочаровался и удивился.

'The devil. . . why didn't Karas tell me?'

"Черт... Как же Карась говорил?.."

At that moment he was aware of Karas at his right shoulder and without looking at him he could sense that his friend was straining to convey him some unspoken message, but he had no idea what it was.

Карася он почувствовал в этот момент где-то у правого своего плеча и, не глядя, понял, что тот напряженно желает что-то дать ему понять, но что именно - узнать нельзя.

'Unfortunately,' Turbin suddenly blurted out, his cheek twitching, 'I am not a socialist but... a monarchist.

- Я, - вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, - к сожалению, не социалист, а... монархист.

In fact I can't even bear the very word "socialist".

И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова "социалист".

And of all socialists I most detest Alexander Kerensky.'

А из всех социалистов больше всех ненавижу Александра Федоровича Керенского. Какой-то звук вылетел изо рта у Карася сзади, за правым плечом Турбина. "Обидно расставаться с Карасем и Витей, - подумал Турбин, - но шут его возьми, этот социальный дивизион".

The colonel's little eyes flicked up for a moment, sparkling.

Глазки полковника мгновенно вынырнули на лице, и в них мелькнула какая-то искра и блеск.

He gestured as if politely to stop Turbin's mouth and said:

Рукой он взмахнул, как будто желая вежливенько закрыть рот Турбину, и заговорил:

'That's a pity.

- Это печально.

H'mm ... a great pity . . .

Гм... очень печально...

The achievements of the revolution, and so on ...

Завоевания революции и прочее...

I have orders from above to avoid recruiting monarchist elements in view of the mood of the people ... we shall be required, you see, to exercise restraint.

У меня приказ сверху: избегать укомплектования монархическими элементами, ввиду того, что население... необходима, видите ли, сдержанность.

Besides, the Hetman, with whom we are closely and directly linked, as you know is . . . regrettable, regrettable . . .'

Кроме того, гетман, с которым мы в непосредственной и теснейшей связи, как вам известно... печально... печально...

As he said this the colonel's voice not only expressed no regret at all but on the contrary sounded delighted and the look in his eyes totally contradicted what he was saying.

Г олос полковника при этом не только не выражал никакой печали, но, наоборот, звучал очень радостно, и глазки находились в совершеннейшем противоречии с тем, что он говорил.

'Aha, so that's how the land lies', Turbin thought to himself. 'Stupid of me . . . and this colonel's no fool.

"Ага-а? - многозначительно подумал Турбин, -дурак я... а полковник этот не глуп.

Probably a careerist to judge from his expression, but what the hell.'

Вероятно, карьерист, судя по физиономии, но это ничего".

'I don't quite know what to do in your case ... at the present moment' - the colonel laid heavy stress on the word 'present' - 'as I say, at the present moment, our immediate task is the defence of the City and the Hetman against Petlyura's bands and, possibly, against the Bolsheviks too.

- Не знаю уж, как и быть... ведь в настоящий момент, - полковник жирно подчеркнул слово "настоящий", - так, в настоящий момент, я говорю, непосредственной нашей задачей является защита Города и гетмана от банд Петлюры, и, возможно, большевиков.

After that we shall just have to see . . .

А там, там видно будет...

May I ask, doctor, where you have served to date?'

Позвольте узнать, где вы служили, доктор, до сего времени?

'In 1915, when I graduated from university I served as an extern in a venereological clinic, then as a Junior Medical Officer in the Belgrade Hussars. After that I was a staff medical officer in a rail-borne mobile field hospital.

- В тысяча девятьсот пятнадцатом году, по окончании университета экстерном, в венерологической клинике, затем младшим врачом в Белградском гусарском полку, а затем ординатором тяжелого трехсводного госпиталя.

At present I am demobilised and working in private practice.'

В настоящее время демобилизован и занимаюсь частной практикой.

'Cadet!' exclaimed the colonel, 'ask the executive officer to come here, please.'

- Юнкер! - воскликнул полковник, - попросите ко мне старшего офицера.

A head disappeared into the pit, followed by the appearance of a dark, keen-looking young officer.

Чья-то голова провалилась в яме, а затем перед полковником оказался молодой офицер, черный, живой и настойчивый.

He wore a round lambskin fur hat with gold rank-stripes crosswise on its magenta top, a long gray coat like Myshlaevsky's tightly belted at the waist, and a revolver.

Он был в круглой барашковой шапке, с малиновым верхом, перекрещенным галуном, в серой, длинной a La Мышлаевский шинели, с туго перетянутым поясом, с револьвером.

His crumpled gold shoulder-straps indicated that he was a staff-captain.

Его помятые золотые погоны показывали, что он штабс-капитан.

'Captain Studzinsky,' the colonel said to him, 'please be kind enough to send a message to headquarters requesting the immediate transfer to my unit of Lieutenant . . . er . . .'

- Капитан Студзинский, - обратился к нему полковник, - будьте добры отправить в штаб командующего отношение о срочном переводе ко мне поручика... э...

'Myshlaevsky,' said Myshlaevsky, saluting.

- Мышлаевский, - сказал, козырнув, Мышлаевский.

'. . . Lieutenant Myshlaevsky from the second infantry detachment, as he is a trained artillery officer.

- ...Мышлаевского, по специальности, из второй дружины.

And another request to the effect that Doctor . . . er?'

И туда же отношение, что лекарь... э?

Turbin.'

- Турбин...

'. . . Doctor Turbin is urgently required to serve in my unit as regimental medical officer.

- Турбин мне крайне необходим в качестве врача дивизиона.

Request their immediate appointment.'

Просим о срочном его назначении.

'Very good, colonel', replied the officer, with a noticeable accent, and saluted.

- Слушаю, господин полковник, - с неправильными ударениями ответил офицер и козырнул.

' A Pole', thought Turbin.

"Поляк", - подумал Турбин.

'There is no need for you, lieutenant, to return to your infantry outfit' (to Myshlaevsky).

- Вы, поручик, можете не возвращаться в дружину (это Мышлаевскому).

'The lieutenant will take command of Number 4 Battery' (to the staff-captain).

Поручик примет четвертый взвод (офицеру).

' Very good, sir.'

- Слушаю, господин полковник.

' Very good, sir.'

- Слушаю, господин полковник.

' And you, doctor, are on duty as of now.

- А вы, доктор, с этого момента на службе.

I suggest you go home and report in an hour's time at the parade ground in front of the Alexander I High School.'

Предлагаю вам явиться сегодня через час на плац Александровской гимназии.

'Yes, sir.'

- Слушаю, господин полковник.

' Issue the doctor with his uniform at once, please.'

- Доктору немедленно выдать обмундирование.

'Yes, sir.'

- Слушаю.

'Mortar Regiment headquarters?' shouted a deep bass voice from the pit.

- Слушаю, слушаю! - кричал басок в яме.

' Can you hear me?

- Слушаете?

No, I said: no ...

Нет. Говорю: нет...

No, I said ...' came a voice from behind the screen.

Нет, говорю, - кричало за перегородкой.

Rrring . . . peep, came the bird-like trill from the pit.

Брры-ынь... Пи... Пи-у, - пела птичка в яме.

' Can you hear me?' #

- Слушаете?..

' Voice of Liberty, Voice of Liberty!

- "Свободные вести"! "Свободные вести"!

Daily paper - Voice of Liberty!' shouted the newsboys, muffled up past their ears in peasant women's headscarves. 'Defeat of Petlyura!

Ежедневная новая газета "Свободные вести"! -кричал газетчик-мальчишка, повязанный сверх шайки бабьим платком. - Разложение Петлюры.

Black troops land in Odessa!

Прибытие черных войск в Одессу.

Voice of Liberty!'

"Свободные вести"!

Turbin was home within the hour.

Турбин успел за час побывать дома.

His silver shoulder-straps came out of the dark of the desk drawer in his little study, which led off the sitting-room.

Серебряные погоны вышли из тьмы ящика в письменном столе, помещавшемся в маленьком кабинете Турбина, примыкавшем к гостиной.

White drapes over the glass door on to the balcony, desk with books and ink-well, shelves of medicine bottles and instruments, a couch laid with a clean sheet.

Там белые занавеси на окне застекленной двери, выходящей на балкон, письменный стол с книгами и чернильным прибором, полки с пузырьками лекарств и приборами, кушетка, застланная чистой простыней.

It was sparse and cramped, but comfortable.

Бедно и тесновато, но уютно.

'Lena my dear, if I'm late for some reason this evening and someone comes, tell them that I'm not seeing anyone today.

- Леночка, если сегодня я почему-либо запоздаю и если кто-нибудь придет, скажи - приема нет.

I've no regular patients at the moment . . .

Постоянных больных нет...

Hurry, child.'

Поскорее, детка.

Hastily Elena opened the collar of his service tunic and sewed on the shoulder-straps . . .

Елена торопливо, оттянув ворот гимнастерки, пришивала погоны...

Then she sewed a second pair, field-service type, green with black stripes, on to his army greatcoat.

Вторую пару, защитных зеленых с черным просветом, она пришила на шинель.

A few minutes later Alexei Turbin ran out of the front door and glanced at his white enamel plate:

Через несколько минут Турбин выбежал через парадный ход, глянул на белую дощечку:

Doctor A. V. Turbin

"Доктор А.В.Турбин.

Specialist in venereal diseases

Венерические болезни и сифилис.

606-914

606 - 914.

Consulting hours: 4 pm to 6 pm.

Прием с 4-х до 6-ти."

He stuck a piece of paper over it, altering the consulting hours to:

Приклеил поправку

'5 pm to 7 pm', and strode off up St Alexei's Hill.

"С 5-ти до 7-ми" и побежал вверх, по Алексеевскому спуску.

' Voice of Liberty!'

- "Свободные вести"!

Turbin stopped, bought a paper from a newsboy and unfolded it as he went:

Турбин задержался, купил у газетчика и на ходу развернул газету:

THE VOICE OF LIBERTY. A non-party, democratic newspaper.

"Беспартийная демократическая газета.

Published daily.

Выходит ежедневно.

December 13 th 1918.

13 декабря 1918 года.

The problems of foreign trade and, in particular of trade with Germany, oblige us . . .

Вопросы внешней торговли и, в частности, торговли с Германией заставляют нас..."

' Come on, hurry up!

- Позвольте, а где же?..

My hands are freezing.'

Руки зябнут.

Our correspondent reports that in Odessa negotiations are in progress for the disembarkation of two divisions of black colonial troops - Consul Enno does not admit that Petlyura ...

"По сообщению нашего корреспондента, в Одессе ведутся переговоры о высадке двух дивизий черных колониальных войск. Консул Энно не допускает мысли, чтобы Петлюра..."

' Dammit boy, give me my copy!'

- Ах, сукин сын, мальчишка!

Deserters who reached our headquarters at Post-Volynsk described the increasing breakdown in the ranks of Petlyura's bands.

"Перебежчики, явившиеся вчера в штаб нашего командования на Посту-Волынском, сообщили о все растущем разложении в рядах банд Петлюры.

Three days ago a cavalry regiment in the Korosten region opened fire on an infantry regiment of nationalist riflemen.

Третьего дня конный полк в районе Коростеня открыл огонь по пехотному полку сечевых стрельцов.

A strong urge for peace is now noticeable in Petlyura's bands.

В бандах Петлюры наблюдается сильное тяготение к миру.

Petlyura's ridiculous enterprise is heading for collapse.

Видимо, авантюра Петлюры идет к краху.

According to the same deserter Colonel Bol-botun, who has rebelled against Petlyura, has set off in an unknown direction together with his regiment and four guns.

По сообщению того же перебежчика, полковник Болботун, взбунтовавшийся против Петлюры, ушел в неизвестном направлении со своим полком и 4-мя орудиями.

Bolbotun is inclined to support the Hetmanite cause.

Болботун склоняется к гетманской ориентации.

The peasants hate Petlyura for his requisitioning policy.

Крестьяне ненавидят Петлюру за реквизиции.

The mobilisation, which he has decreed in the villages, is having no success.

Мобилизация, объявленная им в деревнях, не имеет никакого успеха.

Masses of peasants are evading it by hiding in the woods.

Крестьяне массами уклоняются от нее, прячась в лесах."

'Let's suppose . . . damn thiscold . . .

- Предположим... ах, мороз проклятый...

Sorry.'

Извините.

'Hey, quit pushing.

- Батюшка, что ж вы людей давите?

Why don't you read your paper at home . ..'

Газетки дома надо читать...

' Sorry.'

- Извините...

We have always stressed that Petlyura's bid for power

"Мы всегда утверждали, что авантюра Петлюры..."

' Petlyura - the scoundrel.

-Вот мерзавец!

They're all rogues . . .'

Ах ты ж, мерзавцы...

Every honest man and true Volunteers - what about you?

Кто честен и не волк, идет в добровольческий полк...

'What's the matter with you today, Ivan Ivanovich?'

- Иван Иванович, что это вы сегодня не в духе?

' My wife's caught a dose of Petlyura.

- Да жена напетлюрила.

This morning she did a Bolbotun and left me . . .'

С самого утра сегодня болботунит...

Turbin grimaced at this joke, furiously crumpled up his newspaper and threw it down on the sidewalk.

Турбин даже в лице изменился от этой остроты, злобно скомкал газету и швырнул ее на тротуар.

Then he pricked up his ears.

Прислушался.

Boo-oom, rumbled the guns, answered by a muffled roar from beyond the City that seemed to come from the bowels of the earth.

- Бу-у, - пели пушки. У-уух, - откуда-то, из утробы земли, звучало за городом.

'What the hell?'

- Что за черт?

Alexei Turbin turned sharply on his heel, picked up his scrap of newspaper, smoothed it out and carefully re-read the report on the first page:

Турбин круто повернулся, поднял газетный ком, расправил его и прочитал еще раз на первой странице внимательно:

In the Irpen region there have been clashes between our patrols and groups of Petlyura's bandits . . .

"В районе Ирпеня столкновения наших разведчиков с отдельными группами бандитов Петлюры.

All quiet in the Serebryansk sector.

На Серебрянском направлении спокойно.

No change in the Red Tavern district.

В Красном Трактире без перемен.

Near Boyarka a regiment of Hetmanite cossacks dispersed a fifteen-hundred strong band.

В направлении Боярки полк гетманских сердюков лихой атакой рассеял банду в полторы тысячи человек.

Two men were taken prisoner.

В плен взято 2 человека."

Boo-oo-oom roared the gray winter sky far away to the south west.

Гу... гу... гу... Бу... бу... бу... - ворчала серенькая зимняя даль где-то на юго-западе.

Suddenly Turbin opened his mouth and turned pale.

Турбин вдруг открыл рот и побледнел.

Mechanically he stuffed the newspaper into his pocket.

Машинально запихнул газету в карман.

A crowd of people was slowly moving out of the boulevard and along Vladimirskaya Street.

От бульвара, по Владимирской улице чернела и ползла толпа.

The roadway was full of people in black overcoats . . .

Прямо по мостовой шло много людей в черных пальто...

Peasant women started filling the sidewalks.

Замелькали бабы на тротуарах.

A horseman of the Hetman's State Guard rode ahead like an outrider.

Конный, из Державной варты, ехал, словно предводитель.

His large horse laid back its ears, glared wildly, walking sideways.

Рослая лошадь прядала ушами, косилась, шла боком.

The rider's expression was perplexed.

Рожа у всадника была растерянная.

Occasionally he would give a shout and crack his whip for order, but no one listened to his outbursts.

Он изредка что-то выкрикивал, помахивая нагайкой для порядка, и выкриков его никто не слушал.

In the front ranks of the crowd could be seen the golden copes of bearded priests and a religious banner flapped above their heads.

В толпе, в передних рядах, мелькнули золотые ризы и бороды священников, колыхнулась хоругвь.

Little boys ran up from all sides.

Мальчишки сбегались со всех сторон.

'Voice of Liberty!' shouted a newsboy and dashed towards the crowd.

- "Вести"! - крикнул газетчик и устремился к толпе.

A group of cooks in white, flat-topped chefs caps ran out of the nether regions of the Metropole Restaurant.

Поварята в белых колпаках с плоскими донышками выскочили из преисподней ресторана "Метрополь".

The crowd scattered over the snow like ink over paper.

Толпа расплывалась по снегу, как чернила по бумаге.

Several long yellow boxes were bobbing along above the crowd.

Желтые длинные ящики колыхались над толпой.

As the first one drew level with Alexei Turbin he was able to make out the rough charcoal inscription on its side:

Когда первый поравнялся с Турбиным, тот разглядел угольную корявую надпись на его боку:

Ensign Yutsevich.

"Прапорщик Юцевич".

On the next one he read:

На следующем:

Ensign Ivanov.

"Прапорщик Иванов".

And on the third:

На третьем:

Ensign Orlov.

"Прапорщик Орлов".

Suddenly a squeal arose from the crowd.

В толпе вдруг возник визг.

A gray-haired woman, her hat pushed on to the back of her head, stumbled and dropping parcels to the ground, rushed forward from the sidewalk into the crowd.

Седая женщина, в сбившейся на затылок шляпе, спотыкаясь и роняя какие-то свертки на землю, врезалась с тротуара в толпу.

' What's happening?

- Что это такое?

Vanya!' she yelled.

Ваня?! - залился ее голос.

Turning pale, a man dodged away to one side.

Кто-то, бледнея, побежал в сторону.

A peasant woman screamed, then another.

Взвыла одна баба, за нею другая.

'Jesus Christ Almighty!' muttered a voice behind Turbin.

-Господи Исусе Христе! - забормотали сзади Турбина.

Somebody nudged him in the back and breathed down his neck.

Кто-то давил его в спину и дышал в шею.

'Lord . . . the things that happen these days.

- Господи... последние времена.

Have they started killing people?

Что ж это, режут людей?..

What is all this?'

Да что ж это...

' I know no more than you do.'

- Лучше я уж не знаю что, чем такое видеть.

'What?

-Что?

What?

Что?

What?

Что?

What's happened?

Что? Что такое случилось?

Who are they burying?'

Кого это хоронят?

' Vanya!' screamed the voice in the crowd.

- Ваня! - завывало в толпе.

'Some officers who were murdered at Popelyukha', growled a voice urgently, panting with the desire to be first to tell the news. 'They advanced to Popelyukha, camped out there and in the night they were surrounded by peasants and men from Petlyura's army who murdered every last one of them.

- Офицеров, что порезали в Попелюхе, -торопливо, задыхаясь от желания первым рассказать, бубнил голос, - выступили в Попелюху, заночевали всем отрядом, а ночью их окружили мужики с петлюровцами и начисто всех порезали.

Every last one . . .

Ну, начисто...

They gouged out their eyes, carved their badges of rank into the skin of their shoulders with knives.

Глаза повыкалывали, на плечах погоны повырезали.

Completely disfigured them.'

Форменно изуродовали.

' Was that what happened?

-Вот оно что?

God . . .'

Ах, ах, ах...

Ensign Korovin.

"Прапорщик Коровин",

Ensign Herdt -more yellow coffins bobbed past.

"Прапорщик Гердт", - проплывали желтые гробы.

'Just think . . . what have we come to . . .'

-До чего дожили... Подумайте.

' Internecine war.'

- Междоусобные брани.

' What d'you mean . . .'

- Да как же?..

' Apparently they had all fallen asleep when . . .'

- Заснули, говорят...

'Serve 'em right . . .' cried a sudden, black little voice in the crowd behind Alexei Turbin and he saw red.

-Так им и треба... - вдруг свистнул в толпе за спиной Турбина черный голосок, и перед глазами у него позеленело.

There was a melee of faces and hats.

В мгновение мелькнули лица, шапки.

Turbin stretched out his arms like two claws, thrust them between the necks of two bystanders and grabbed the black overcoat sleeve that belonged to the voice.

Словно клещами, ухватил Турбин, просунув руку между двумя шеями, голос за рукав черного пальто.

The man turned round and fell down in a state of terror.

Тот обернулся и впал в состояние ужаса.

'What did you say?' hissed Turbin, and immediately relaxed his grip.

- Что вы сказали? - шипящим голосом спросил Турбин и сразу обмяк.

'Sorry sir', replied the voice, shaking with fright. 'I didn't say anything.

- Помилуйте, господин офицер, - трясясь в ужасе, ответил голос, - я ничего не говорю.

I didn't open my mouth.

Я молчу.

What's the matter?' The voice trembled.

Что вы-с? - голос прыгал.

The man's duck-like nose paled, and Turbin realised at once that he had made a mistake and had grabbed the wrong man.

Утиный нос побледнел, и Турбин сразу понял, что он ошибся, схватил не того, кого нужно.

A face of utter loyalty peered out from behind the duck-bill nose.

Под утиным барашковым носом торчала исключительной благонамеренности физиономия.

It was struck dumb and its little round eyes flicked from side to side with fright.

Ничего ровно она не могла говорить, и круглые глазки ее закатывались от страха.

Turbin let go the sleeve and in cold fury he began looking around amongst the hats, backs of heads and collars that seethed about him.

Турбин выпустил рукав и в холодном бешенстве начал рыскать глазами по шапкам, затылкам и воротникам, кипевшим вокруг него.

He kept his left hand ready to grab anything within reach, whilst keeping his right hand on the butt of the revolver in his pocket.

Левой рукой он готовился что-то ухватить, а правой придерживал в кармане ручку браунинга.

The dismal chanting of the priests floated past, beside him sobbed a peasant woman in a headscarf.

Печальное пение священников проплывало мимо, и рядом, надрываясь, голосила баба в платке.

There was no one to seize now, the voice seemed to have been swallowed up by the earth.

Хватать было решительно некого, голос словно сквозь землю провалился.

The last coffin marked

Проплыл последний гроб,

'Ensign Morskoy' moved past, followed by some people on a sledge.

"Прапорщик Морской", пролетели какие-то сани.

' Voice of Liberty!' came a piercing contralto shriek right beside Alexei Turbin's ear.

- "Вести"! - вдруг под самым ухом Турбина резнул сиплый альт.

Senseless with rage he pulled the crumpled newspaper out of his pocket and twice rammed it into the boy's face, grinding his teeth and saying as he did so:

Турбин вытащил из кармана скомканный лист и, не помня себя, два раза ткнул им мальчишке в физиономию, приговаривая со скрипом зубовным:

' There's your damned Voice of Liberty!

- Вот тебе вести.

You can damn well have it back!

Вот тебе. Вот тебе вести.

Little swine!'

Сволочь!

With this his attack of fury subsided.

На этом припадок его бешенства и прошел.

The boy dropped his newspapers, slipped and fell down in a snowdrift.

Мальчишка разронял газеты, поскользнулся и сел в сугроб.

For a moment he pretended to burst into tears, and his eyes filled with a look of the most savage hatred that was no pretence.

Лицо его мгновенно перекосилось фальшивым плачем, а глаза наполнились отнюдь не фальшивой, лютейшей ненавистью.

'What's the matter with you? Who d'you think you are, mister? What've I done?' he snivelled, trying to cry and stumbling to his feet in the snow.

- Што это... что вы... за что мине? - загнусил он, стараясь зареветь и шаря по снегу.

A face stared at Turbin in astonishment, but was too afraid to say anything.

Чье-то лицо в удивлении выпятилось на Турбина, но боялось что-нибудь сказать.

Feeling stupid, confused and ashamed Turbin hunched his head into his shoulders and, turning sharply, ran past a lamp-post, past the circular white walls of the gigantic museum building, past some holes in the ground full of snow-covered bricks and towards the huge asphalt square in front of the Alexander I High School.

Чувствуя стыд и нелепую чепуху, Турбин вобрал голову в плечи и, круто свернув, мимо газового фонаря, мимо белого бока круглого гигантского здания музея, мимо каких-то развороченных ям с занесенными пленкой снега кирпичами, выбежал на знакомый громадный плац - сад Александровской гимназии.

' Voice of Liberty!

- "Вести"!

Paper! Paper!' came the cry from the street.

"Ежедневная демократическая газета"! -донеслось с улицы.

The huge four-storey building of Alexei Turbin's old school, with its hundred and eighty windows, was built around three sides of an asphalted square.

Стовосьмидесятиоконным, четырехэтажным громадным покоем окаймляла плац родная Турбину гимназия.

He had spent eight years there. For eight years, in springtime during breaks between classes he had run around that playground, and in the winter semester when the air in the classrooms was stuffy and dust-laden and the playground was covered by the inevitable cold, solid layer of snow, he had gazed at it out of the window.

Восемь лет провел Турбин в ней, в течение восьми лет в весенние перемены он бегал по этому плацу, а зимами, когда классы были полны душной пыли и лежал на плацу холодный важный снег зимнего учебного года, видел плац из окна.

For eight years that brick-and-mortar foster-mother had raised and educated Alexei Turbin and his two younger friends, Karas and Myshlaevsky.

Восемь лет растил и учил кирпичный покой Турбина и младших - Карася и Мышлаевского.

And precisely eight years ago Turbin had said goodbye to the school playground for the last time.

И ровно восемь же лет назад в последний раз видел Турбин сад гимназии.

A spasm of something like fear snatched at his heart.

Его сердце защемило почему-то от страха.

He had a sudden feeling that a black cloud had blotted out the sky, that a kind of hurricane had blown up and carried away all of life as he knew it, just as a monster wave will sweep away a jetty.

Ему показалось вдруг, что черная туча заслонила небо, что налетел какой-то вихрь и смыл всю жизнь, как страшный вал смывает пристань.

Ah, these eight years of school!

О, восемь лет учения!

There had been much in them that as a boy he had felt to be dreary, pointless and unpleasant - but there had also been a lot of sheer fun.

Сколько в них было нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного.

One monotonous classroom day had plodded after another - ut plus the subjunctive, Caius Julius Caesar, a zero for astronomy and an undying hatred of astronomy ever since; but then spring would come, eager spring and somehow the noise in the school grew louder and more excited, the high school girls would be out in their green pinafores on the avenue, May and chestnut blossom and above all the constant beacon ahead: the university, in other words -freedom. Do you realise what the university means?

Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, Кай Юлий Цезарь, кол по космографии и вечная ненависть к астрономии со дня этого кола. Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передниках на бульваре, каштаны и май, и, главное, вечный маяк впереди - университет, значит, жизнь свободная, -понимаете ли вы, что значит университет?

Boat trips on the Dnieper, freedom, money, fame, power.

Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава.

And now he had been through it all.

И вот он все это прошел.

The teachers with their permanently enigmatic expressions; those terrible swimming baths in the math problems (which he still dreamed about) always draining themselves at so many gallons per minute but which never emptied; complicated arguments about the differences in character between Lensky and Onegin, about the disgraceful behaviour of Socrates; the date of the foundation of the Jesuit order; the dates of Pompey's campaigns and every other campaign for the past two thousand years.

Вечно загадочные глаза учителей, и страшные, до сих пор еще снящиеся, бассейны, из которых вечно выливается и никак не может вылиться вода, и сложные рассуждения о том, чем Ленский отличается от Онегина, и как безобразен Сократ, и когда основан орден иезуитов, и высадился Помпеи, и еще кто-то высадился, и высадился и высаживался в течение двух тысяч лет...

But that was only a beginning.

Мало этого.

After eight years in high school, after the last swimming bath had emptied itself, came the corpses in the anatomy school, white hospital wards, the glassy silence of operating theatres; then three years in the saddle, wounded soldiers, squalor and degradation - the war, yet another ever-Mowing, never-emptying pool.

За восемью годами гимназии, уже вне всяких бассейнов, трупы анатомического театра, белые палаты, стеклянное молчание операционных, а затем три года метания в седле, чужие раны, унижения и страдания, - о, проклятый бассейн войны...

And now he had landed up here again, back in the same school grounds.

И вот высадился все там же, на этом плацу, в том же саду.

He ran across the square feeling sick and depressed, clutching the revolver in his pocket, running God knew where or why: presumably to defend that life, that future on whose behalf he had racked his brains over emptying swimming-pools and over those damned men, one of whom was always walking from point

И бежал по плацу достаточно больной и издерганный, сжимал браунинг в кармане, бежал черт знает куда и зачем. Вероятно, защищать ту самую жизнь - будущее, из-за которого мучился над бассейнами и теми проклятыми пешеходами, из которых один идет со станции

' A' and the other walking towards him from point

"А", а другой навстречу ему со станции

'B'.

"Б".

The dark windows were grim and silent, a silence revealed at a glance as utterly lifeless.

Черные окна являли полнейший и угрюмейший покой. С первого взгляда становилось понятно, что это покой мертвый.

Strange, that here in the center of the City, amidst all the disintegration, uproar and bustle this great four-storey ship, which had once launched tens of thousands of young lives on to the open sea, should now be so dead.

Странно, в центре города, среди развала, кипения и суеты, остался мертвый четырехъярусный корабль, некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней.

No one seemed to be in charge of it any longer; there was not a sound, not a movement to be found any longer in its windows or behind the yellow-washed walls dating from the reign of Nicholas I.

Похоже было, что никто уже его теперь не охранял, ни звука, ни движения не было в окнах и под стенами, крытыми желтой николаевской краской.

A virginal layer of snow lay on its roofs, covered the tops of the chestnut trees like white caps, lay evenly like a sheet over the playground, and only a few random tracks showed that someone had recently tramped across it.

Снег девственным пластом лежал на крышах, шапкой сидел на кронах каштанов, снег устилал плац ровно, и только несколько разбегающихся дорожек следов показывали, что истоптали его только что.

And most depressing of all, not only did nobody know, but nobody cared what had become of the school.

И главное: не только никто не знал, но и никто не интересовался - куда же все делось?

Who was there now to come and study aboard that great ship?

Кто теперь учится в этом корабле?

And if no one came to school-why not?

А если не учится, то почему?

Where was the janitor?

Где сторожа?

What were those horrible, blunt-muzzled mortars doing there, drawn up under the row of chestnut trees by the railings around the main entrance?

Почему страшные, тупорылые мортиры торчат под шеренгою каштанов у решетки, отделяющей внутренний палисадник у внутреннего парадного входа?

Why had the school been turned into an armory?

Почему в гимназии цейхгауз?

Whose was it now?

Чей?

Who had done this?

Кто?

Why had they done it?

Зачем?

#

Никто этого не знал, как никто не знал, куда девалась мадам Анжу и почему бомбы в ее магазине легли рядом с пустыми картонками?..

' Unlimber!' roared a voice.

- Накати-и! - прокричал голос.

The mortars swung round and moved slowly forward.

Мортиры шевелились и ползали.

Two hundred men sprang into action, ran about, squatted down or heaved on the enormous cast-iron wheels.

Человек двести людей шевелились, перебегали, приседали и вскакивали около громадных кованых колес.

There was a confused blur of yellow sheepskin jerkins, gray coats and fur caps, khaki army caps and blue students' caps.

Смутно мелькали желтые полушубки, серые шинели и папахи, фуражки военные и защитные, и синие, студенческие.

By the time Turbin had crossed the vast square four mortars had been drawn up in a row with their muzzles facing him.

Когда Турбин пересек грандиозный плац, четыре мортиры стали в шеренгу, глядя на него пастью.

The brief period of instruction was over and the motley complement of a newly-formed mortar troop was standing to attention in two ranks.

Спешное учение возле мортир закончилось, я в две шеренги стал пестрый новобранный строй дивизиона.

'Troop all present and correct, sir!' sang out Myshlaevsky's voice.

- Господин кап-пи-тан, - пропел голос Мышлаевского, - взвод готов.

Studzinsky marched up to the ranks, took a pace backwards and shouted:

Студзинский появился перед шеренгами, попятился и крикнул:

'Left face! Quick-march!'

- Левое плечо вперед, шагом марш!

With a crunch of snow underfoot, wobbling and unsoldierly, the troop set off.

Строй хрустнул, колыхнулся и, нестройно топча снег, поплыл.

Among the rows of typical students' faces Turbin noticed several that were similar.

Замелькали мимо Турбина многие знакомые и типичные студенческие лица.

Karas appeared at the head of the third troop.

В голове третьего взвода мелькнул Карась.

Still not knowing quite what he was supposed to do Turbin fell into step beside them.

Не зная еще, куда и зачем, Турбин захрустел рядом со взводом...

Karas stepped aside and marching backwards in front of them, began to shout the cadence:

Карась вывернулся из строя и, озабоченный, идя задом, начал считать:

'Left!

- Левой.

Left!

Левой.

Hup, two, three, four!'

Ать. Ать.

The troops wheeled toward the gaping black mouth of the school's basement entrance and the doorway began to swallow litem rank by rank.

В черную пасть подвального хода гимназии змеей втянулся строй, и пасть начала заглатывать ряд за рядом.

Inside, the school buildings were even gloomier and more funereal than outside.

Внутри гимназии было еще мертвеннее и мрачнее, чем снаружи.

The silent walls and sinister half-light awoke instantly to the echoing crash of marching feet.

Каменную тишину и зыбкий сумрак брошенного здания быстро разбудило эхо военного шага.

Noises started up beneath the vaults as though a herd of demons had been awakened.

Под сводами стали летать какие-то звуки, точно проснулись демоны.

The rustling and squeaking of frightened rats scuttling about in dark corners.

Шорох и писк слышался в тяжком шаге - это потревоженные крысы разбегались по темным закоулкам.

The ranks marched on down the endless black underground corridors shored up by brick buttresses, until they reached a vast hall feebly lit by whatever light managed to filter through the narrow, cob webbed, barred windows.

Строй прошел по бесконечным и черным подвальным коридорам, вымощенным кирпичными плитами, и пришел в громадный зал, где в узкие прорези решетчатых окошек, сквозь мертвую паутину, скуповато притекал свет.

The silence was next shattered by an infernal outbreak of hammering as steel-banded wooden ammunition boxes were opened and their contents taken out- endless machine-gun belts and round, cake-like Lewis gun magazines.

Адовый грохот молотков взломал молчание. Вскрывали деревянные окованные ящики с патронами, вынимали бесконечные ленты и похожие на торты круги для льюисовских пулеметов.

Out came spindle-legged machine-guns with the look of deadly insects.

Вылезли черные и серые, похожие на злых комаров, пулеметы.

Nuts and bolts clattered, pincers wrenched, a saw whistled in a corner.

Стучали гайки, рвали клещи, в углу со свистом что-то резала пила.

Cadets sorted through piles of store-damaged fur caps, greatcoats in folds as rigid as iron, leather straps frozen stiff, cartridge pouches and cloth-covered waterbottles.

Юнкера вынимали кипы слежавшихся холодных папах, шинели в железных складках, негнущиеся ремни, подсумки и фляги в сукне.

' Come on, look lively!' Studzinsky's voice rang out.

- Па-а-живей, - послышался голос Студзинского.

Six officers in faded gold shoulder-straps circled around like clumps of duckweed in a mill-race.

Человек шесть офицеров, в тусклых золотых погонах, завертелись, как плауны на воде.

Myshlaevsky's tenor, now fully restored, bawled out something above the noise.

Что-то выпевал выздоровевший тенор Мышлаевского.

'Doctor!' shouted Studzinsky from the darkness, 'please take command of the medical orderlies and give them some instruction.'

- Г осподин доктор! - прокричал Студзинский из тьмы, - будьте любезны принять команду фельдшеров и дать ей инструкции.

Two students materialised in front of Alexei Turbin.

Перед Турбиным тотчас оказались двое студентов.

One of them, short and excitable, wore a red cross brassard on the sleeve of his student's uniform greatcoat.

Один из них, низенький и взволнованный, был с красным крестом на рукаве студенческой шинели.

The other was in a gray army coat; his fur cap kept falling over his eyes, so he was constantly pushing it back with his fingers.

Другой - в сером, и папаха налезала ему на глаза, так что он все время поправлял ее пальцами.

'There are the boxes of medical supplies,' said Tubirn, 'take out the orderlies' satchels, put them over your shoulder and pass me the surgeon's bag with the instruments . . .

- Там ящики с медикаментами, - проговорил Турбин, - выньте из них сумки, которые через плечо, и мне докторскую с набором.

Now go and issue every man with two individual field-dressing packets and give them brief instructions in how to open them in case of need.'

Потрудитесь выдать каждому из артиллеристов по два индивидуальных пакета, бегло объяснив, как их вскрыть в случае надобности.

Myshlaevsky's head rose above the swarming gray mob.

Г олова Мышлаевского выросла над серым копошащимся вечем.

He climbed upon a box, waved a rifle, slammed the bolt open, noisily charged the magazine, then aimed out of a window, rattled the bolt and showered the surrounding cadets with ejected cartridges as he repeated the action several times.

Он влез на ящик, взмахнул винтовкой, лязгнул затвором, с треском вложил обойму и затем, целясь в окно и лязгая, лязгая и целясь, забросал юнкеров выброшенными патронами.

After this demonstration the cellar began to sound like a factory as the cadets rattling and slamming, filled their rifle-magazines with cartridges.

После этого как фабрика застучала в подвале. Перекатывая стук и лязг, юнкера зарядили винтовки.

'Anyone who can't do it - take care. Cadets!' Myshlaevsky sang out, 'show the students how it's done.'

- Кто не умеет, осторожнее, юнкера-а, - пел Мышлаевский, - объясните студентам.

As straps fitted with cartridge pouches and water-bottles were pulled on over heads and shoulders, a miracle took place.

Через головы полезли ремни с подсумками и фляги. Произошло чудо.

The motley rabble became transformed into a compact, homogeneous mass crowned by a waving, disorderly, spiky steel-bristled brush made of bayonets.

Разношерстные пестрые люди превращались в однородный, компактный слой, над которым колючей щеткой, нестройно взмахивая и шевелясь, поднялась щетина штыков.

'All officers report to me, please', came Studzinsky's voice.

- Господ офицеров попрошу ко мне, - где-то прозвучал Студзинский.

In a dark passageway to the subdued clink of spurs, Studzinsky asked quietly:

В темноте коридора, под малиновый тихонький звук шпор, Студзинский заговорил негромко.

'Well, gentlemen, what are your impressions?'

- Впечатления?

A rattle of spurs.

Шпоры потоптались.

Myshlaevsky, saluting with a practised and nonchalant touch of his cap, took a pace towards the staff-captain and said:

Мышлаевский, небрежно и ловко ткнув концами пальцев в околыш, пододвинулся к штабс-капитану и сказал:

'It's not going to be easy. There are fifteen men in my troop who have never seen a rifle in their lives.'

- У меня во взводе пятнадцать человек не имеют понятия о винтовке. Трудновато.

Gazing upwards as though inspired towards a window where the last trickle of gray light was filtering through, Studzinsky went on:

Студзинский, вдохновенно глядя куда-то вверх, где скромно и серенько сквозь стекло лился последний жиденький светик, молвил:

' Morale?'

- Настроение?

Myshlaevsky spoke again.

Опять заговорил Мышлаевский:

' Er, h'umm ...

- Кхм... кхм...

I think the students were somewhat put off by

Гробы напортили.

the sight of that funeral.

Студентики смутились.

It had a bad effect on them.

На них дурно влияет.

They watched it through the railings.'

Через решетку видели.

Studzinsky turned his eager, dark eyes on to him.

Студзинский метнул на него черные упорные глаза.

'Do your best to raise their morale.'

- Потрудитесь поднять настроение.

Spurs clinked again as the officers dispersed.

И шпоры зазвякали, расходясь.

'Cadet Pavlovsky!' Back in the armory, Myshlaevsky roared out like Radames in Aida.

- Юнкер Павловский! - загремел в цейхгаузе Мышлаевский, как Радамес в "Аиде".

'Pavlovsky . . . sky . . . sky!' answered the stony walls of the armory and a chorus of cadets' voices.

-Павловского... го!.. го!.. го!! - ответил цейхгауз каменным эхом и ревом юнкерских голосов.

'Here, sir!'

- И'я!

'Were you at the Alexeyevsky Artillery School?'

- Алексеевского училища?

'Yes, sir.'

- Точно так, господин поручик.

'Right, let's smarten things up and have a song.

- А ну-ка, двиньте нам песню поэнергичнее.

So loud that it'll make Petlyura drop dead, God rot him . . .'

Так, чтобы Петлюра умер, мать его душу...

One voice, high and clear, struck up beneath the stone vaults:

Один голос, высокий и чистый, завел под каменными сводами:

' I was born a little gunner-boy . . .'

Артиллеристом я рожден...

Some tenors chimed in from among the forest of bayonets:

Тенора откуда-то ответили в гуще штыков:

'Washed in a shell-case spent . . .'

В семье бригадной я учился.

The horde of students seemed to shudder, quickly picked up the tune by ear, and suddenly, in a mighty bass roar that echoed like gunfire, they rocked the whole armory:

Вся студенческая гуща как-то дрогнула, быстро со слуха поймала мотив, и вдруг, стихийным басовым хоралом, стреляя пушечным эхам, взорвало весь цейхгауз:

'Christened with a charge of shrapnel, Swaddled in an army tent! Christened with . . .'

Ог-неем-ем картечи я крещен И буйным бархатом об-ви-и-и-ился. Огне-е-е-е-е-е-ем...

The sound rang in their ears, boomed among the ammunition boxes, rattled the grim windows and pounded in their heads until several long-forgotten dusty old glasses on the sloping window ledges began to rattle and shake . . .

Зазвенело в ушах, в патронных ящиках, в мрачных стеклах, в головах, и какие-то забытые пыльные стаканы на покатых подоконниках тряслись и звякали...

'In my cradle made of trace-ropes The gun-crew would rock me to sleep.'

И за канаты тормозные Меня качали номера.

Out of the crowd of greatcoats, bayonets and machine-guns, Studzinsky selected two pink-faced ensigns and gave them a rapid, whispered order:

Студзинский, выхватив из толпы шинелей, штыков и пулеметов двух розовых прапорщиков, торопливым шепотом отдавал им приказание:

'Assembly hall. . . take down the drapes in front of the portrait . . . look sharp . . .'

- Вестибюль... сорвать кисею... поживее...

The ensigns hurried off.

И прапорщики унеслись куда-то.

#

Идут и поют Юнкера гвардейской школы! Трубы, литавры, Тарелки звенят!!

The empty stone box of the school building roared and shook in march time, while the rats lurked deep in their holes, cowering with terror.

Пустая каменная коробка гимназии теперь ревела и выла в страшном марше, и крысы сидели в глубоких норах, ошалев от ужаса.

'Hup, two, three, four!' came Karas' piercing voice.

-Ать... ать!.. - резал пронзительным голосом рев Карась.

'Louder!' shouted Myshlaevsky in his high, clear tenor. 'What d'you think this is - a funeral!?' #

-Веселей!..- прочищенным голосом кричал Мышлаевский. - Алексеевцы, кого хороните?..

Instead of a ragged gray mob, an orderly file bristling with bayonets now marched off steadily along the corridor, the floor groaning and bending under the crunch of feet.

Не серая, разрозненная гусеница, а Модистки! кухарки! горничные! прачки!! Вслед юнкерам уходящим глядят!!! - одетая колючими штыками валила по коридору шеренга, и пол прогибался и гнулся под хрустом ног.

Along the endless passages and up to the second floor marched the detachment straight into the gigantic assembly hall bathed in light from its glass dome, where the front ranks had already halted and were beginning to fidget restlessly.

По бесконечному коридору и во второй этаж в упор на гигантский, залитый светом через стеклянный купол вестибюль шла гусеница, и передние ряды вдруг начали ошалевать.

Mounted on his pure-bred Arab charger, saddle-cloth emblazoned with the imperial monogram, the Arab executing a perfect caracole, with beaming smile and white-plumed tricorn hat cocked at a rakish angle, the balding, radiant Tsar Alexander I galloped ahead of the ranks of cadets and students.

На кровном аргамаке, крытом царским вальтрапом с вензелями, поднимая аргамака на дыбы, сияя улыбкой, в треуголке, заломленной с поля, с белым султаном, лысоватый и сверкающий Александр вылетал перед артиллеристами.

Flashing them smile after smile redolent of insidious charm, Alexander waved his baton at the cadets to show them the serried ranks of Borodino.

Посылая им улыбку за улыбкой, исполненные коварного шарма, Александр взмахивал палашом и острием его указывал юнкерам на Бородинские полки.

Clumps of cannon-balls were strewn about the fields and the entire background of the fourteen foot canvas was covered with black slabs of massed bayonets.

Клубочками ядер одевались Бородинские поля, и черной тучей штыков покрывалась даль на двухсаженном полотне.

#

...ведь были ж... схватки боевые?! -Да говорят... - звенел Павловский. Да говорят, еще какие!! - гремели басы. Не да-а-а-а-ром помнит вся Россия Про день Бородина!!

As the gorgeous Tsar Alexander galloped onwards and upwards to heaven, the torn drapes which had shrouded him for a whole year since October 1917 lay in a heap around the hooves of his charger.

Ослепительный Александр несся на небо, и оборванная кисея, скрывавшая его целый год, лежала валом у копыт его коня.

'Can't you see the Emperor Alexander?

- Императора Александра Благословенного не видели, что ли?

Keep that cadence!

Ровней, ровней!

Left, left!

Ать. Ать.

Hup, two, three, four!' roared Myshlaevsky as the file mounted the staircase with the ponderous tread of Tsar Alexander's foot-soldiers, past the man who beat Napoleon, the battery wheeled to the right into the vast assembly hall. The singing broke off as they formed into an open square several ranks deep, bayonets clicking.

Леу. Леу! - выл Мышлаевский, и гусеница поднималась, осаживая лестницу грузным шагом александровской пехоты. Мимо победителя Наполеона левым плечом прошел дивизион в необъятный двусветный актовый зал и, оборвав песню, стал густыми шеренгами, колыхнув штыками.

A pale, whitish twilight reigned in the hall and the portraits of the last tsars, still draped, peered down faint and corpse-like through the cloth.

Сумрачный белесый свет царил в зале, и мертвенными, бледными пятнами глядели в простенках громадные, наглухо завешенные портреты последних царей.

Studzinsky about-faced and looked at his wrist-watch.

Студзинский попятился и глянул на браслет-часы.

At that moment a cadet ran in and whispered something to him.

В это мгновение вбежал юнкер и что-то шепнул ему.

The nearby ranks could hear the words '. . . regimental commander.'

- Командир дивизиона, - расслышали ближайшие.

Studzinsky signalled to the officers, who began dressing the tanks.

Студзинский махнул рукой офицерам. Те побежали между шеренгами и выровняли их.

Studzinsky went out into the corridor towards the commanding officer.

Студзинский вышел в коридор навстречу командиру.

Turning and glancing at Tsar Alexander, his spurs ringing, Colonel Malyshev mounted the staircase towards the entrance to the assembly hall.

Звеня шпорами, полковник Малышев по лестнице, оборачиваясь и косясь на Александра, поднимался ко входу в зал.

His curved Caucasian sabre with its cherry-red sword-knot bumped against his left hip.

Кривая кавказская шашка с вишневым темляком болталась у него на левом бедре.

He wore a black parade-dress service cap and a long greatcoat with a large slit up the back.

Он был в фуражке черного буйного бархата и длинной шинели с огромным разрезом назади.

He looked worried.

Лицо его было озабочено.

Studzinsky marched rapidly up to him, halted and saluted.

Студзинский торопливо подошел к нему и остановился, откозыряв.

Malyshev asked him:

Малышев спросил его:

'Have they all got uniforms?'

- Одеты?

'Yes, sir.

-Так точно.

All orders carried out.'

Все приказания исполнены.

'Well, what are they like?'

- Ну, как?

' They'll fight.

- Драться будут.

But they're completely inexperienced.

Но полная неопытность.

For a hundred and twenty cadets there are eighty students who have never handled a rifle.'

На сто двадцать юнкеров восемьдесят студентов, не умеющих держать в руках винтовку.

A shadow crossed Malyshev's face, but he said nothing.

Тень легла на лицо Малышева. Он помолчал.

'Thank God, though, we've managed to get some good officers,' Studzinsky went on, 'especially that new one, Myshlaevsky.

- Великое счастье, что хорошие офицеры попались, - продолжал Студзинский, - в особенности этот новый, Мышлаевский.

We'll make out somehow.'

Как-нибудь справимся.

'I see. Thank you, captain.

- Так-с.

Now: as soon as I have inspected the battery I want you to send them home with orders to report back here in time to be on parade at seven o'clock tomorrow morning, except for the officers and a guard detachment of sixty of the best and most experienced cadets, who will mount guard over the guns, the armory and the buildings.'

Ну-с, вот что: потрудитесь, после моего смотра, дивизион, за исключением офицеров и караула в шестьдесят человек из лучших и опытнейших юнкеров, которых вы оставите у орудий, в цейхгаузе и на охране здания, распустить по домам с тем, чтобы завтра в семь часов утра весь дивизион был в сборе здесь.

Paralysed with amazement, Studzinsky glared at the colonel in the most insubordinate fashion.

Дикое изумление разбило Студзинского, глаза его неприличнейшим образом выкатились на господина полковника.

His mouth dropped open.

Рот раскрылся.

'But sir . . .' - in his excitement Studzinsky's Polish accent became more pronounced -'. . . if you'll allow me to say so, sir, that's impossible.

-Господин полковник...- все ударения у Студзинского от волнения полезли на предпоследний слог, - разрешите доложить. Это невозможно.

The only way of keeping this battery in any state of military efficiency is to keep the men here overnight.'

Единственный способ сохранить сколько-нибудь боеспособным дивизион - это задержать его на ночь здесь.

Instantly the colonel demonstrated an unsuspected capacity for losing his temper on the grandest scale.

Господин полковник тут же, и очень быстро, обнаружил новое свойство - великолепнейшим образом сердиться.

His neck and cheeks turned a deep red and his eyes flashed.

Шея его и щеки побурели и глаза загорелись.

'Captain', he said in a furious voice, 'if you talk to me like that again I will have an official notice published that you no longer rank as a staff-captain but as an instructor who regards it as his job to lecture senior officers. This will be most unfortunate, because I thought that in you I had an experienced executive officer and not a civilian professor.

- Капитан, - заговорил он неприятным голосом, - я вам в ведомости прикажу выписать жалование не как старшему офицеру, а как лектору, читающему командирам дивизионов, и это мне будет неприятно, потому что я полагал, что в вашем лице я буду иметь именно опытного старшего офицера, а не штатского профессора.

Kindly understand that I am in no need of lectures, and when I want your advice I shall ask for it.

Ну-с, так вот: лекции мне не нужны. Паа-прошу вас советов мне не давать!

Otherwise it is your duty to listen, to take note - and then to carry out what I say!'

Слушать, запоминать. А запомнив - исполнять!

The two men stared at each other.

И тут оба выпятились друг на друга.

Studzinsky's face and neck turned the color of a hot samovar and his lips trembled.

Самоварная краска полезла по шее и щекам Студзинского, и губы его дрогнули.

In a grating voice he forced himself to say:

Как-то скрипнув горлом, он произнес:

'Very good, colonel.'

- Слушаю, господин полковник.

'Now do what you're told.

- Да-с, слушать.

Send them home.

Распустить по домам.

Tell them to get a good night's sleep; send them home unarmed, with orders to report back here by seven o'clock tomorrow morning.

Приказать выспаться, и распустить без оружия, а завтра чтобы явились в семь часов.

Send them home - and what's more, make sure they go in small parties, not whole troops at a time, and without their shoulder-straps, so that they don't attract any unwelcome attention from undesirable elements.'

Распустить, и мало этого: мелкими партиями, а не взводными ящиками, и без погон, чтобы не привлекать внимания зевак своим великолепием.

A ray of comprehension passed across Studzinsky's expression and his resentment subsided.

Луч понимания мелькнул в глазах Студзинского, а обида в них погасла.

'Very good, sir.'

- Слушаю, господин полковник.

The colonel's tone altered completely.

Господин полковник тут резко изменился.

'My dear Studzinsky, you and I have known each other for some time and I know perfectly well that you are a most experienced regimental officer.

- Александр Брониславович, я вас знаю не первый день как опытного и боевого офицера.

And I'm sure you know me well enough not to be offended.

Но ведь и вы меня знаете?

In any case, taking offense is a luxury we can hardly afford at the moment.

Стало быть, обиды нет?

I apologise for showing you the rough side of my tongue - please forget it; I think you rather forgot yourself, too. . . .'

Обиды в такой час неуместны. Я неприятно сказал - забудьте, ведь вы тоже...

Studzinsky blushed again.

Студзинский залился густейшей краской.

'Quite right, sir. I'm sorry.'

- Точно так, господин полковник, я виноват.

'Well, that's in order.

- Ну-с, и отлично.

Let's not waste time, otherwise it will be bad for their morale.

Не будем же терять времени, чтобы их не расхолаживать.

Everything depends on what happens tomorrow, because by then the situation will be somewhat clearer.

Словом, все на завтра. Завтра яснее будет видно.

However, I may as well tell you now that there's not much prospect of using the mortars: there are no horses to pull them and no ammunition to fire.

Во всяком случае, скажу заранее: на орудия -внимания ноль, имейте в виду - лошадей не будет и снарядов тоже.

So as of tomorrow morning it's to be rifle and shooting practice, shooting practice and more shooting practice.

Стало быть, завтра с утра стрельба из винтовок, стрельба и стрельба.

By noon tomorrow I want this battery to be able to shoot like a Guards regiment.

Сделайте мне так, чтобы дивизион завтра к полудню стрелял, как призовой полк.

And issue hand-grenades to all the more experienced cadets.

И всем опытным юнкерам - гранаты.

Understood?'

Понятно?

Studzinsky looked grim as he listened tensely.

Мрачнейшие тени легли на Студзинского. Он напряженно слушал.

' May I ask a question, sir?'

- Господин полковник, разрешите спросить?

'I know what you're going to ask, and you needn't bother.

- Знаю-с, что вы хотите спросить. Можете не спрашивать.

I'll tell you the answer straight away-it's sickening. It could be worse - but not much.

Я сам вам отвечу - погано-с, бывает хуже, но редко.

Get me?'

Теперь понятно?

'Yes, sir!'

- Точно так!

'Right then.' Malyshev raised his voice: 'So you see I don't want them to spend the night in this great stone rat-trap, at an uncertain time like this, when there's a good chance that by doing so I would be signing the death warrant of two hundred boys, eighty of whom can't even shoot.'

- Ну, так вот-с, - Малышев очень понизил голос, -понятно, что мне не хочется остаться в этом каменном мешке на подозрительную ночь и, чего доброго, угробить двести ребят, из которых сто двадцать даже не умеют стрелять!

Studzinsky said nothing.

Студзинский молчал.

'So that's it.

- Ну так вот-с.

I'll tell you the rest later on this evening.

А об остальном вечером.

We'll pull through somehow.

Все успеем.

Let's go and have a look at 'em.'

Валите к дивизиону.

They marched into the hall.

И они вошли в зал.

'Atten-shun!' shouted Studzinsky.

- Смир-р-р-р-но! Га-сааа офицеры! - прокричал Студзинский.

' Good day, gentlemen!'

- Здравствуйте, артиллеристы!

Behind Malyshev's back Studzinsky waved his arm like an anxious stage director and with a roar that shook the windowpanes the bristling gray wall sang out the Russian soldier's traditional response to their commanding officer's greeting.

Студзинский из-за спины Малышева, как беспокойный режиссер, взмахнул рукой, и серая колючая стена рявкнула так, что дрогнули стекла. - Здра...рра...жла...гсин... полковник...

Malyshev swept the ranks with a cheerful glance, snapped his hand down from the salute and said:

Малышев весело оглядел ряды, отнял руку от козырька и заговорил:

' Splendid! . . .

- Бесподобно...

Now gentlemen, I'm not going to waste words. You won't find me at political meetings, because I'm no speaker, so I shall be very brief.

Артиллеристы! Слов тратить не буду, говорить не умею, потому что на митингах не выступал, и потому скажу коротко.

We're going to fight that son of a bitch Petlyura and you may rest assured that we shall beat him.

Будем мы бить Петлюру, сукина сына, и, будьте покойны, побьем.

There are cadets among you from the Vladimir, Constantine and Alexeyevsky military academies and no officer from any of these institutions has ever yet disgraced the colors.

Среди вас владимировцы, константиновцы, алексеевцы, орлы их ни разу еще не видали от них сраму.

Many of you, too, were once at this famous school.

А многие из вас воспитанники этой знаменитой гимназии.

Its old walls are watching you: I hope you won't make them redden with shame on your account.

Старые ее стены смотрят на вас. И я надеюсь, что вы не заставите краснеть за вас.

Gentlemen of the Mortar Regiment!

Артиллеристы мортирного дивизиона!

We shall defend this great city in the hour of its assault by a bandit.

Отстоим Город великий в часы осады бандитом.

As soon as we get Petlyura in range of our six-inchers, there won't be much left of him except a pair of very dirty underpants, God rot his stinking little soul!'

Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему покажется не более, чем его собственные подштанники, мать его душу через семь гробов!!!

When the laugh from the ranks had died down the colonel finished:

-Га...а-а... Га-а... - ответила колючая гуща, подавленная бойкостью выражений господина полковника.

'Gentlemen - do your best!'

- Постарайтесь, артиллеристы!

Again, like a director off-stage, Studzinsky nervously raised his arm and once more the Mortar Regiment blew away several layers of dust all around the assembly hall as they gave three cheers for their commanding officer. *

Студзинский опять, как режиссер из-за кулис, испуганно взмахнул рукой, и опять громада обрушила пласты пыли своим воплем, повторенным громовым эхом: Ррр...Ррррр...Стра...Рррррр!!!

Ten minutes later the assembly hall, just like the battlefield of Borodino, was dotted with hundreds of rifles piled in threes, bayonet upwards.

Через десять минут в актовом зале, как на Бородинском поле, стали сотни ружей в козлах.

Two sentries stood at either end of the dusty parquet floor sprouting its dragon's teeth.

Двое часовых зачернели на концах поросшей штыками паркетной пыльной равнины.

From the distance came the sound of vanishing footsteps as the new recruits hastily dispersed according to instructions.

Где-то в отдалении, внизу, стучали и перекатывались шаги торопливо расходившихся, согласно приказу, новоявленных артиллеристов.

From along the corridors came the crash of hobnailed boots and an officer's words of command -Studzinsky himself was posting the sentries.

В коридорах что-то ковано гремело и стучало, и слышались офицерские выкрики - Студзинский сам разводил караулы.

Then came the unexpected sound of a bugle-call.

Затем неожиданно в коридорах запела труба.

There was no menace in the ragged, jerky sound as it echoed around the school buildings, but merely an anxious splutter of sour notes.

В ее рваных, застоявшихся звуках, летящих по всей гимназии, грозность была надломлена, а слышна явственная тревога и фальшь.

On the landing bounded by the railings of the double staircase leading from the first floor up to the assembly hall, a cadet was standing with distended cheeks.

В коридоре над пролетом, окаймленном двумя рамками лестницы в вестибюль, стоял юнкер и раздувал щеки.

The faded ribbons of the Order of St George dangled from the tarnished brass of the bugle.

Георгиевские потертые ленты свешивались с тусклой медной трубы.

His legs spread wide like a pair of compasses, Myshlaevsky was standing in front of the bugler and instructing him.

Мышлаевский, растопырив ноги циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его.

'Don't blow too hard . . . look - like this.

-Не доносите... Теперь так, так.

Fill your cheeks with air and blow out.

Раздуйте ее, раздуйте.

No, no, hopeless.

Залежалась, матушка.

Now try again-sound the "General Alarm".'

А ну-ка, тревогу.

'Pa -pa-pah -pa-pah', shrieked the bugle, reducing the school's rat population to terror.

"Та-та-там-та-там", - пел трубач, наводя ужас и тоску на крыс.

Twilight was swiftly advancing over the assembly hall, where Malyshev and Turbin stood beside the ranks of piled rifles.

Сумерки резко ползли в двусветный зал. Перед полем в козлах остались Малышев и Турбин.

Colonel Malyshev frowned slightly in Turbin's direction, but at once arranged his face into an affable smile.

Малышев как-то хмуро глянул на врача, но сейчас же устроил на лице приветливую улыбку.

'Well, doctor, how are things?

- Ну-с, доктор, у вас как?

Is all well in the medical section?'

Санитарная часть в порядке?

'Yes, colonel.'

- Точно так, господин полковник.

' You can go home now, doctor.

- Вы, доктор, можете отправляться домой.

And tell your orderlies they can go too, but they must report back here at seven o'clock with the others.

И фельдшеров отпустите. И таким образом: фельдшера пусть явятся завтра в семь часов утра, вместе с остальными...

And you . . . (Malyshev reflected, frowned) ... I should like you to report here tomorrow at two o'clock in the afternoon.

А вы... (Малышев подумал, прищурился.) Вас попрошу прибыть сюда завтра в два часа дня.

Until then you're free. (Malyshev thought again) And there's one other thing: you'd better not wear your shoulder-straps. (Malyshev looked embarrassed) It is not part of our plans to draw attention to ourselves.

До тех пор вы свободны. (Малышев опять подумал.) И вот что-с: погоны можете пока не надевать. (Малышев помялся.) В наши планы не входит особенно привлекать к себе внимание.

So, in a word, just be back here at two o'clock tomorrow.'

Одним словом, завтра прошу в два часа сюда.

' Very good, sir.'

- Слушаю-с, господин полковник.

Turbin shuffled his feet.

Турбин потоптался на месте.

Malyshev took out a cigarette case and offered him a cigarette, for which Turbin lit a match.

Малышев вынул портсигар и предложил ему папиросу. Турбин в ответ зажег спичку.

Two little red stars glowed, emphasising how much darker it had grown.

Загорелись две красные звездочки, и тут же сразу стало ясно, что значительно потемнело.

Malyshev glanced awkwardly upward at the dim white globes of the hall's arc-lamps, then turned and went out into the passage.

Малышев беспокойно глянул вверх, где смутно белели дуговые шары, потом вышел в коридор.

'Lieutenant Myshlaevsky, come here, please.

- Поручик Мышлаевский. Пожалуйте сюда.

I am putting you in full charge of the electric light in this building.

Вот что-с: поручаю вам электрическое освещение здания полностью.

Try and get the lights switched on as quickly as possible.

Потрудитесь в кратчайший срок осветить.

Please have it organised so that at any moment you can not only put all the lights on, but also switch them off.

Будьте любезны овладеть им настолько, чтобы в любое мгновение вы могли его всюду не только зажечь, но и потушить.

Responsibility for the lighting is entirely yours.'

И ответственность за освещение целиком ваша.

Myshlaevsky saluted and faced sharply about.

Мышлаевский козырнул, круто повернулся.

The bugler gave a squeak and stopped.

Трубач пискнул и прекратил.

Spurs jingling - ca-link, ca-link, ca-link -Myshlaevsky ran down the main staircase so fast that he seemed to be skating down it.

Мышлаевский, бренча шпорами -топы-топы-топы, - покатился по парадной лестнице с такой быстротой, словно поехал на коньках.

A minute later the sound of his hammering fists and barked commands could be heard from somewhere in the depths of the building.

Через минуту откуда-то снизу раздались его громовые удары кулаками куда-то и командные вопли.

This was followed by a sudden blaze of light in the main downstairs lobby, which threw a faint reflected glow over the portrait of Alexander I.

И в ответ им, в парадном подъезде, куда вел широченный двускатный вестибюль, дав слабый отблеск на портрет Александра, вспыхнул свет.

Malyshev was so delighted that his mouth even fell open slightly and he turned to Alexei Turbin:

Малышев от удовольствия даже приоткрыл рот и обратился к Турбину:

'Well, I'm damned . . .

- Нет, черт возьми...

Now there's an officer for you!

Это действительно офицер.

Did you see that?'

Видали?

A figure appeared at the bottom and began slowly climbing up the staircase.

А снизу на лестнице показалась фигурка и медленно полезла по ступеням вверх.

Malyshev and Turbin were able to make out who it was as he reached the first landing.

Когда она повернула на первой площадке, и Малышев и Турбин, свесившись с перил, разглядели ее.

The figure advanced on doddering, infirm legs, his white head shaking, and wore a broad double-breasted tunic with silver buttons and bright green lapels.

Фигурка шла на разъезжающихся больных ногах и трясла белой головой. На фигурке была широкая двубортная куртка с серебряными пуговицами и цветными зелеными петлицами.

An enormous key dangled in his shaking hand.

В прыгающих руках у фигурки торчал огромный ключ.

Myshlaevsky was following him up the staircase with occasional shouts of encouragement.

Мышлаевский поднимался сзади и изредка покрикивал:

'Come on, old boy, speed it up!

- Живее, живее, старикан!

You're crawling along like a flea on a tightrope.'

Что ползешь, как вошь по струне?

'Your . . . your', mumbled the old man as he shuffled along.

-Ваше... ваше...- шамкал и шаркал тихонько старик.

Karas emerged out of the gloom on the landing, followed by another, tall officer, then by two cadets and finally the pointed snout of a machine-gun.

Из мглы на площадке вынырнул Карась, за ним другой, высокий офицер, потом два юнкера и, наконец, вострорылый пулемет.

The white-haired figure stumbled, bent down and bowed to the waist in the direction of the machine-gun.

Фигурка метнулась в ужасе, согнулась, согнулась и в пояс поклонилась пулемету.

' Your . . . your honor', muttered the figure.

- Ваше высокоблагородие, - бормотала она.

The figure arrived at the top of the stairs, and with shaking hands, fumbling in the dark, opened a long oblong box on the wall from which shone a white spot of light.

Наверху фигурка трясущимися руками, тычась в полутьме, открыла продолговатый ящик на стене, и белое пятно глянуло из него.

The old man thrust his hand in, there was a click and instantly the upper landing, the corridor and the entrance to the assembly hall were flooded with light.

Старик сунул руку куда-то, щелкнул, и мгновенно залило верхнюю площадь вестибюля, вход в актовый зал и коридор.

The darkness rolled away to the ends of the corridor.

Тьма свернулась и убежала в его концы.

Mysh-laevsky immediately took possession of the key and thrust his hand inside the box where he began to try out the rows of black switches.

Мышлаевский овладел ключом моментально, и, просунув руку в ящик, начал играть, щелкая черными ручками.

Light, so blinding that it even seemed to be shot with pink, flared up and vanished again.

Свет, ослепительный до того, что даже отливал в розовое, то загорался, то исчезал.

The globes in the assembly hall were lit and then extinguished.

Вспыхнули шары в зале и погасли.

Two globes at the far ends of the corridor suddenly blazed into life and the darkness somersaulted away altogether.

Неожиданно загорелись два шара по концам коридора, и тьма, кувыркнувшись, улизнула совсем.

'How's that?' shouted Myshlaevsky.

- Как? эй! - кричал Мышлаевский.

'Out', several voices answered from downstairs.

- Погасло, - отвечали голоса снизу из провала вестибюля.

'O.K.!

- Есть!

On!' came a shout from the upper floor.

Горит! - кричали снизу.

Satisfied, Myshlaevsky finally switched on the lights in the assembly hall, in the corridor and the spotlight over the Emperor Alexander, locked the switchbox and put the key in his pocket.

Вдоволь наигравшись, Мышлаевский окончательно зажег зал, коридор и рефлектор над Александром, запер ящик на ключ и опустил его в карман.

'All right, you can go back to bed now, old fellow,' he said reassuringly, 'all's well now.'

- Катись, старикан, спать, - молвил он успокоительно, - все в полном порядке.

The old man's near-sighted eyes blinked anxiously:

Старик виновато заморгал подслеповатыми глазами:

'But what about the key, your . . . your honor . . .

- А ключик-то? ключик... ваше высокоблагородие...

Are you going to keep it?'

Как же? У вас, что ли, будет?

' That's right. I'm going to keep the key.'

- Ключик у меня будет. Вот именно.

The old man stood trembling for a few moments longer then began slowly going downstairs.

Старик потрясся еще немножко и медленно стал уходить.

' Cadet!'

- Юнкер!

A stout, red-faced cadet snapped to attention beside the switch box.

Румяный толстый юнкер грохнул ложем у ящика и стал неподвижно.

'You are to allow only three people to have access to the box: the regimental commander, the executive officer and myself.

- К ящику пропускать беспрепятственно командира дивизиона, старшего офицера и меня.

And nobody else.

Но никого более.

In case of necessity, on the orders of one of those three officers, you are to break open the box, but carefully so as not to damage the switchboard.'

В случае надобности, по приказанию одного из трех, ящик взломаете, но осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить щита.

' Very good, sir.'

- Слушаю, господин поручик.

Myshlaevsky walked over to Alexei Turbin and whispered:

Мышлаевский поравнялся с Турбиным и шепнул:

'Did you see him - old Maxim?'

- Максим-то... видал?

' God, yes, I did . . .' whispered Turbin.

- Господи... видал, видал, - шепнул Турбин.

The battery commander was standing in the entrance to the assembly hall, thousands of candle-power sparkling on the engraved silver of his scabbard.

Командир дивизиона стал у входа в актовый зал, и тысяча огней играла на серебряной резьбе его шашки.

He beckoned to Myshlaevsky and said:

Он поманил Мышлаевского и сказал:

'Lieutenant, I am very glad you were able to join our regiment.

- Ну, вот-с, поручик, я доволен, что вы попали к нам в дивизион.

Well done.'

Молодцом.

' Glad to do my duty, sir.'

- Рад стараться, господин полковник.

'One more thing: I just want you to fix the heating in this hall so that the cadets on sentry-duty will be kept warm. I'll take care of everything else.

- Вы еще наладите нам отопление здесь в зале, чтобы отогревать смены юнкеров, а уж об остальном я позабочусь сам.

I'll see you get your rations and some vodka -not much, but enough to keep the cold out.'

Накормлю вас и водки достану, в количестве небольшом, но достаточном, чтобы согреться.

Myshlaevsky gave the colonel a charming smile and cleared his throat in a way that conveyed tactful appreciation.

Мышлаевский приятнейшим образом улыбнулся господину полковнику и внушительно откашлялся: -Эк... км...

Alexei Turbin heard no more of their conversation.

Турбин более не слушал.

Leaning over the balustrade, he stared down at the little white-haired figure until it disappeared below.

Наклонившись над балюстрадой, он не отрывал глаз от белоголовой фигурки, пока она не исчезла внизу.

A feeling of hollow depression came over Turbin.

Пустая тоска овладела Турбиным.

Suddenly, leaning on the cold metal railings, a memory returned to him with extreme clarity.

Тут же, у холодной балюстрады, с исключительной ясностью перед ним прошло воспоминание.

... A crowd of high-school boys of all ages was rushing along that same corridor in a state of high excitement.

...Толпа гимназистов всех возрастов в полном восхищении валила по этому самому коридору.

Maxim, the thickset school beadle, made a grab at two small dark figures at the head of the mob.

Коренастый Максим, старший педель, стремительно увлекал две черные фигурки, открывая чудное шествие.

'Well, well, well', he muttered. 'The school inspector will be pleased to see Mr Turbin and Mr Myshlaevsky, today of all days, when the school governor is visiting.

- Пущай, пущай, пущай, пущай, - бормотал он, -пущай, по случаю радостного приезда господина попечителя, господин инспектор полюбуются на господина Турбина с господином Мышлаевским.

He will be pleased!'

Это им будет удовольствие.

Needless to say Maxim's remark was one of crushing sarcasm.

Прямо-таки замечательное удовольствие!

Only someone of perverted taste could have gained any pleasure from the contemplation of Mr Turbin and Mr Myshlaevsky, especially on the day of the school governor's visit.

Надо думать, что последние слова Максима заключали в себе злейшую иронию. Лишь человеку с извращенным вкусом созерцание господ Турбина и Мышлаевского могло доставить удовольствие, да еще в радостный час приезда попечителя.

Mr Myshlaevsky, gripped in Maxim's left hand, had a split upper lip and his left sleeve was dangling by a thread.

У господина Мышлаевского, ущемленного в левой руке Максима, была наискось рассечена верхняя губа, и левый рукав висел на нитке.

Mr Turbin, a prisoner of Maxim's right hand, had lost his belt and all his buttons - not only on his tunic but his fly-buttons as well, revealing a most indecent display of underwear.

На господине Турбине, увлекаемом правою, не было пояса, и все пуговицы отлетели не только на блузе, но даже на разрезе брюк спереди, так что собственное тело и белье господина Турбина безобразнейшим образом было открыто для взоров.

'Please let us go, kind Maxim', begged Turbin and Mysh-laevsky gazing beseechingly at Maxim with bloodstained faces.

- Пустите нас, миленький Максим, дорогой, -молили Турбин и Мышлаевский, обращая по очереди к Максиму угасающие взоры на окровавленных лицах.

'Go on, Max, wallop him!' shouted the excited boys from behind. 'That'll teach him to beat up a junior!'

- Ура! Волоки его, Макс Преподобный! - кричали сзади взволнованные гимназисты. - Нет такого закону, чтобы второклассников безнаказанно уродовать!

Oh God, the sunshine, noise and bustling of that day.

Ах, боже мой, боже мой! Тогда было солнце, шум и грохот.

And Maxim had been very different from this white-haired, hunched and famished old man.

И Максим тогда был не такой, как теперь, -белый, скорбный и голодный.

In those days Maxim's hair had been as thick and strong as a black boot-brush, scarcely touched with a few threads of grey, Maxim's hands had been as strong as a pair of steel pincers and round his neck he had worn a medallion the size of a wagon-wheel . . .

У Максима на голове была черная сапожная щетка, лишь кое-где тронутая нитями проседи, у Максима железные клещи вместо рук, и на шее медаль величиною с колесо на экипаже...

Yes, the wheel, the wheel of fate had gone on rolling from village

Ах, колесо, колесо. Все-то ты ехало из деревни

'A', making 'x' number of turns on the way . . and it had never reached village 'B' but had landed up in a stony void.

"Б", делая Оборотов, и вот приехало в каменную пустоту.

God, it was cold.

Боже, какой холод.

Now they had to defend . . .

Нужно защищать теперь...

But defend what?

Но что?

A void?

Пустоту?

The sound of footsteps? . . .

Гул шагов?..

Can you save this doomed building, Tsar Alexander, with all the regiments of Borodino?

Разве ты, ты, Александр, спасешь Бородинскими полками гибнущий дом?

Why don't you come alive and lead them down from the canvas?

Оживи, сведи их с полотна!

They'd smash Petlyura all right.

Они побили бы Петлюру.

Turbin's legs took him downstairs of their own volition.

Ноги Турбина понесли его вниз сами собой.

He wanted to shout 'Maxim!', but he hesitated and then finally stopped.

"Максим"! - хотелось ему крикнуть, потом он стал останавливаться и совсем остановился.

He imagined Maxim down below in the janitors' quarters in the basement, probably sitting huddled over his stove. Either he would have forgotten the old days, or he would burst into tears.

Представил себе Максима внизу, в подвальной квартирке, где жили сторожа. Наверное, трясется у печки, все забыл и еще будет плакать. А тут и так тоски по самое горло.

And things were bad enough without that.

Плюнуть надо на все это.

To hell with the idea -sentimental rubbish.

Довольно сентиментальничать.

They had all ruined their lives by being too sentimental.

Просентиментальничали свою жизнь.

So forget it. *

Довольно.

Yet when Turbin had dismissed his medical orderlies he found himself wandering around one of the empty, twilit classrooms.

И все-таки, когда Турбин отпустил фельдшеров, он оказался в пустом сумеречном классе.

The blackboards looked down blankly from the walls, the benches still stood in their ranks.

Угольными пятнами глядели со стен доски. И парты стояли рядами.

He could not resist lifting the lid of one of the desks and sitting down at it.

Он не удержался, поднял крышку и присел.

It felt difficult, awkward and uncomfortable.

Трудно, тяжело, неудобно.

How near the blackboard seemed.

Как близка черная доска.

He could have sworn that this was his old classroom, this or the next one, because there was that same familiar view of the City out of the window.

Да, клянусь, клянусь, тот самый класс или соседний, потому что вон из окна тот самый вид на Город.

Over there was the huge black, inert mass of the university buildings, there was the lamplit avenue running straight as an arrow, there were the same boxlike houses, the dark gaps in between them, walls, the vaulted sky. . . .

Вон черная умершая громада университета. Стрела бульвара в белых огнях, коробки домов, провалы тьмы, стены, высь небес...

Outside it looked exactly like a stage set for The Night Before Christmas, snow and little flickering, twinkling lights ...

А в окнах настоящая опера "Ночь под рождество", снег и огонечки, дрожат и мерцают...

'I wonder why there is gunfire out at Svyatoshino?'

"Желал бы я знать, почему стреляют в Святошине?"

Harmless, far away, as though muffled in cotton wool, came the dull boo-oom, boom . . .

И безобидно, и далеко, пушки, как в вату, бу-у,бу-у...

' Enough of this.'

- Довольно.

Alexei Turbin lowered the desk-lid, walked out into the corridor and through the main lobby, past the sentries and out of doors.

Турбин опустил крышку парты, вышел в коридор и мимо караулов ушел через вестибюль на улицу.

A machine-gun was posted at the main entrance.

В парадном подъезде стоял пулемет.

There were hardly any people out on the streets and it was snowing hard. #

Прохожих на улице было мало, и шел крупный снег.

The colonel spent a busy night, making countless journeys back and forth between the school and Madame Anjou's shop nearby.

Господин полковник провел хлопотливую ночь. Много рейсов совершил он между гимназией и находящейся в двух шагах от нее мадам Анжу.

By midnight the machinery of his command was working thoroughly and efficiently.

К полуночи машина хорошо работала и полным ходом.

Crackling faintly, the school arc-lights shone with their pinkish light.

В гимназии, тихонько шипя, изливали розовый свет калильные фонари в шарах.

The assembly hall had grown noticeably warmer, thanks to the fires blazing all evening and all night in the old-fashioned stoves in the library bays of the hall.

Зал значительно потеплел, потому что весь вечер и всю ночь бушевало пламя в старинных печах в библиотечных приделах зала.

Under Myshlaevsky's command several cadets had lit the white stoves with bound volumes of literary magazines of the 1860's, and then to a ceaseless clatter of axes had fed the flames by chopping up the old school benches.

Юнкера, под командою Мышлаевского, "Отечественными записками" и "Библиотекой для чтения" за 1863 год разожгли белые печи и потом всю ночь непрерывно, гремя топорами, старыми партами топили их.

Having swallowed their ration of two glasses of vodka (the colonel had kept his promise and provided them with enough to keep the cold out - a gallon and a half), Studzinsky and Myshlaevsky took turns as officer of the guard. They slept for two hours, wrapped in their greatcoats, lying on the floor beside the stove with the cadets, the crimson flames and shadows playing on their faces.

Судзинский и Мышлаевский, приняв по два стакана спирта (господин полковник сдержал свое обещание и доставил его в количестве достаточном, чтобы согреться, именно -полведра), сменяясь, спали по два часа вповалку с юнкерами, на шинелях у печек, и багровые огни и тени играли на их лицах.

Then they got up, moving from sentry-post to sentry-post all through the night inspecting the guard.

Потом вставали, всю ночь ходили от караула к караулу, проверяя посты. И Карась с юнкерами-пулеметчиками дежурил у выходов в сад.

Relieved every hour, four cadets, muffled in sheepskin jerkins, stood guard over the broad-muzzled six-inch mortars.

И в бараньих тулупах, сменяясь каждый час, стояли четверо юнкеров у толстомордых мортир.

The stove at Madame Anjou's glowed infernally, the draught roaring and crackling up the flue. A cadet stood on guard at the door keeping constant watch on the motor-cycle and sidecar parked outside, while four others slept like logs inside the shop, wrapped in their greatcoats.

У мадам Анжу печка раскалилась, как черт, в трубах звенело и несло, один из юнкеров стоял на часах у двери, не спуская глаз с мотоциклетки у подъезда, и пять юнкеров мертво спали в магазине, расстелив шинели.

Towards midnight the colonel was finally able to settle down at Madame Anjou's. He was yawning, but was still too busy on the telephone to go to sleep.

К часу ночи господин полковник окончательно обосновался у мадам Анжу, зевал, но еще не ложился, все время беседуя с кем-то по телефону.

Then at two o'clock in the morning a motor-cycle drove hooting up to the shop. A military man in a gray coat dismounted.

А в два часа ночи, свистя, подъехала мотоциклетка, и из нее вылез военный человек в серой шинели.

'Let him pass.

- Пропустить.

It's for me.'

Это ко мне.

The man handed the colonel a bulky package wrapped in cloth, tied criss-cross with wire.

Человек доставил полковнику объемистый узел в простыне, перевязанный крест-накрест веревкою.

The colonel personally deposited it in the little safe at the back of the shop and locked it.

Г осподин полковник собственноручно запрятал его в маленькую каморочку, находящуюся в приделе магазина, и запер ее на висячий замок.

The gray man drove off again on his motor-cycle. The colonel mounted to the balcony, where he spread out his greatcoat and put a bundle of rags under his head. Having ordered the duty cadet to waken him at precisely 6.30 a.m., he lay down and went to sleep.

Серый человек покатил на мотоциклетке обратно, а господин полковник перешел на галерею и там, разложив шинель и положив под голову груду лоскутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шесть с половиной, заснул.

Seven

7

The coal-black gloom of the darkest night had descended on the terraces of the most beautiful spot on earth, St Vladimir's Hill, whose brick-paved paths and avenues were hidden beneath a thick layer of virgin snow.

Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире - Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым пухлым пластом нетронутого снега.

Not a soul in the City ever set foot on that great terraced mound in wintertime.

Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила зимою многоэтажного массива.

Still less was anyone likely to climb the hill at night, especially at times like these, which were grim enough to deter the bravest man.

Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да страшно там просто! И храбрый человек не пойдет.

There was no good reason for going there and only one place that was lit: for a hundred years the black, cast-iron St Vladimir has been standing on his fearful heavy plinth and holding, upright, a twenty-foot-high cross.

Да и делать там нечего. Одно всего освещенное место: стоит на страшном тяжелом постаменте уже сто лет чугунный черный Владимир и держит в руке, стоймя, трехсаженный крест.

Every evening, as soon as twilight begins to enfold the snowdrifts, the slopes and the terraces, the cross is lighted and it burns all night.

Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы, скаты и террасы, зажигается крест и горит всю ночь.

From far away it can be seen; from thirty miles away in the black distance stretching away towards Moscow.

И далеко виден, верст за сорок виден в черных далях, ведущих к Москве.

But here on the hilltop it lights up only very little: the pale electric light falls, brushing the greenish-black flanks of the plinth, picking out of the darkness the balustrade and a stretch of the railings that surround the central terrace.

Но тут освещает немного, падает, задев зелено-черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу Больше ничего.

And that is all.

А уж дальше, дальше!..

Beyond this - utter darkness.

Полная тьма.

Out there stand strange trees capped with snow, looking like chandeliers wrapped in muslin, and neck-deep snowdrifts all around.

Деревья во тьме, странные, как люстры в кисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло.

Terrifying.

Жуть.

Obviously no one, however courageous, is going to come here.

Ну, понятное дело, ни один человек и не потащится сюда.

Chiefly because there is nothing to come for.

Даже самый отважный. Незачем, самое главное.

The City, though, is another matter.

Совсем другое дело в Городе.

A night of alarm, of military decision.

Ночь тревожная, важная, военная ночь.

Street-lamps shining like strings of beads.

Фонари горят бусинами.

The Germans asleep, but with half an eye open.

Немцы спят, но вполглаза спят.

A blue cone of light suddenly flashes into life in one of the City's darkest streets.

В самом темном переулке вдруг рождается голубой конус.

' Halt!'

- Halt!

Crunch . . . crunch . . .

Хруст...

Helmeted soldiers, with black ear-muffs, walking down the middle of the street. . .

Хруст... посредине улицы ползут пешки в тазах. Черные наушники...

Crunch . . .

Хруст...

Rifles not slung, but at the ready.

Винтовочки не за плечами, а на руку.

The Germans are not in a joking mood for the moment.

С немцами шутки шутить нельзя, пока что...

Whatever else may be in doubt, the Germans are to be taken seriously.

Что бы там ни было, а немцы - штука серьезная.

They look like dung-beetles.

Похожи на навозных жуков.

' Papiere!''

- Докумиэнт!

' Halt!'

- Halt!

A cone from the flashlight . . .

Конус из фонарика.

A big shiny black car with four headlamps.

Эгей!.. И вот тяжелая черная лакированная машина, впереди четыре огня.

No ordinary car, because it is followed at a brisk canter by an escort of eight cavalrymen.

Не простая машина, потому что вслед за зеркальной кареткой скачет облегченной рысью конвой - восемь конных.

The Germans are not impressed, and shout at the car:

Но немцам это все равно. И машине кричат:

' Halt!'

- Halt!

"Where to?

- Куда?

Who?

Кто?

Why?'

Зачем?

' General Belorukov, commanding general.'

- Командующий, генерал от кавалерии Белоруков.

That is another matter.

Ну, это, конечно, другое дело.

Proceed, general.

Это, пожалуйста.

Deep inside, behind the glass of the car's windows, a pale moustached face.

В стеклах кареты, в глубине, бледное усатое лицо.

Faint glimmer reflected from general's shoulder-straps.

Неясный блеск на плечах генеральской шинели.

The German helmets saluted.

И тазы немецкие козырнули.

Secretly they didn't care whether it was General Belorukov, or Petlyura, or a Zulu chief-it was a lousy country anyway.

Правда, в глубине души им все равно, что командующий Белоруков, что Петлюра, что предводитель зулусов в этой паршивой стране.

But when in Zululand, do as the Zulus do.

Но тем не менее... У зулусов жить - по-зулусьи выть.

So the helmets saluted.

Козырнули тазы.

Courtesy is international, as the saying goes. #

Международная вежливость, как говорится.

A night of martial deeds.

Ночь важная, военная.

Rays of light slanting out of Madame Anjou's windows, with their ladies' hats, corsets, underwear and crossed cannon.

Из окон мадам Анжу падают лучи света. В лучах дамские шляпы, и корсеты, и панталоны, и севастопольские пушки.

A cadet marched back and forth like a pendulum, freezing cold, tracing the tsarist cypher in the snow with the tip of his bayonet.

И ходит, ходит маятник-юнкер, зябнет, штыком чертит императорский вензель.

Over in the Alexander I High School the arc-lights shone as though at a ball.

И там, в Александровской гимназии, льют шары, как на балу.

Fortified by a sufficient quantity of vodka Myshlaevsky tramped around the corridors, glancing up at Tsar Alexander, keeping an eye on the switch-box.

Мышлаевский, подкрепившись водкой в количестве достаточном, ходит, ходит, на Александра Благословенного поглядывает, на ящик с выключателями посматривает.

There at the school things might have been worse: the sentry-posts armed with eight machine-guns and manned by cadets - not mere students . . . and they would fight.

В гимназии довольно весело и важно. В караулах как-никак восемь пулеметов и юнкера - это вам не студенты!.. Они, знаете ли, драться будут.

Myshlaevsky's eyes were red as a rabbit's.

Глаза у Мышлаевского, как у кролика, - красные.

He was unlikely to get much sleep that night, but there was plenty of vodka and just enough tension in the air for excitement.

Которая уж ночь и сна мало, а водки много и тревоги порядочно.

Provided it got no worse life in the City was tolerable in this state.

Ну, в Г ороде с тревогою пока что легко справиться.

If you had nothing on your conscience you could keep out of trouble.

Ежели ты человек чистый, пожалуйста, гуляй.

True, you might be stopped four times, but if you had your papers on you there was nothing to hold you up.

Правда, раз пять остановят. Но если документы налицо, иди себе, пожалуйста.

It might look odd that you were out so late at night, but still - pass, friend . . .

Удивительно, что ночью шляешься, но иди...

Crazy as it might seem, there were people out on St Vladimir's

А на Горку кто полезет? Абсолютная глупость.

Hill despite the icy wind whistling between the snowdrifts with a sound like the voice of the devil himself.

Да еще и ветер там на высотах... пройдет по сугробным аллеям, так тебе чертовы голоса померещатся.

If anyone were to climb up the Hill it could only be some complete outcast, a man who under no matter what government felt as much at home among his fellow men as a wolf in a pack of dogs - in a word, one of Victor Hugo's 'miserables'.

Если бы кто и полез на Горку, то уж разве какой-нибудь совсем отверженный человек, который при всех властях мира чувствует себя среди людей, как волк в собачьей стае. Полный мизерабль, как у Гюго.

The sort of man who had good reason not to show himself in the City, or if so then at his own risk.

Такой, которому в Город и показываться-то не следует, а уж если и показываться, то на свой риск и страх.

If he were in luck he might evade the patrols; if not, then it would be just too bad.

Проскочишь между патрулями - твоя удача, не проскочишь - не прогневайся.

If a man like that found his way up on to the Hill one could only feel sorry for him out of sheer human pity.

Ежели бы такой человек на Г орку и попал, пожалеть его искренне следовало бы по человечеству.

The wind was so icy, one wouldn't send a dog out -after five minutes up there he would be back home and whining to be let in. But . . .

Ведь это и собаке не пожелаешь. Ветер-то ледяной. Пять минут на нем побудешь и домой запросишься, а...

' Onlyfive o'clock.

- Як часов с пьять?

Christ, we'll freeze to death . . .'

Эх... Эх... померзнем!..

The trouble was that there was no way into the Upper City past the Belvedere and the water-tower because Prince Belorukov's headquarters was installed in the monastery building on Mikhail-ovsky Street, and cars with cavalry outriders or mounted machine-guns were passing by all the time . . .

Главное, ходу нет в верхний Город мимо панорамы и водонапорной башни, там, изволите ли видеть, в Михайловском переулке, в монастырском доме, штаб князя Белорукова. И поминутно - то машины с конвоем, то машины с пулеметами, то...

' Damned officers, we'll never get through that way!'

- Офицерня, ах твою душу, щоб вам повылазило!

And patrols everywhere.

Патрули, патрули, патрули.

It was no good trying to creep down the hillside terraces to the Lower City either, firstly because Alexandrovsky Street, which wound its way around the foot of the hill, was lit by rows of street-lamps, and secondly because it was heavily patrolled by the Germans, damn them.

А по террасам вниз в нижний Город - Подол - и думать нечего, потому что на Александровской улице, что вьется у подножья Горки, во-первых, фонари цепью, а во-вторых, немцы, хай им бис! патруль за патрулем!

Maybe someone might be able to slip down that way toward dawn, but by then they would be frozen to death.

Разве уж под утро? Да ведь замерзнем до утра.

As the icy wind whistled along the snowbound avenues there seemed to be another sound too - the mutter of voices somewhere near the snowbound railings.

Ледяной ветер - гу-у... - пройдет по аллеям, и мерещится, что бормочут в сугробах у решетки человеческие голоса.

'We can't stay here, Kirpaty, we'll freeze to death, I tell you.'

- Замерзнем, Кирпатый!

' Stick it out, Nemolyaka.

- Терпи, Немоляка, терпи.

The patrols will be out till morning, then they turn in and sleep.

Походят патрули до утра, заснут.

Once we can slip through to the Embankment we can hide at Sychukla's and warm ourselves up.'

Проскочим на Ввоз, отогреемся у Сычихи.

There was a movement in the darkness along the railings as if three shadows blacker than the rest were huddling against the parapet and leaning over to look down at Alexandrovsky Street stretched out immediately below.

Пошевелится тьма вдоль решетки, и кажется, что три чернейших тени жмутся к парапету, тянутся, глядят вниз, где, как на ладони, Александровская улица.

It was silent and empty, but at any moment two bluish cones of light might appear and some German cars drive past or the dark blobs of steel-helmeted troops, casting their sharp, foreshortened shadows under the street-lamps . . . and so near, they might be within reach . . .

Вот она молчит, вот пуста, но вдруг побегут два голубоватых конуса - пролетят немецкие машины или же покажутся черные лепешечки тазов и от них короткие острые тени... И как на ладони видно...

One shadow broke away from the group on the Hill and his wolfish voice grated:

Отделяется одна тень на Г орке, и сипит ее волчий острый голос:

' Come on, Nemolyaka, let's risk it.

-Э... Немоляка... Рискуем! Ходим.

Maybe we can slip through . . .' *

Может, проскочим...

Something equally bad was afoot in the Hetman's palace, where the activity seemed oddly out of place at that hour of night.

Нехорошо на Горке. И во дворце, представьте себе, тоже нехорошо.

An elderly footman in sideburns scuttled like a mouse across the shiny parquet floor of a chamber lined with ugly gilt chairs.

Какая-то странная, неприличная ночью во дворце суета. Через зал, где стоят аляповатые золоченые стулья, по лоснящемуся паркету мышиной побежкой пробежал старый лакей с бакенбардами.

From somewhere in the distance came the jerky ringing of an electric bell, the clink of spurs.

Где-то в отдалении прозвучал дробный электрический звоночек, прозвякали чьи-то шпоры.

In the state bedroom the mirrors in their gloomy crowned frames reflected a strange, unnatural scene.

В спальне зеркала в тусклых рамах с коронами отразили странную неестественную картину.

A thin, graying man with narrow, clipped moustaches on his foxy, clean-shaven, parchment-like face was pacing in front of the mirrors; he was dressed in a fancy Circassian coat with ornamental silver cartridge-cases.

Худой, седоватый, с подстриженными усиками на лисьем бритом пергаментном лице человек, в богатой черкеске с серебряными газырями, заметался у зеркал.

Around him hovered three German officers and two Russian.

Возле него шевелились три немецких офицера и двое русских.

One of the latter wore a Circassian coat like the central figure, the other was in service tunic and breeches whose cut betrayed their tsarist Chevalier Guards origin despite the officer's wedge-shaped Hetmanite shoulder-straps.

Один в черкеске, как и сам центральный человек, другой во френче и рейтузах, обличавших их кавалергардское происхождение, но в клиновидных гетманских погонах.

They were helping the foxy man to change his clothes.

Они помогли лисьему человеку переодеться.

Off came the Circassian coat, the wide baggy trousers, the patent-leather boots.

Была совлечена черкеска, широкие шаровары, лакированные сапоги.

In their place the man was encased in the uniform of a German major and he became no different from hundreds of other majors.

Человека облекли в форму германского майора, и он стал не хуже и не лучше сотен других майоров.

Then the door opened, the dusty palace drapes were pulled aside and admitted another man in the uniform of a German army medical officer carrying a large quantity of packages.

Затем дверь отворилась, раздвинулись пыльные дворцовые портьеры и пропустили еще одного человека в форме военного врача германской армии.

These he opened and with the contents skilfully bandaged the head of the newly-created German major until all that remained visible were one foxy eye and a thin mouth open just wide enough to show some of its gold and platinum bridgework.

Он принес с собой целую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовал голову новорожденного германского майора так, что остался видным лишь правый лисий глаз да тонкий рот, чуть приоткрывавший золотые и платиновые коронки.

The improper nocturnal activity in the palace continued for some time.

Неприличная ночная суета во дворце продолжалась еще некоторое время.

A German came out of the bedroom and announced in German to some officers loafing around in the chamber with the giltchairs and in a nearby hall that Major von Schratt had accidentally wounded himself in the neck while unloading a revolver and must be taken urgently to the German military hospital.

Каким-то офицерам, слоняющимся в зале с аляповатыми стульями и в зале соседнем, вышедший германец рассказал по-немецки, что майор фон Шратт, разряжая револьвер, нечаянно ранил себя в шею и что его сейчас срочно нужно отправить в германский госпиталь.

A telephone rang somewhere, followed by the shrill bird- like squeak of a field-telephone.

Где-то звенел телефон, еще где-то пела птичка -пиу!

Then a noiseless German ambulance with Red Cross markings drove through the wrought-iron gates of the palace to a side entrance and the mysterious Major von Schratt, swathed in bandages and wrapped in a greatcoat, was carried out on a stretcher and placed inside the ambulance.

Затем к боковому подъезду дворца, пройдя через стрельчатые резные ворота, подошла германская бесшумная машина с красным крестом, и закутанного в марлю, наглухо запакованного в шинель таинственного майора фон Шратта вынесли на носилках и, откинув стенку специальной машины, заложили в нее.

The ambulance drove away with a muffled roar as it turned out of the gates.

Ушла машина, раз глухо рявкнув на повороте при выезде из ворот.

The bustle continued in the palace until the morning, lights burned on in gilded halls lined with portraits, the telephone rang frequently; a look something like insolence came over the expressions of the palace servants and their eyes glinted cheerfully ...

Во дворце же продолжалась до самого утра суетня и тревога, горели огни в залах портретных и в залах золоченых, часто звенел телефон, и лица у лакеев стали как будто наглыми, и в глазах заиграли веселые огни...

In a cramped little room on the first floor of the palace a man in the uniform of an artillery colonel picked up the telephone after carefully closing the door of the little whitewashed room.

В маленькой узкой комнатке, в первом этаже дворца у телефонного аппарата оказался человек в форме артиллерийского полковника. Он осторожно прикрыл дверь в маленькую обеленную, совсем не похожую на дворцовую, аппаратную комнату и лишь тогда взялся за трубку.

He asked the unsleeping girl on the exchange for number 212.

Он попросил бессонную барышню на станции дать ему номер 212.

When she had connected him he said 'merci', frowned hard and asked in a low, confidential voice:

И, получив его, сказал "мерси", строго и тревожно сдвинув брови, и спросил интимно и глуховато:

' Is that the headquarters of the Mortar Regiment?' #

- Это штаб мортирного дивизиона?

Alas, Colonel Malyshev was not fated to be able to sleep until half past six, as he had assumed.

Увы, увы! Полковнику Малышеву не пришлось спать до половины седьмого, как он рассчитывал.

At four o'clock in the morning the telephone bell in Madame Anjou's shop squealed with extreme insistence and the cadet on duty was obliged to waken the colonel.

В четыре часа ночи птичка в магазине мадам Анжу запела чрезвычайно настойчиво, и дежурный юнкер вынужден был господина полковника разбудить.

The colonel woke up with remarkable speed. He grasped the situation as quickly and perceptively as though he had never been to sleep at all, and did not reproach the cadet for having interrupted his rest.

Господин полковник проснулся с замечательной быстротой и сразу и остро стал соображать, словно вовсе никогда и не спал. И в претензии на юнкера за прерванный сон господин полковник не был.

Soon afterwards he drove away in the motorcycle and sidecar, and when the colonel returned to Madame Anjou at five o'clock his eyebrows were contracted in as deep a military frown as had crossed the forehead of the colonel at the palace who had called up the Mortar Regiment. #

Мотоциклетка увлекла его в начале пятого утра куда-то, а когда к пяти полковник вернулся к мадам Анжу, он так же тревожно и строго в боевой нахмуренной думе сдвинул свои брови, как и тот полковник во дворце, который из аппаратной вызывал мортирный дивизион.

On the field of Borodino at seven o'clock that morning, lit by the great pink globes, hunched against the pre-dawn cold, buzzing with talk, stood the same extended string of young men which had marched up the staircase towards the portrait of Tsar Alexander.

В семь часов на Бородинском поле, освещенном розоватыми шарами, стояла, пожимаясь от предрассветного холода, гудя и ворча говором, та же растянутая гусеница, что поднималась по лестнице к портрету Александра.

A little distance away, Staff Captain Studzinsky stood silent among a group of officers.

Штабс-капитан Студзинский стоял поодаль ее в группе офицеров и молчал.

Strangely enough his eyes had the same uneasy gleam of anxiety that Colonel Malyshev had shown since four o'clock that morning.

Странное дело, в глазах его был тот же косоватый отблеск тревоги, как и у полковника Малышева, начиная с четырех часов утра.

But anyone who had seen both the staff captain and the colonel on that fateful night would have been able to say at once and with certainty where the difference lay: the anxiety in Studzinsky's eyes was one of foreboding, whereas Malyshev's was a certainty - the anxiety founded on a clear realisation that disaster was complete.

Но всякий, кто увидал бы и полковника и штабс-капитана в эту знаменитую ночь, мог бы сразу и уверенно сказать, в чем разница: у Студзинского в глазах - тревога предчувствия, а у Малышева в глазах тревога определенная, когда все уже совершенно ясно, понятно и погано.

A long list of the names of the regiment's complement was sticking out of the long turned-up cuff of the sleeve of Studzinsky's greatcoat.

У Студзинского из-за обшлага его шинели торчал длинный список артиллеристов дивизиона.

He had just finished calling the roll and had discovered that the unit was twenty men short.

Студзинский только что произвел перекличку и убедился, что двадцати человек не хватает.

This was why the list was crumpled: it bore the traces of the staff captain's fingers.

Поэтому список носил на себе след резкого движения штабс-капитанских пальцев: он был скомкан.

Little bursts of smoke arose into the chilly air of the assembly hall as some of the officers smoked.

В похолодевшем зале вились дымки - в офицерской группе курили.

On the stroke of seven o'clock Colonel Malyshev appeared on parade to be greeted, as on the previous day, by a roar of greeting from the ranks in the hall.

Минута в минуту, в семь часов перед строем появился полковник Малышев, и, как предыдущим днем, его встретил приветственный грохот в зале.

As on the previous day the colonel was wearing his sabre, but for some reason the chased silverwork of its scabbard no longer flashed with a thousand reflections.

Господин полковник, как и в предыдущий день, был опоясан серебряной шашкой, но в силу каких-то причин тысяча огней уже не играла на серебряной резьбе.

On the colonel's right hip his revolver lay in its holster, which with a carelessness quite untypical of Colonel Malyshev, was unbuttoned.

На правом бедре у полковника покоился револьвер в кобуре, и означенная кобура, вероятно, вследствие несвойственной полковнику Малышеву рассеянности, была расстегнута.

The colonel took up his position in front of the regiment, put his gloved left hand on the hilt of his sword and with his ungloved right hand resting gently on his holster he spoke the following words:

Полковник выступил перед дивизионом, левую руку в перчатке положил на эфес шашки, а правую без перчатки нежно наложил на кобуру и произнес следующие слова:

'I want all officers and men of the Mortar Regiment to listen carefully to what I have to say to them!

- Приказываю господам офицерам и артиллеристам мортирного дивизиона слушать внимательно то, что я им скажу!

Last night a number of sudden and violent changes took place which affect us, which affect the army as a whole - and which, I venture to say, affect the entire political situation of the Ukraine.

За ночь в нашем положении, в положении армии, и я бы сказал, в государственном положении на Украине произошли резкие и внезапные изменения.

I therefore have to inform you that this Regiment is disbanded!

Поэтому я объявляю вам, что дивизион распущен!

I propose that each one of you should remove all insignia and badges of rank, take anything from the armory you may want and which you can carry away and go home, stay there without showing yourselves and wait there until you are recalled to duty by me.'

Предлагаю каждому из вас, сняв с себя всякие знаки отличия и захватив здесь в цейхгаузе все, что каждый из вас пожелает и что он может унести на себе, разойтись по домам, скрыться в них, ничем себя не проявлять и ожидать нового вызова от меня!

The colonel stopped, and his abrupt silence was emphasised even more by the absolute stillness in the hall.

Он помолчал и этим как будто бы еще больше подчеркнул ту абсолютно полную тишину, что была в зале.

Even the arc-lights had ceased to hiss.

Даже фонари перестали шипеть.

Every man in the room was staring at one point - the colonel's clipped moustache.

Все взоры артиллеристов и офицерской группы сосредоточились на одной точке в зале, именно на подстриженных усах господина полковника.

He went on:

Он заговорил вновь:

'I shall issue orders for your recall as soon as there is the slightest change in the situation.

- Этот вызов последует с моей стороны немедленно, лишь произойдет какое-либо изменение в положении.

But I must tell you that the hopes of any such change are slim ...

Но должен вам сказать, что надежд на него мало...

I can't predict how events will develop, but I think the best that every, . . . er . . . (the colonel suddenly yelled the next word) loyal man among you can hope for is to be sent to join General Denikin's forces on the Don.

Сейчас мне самому еще неизвестно, как сложится обстановка, но я думаю, что лучшее, на что может рассчитывать каждый... э... (полковник вдруг выкрикнул следующее слово) лучший! из вас - это быть отправленным на Дон.

So my orders to the whole regiment - with the exception of the officers and those who were on sentry-duty last night - are to dismiss and return immediately to your homes!'

Итак: приказываю всему дивизиону, за исключением господ офицеров и тех юнкеров, которые сегодня ночью несли караулы, немедленно разойтись по домам!

'What?

-А?!

What?! . . .'

А?!

The incredulous murmur ran down the ranks and the bayonets dipped and swayed.

Га, га, га! - прошелестело по всей громаде, и штыки в ней как-то осели.

Bewildered faces gazed around them, some were plainly relieved, some even delighted . . .

Замелькали растерянные лица, и как будто где-то в шеренгах мелькнуло несколько обрадованных глаз...

Staff Captain Studzinsky stepped forward from the group of officers. Bluish-white in the face, squinting, he took a few paces towards Colonel Malyshev, then glanced round at the officers.

Из офицерской группы выделился штабс-капитан Студзинский, как-то иссиня-бледноватый, косящий глазами, сделал несколько шагов по направлению к полковнику Малышеву, затем оглянулся на офицеров.

Myshlaevsky was not looking at Studzinsky but was still staring at Colonel Malyshev's moustache. From his expression he looked exactly as if he was about to indulge in his usual habit of breaking out in obscene abuse.

Мышлаевский смотрел не на него, а все туда же, на усы полковника Малышева, причем вид у него был такой, словно он хочет, по своему обыкновению, выругаться скверными матерными словами.

Karas stupidly put his arms akimbo and blinked.

Карась нелепо подбоченился и заморгал глазами.

In the separate group of young ensigns there suddenly came the rustling sound of the rash, dangerous word 'arrest' . . .

А в отдельной группочке молодых прапорщиков вдруг прошелестело неуместное разрушительное слово "арест"!..

'What was that?' muttered a deep voice from the ranks of the cadets.

- Что такое? Как? - где-то баском послышалось в шеренге среди юнкеров.

' Arrest!'

- Арест!..

' Treachery!'

- Измена!!

Studzinsky suddenly gave an inspired look upward at the electric light globe above his head, then glanced down at the butt of his holster and barked:

Студзинский неожиданно и вдохновенно глянул на светящийся шар над головой, вдруг скосил глаза на ручку кобуры и крикнул:

'Number 1 Troop!'

- Эй, первый взвод!

The first rank broke up, several gray figures stepped forward. A strangely confused scene ensued.

Передняя шеренга с краю сломалась, серые фигуры выделились из нее, и произошла странная суета.

'Colonel!' said Studzinsky in a thin, hoarse voice, 'you are under arrest!'

-Господин полковник!- совершенно сиплым голосом сказал Студзинский. - Вы арестованы.

'Arrest him!' one of the ensigns suddenly shrieked hysterically and moved toward the colonel.

-Арестовать его!!- вдруг истерически звонко выкрикнул один из прапорщиков и двинулся к полковнику.

'Stop, gentlemen!' shouted Karas, who although his mind did not work fast had firmly grasped the import of the situation.

- Постойте, господа! - крикнул медленно, но прочно соображающий Карась.

Myshlaevsky leaped swiftly forward, grabbed the impetuous ensign by the sleeve of his greatcoat and pulled him back.

Мышлаевский проворно выскочил из группы, ухватил экспансивного прапорщика за рукав шинели и отдернул его назад.

'Let me go, lieutenant!' shouted the ensign, grimacing with fury.

- Пустите меня, господин поручик! - злобно дернув ртом, выкрикнул прапорщик.

'Quiet!' The colonel's voice rang out with complete self-assurance.

- Тише! - прокричал чрезвычайно уверенный голос господина полковника.

Although his mouth was twitching as much as the ensign's and his face was mottled with red, there was more calm and confidence in his expression than any of the other officers could muster at that moment.

Правда, и ртом он дергал не хуже самого прапорщика, правда, и лицо его пошло красными пятнами, но в глазах у него было уверенности больше, чем у всей офицерской группы.

All stood still.

И все остановились.

'Quiet!' repeated the colonel. 'I order you all to stay where you are and listen to me!'

- Тише! - повторил полковник. - Приказываю вам стать на места и слушать!

Silence reigned, and Myshlaevsky became sharply attentive.

Воцарилось молчание, и у Мышлаевского резко насторожился взор.

It was as if a sudden thought had occurred to him and he was now expecting some news from the colonel that was considerably more important than that which he just announced.

Было похоже, что какая-то мысль уже проскочила в его голове, и он ждал уже от господина полковника вещей важных и еще более интересных, чем те, которые тот уже сообщил.

'I see,' said the colonel, his cheek twitching, 'that I would have made a fine fool of myself if I had tried going into battle with the motley crew which the good Lord saw fit to provide me with.

- Да, да, - заговорил полковник, дергая щекой, -да, да... Хорош бы я был, если бы пошел в бой с таким составом, который мне послал господь бог.

Obviously it was just as well that I didn't.

Очень был бы хорош!

But what is excusable in a student volunteer or a young cadet, and possibly just excusable in an ensign is utterly inexcusable in you, Staff Captain Studzinsky!'

Но то, что простительно добровольцу-студенту, юноше-юнкеру, в крайнем случае, прапорщику, ни в коем случае не простительно вам, господин штабс-капитан!

With this the colonel withered Studzinsky with a look of quite exceptional virulence, his eyes flashing with sparks of genuine exasperation.

При этом полковник вонзил в Студзинского исключительной резкости взор. В глазах у господина полковника по адресу Студзинского прыгали искры настоящего раздражения.

Again there was silence.

Опять стала тишина.

'Well, now', went on the colonel, 'I have never attended a meeting in my life, but it seems that I shall have to start now.

- Ну, так вот-с, - продолжал полковник. - В жизнь свою не митинговал, а, видно, сейчас придется.

Very well, let's hold a meeting!

Что ж, помитингуем!

Now I agree that your attempt to arrest your commanding officer does credit to your patriotism, but it also shows that you are, er . . . how shall I put it, gentlemen?. . . inexperienced!

Ну, так вот-с: правда, ваша попытка арестовать своего командира обличает в вас хороших патриотов, но она же показывает, что вы э... офицеры, как бы выразиться? неопытные!

Briefly - I have no time left and nor, I assure you,' the colonel said with baleful emphasis, 'have you.

Коротко: времени у меня нет, и, уверяю вас, -зловеще и значительно подчеркнул полковник, - и у вас тоже.

Let me ask you a question: whom are you proposing to defend?'

Вопрос: кого желаете защищать?

Silence.

Молчание.

'I'm asking you: whom do you mean to defend?' the colonel repeated threateningly.

- Кого желаете защищать, я спрашиваю? - грозно повторил полковник.

His eyes burning with interest Myshlaevsky stepped forward, saluted and said:

Мышлаевский с искрами огромного и теплого интереса выдвинулся из группы, козырнул и молвил:

'We are in duty bound to defend the Herman, sir.'

- Гетмана обязаны защищать, господин полковник.

'The Hetman?' the colonel questioned in return. 'Good.

- Гетмана? - переспросил полковник. - Отлично-с.

Regiment - atten-shun!' he suddenly roared in a voice that made the entire regiment jump to attention. 'Listen to me!

Дивизион, смирно! - вдруг рявкнул он так, что дивизион инстинктивно дрогнул. - Слушать!!

This morning at approximately 4 a.m. the Hetman shamefully abandoned us all to our fate and ran away!

Г етман сегодня около четырех часов утра, позорно бросив нас всех на произвол судьбы, бежал!

Yes, he ran away, like the most miserable scoundrel and coward!

Бежал, как последняя каналья и трус!

This morning too, an hour after the Hetman, our commanding general, General Belorukov, ran away in the same way as the Hetman - in a German train.

Сегодня же, через час после гетмана, бежал туда же, куда и гетман, то есть в германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков.

In no more than a few hours from now we shall be witnesses of a catastrophe in which the wretched people like yourselves who were tricked and involved into this absurd escapade will be slaughtered like dogs.

Не позже чем через несколько часов мы будем свидетелями катастрофы, когда обманутые и втянутые в авантюру люди вроде вас будут перебиты, как собаки.

Listen: on the outskirts of this city Petlyura has an army over a hundred thousand strong and tomorrow . . . what am I saying, tomorrow - today!' and the colonel pointed out of the window to where the sky was beginning to pale over the City, 'the isolated, disorganised units formed from officers and cadets, abandoned by those swine at headquarters and by those two unspeakable rogues Skoropadsky and Belorukov, who should both be hung, will be faced by Petlyura's troops who are well armed and who outnumber them by twenty to one . . .

Слушайте: у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячная армия, и завтрашний день... да что я говорю, не завтрашний, а сегодняшний, - полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над городом, -разрозненные, разбитые части несчастных офицеров и юнкеров, брошенные штабными мерзавцами и этими двумя прохвостами, которых следовало бы повесить, встретятся с прекрасно вооруженными и превышающими их в двадцать раз численностью войсками Петлюры...

Listen, boys!' Colonel Malyshev suddenly exclaimed in a breaking voice, although his age made him more of an elder brother than a father to the rows of bayonet-toting youths in front of hirn - 'Listen!

Слушайте, дети мои! - вдруг сорвавшимся голосом крикнул полковник Малышев, по возрасту годившийся никак не в отцы, а лишь в старшие братья всем стоящим под штыками, -слушайте!

I am a regular officer. I went through the German war, as Staff Captain Studzinsky here will witness, and I know what I'm talking about! I assume full and absolute responsibility for what I'm doing! Understand? I'm warning you!

Я, кадровый офицер, вынесший войну с германцами, чему свидетель штабс-капитан Студзинский, на свою совесть беру и ответственность все!.. все! вас предупреждаю!

And I'm sending you home!

Вас посылаю домой!!

Do you understand why?' he shouted.

Понятно? - прокричал он.

'Yes, yes', answered the crowd, bayonets swaying.

-Да... а... га,- ответила масса, и штыки ее закачались.

Then loudly and convulsively a cadet in the second rank burst into tears.

И затем громко и судорожно заплакал во второй шеренге какой-то юнкер.

To the utter surprise of the regiment and probably of himself, Staff Captain Studzinsky crammed his gloved fist into his eyes with a strange and most un-officer like gesture, at which the regiment's nominal roll fell to the floor, and burst into tears.

Штабс-капитан Студзинский совершенно неожиданно для всего дивизиона, а вероятно, и для самого себя, странным, не офицерским, жестом ткнул руками в перчатках в глаза, причем дивизионный список упал на пол, и заплакал.

Infected by him several more cadets began weeping, the ranks disintegrated and the disorderly uproar was only stopped when Myshlaevsky, in his Radames voice, roared an order to the bugler:

Тогда, заразившись от него, зарыдали еще многие юнкера, шеренги сразу развалились, и голос Радамеса-Мышлаевского, покрывая нестройный гвалт, рявкнул трубачу:

' Cadet Pavlovsky!

- Юнкер Павловский!

Sound the retreat!' #

Бейте отбой!!

'Colonel, will you give me permission to set fire to the school building?' said Myshlaevsky, beaming at the colonel.

- Г осподин полковник, разрешите поджечь здание гимназии? - светло глядя на полковника, сказал Мышлаевский.

'No, I will not', Malyshev replied quietly and politely.

- Не разрешаю, - вежливо и спокойно ответил ему Малышев.

'But sir,' said Myshlaevsky earnestly, 'that means that Petlyura will get the armory, the weapons and worst of all -' Myshlaevsky pointed out into the hallway where the head of Tsar Alexander I could be seen over the landing.

- Г осподин полковник, - задушевно сказал Мышлаевский, - Петлюре достанется цейхгауз, орудия и главное, - Мышлаевский указал рукою в дверь, где в вестибюле над пролетом виднелась голова Александра.

' Yes, he'll get all that', the colonel politely agreed.

- Достанется, - вежливо подтвердил полковник.

' You can't mean to let him, sir?'

- Ну как же, господин полковник?..

Malyshev turned to face Myshlaevsky, stared hard at him and said:

Малышев повернулся к Мышлаевскому, глядя на него внимательно, сказал следующее:

'Lieutenant, in three hours' time hundreds of human lives will fall to Petlyura and my only regret is I am unable to prevent their destruction at the cost of my own life, or of yours.

- Г осподин поручик, Петлюре через три часа достанутся сотни живых жизней, и единственно, о чем я жалею, что я ценой своей жизни и даже вашей, еще более дорогой, конечно, их гибели приостановить не могу.

Please don't mention portraits, guns or rifles to me again.'

О портретах, пушках и винтовках попрошу вас более со мною не говорить.

'Sir,' said Studzinsky, standing at attention in front of the colonel, 'I wish to apologise on my own behalf and on behalf of those officers whom I incited to an act of disgraceful behavior.'

- Господин полковник, - сказал Студзинский, остановившись перед Малышевым, - от моего лица и от лица офицеров, которых я толкнул на безобразную выходку, прошу вас принять наши извинения.

'I accept your apology', replied the colonel politely.#

- Принимаю, - вежливо ответил полковник.

By the time the morning mist over the town had begun to disperse, the blunt-muzzled mortars on the Alexander High School parade ground had lost their breech-blocks and the rifles and machine-guns, dismantled or broken up, had been hidden in the furthermost recesses of the attic.

Когда над Городом начал расходиться утренний туман, тупорылые мортиры стояли у Александровского плаца без замков, винтовки и пулеметы, развинченные и разломанные, были разбросаны в тайниках чердака.

Heaps of ammunition had been thrown into snowdrifts, into pits and into secret crannies in the cellars, while the globes no longer radiated light over the assembly hall and corridors.

В снегу, в ямах и в тайниках подвалов были разбросаны груды патронов, и шары больше не источали света в зале и коридорах.

The white insulated switchboard had been smashed by cadets' bayonets under Myshlaevsky's orders. #

Белый щит с выключателями разломали штыками юнкера под командой Мышлаевского.

The reflection in the windows was blue sky.

В окнах было совершенно сине.

The two last men to leave the school building -Myshlaevsky and Karas - stood in the sunlight on the square.

И в синеве на площадке оставались двое, уходящие последними - Мышлаевский и Карась.

'Did the colonel warn Alexei that the regiment was going to be disbanded?' Myshlaevsky asked Karas anxiously.

- Предупредил ли Алексея командир? -озабоченно спросил Мышлаевский Карася.

'Yes, I'm sure he did. After all, Alexei didn't turn up on parade this morning, so he must have been told', replied Karas.

- Конечно, командир предупредил, ты ж видишь, что он не явился? - ответил Карась.

' Shall we go and see the Turbins?'

- К Турбиным не попадем сегодня днем?

'Better not by daylight, as things are. It won't be safe for officers to be seen congregating in groups ... you never know.

- Нет уж, днем нельзя, придется закапывать... то да се.

Let's go back to our apartment.'

Едем к себе на квартиру.

Blue skies in the windows, white on the playground and the mist rose and drifted away.

В окнах было сине, а на дворе уже беловато, и вставал и расходился туман.

Eight

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 8

Mist.

Да, был виден туман.

Mist, and needle-sharp frost, claw-like frost flowers. Snow, dark and moonless, then faintly paling with the approach of dawn. In the distance beyond the City, blue onion-domes sprinkled with stars of gold leaf; and on its sheer eminence above the City the cross of St Vladimir, only extinguished when the dawn crept in across the Moscow bank of the Dnieper.

Игольчатый мороз, косматые лапы, безлунный, темный, а потом предрассветный снег, за Г ородом в далях маковки синих, усеянных сусальными звездами церквей и не потухающий до рассвета, приходящего с московского берега Днепра, в бездонной высоте над городом Владимирский крест.

When morning came the lighted cross went out, as the stars went out.

К утру он потух. И потухли огни над землей.

But the day did not warm up; instead it showed signs of being damp, with an impenetrable veil suspended low over the whole land of the Ukraine.

Но день особенно не разгорался, обещал быть серым, с непроницаемой завесой не очень высоко над Украиной.

Ten miles from the City Colonel Kozyr-Leshko awoke exactly at daybreak as a thin, sour, vaporous light crept through the dim little window of a peasant shack in the village of Popelyukha.

Полковник Козырь-Лешко проснулся в пятнадцати верстах от Г орода именно на рассвете, когда кисленький парный светик пролез в подслеповатое оконце хаты в деревне Попелюхе.

Kozyr's awakening coincided with the word:

Пробуждение Козыря совпало со словом:

' Advance.'

- Диспозиция.

At first he thought that he was seeing the word in a very vivid dream and even tried to brush it away with his hand as something chill and threatening.

Первоначально ему показалось, что он увидел его в очень теплом сне и даже хотел отстранить рукой, как холодное слово.

But the word swelled up and crept into the shack along with a crumpled envelope and the repulsive red pimples on the face of an orderly.

Но слово распухло, влезло в хату вместе с отвратительными красными прыщами на лице ординарца и смятым конвертом.

Kozyr pulled a map out of a gridded mica map-case and spread it out under the window. He found the village of Borkhuny, then Bely Hai, and from these used his fingernail to trace the route along the maze of roads, their edges dotted with woods like so many flies, leading to a huge black blob the City.

Из сумки со слюдой и сеткой Козырь вытащил под оконцем карту, нашел на ней деревню Борхуны, за Борхунами нашел Белый Гай, проверил ногтем рогулю дорог, усеянную, словно мухами, точками кустарников по бокам, а затем и огромное черное пятно - Город.

Added to the powerful smell of Kozyr's cheap tobacco, the shack reeked of homegrown shag from the owner of the red pimples, who assumed that the war would not be lost if he smoked in the colonel's presence.

Воняло махоркой от владельца красных прыщей, полагавшего, что курить можно и при Козыре и от этого война ничуть не пострадает, и крепким второсортным табаком, который курил сам Козырь.

Faced with the immediate prospect of going into battle, Kozyr was thoroughly cheerful.

Козырю сию минуту предстояло воевать.

He gave a huge yawn and jingled his complicated harness as he slung the straps over his shoulders.

Он отнесся к этому бодро, широко зевнул и забренчал сложной сбруей, перекидывая ремни через плечи.

He had slept last night in his greatcoat without even taking off his spurs.

Спал он в шинели эту ночь, даже не снимая шпор.

A peasant woman sidled in with an earthenware pot of milk.

Баба завертелась с кринкой молока.

Kozyr had never drunk milk before and did not wish to start now.

Никогда Козырь молока не пил и сейчас не стал.

Some children crept up.

Откуда-то приползли ребята.

One of them, the smallest, with a completely bare bottom, crawled along the bench and reached out for Kozyr's Mauser, but could not get his hands on it before Kozyr had put the pistol into his holster.

И один из них, самый маленький, полз по лавке совершенно голым задом, подбираясь к Козыреву маузеру. И не добрался, потому что Козырь маузер пристроил на себя.

Before 1914 Kozyr had spent all his life as a village schoolmaster.

Всю свою жизнь до 1914 года Козырь был сельским учителем.

Mobilised into a regiment of dragoons at the outbreak of war, in 1917 he had been commissioned.

В четырнадцатом году попал на войну в драгунский полк и к 1917 году был произведен в офицеры.

And now the dawn of December 14th 1918, found Kozyr a colonel in Petlyura's army and no one on earth (least of all Kozyr himself) could have said how it had happened.

А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никто в мире (и менее всего сам Козырь) не мог бы сказать, как это случилось.

It had come about because war was Kozyr's true vocation and his years of teaching school had been nothing more than a protracted and serious mistake.

А произошло это потому, что война для него, Козыря, была призванием, а учительство лишь долгой и крупной ошибкой.

This, of course, is something that happens more often than not in life.

Так, впрочем, чаще всего и бывает в нашей жизни.

A man may be engaged in some occupation for twenty whole years, such as studying Roman law, and then in the twenty-first year it suddenly transpires that Roman law is a complete waste of time, that he not only doesn't understand it and dislikes it too, but that he is really a born gardener and has an unquenchable love of flowers.

Целых лет двадцать человек занимается каким-нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом - вдруг оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам.

This is presumably the result of some imperfection in our social system, which seems to ensure that people frequently only find their proper metier towards the end of their lives.

Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя, при котором люди сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни.

Kozyr had found his at the age of forty-five.

Козырь попал к сорока пяти годам.

Until then he had been a bad teacher, boring and cruel to his pupils.

А до тех пор был плохим учителем, жестоким и скучным.

'Right, tell the boys to get out of those shacks and stand to their horses', said Kozyr in Ukrainian and tightened the creaking belt around his stomach.

- А ну-те, скажить хлопцам, щоб выбирались с хат, тай по коням, - произнес Козырь и перетянул хрустнувший ремень на животе.

Smoke was beginning to curl up from the chimneys of Popel-yukha as Colonel Kozyr's cavalry regiment, four hundred sabres strong, rode out of the village.

Курились белые хатки в деревне Попелюхе, и выезжал строй полковника Козыря сабелюк на четыреста.

An aroma of shag floated above the ranks, Kozyr's fifteen-hand bay stallion prancing nervously ahead of them, whilst strung out for a quarter of a mile behind the regiment creaked the waggons of the baggage train.

В рядах над строем курилась махорка, и нервно ходил под Козырем гнедой пятивершковый жеребец. Скрипели дровни обоза, на полверсты тянулись за полком.

As soon as they had trotted clear of Popelyukha a two-color standard was unfurled at the head of the column of horsemen - one yellow strip and one blue strip of bunting tacked to a lance-shaft.

Полк качался в седлах, и тотчас же за Попелюхой развернулся в голове конной колонны двухцветный прапор - плат голубой, плат желтый, на древке.

Kozyr could not abide tea and preferred to breakfast on a swig of vodka.

Козырь чаю не терпел и всему на свете предпочитал утром глоток водки.

He loved 'Imperial' vodka, which had been unobtainable for four years, but which had reappeared all over the Ukraine under the Hetman's regime.

Царскую водку любил. Не было ее четыре года, а при гетманщине появилась на всей Украине.

Like a burst of flame the vodka poured out of Kozyr's gray army canteen and through his veins.

Прошла водка из серой баклажки по жилам Козыря веселым пламенем.

In the ranks, too, a liquid breakfast was the order of the day, drunk from canteens looted from the stores at Belaya Tserkov; as soon as the vodka began to take effect an accordion struck up at the head of the column and a falsetto voice started a refrain which was at once taken up by a bass chorus.

Прошла водка и по рядам из манерок, взятых еще со склада в Белой Церкви, и лишь прошла, ударила в голове колонны трехрядная итальянка и запел фальцет: Гай за гаем, гаем, Гаем зелененьким... А в пятом ряду рванули басы: Там орала дивчиненька Воликом черненьким... Орала... орала, Не вмила гукаты. Тай наняла казаченька На скрипочке граты. - Фью... ах! Ах, тах, тах!.. - засвистал и защелкал веселым соловьем всадник у прапора.

The trooper carrying the colors whistled and flicked his whip, lances and shaggy black braided fur caps bobbing in time to the song.

Закачались пики, и тряслись черные шлыки гробового цвета с позументом и гробовыми кистями.

The snow crunched under a thousand iron-shod hoofs.

Хрустел снег под тысячью кованых копыт.

A drum gaily tapped out the cadence.

Ударил радостный торбан.

'Fine!

- Так его!

Cheerful does it, lads', said Kozyr approvingly.

Не журись, хлопцы, - одобрительно сказал Козырь.

And the whip cracked and whistled its melody over the snowbound Ukrainian fields.

И завился винтом соловей по снежным украинским полям.

As they passed through Bely Hai the mist was clearing, the roads were black with troops and the snow crunching under the weight of marching feet.

Прошли Белый Г ай, раздернулась завеса тумана, и по всем дорогам зачернело, зашевелилось, захрустело.

At the crossroads in Bely Hai the cavalry column halted to let pass a fifteen-hundred-strong body of infantry.

У Гая на скрещении дорог пропустили вперед себя тысячи с полторы людей в рядах пехоты.

The men in the leading ranks all wore identical blue long-skirted tunics of good quality German cloth; they were thin-laced, wiry, active little men who carried their weapons like trained troops: Galicians.

Были эти люди одеты в передних шеренгах в синие одинакие жупаны добротного германского сукна, были тоньше лицами, подвижнее, умело несли винтовки - галичане.

In the rear ranks came men dressed in long heel-length hospital robes, belted in with yellow rawhide straps.

А в задних рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясанные желтыми сыромятными ремнями.

On their heads, bouncing atop their fur caps, were battered German army helmets and their hob-nailed boots pounded the snow beneath them.

И на головах у всех колыхались германские разлапанные шлемы поверх папах. Кованые боты уминали снег.

The white roads leading to the City were beginning to blacken with advancing troops.

От силы начали чернеть белые пути к Городу.

'Hurrah!' - the passing infantry shouted in salute to the yellow and blue ensign.

- Слава! - кричала проходящая пехота желто-блакитному прапору.

' Hurrah!' echoed the woods and fields of Bely Hai.

- Слава! - гукал Гай перелесками.

The cry was taken up by the guns to the rear and on the left of the marching column.

Славе ответили пушки позади и на левой руке.

Under cover of night the commander of the support troops, Colonel Toropets, had already moved two batteries into the forest around the City.

Командир корпуса облоги, полковник Торопец, еще в ночь послал две батареи к Городскому лесу.

The guns were positioned in a half-circle amid the sea of snow and had started a bombardment at dawn.

Пушки стали полукругом в снежном море и с рассветом начали обстрел.

The six-inch guns shook the snow-capped pine trees with waves of thundering explosions.

Шестидюймовые волнами грохота разбудили снежные корабельные сосны.

A couple of rounds fell short in the large village of Pushcha-Voditsa, shattering all the windows of four snowbound houses.

По громадному селению Пуще-Водице два раза прошло по удару, от которых в четырех просеках в домах, сидящих в снегу, враз вылетели все стекла.

Several pine trees were reduced to splinters and the explosions threw up enormous fountains of snow.

Несколько сосен развернуло в щепы и дало многосаженные фонтаны снегу.

Then all sound died in the village.

Но затем в Пуще смолкли звуки.

The forest reverted to its dreamy silence and only the frightened squirrels were left scuttling, with a rustle of paws, between the trunks of centuries-old trees.

Лес стал, как в полусне, и только потревоженные белки шлялись, шурша лапками, по столетним стволам.

After that the two batteries were withdrawn from Push-cha and switched to the right flank.

Две батареи после этого снялись из-под Пущи и пошли на правый фланг.

They crossed boundless acres of arable land, through the wood-girt village of Urochishche, wheeled on to a narrow country road, drove on to a fork in the road and there they deployed in sight of the City.

Они пересекли необъятные пахотные земли, лесистое Урочище, повернули по узкой дороге, дошли до разветвления и там развернулись уже в виду Города.

From early in the morning a high-bursting shrapnel bombardment began to fall on Podgorodnaya, Savskaya and on Kurenyovka, a suburb of the City itself.

С раннего утра на Подгородней, на Савской, в предместье Г орода, Куреневке, стали рваться высокие шрапнели.

In the overcast, snow-laden sky the shrapnel bursts made a rattling noise, as though someone were playing a game of dice.

В низком снежном небе било погремушками, словно кто-то играл.

The inhabitants of these villages had taken cover in their cellars since daybreak, and by the early morning half-light thin lines of cadets, frozen to the bone, could be seen conducting a skirmishing withdrawal towards the heart of the City.

Там жители домишек уже с утра сидели в погребах, и в утренних сумерках было видно, как иззябшие цепи юнкеров переходили куда-то ближе к сердцевине Города.

Before long, however, the artillery stopped and gave way to the cheerful rattle of machine-gun fire somewhere on the northern outskirts of the City.

Впрочем, пушки вскоре стихли и сменились веселой тарахтящей стрельбой где-то на окраине, на севере.

Then it too died down. #

Затем и она утихла.

The train carrying the headquarters of Colonel Toropets, commander of the support troops, stood deep in the vast forest at the junction about five miles from the village of Svyatoshino, lifeless, snowbound and deafened by the crash and thunder of gunfire.

Поезд командира корпуса облоги Торопца стоял на разъезде верстах в пяти от занесенного снегом и оглушенного буханьем и перекатами мертвенного поселка Святошино, в громадных лесах.

All night the electric light had burned in the train's six cars, all night the telephone had rung in the signal-box and the field-telephones squealed in Colonel Toropets' grimy compartment.

Всю ночь в шести вагонах не гасло электричество, всю ночь звенел телефон на разъезде и пищали полевые телефоны в измызганном салоне полковника Торопца.

As the glimmer of a snowy morning began to light up the surroundings, the guns were already thundering ahead up the line leading from Svyatoshino to Post-Volynsk, the bird-like calls of field-telephones in their yellow wooden boxes were growing more urgent and Colonel Toropets, a thin, nervous man, said to his executive officer Khudyakovsky:

Когда же снежный день совсем осветил местность, пушки прогремели впереди по линии железной дороги, ведущей из Святошина на Пост-Волынский, и птички запели в желтых ящиках, и худой, нервный Торопец сказал своему адъютанту Худяковскому:

'We've captured Svyatoshino.

- Взялы Святошино.

Find out please, whether we can move the train up to Svyatoshino.'

Запропонуйте, будьте ласковы, пане адъютант, нехай потяг передадут на Святошино.

Toropets' train moved slowly forward between the timber walls of the wintry forest and halted near the intersection of the railroad and a great highroad which thrust its way like an arrow to the very heart of the City.

Поезд Торопца медленно пошел между стенами строевого зимнего леса и стал близ скрещенья железнодорожной линии с огромным шоссе, стрелой вонзающимся в Город.

Here, in the dining-car, Colonel Toropets started to put into operation the plan which he had worked out for two sleepless nights in that same bug-ridden dining-car No. 4173.

И тут, в салоне, полковник Торопец стал выполнять свой план, разработанный им в две бессонных ночи в этом самом клоповом салоне N4173.

The City rose up in the mist, surrounded on all sides by a ring of advancing troops.

Город вставал в тумане, обложенный со всех сторон.

From the forests and farmland in the north, from the captured village of Svyatoshino in the west, from the ill-fated Post-Volynsk in the south-west, through the woods, the cemeteries, the open fields and the disused shooting-ranges ringed by the railroad line, the black lines of cavalry trotted and jingled inexorably forward along paths and tracks or simply cut across country, whilst the lumbering artillery creaked along behind and the ragged infantry of Petlyura's army trudged through the snow to tighten the noose that they had been drawing around the City for the past month.

На севере от городского леса и пахотных земель, на западе от взятого Святошина, на юго-западе от злосчастного Поста-Волынского, на юге за рощами, кладбищами, выгонами и стрельбищем, опоясанными железной дорогой, повсюду по тропам и путям и безудержно просто по снежным равнинам чернела и ползла и позвякивала конница, скрипели тягостные пушки и шла и увязала в снегу истомившаяся за месяц облоги пехота петлюриной армии.

The field-telephones shrilled ceaselessly in the saloon car, its carpeted floor trodden and crumpled, until Franko and Garas, the two signalmen, began to go mad.

В вагон-салоне с зашарканным суконным полом поминутно пели тихие нежные петушки, и телефонисты Франько и Гарась, не спавшие целую ночь, начинали дуреть. -Ти-у... пи-у... слухаю! пи-у... ти-у...

Toropets' plan was a cunning one, as cunning as the tense, black-browed, clean-shaven colonel himself.

План Торопца был хитер, хитер был чернобровый, бритый, нервный полковник Торопец.

He had intentionally sited his two batteries behind the forest, intentionally blown up the streetcar lines in the shabby little village of Pushcha-Voditsa.

Недаром послал он две батареи под Городской лес, недаром грохотал в морозном воздухе и разбил трамвайную линию на лохматую Пуще-Водицу.

He had then purposely moved his machine-guns away from the farmlands, deploying them towards the left flank.

Недаром надвинул потом пулеметы со стороны пахотных земель, приближая их к левому флангу.

For Toropets wanted to fool the defenders of the City into thinking that he, Toropets, intended to assault the City from his left (the northern) flank, from the suburb of Kurenyovka, in order to draw the City's forces in that direction whilst the real attack on the City would be delivered frontally, straight along the Brest-Litovsk highway from Svyatoshino, timed to coincide with a simultaneous assault from the south, on his right flank, from the direction of the village of Demiyovka.

Хотел Торопец ввести в заблуждение защитников Города, что он, Торопец, будет брать Город с его, Торопца, левого фланга (с севера), с предместья Куреневки, с тем, чтобы оттянуть туда городскую армию, а самому ударить в Г ород в лоб, прямо от Святошина по Брест-Литовскому шоссе, и, кроме того, с крайнего правого фланга, с юга, со стороны села Демиевки.

So, in accordance with Toropets' plan, Petlyura's regiments were moving across from the left to the right flank, and to the sound of cracking whips and accordion music, with a sergeant at the head of each troop marched the four squadrons of Kozyr-Leshko's regiment of horse.

Вот в исполнение плана Торопца двигались части петлюрина войска по дорогам с левого фланга на правый, и шел под свист и гармонику со старшинами в голове черношлычный полк Козыря-Лешко.

'Hurrah!' echoed the woods around Bely Hai, 'Hurrah!'

- Слава! - перелесками гукал Гай. - Слава!

Leaving Bely Hai, they crossed the railroad line by a wooden bridge and from there they caught their first glimpse of the City.

Подошли, оставили Гай в стороне и, уже пересекши железнодорожное полотно по бревенчатому мосту, увидали Город.

It lay in the distance, still warm from sleep, wrapped in a vapor that was half mist, half smoke.

Он был еще теплый со сна, и над ним курился не то туман, не то дым.

Rising in his stirrups Kozyr stared through his Zeiss field-glasses at the innumerable roofs of many-storey houses and the domes of the ancient cathedral of Saint Sophia.

Приподнявшись на стременах, смотрел в цейсовские стекла Козырь туда, где громоздились кровли многоэтажных домов и купола собора старой Софии.

Fighting was already in progress on Kozyr's right.

На правой руке у Козыря уже шел бой.

From a mile or so away came the boom of gunfire and the stutter of machine-guns; waves of Petlyura's infantry were advancing on Post-Volynsk as the noticeably thinner and more ragged lines of the motley White Guard infantry, shattered by the heavy enemy fire, were retreating from the village. *

Верстах в двух медно бухали пушки и стрекотали пулеметы. Там петлюрина пехота цепочками перебегала к Посту-Волынскому, и цепочками же отваливала от Поста, в достаточной мере ошеломленная густым огнем, жиденькая и разношерстная белогвардейская пехота...

The City.

Город.

A heavy, lowering sky.

Низкое густое небо.

A street corner.

Угол.

A few suburban bungalows, a scattering of army greatcoats.

Домишки на окраине, редкие шинели.

'I've just heard - people are saying they've made an agreement with Petlyura to allow all Russian-manned units to keep their arms and to go and join Denikin on the Don. . . .'

- Сейчас передавали, что будто с Петлюрой заключено соглашение, - выпустить все русские части с оружием на Дон к Деникину...

'Well? So what?'

-Ну?

A rumbling burst of gunfire.

Пушки... Пушки... бух... бу-бу-бу...

Then a machine-gun started to bark.

А вот завыл пулемет.

A cadet's voice, full of bewilderment and despair:

Отчаяние и недоумение в юнкерском голосе:

'But then that means we must cease resistance, doesn't it?'

- Но, позволь, ведь тогда же нужно прекратить сопротивление?..

Wearily, another cadet's voice:

Тоска в юнкерском голосе:

' God alone knows . . .' *

- А черт их знает!

Colonel Shchetkin had been missing from his headquarters since early morning, for the simple reason that the headquarters no longer existed.

Полковника Щеткина уже с утра не было в штабе, и не было по той простой причине, что штаба этого более не существовало.

Shchetkin's headquarters had already withdrawn to the vicinity of the railroad station on the night of the fourteenth and had spent the night in the Rose of Stamboul Hotel, right alongside the telegraph office.

Еще в ночь под четырнадцатое число штаб Щеткина отъехал назад, на вокзал Г орода I, и эту ночь провел в гостинице "Роза Стамбула", у самого телеграфа.

The field-telephone still squealed occasionally in Shchetkin's room, but towards dawn it grew silent.

Там ночью у Щеткина изредка пела телефонная птица, но к утру она затихла.

At daybreak two of Colonel Shchetkin's aides vanished without trace.

А утром двое адъютантов полковника Щеткина бесследно исчезли.

An hour later, after searching furiously for something in his trunks and tearing certain papers into shreds, Shchetkin himself left the squalid little Rose of Stamboul, although no longer wearing his regulation greatcoat and shoulder straps. He was dressed in a civilian fur coat and trilby hat, which he had suddenly and mysteriously acquired.

Через час после этого и сам Щеткин, порывшись зачем-то в ящиках с бумагами и что-то порвав в клочья, вышел из заплеванной "Розы", но уже не в серой шинели с погонами, а в штатском мохнатом пальто и в шляпе пирожком. Откуда они взялись - никому не известно.

Taking a cab a block away from the

Взяв в квартале расстояния от

'Rose', Shchetkin the civilian drove to Lipki, where he arrived at a small but cosy and well furnished apartment, rang the bell, kissed the buxom golden-haired woman who opened the door and retired with her to the secluded bedroom.

"Розы" извозчика, штатский Щеткин уехал в Липки, прибыл в тесную, хорошо обставленную квартиру с мебелью, позвонил, поцеловался с полной золотистой блондинкой и ушел с нею в затаенную спальню.

The blonde woman's eyes widened with terror as he whispered to her face:

Прошептав прямо в округлившиеся от ужаса глаза блондинки слова:

' It's all over!

- Все кончено!

God, I'm exhausted . . .' With which Colonel Shchetkin sank down on to the bed and fell asleep after a cup of black coffee prepared by the loving hands of the lady with golden hair. #

О, как я измучен... - полковник Щеткин удалился в альков и там уснул после чашки черного кофе, изготовленного руками золотистой блондинки.

The cadets of the 1st Infantry Detachment knew nothing of this.

Ничего этого не знали юнкера первой дружины.

This was a pity, for if they had known, it might have roused their imagination and instead of cowering under shrapnel fire at Post-Volynsk they might have set off for that comfortable apartment in Lipki, dragged out the sleepy Colonel Shchetkin and hanged him from the lamp-post right opposite the blonde creature's apartment.

А жаль! Если бы знали, то, может быть, осенило бы их вдохновение, и, вместо того чтобы вертеться под шрапнельным небом у Поста-Волынского, отправились бы они в уютную квартиру в Липках, извлекли бы оттуда сонного полковника Щеткина и, выведя, повесили бы его на фонаре, как раз напротив квартирки с золотистою особой.

They would have done well to do so, but they did not because they knew nothing and understood nothing.

Хорошо бы было это сделать, но они не сделали, потому что ничего не знали и не понимали.

Indeed, no one in the City understood anything and it would probably be a long time before they did.

Да и никто ничего не понимал в Городе, и в будущем, вероятно, не скоро поймут.

A few rather subdued steel-helmeted Germans could still be seen around the City, and for all anyone knew the foxy Hetman with his carefully trimmed moustaches (that morning only very few people yet knew of the wounding of the mysterious Major von Schratt) was still there, as were his excellency Prince Belorukov and General Kartuzov, busy forming detachments for the defense of the Mother of Russian Cities (nobody yet knew that they had run away that morning). In fact the City was ominously deserted.

В самом деле: в Городе железные, хотя, правда, уже немножко подточенные немцы, в Городе усостриженный тонкий Лиса Патрикеевна гетман (о ранении в шею таинственного майора фон Шратта знали утром очень немногие), в Городе его сиятельство князь Белоруков, в Городе генерал Картузов, формирующий дружины для защиты матери городов русских, в Г ороде как-никак и звенят и поют телефоны штабов (никто еще не знал, что они с утра уже начали разбегаться), в Городе густопогонно.

The name 'Petlyura' still aroused fury in the City and that day's issue of the News was full of jokes at Petlyura's expense, made by corrupt refugee journalists from St Petersburg; uniformed cadets were still walking around the City, yet out in the suburbs people could already hear the whistling sound of Petlyura's motley cavalry troops cracking their whips as his lancers crossed from the left to the right flank at an easy gallop.

В Городе ярость при слове "Петлюра", и еще в сегодняшнем же номере газеты "Вести" смеются над ним блудливые петербургские журналисты, в Городе ходят кадеты, а там, у Караваевских дач, уже свищет соловьем разноцветная шлычная конница и заходят с левого фланга на правый облегченною рысью лихие гайдамаки.

If the cavalry is only three miles out of town, people asked, what hope can there be for the Hetman?

Если они свищут в пяти верстах, то спрашивается, на что надеется гетман?

And it's his blood they're out for...

Ведь по его душу свищут! Ох, свищут...

Perhaps the Germans will back him up?

Может быть, немцы за него заступятся?

But in that case why were the tin-hatted Germans grinning and doing nothing as they stood on Fastov station and watched trainload after trainload of Petlyura's troops being brought up to the assault?

Но тогда почему же тумбы-немцы равнодушно улыбаются в свои стриженые немцевы усы на станции Фастов, когда мимо них эшелон за эшелоном к Городу проходят петлюрины части?

Perhaps an agreement has been made with Petlyura to let his troops occupy the City peacefully?

Может быть, с Петлюрой соглашение, чтобы мирно впустить его в Город?

But if so, why the hell are the White officers' guns still shooting at Petlyura?

Но тогда какого черта белые офицерские пушки стреляют в Петлюру?

The fact was that no one in the City knew what was happening on that fourteenth of December.

Нет, никто не поймет, что происходило в Городе днем четырнадцатого декабря.

The field-telephones still rang in the headquarters, but less and less often . . . Rrring . . .

Звенели штабные телефоны, но, правда, все реже, и реже, и реже... Реже! Реже! Дрррр!.. - Тиу...

' What's happening? . . .' Rrring . . .

-Что у вас делается? -Тиу...

' Send more ammunition to Colonel Stepanov . . .'

- Пошлите патроны полковнику... - Степанову...

' Colonel Ivanov . . .'

- Иванову.

' . . . Antonov . . .'

- Антонову!

' . . . Stratonov! . . .'

- Стратонову!..

'We should pull out and join Denikin on the Don . . . things don't seem to be working out here . . .'

- На Дон... На Дон бы, братцы... что-то ни черта у нас не выходит.

' To hell with those swine at headquarters . . .'

- Ти-у... -А, к матери штабную сволочь!

' ... to the Don . . .'

- На Дон!..

By noon the telephones had almost stopped ringing altogether.

Все реже и реже, а к полудню уже совсем редко.

There would be occasional bursts of firing in the City's outskirts, then they would die down. . . .

Кругом Города, то здесь, то там, закипит грохот, потом прервется...

But even at noon, despite the sound of gunfire, life in the City still kept up a semblance of normality.

Но Г ород еще в полдень жил, несмотря на грохот, жизнью, похожей на обычную.

The shops were open and still doing business.

Магазины были открыты и торговали.

Crowds of people were streaming along the sidewalks, doors slammed, and the streetcars still rumbled through the streets.

По тротуарам бегала масса прохожих, хлопали двери, и ходил, позвякивая, трамвай.

It was at midday that the sudden cheerful stutter of a machine-gun was heard coming from Pechorsk.

И вот в полдень с Печерска завел музыку веселый пулемет.

The Pechorsk hills echoed to the staccato rattle and carried the sound to the center of the City.

Печерские холмы отразили дробный грохот, и он полетел в центр Города.

Hey, that was pretty near! . . .

Позвольте, это уже совсем близко!..

What's going on?

В чем дело?

Passers-by stopped and began to sniff the air, and suddenly the crowds on the sidewalks thinned out.

Прохожие останавливались и начали нюхать воздух. И кой-где на тротуарах сразу поредело.

What was that?

Что?

Who is it?

Кто?

Drrrrrrrrrrrrrat-tat-ta-ta.

- Арррррррррррррррррр-па-па-па-па-па!

Drrrrrrrat-ta-ta.

Па!

Ta.

Па!

Ta.

Па! рррррррррррррррррр!!

'Who is it?'

- Кто?

'Who?

- Як кто?

Don't you know?

Шо ж вы, добродию, не знаете?

It's Colonel Bolbotun.'

Це полковник Болботун.

So much for the story that Bolbotun had turned his coat and deserted Petlyura. #

Да-с, вот тебе и взбунтовался против Петлюры!

Bored with trying to execute the complex manoeuvers devised by Colonel Toropets' general-staff mind, Bolbotun had decided that events needed a little speeding up.

Полковник Болботун, наскучив исполнением трудной генерально-штабной думы полковника Торопца, решил несколько ускорить события.

His mounted troops were freezing as they waited beyond the cemetery due south of the City, a stone's throw away from the majestic snowbound Dnieper.

Померзли болботуновы всадники за кладбищем на самом юге, где рукой уже было подать до мудрого снежного Днепра.

Bolbotun was frozen too.

Померз и сам Болботун.

He suddenly raised his cane in the air and his regiment of horse began moving off in threes, swung on to the road and advanced towards the flat ground bordering the outskirts of the City.

И вот поднял Болботун вверх стек, и тронулся его конный полк справа по три, растянулся по дороге и подошел к полотну, тесно опоясывающему предместье Города.

Here Bolbotun encountered no resistance.

Никто тут полковника Болботуна не встречал.

The noise of six of his machine-guns echoed around the garden suburb of Nizhnyaya Telichka.

Взвыли шесть болботуновых пулеметов так, что пошел раскат по всему урочищу Нижняя Теличка.

In a trice Bolbotun had cut across the line of the railroad and stopped a passenger train which had passed the switches across the railroad bridge, carrying a fresh load of Muscovites and Petersburgers with their elegant women and fluffy lap-dogs.

В один миг Болботун перерезал линию железной дороги и остановил пассажирский поезд, который только прошел стрелу железнодорожного моста и привез в Г ород свежую порцию москвичей и петербуржцев со сдобными бабами и лохматыми собачками.

The passengers were terrified, but Bolbotun had no time to waste on lap-dogs.

Поезд совершенно ошалел, но Болботуну некогда было возиться с собачками в этот момент.

The frightened crews of some empty freight trains were switched from the Freight Depot on to the Passenger Station, with much hooting of switching engines, while Bolbotun brought down an unexpected hail of bullets on the roofs of the houses in Svyatotroitzkaya Street.

Тревожные составы товарных порожняков с Города II, Товарного, пошли на Город I, Пассажирский, засвистали маневровые паровозы, а болботуновы пули устроили неожиданный град на крышах домишек на Святотроицкой улице.

On and on went Bolbotun, on into the City, unhindered as far as the Military Academy, sending out mounted reconnaissance patrols down every side street as he went.

И вошел в Г ород и пошел, пошел по улице Болботун и шел беспрепятственно до самого военного училища, во все переулки высылая конные разведки.

He was only checked at the colonnaded building of the Nicholas I Military Academy, where he was met by a machine-gun and a ragged burst of rifle-fire from a handful of troops.

И напоролся Болботун именно только у Николаевского облупленного колонного училища. Здесь Болботуна встретил пулемет и жидкий огонь пачками какой-то цепи.

A cossack, Butsenko, was killed in the leading troop of Bolbotun's forward squadron, five others were wounded and two horses were hit in the legs.

В головном взводе Болботуна в первой сотне убило казака Буценко, пятерых ранило и двум лошадям перебило ноги.

Bolbotun's progress was checked.

Болботун несколько задержался.

He had the impression that he was faced by forces of untold strength, whereas in reality the detachment which greeted the blue-capped colonel consisted of thirty cadets, four officers and one machine-gun.

Показалось ему почему-то, что невесть какие силы стоят против него. А на самом деле салютовали полковнику в синем шлыке тридцать человек юнкеров и четыре офицера с одним пулеметом.

The order was given and Bolbotun's troopers deployed at the gallop, dismounted, took cover and began an exchange of shots with the cadets.

Шеренги Болботуна по команде спешились, залегли, прикрылись и начали перестрелку с юнкерами.

Pechorsk filled with the sound of gunfire which echoed from wall to wall and the district around Millionnaya Street seethed with action like a boiling tea-kettle.

Печерск наполнился грохотом, эхо заколотило по стенам, и в районе Миллионной улицы закипело, как в чайнике.

Bolbotun's advance produced an immediate reaction in the center of the City, as steel shutters came crashing down on Elisa-vetinskaya, Vinogradnaya and Levashovskaya streets and all the gay shop-fronts turned sightless and blank.

И тотчас болботуновы поступки получили отражение в Городе: начали бухать железные шторы на Елисаветинской, Виноградной и Левашовской улицах. Веселые магазины ослепли.

The sidewalks emptied at once and became eerily resonant.

Сразу опустели тротуары и сделались неприютно-гулкими.

Janitors stealthily shut doors and gateways.

Дворники проворно закрыли ворота.

The advance was also reflected in another way - the field-telephones in the defense headquarters fell silent one by one.

И в центре Города получилось отражение: стали потухать петухи в штабных телефонах.

An outlying artillery troop calls up battery headquarters.

Пищат с батареи в штаб дивизиона.

What the hell's going on, they're not answering!

Что за чертовщина, не отвечают!

An infantry detachment rings through to the garrison commander's headquarters and manages to get something done, but then the voice at headquarters mutters something nonsensical.

Пищат в уши из дружины в штаб командующего, чего-то добиваются. А голос в ответ бормочет какую-то чепуху.

' Are your officers wearing badges of rank?'

- Ваши офицеры в погонах?

'Well, so what?'

- А, что такое?

Rrrring . . .

-Ти-у... -Ти-у...

' Send a detachment to Pechorsk immediately!'

- Выслать немедленно отряд на Печерск!

' What's happening?'

- А, что такое?

And the sound of one name crept all over town: Bolbotun, Bolbotun, Bolbotun. . . .

-Ти-у... По улицам поползло: Болботун, Болботун, Болботун, Болботун...

How did people know that it was Bolbotun and not someone else?

Откуда узнали, что это именно Болботун, а не кто-нибудь другой?

It was a mystery, but they knew.

Неизвестно, но узнали.

Perhaps they knew because from noon onward a number of men in overcoats with lambskin collars began mingling with the passers-by and the usual riff-raff of City idlers, and as they strolled about these men eavesdropped and watched.

Может быть, вот почему: с полудня среди пешеходов и зевак обычного городского типа появились уже какие-то в пальто, с барашковыми воротниками. Ходили, шныряли.

They stared after cadets, refugees and officers with long, insolent stares.

Юнкеров, кадетов, золотопогонных офицеров провожали взглядами, долгими и липкими.

And they whispered:

Шептали:

'Bolbotun's coming.'

- Це Бовботун в мисце прийшов.

And they whispered it without the least regret.

И шептали это без всякой горечи.

On the con-trary, their eyes showed that they were delighted, and the stuttering rattle of machine-gun fire round the hills of Pechorsk echoed their news.

Напротив, в глазах их читалось явственное -"Слава!"- Сла-ва-ва-вав-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва-ва... -холмы Печерска.

Rumors flew like wildfire:

Поехала околесина на дрожках:

'Bolbotun is the Grand Duke Mikhail Alexandrovich.'

- Болботун - великий князь Михаил Александрович.

'No he isn't: Bolbotun is the Grand Duke Nikolai Nikolaevich.'

- Наоборот: Болботун - великий князь Николай Николаевич.

'Bolbotun is simply Bolbotun.'

- Болботун - просто Болботун.

' There'll be a pogrom against the Jews.'

- Будет еврейский погром.

'No there won't: The troops are wearing red ribbons in theircaps.'

- Наоборот: они с красными бантами.

'Better go home.'

- Бегите-ка лучше домой.

'Bolbotun's against Petlyura.'

- Болботун против Петлюры.

' You're wrong - he's on the Bolsheviks' side.'

- Наоборот: он за большевиков.

'Wrong again: he's for the Tsar, only without the officers.'

- Совсем наоборот: он за царя, только без офицеров.

' Is it true the Hetman ran away?'

- Гетман бежал?

' Is it true ...

- Неужели?

Is it true ...

Неужели?

Is it true ...

Неужели?

Is it true . . .?' *

Неужели? Неужели? Неужели? - Ти-у. Ти-у. Ти-у.

A reconnaissance troop of Bolbotun's force, led by Sergeant Galanba, was trotting down the deserted Millionnaya Street.

Разведка Болботуна с сотником Галаньбой во главе пошла по Миллионной улице, и не было ни одной души на Миллионной улице.

Then, if you can believe it, a front door opened and out of it, straight towards the troop of five lancers, ran none other than Yakov Grigorievich Feldman, the well-known army contractor.

И тут, представьте себе, открылся подъезд и выбежал навстречу пятерым конным хвостатым гайдамакам не кто иной, как знаменитый подрядчик Яков Григорьевич Фельдман.

Had he gone mad, running out into the streets at a time like this?

Сдурели вы, что ли, Яков Григорьевич, что вам понадобилось бегать, когда тут происходят такие дела?

He certainly looked crazy.

Да, вид у Якова Григорьевича был такой, как будто он сдурел.

His sealskin fur hat had slipped down on to the back of his neck, his overcoat was undone and he was staring wildly around him.

Котиковый пирожок сидел у него на самом затылке и пальто нараспашку. И глаза блуждающие.

Yakov Grigorievich Feldman had reason to look crazy.

Было от чего сдуреть Якову Григорьевичу Фельдману.

As soon as the firing had begun at the Military Academy, there came a groan from his wife's bedroom.

Как только заклокотало у военного училища, из светлой спаленки жены Якова Григорьевича раздался стон.

Another groan, and then silence.

Он повторился и замер.

'Oi, weh', said Yakov Grigorievich as he heard the groan. He looked out of the window and decided that the situation looked very bad indeed.

- Ой, - ответил стону Яков Григорьевич, глянул в окно и убедился, что в окне очень нехорошо.

Nothing but empty streets and gunfire.

Кругом грохот и пустота.

There came another groan, louder this time, which cut Yakov Grigorievich to the heart.

А стон разросся и, как ножом, резнул сердце Якова Григорьевича.

His stooping old mother put her head round the bedroom door and shrieked:

Сутулая старушка, мамаша Якова Григорьевича, вынырнула из спальни и крикнула:

'Yasha!

- Яша!

D'you hear?

Ты знаешь?

She's started!'

Уже!

All Yakov Grigorievich's thoughts turned in one direction - to the little house on the corner of Millionnaya Street with its familiar, rusting sign with gold lettering: E.

И рвался мыслями Яков Григорьевич к одной цели - на самом углу Миллионной улицы у пустыря, где на угловом домике уютно висела ржавая с золотом вывеска:

T. Shadnrskaya Registered Midwife

Повивальная бабка Е.Т.Шадурская.

It was dangerous enough on Millionnaya Street, even though it was not a main thoroughfare, as they were firing along it from Pechorskaya Square towards the upper part of town.

На Миллионной довольно-таки опасно, хоть она и поперечная, а бьют вдоль с Печерской площади к Киевскому спуску.

If only he could just hop across ...

Лишь бы проскочить.

If only. . . .

Лишь бы...

His hat on the back of his head, terror in his eyes, Yakov Grigorievich started to creep along close to the wall.

Пирожок на затылке, в глазах ужас, и лепится под стенками Яков Григорьевич Фельдман.

'Halt!

- Стый!

Where d'you think you're going?'

Ты куды?

Sergeant Galanba turned around in the saddle.

Галаньба перегнулся с седла.

Feldman's face turned purple, his eyes swivelling as he saw that the lancers wore the green cockades of Petlyura's Ukrainian cavalry.

Фельдман стал темный лицом, глаза его запрыгали. В глазах запрыгали зеленые галунные хвосты гайдамаков.

' I'm a peaceful citizen, sir.

- Я, панове, мирный житель.

My wife's just going to have a baby.

Жинка родит.

I have to fetch the midwife.'

Мне до бабки треба.

' The midwife, eh?

- До бабки?

Then why are you skulking along like that? Eh? You filthy little yid?'

А чему ж це ты под стеной ховаешься? а? ж-жидюга?..

' Sir. I....'

- Я, панове...

Like a snake the sergeant's whip curled around his fur collar and his neck.

Нагайка змеей прошла по котиковому воротнику и по шее.

Hellish pain.

Адова боль.

Feldman screamed.

Взвизгнул Фельдман.

His colour changed from purple to white and he had a vision of his wife's face.

Стал не темным, а белым, и померещилось между хвостами лицо жены.

' Identity papers!'

- Посвидченя!

Feldman pulled out his wallet, opened it, took out the first piece of paper that came to hand and then he shuddered as he suddenly remembered . . .

Фельдман вытащил бумажник с документами, развернул, взял первый листик и вдруг затрясся, тут только вспомнил... ах, боже мой, боже мой!

Oh my God, what have I done?

Что ж он наделал?

Why did he have to choose that piece of paper?

Что вы, Яков Григорьевич, вытащили?

But how could he be expected to remember, when he has just run out of doors, when his wife is in labor?

Да разве вспомнишь такую мелочь, выбегая из дому, когда из спальни жены раздастся первый стон?

Woe to Feldman!

О, горе Фельдману!

In a flash Sergeant Galanba snatched the document.

Галаньба мгновенно овладел документом.

Just a thin scrap of paper with a rubber stamp on it, but it it spelled death for Feldman:

Всего-то тоненький листик с печатью, - а в этом листике Фельдмана смерть.

The Bearer of this pass, Mr Y. G. Feldman, is hereby permitted freely to enter and leave the City on official business in connection with supplying the armored-car units of the City garrison. He is also permitted to move freely about the City after 12 o'clock midnight.

"Предъявителю сего господину Фельдману Якову Григорьевичу разрешается свободный выезд и въезд из Города по делам снабжения броневых частей гарнизона Города, а равно и хождение по Городу после 12 час. ночи.

Signed: Chief of Supply Services Illarionov, Major-General

Начснабжения генерал-майор Илларионов.

Executive Officer Leshchinsky, 1st Lieutenant.

Адъютант - поручик Лещинский."

Feldman had supplied General Kartuzov with tallow and vaselinefor greasing the garrison's weapons.

Поставлял Фельдман генералу Картузову сало и вазелин-полусмазку для орудий.

Oh God, work a miracle!

Боже, сотвори чудо!

' Sergeant, sir, that's the wrong document . . .

- Пан сотник, це не тот документ!..

May I . . .'

Позвольте...

'No, it's the right one', said Sergeant Galanba, grinning diabolically. 'Don't worry, we're literate, we can read it for ourselves.'

- Нет, тот, - дьявольски усмехнувшись, молвил Галаньба, - не журись, сами грамотны, прочитаем.

Oh God, work a miracle.

Боже! Сотвори чудо.

Eleven thousand roubles . . .

Одиннадцать тысяч карбованцев...

Take it all.

Все берите.

Only let me live!

Но только дайте жизнь!

Let me!

Дай!

Shma-isroel!

Шмаисроэль!

There was no miracle.

Не дал.

At least Feldman was lucky and died an easy death.

Хорошо и то, что Фельдман умер легкой смертью.

Sergeant Galanba had no time to spare, so he simply swung his sabre and took off Feldman's head at one blow.

Некогда было сотнику Галаньбе. Поэтому он просто отмахнул шашкой Фельдману по голове.

Nine

9

Having lost seven cossacks killed, nine wounded, and seven horses, Colonel Bolbotun had advanced a quarter of a mile from Pechorskaya Square, as far as Reznikovskaya Street, where he was halted again.

Полковник Болботун, потеряв семерых казаков убитыми и девять ранеными и семерых лошадей, прошел полверсты от Печерской площади до Резниковской улицы и там вновь остановился.

It was here that the retreating detachment of cadets acquired some reinforcements, which included an armored car.

Тут к отступающей юнкерской цепи подошло подкрепление. В нем был один броневик.

Like a clumsy gray tortoise capped by a revolving turret it lumbered along Moskovskaya Street and with a noise like the rustling of dry leaves fired three rounds from its three-inch gun.

Серая неуклюжая черепаха с башнями приползла по Московской улице и три раза прокатила по Печерску удар с хвостом кометы, напоминающим шум сухих листьев (три дюйма).

Bolbotun immediately galloped up to take charge, the horses were led off down a side street, his regiment deployed on foot and took cover after pulling back a short way towards Pechorskaya Square and began a desultory exchange of fire.

Болботун мигом спешился, коноводы увели в переулок лошадей, полк Болботуна разлегся цепями, немножко осев назад к Печерской площади, и началась вялая дуэль.

The armored tortoise blocked off Moskovskaya Street and fired an occasional shell, backed up by a thin rattle of rifle-fire from the intersection of Suvorovskaya Street.

Черепаха запирала Московскую улицу и изредка грохотала. Звукам отвечала жидкая трескотня пачками из устья Суворовской улицы.

There in the snow lay the troops which had fallen back from Pechorsk under Bolbotun's fire, along with their reinforcements, which had been called up like this:

Там в снегу лежала цепь, отвалившаяся с Печерской под огнем Болботуна, и ее подкрепление, которое получилось таким образом:

' Rrrring . . .'

- Др-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р...

'First Detachment headquarters?'

- Первая дружина?

'Yes.'

- Да, слушаю.

'Send two companies of officers to Pechorsk.'

- Немедленно две офицерских роты дайте на Печерск.

' Right away . . .'

-Слушаюсь. Дррррр... Ти... Ти... ти... ти...

The squad that reached Pechorsk consisted of fourteen officers, four cadets, one student and one actor from the Studio Theater. *

И пришло на Печерск: четырнадцать офицеров, три юнкера, один студент, один кадет и один актер из театра миниатюр.

One undermanned detachment, alas, was not enough.

Увы. Одной жидкой цепи, конечно, недостаточно.

Even when reinforced by an armored car, of which there should have been no less than four.

Даже и при подкреплении одной черепахой. Черепах-то должно было подойти целых четыре.

And it can be stated with certainty that if the other three armored cars had shown up, Colonel Bolbotun would have been forced to evacuate Pechorsk.

И уверенно можно сказать, что, подойди они, полковник Болботун вынужден был бы удалиться с Печерска.

But they did not appear.

Но они не подошли.

This happened because no less a person than the celebrated Lieutenant Mikhail Shpolyansky, who had been personally decorated with the St George's Cross by Alexander Kerensky in May 1917, was appointed to command one of the four excellent vehicles which comprised the Hetman's armored car troop.

Случилось это потому, что в броневой дивизион гетмана, состоящий из четырех превосходных машин, попал в качестве командира второй машины не кто иной, как знаменитый прапорщик, лично получивший в мае 1917 года из рук Александра Федоровича Керенского георгиевский крест, Михаил Семенович Шполянский.

Mikhail Shpolyansky was dark and clean-shaven, except for a pair of velvet sideburns, and he looked exactly like Eugene Onegin.

Михаил Семенович был черный и бритый, с бархатными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Онегина.

Shpolyansky made himself known throughout the City as soon as he arrived there from St Petersburg.

Всему Городу Михаил Семенович стал известен немедленно по приезде своем из города Санкт-Петербурга.

He made a reputation as an excellent reader of his own verse at the poetry club known as The Ashes, also as an excellent organiser of his fellow-poets and as chairman of the school of poetry known as The Magnetic Triolet.

Михаил Семенович прославился как превосходный чтец в клубе "Прах" своих собственных стихов "Капли Сатурна" и как отличнейший организатор поэтов и председатель городского поэтического ордена "Магнитный Триолет".

Not only was Mikhail Shpolyansky an unrivalled orator and could drive any sort of vehicle, civilian or military, but he also kept a ballerina from the Opera Theater and another lady whose name Shpolyansky, like the perfect gentleman that he was, revealed to no one. He also had a great deal of money, which he disbursed in generous loans to the members of The Magnetic Triolet. He drank white wine, played chemin-de-fer, bought a picture called l'enetian Girl Bathing; at night-time he lived on the Kreshchatik, in the mornings he lived in the Cafe Bilbocquet, in the afternoon in his comfortable room in the Hotel Continental, in the evening at The Ashes, whilst he devoted the small hours to a scholarly work on 'The Intuitive in Gogol'.

Кроме того, Михаил Семенович не имел себе равных как оратор, кроме того, управлял машинами как военными, так и типа гражданского, кроме того, содержал балерину оперного театра Мусю Форд и еще одну даму, имени которой Михаил Семенович, как джентльмен, никому не открывал, имел очень много денег и щедро раздавал их взаймы членам "Магнитного Триолета"; пил белое вино, играл в железку, купил картину "Купающаяся венецианка", ночью жил на Крещатике, утром в кафе "Бильбокэ", днем - в своем уютном номере лучшей гостиницы "Континенталь", вечером - в "Прахе", на рассвете писал научный труд "Интуитивное у Гоголя".

The Hetman's City perished three hours earlier than it should have done because on the evening of December 2nd 1918, in The Ashes club, Mikhail Shpolyansky announced the following to Stepanov, Sheiyer, Slonykh and Cheremshin (the leading lights of The Magnetic Triolet):

Г етманский Г ород погиб часа на три раньше, чем ему следовало бы, именно из-за того, что Михаил Семенович второго декабря 1918 года вечером в "Прахе" заявил Степанову, Шейеру, Слоных и Черемшину (головка "Магнитного Триолета") следующее:

' They're all swine - the Hetman, and Petlyura too.

- Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра.

But Petlyura's worse, because he's an anti-Semite as well.

Но Петлюра, кроме того, еще и погромщик.

But that's not the real trouble.

Самое главное впрочем, не в этом.

The fact is I'm bored, because it's so long since I threw any bombs.'

Мне стало скучно, потому что я давно не бросал бомб.

After dinner at The Ashes (paid for by Shpolyansky) all the members of The Magnetic Triolet plus a fifth man, slightly drunk and wearing a mohair overcoat, left with Shpolyansky, who was dressed in an expensive fur coat with a beaver collar, and a fur hat.

По окончании в "Прахе" ужина, за который уплатил Михаил Семенович, его, Михаила Семеновича, одетого в дорогую шубу с бобровым воротником и цилиндр, провожал весь "Магнитный Триолет" и пятый - некий пьяненький в пальто с козьим мехом...

Shpolyansky knew a little about his fifth companion -firstly, that he was syphilitic; secondly, that he wrote atheistic poetry which Shpolyansky with his better literary connections arranged to have published in one of the Moscow literary magazines; and thirdly that the man, whose name was Rusakov, was the son of a librarian.

О нем Шполянскому было известно немного: во-первых, что он болен сифилисом, во-вторых, что он написал богоборческие стихи, которые Михаил Семенович, имеющий большие литературные связи, пристроил в один из московских сборников, и, в-третьих, что он -Русаков, сын библиотекаря.

The man with syphilis was weeping all over his mohair coat under the electric street lighting on the Kreshchatik and saying, as he buried his face in the beaver-fur lapels of Shpolyansky's coat:

Человек с сифилисом плакал на свой козий мех под электрическим фонарем Крещатика и, впиваясь в бобровые манжеты Шполянского, говорил:

'Shpolyansky, you are the strongest man in this whole city, which is rotting away just as I am.

- Шполянский, ты самый сильный из всех в этом городе, который гниет так же, как и я.

You're such a good fellow that one can even forgive you for looking so disgustingly like Eugene Onegin!

Ты так хорош, что тебе можно простить даже твое жуткое сходство с Онегиным!

Listen Shpolyansky . . . it's positively indecent to look like Onegin.

Слушай, Шполянский... Это неприлично походить на Онегина.

Somehow you're too healthy . . .

Ты как-то слишком здоров...

But you lack that spark of ambition which could make you the really outstanding personality of our day . . .

В тебе нет благородной червоточины, которая могла бы сделать тебя действительно выдающимся человеком наших дней...

Here am I rotting to death, and proud of it . . .

Вот я гнию и горжусь этим...

You're too healthy, but you're strong, strong as a steel spike, so you ought to thrust your way upwards to the top!

Ты слишком здоров, но ты силен, как винт, поэтому винтись туда!.. Винтись ввысь!..

Look, like this ...'

Вот так...

And Rusakov showed him how to do it.

И сифилитик показал, как нужно это делать.

Clasping the lamppost he started to wind his way up it, making himself as long and thin as a grass-snake.

Обхватив фонарь, он действительно винтился возле него, став каким-то образом длинным и тонким, как уж.

A bevy of prostitutes walked by dressed in green, red, black and white hats, pretty as dolls, and called out cheerfully:

Проходили проститутки мимо, в зеленых, красных, черных и белых шапочках, красивые, как куклы, и весело бормотали винту:

'Hey, had a couple too many? How about it, darling?'

- Занюхался, - т-твою мать?

The sound of gunfire was very far away and Shpolyansky really did look like Onegin in the lamp-lit snow.

Очень далеко стреляли пушки, и Михаил Семеныч действительно походил на Онегина под снегом, летящим в электрическом свете.

'Go to bed', he said to the syphilitic acrobat, turning his head away slightly so that the man should not cough over him. 'Go on.' He gave the mohair coat a push with the tips of his fingers.

- Иди спать, - говорил он винту-сифилитику, немного отворачивая лицо, чтобы тот не кашлянул на него, - иди. - Он толкал концами пальцев козье пальто в грудь.

As his black fur gloves touched the coat, the other man's eyes were quite glassy.

Черные лайковые перчатки касались вытертого шевиота, и глаза у толкаемого были совершенно стеклянными.

The two men parted.

Разошлись.

Shpolyansky called a cab, told the driver:

Михаил Семенович подозвал извозчика, крикнул ему:

'Malo-Provalnaya', and drove away, as mohair staggered home to Podol.

"Мало-Провальная", - и уехал, а козий мех, пошатываясь, пешком отправился к себе на Подол.

That night in Podol, in his room in the librarian's apartment, the owner of the mohair coat stood naked to the waist in front of a mirror, holding a lighted candle in his hand.

В квартире библиотекаря, ночью, на Подоле, перед зеркалом, держа зажженную свечу в руке, стоял обнаженный до пояса владелец козьего меха.

Diabolical fear flickered in his eyes, his hands were shaking, and as he talked his lips quivered like a child's.

Страх скакал в глазах у него, как черт, руки дрожали, и сифилитик говорил, и губы у него прыгали, как у ребенка.

'Oh my God, my God, my God . . .

- Боже мой, боже мой, боже мой...

It's horrible . . .

Ужас, ужас, ужас...

That evening!

Ах, этот вечер!

I'm so unhappy.

Я несчастлив.

Sheyer was there with me too, yet he's all right, he didn't catch this infection because he's a lucky man.

Ведь был же со мной и Шейер, и вот он здоров, он не заразился, потому что он счастливый человек.

Maybe I should go and kill that girl who gave it to me.

Может быть, пойти и убить эту самую Лельку?

But what's the point?

Но какой смысл?

Can anybody tell me - what would be the point?

Кто мне объяснит, какой смысл?

Oh Lord, Lord . . .

О, господи, господи...

I'm twenty-four and I might have . . .

Мне двадцать четыре года, и я мог бы, мог бы...

Another fifteen years' time, perhaps less, and the pupils of my eyes will have changed colour, my legs will have rotted, then the lapse into mad idiotic babbling and then - I shall be a rotten, sodden corpse.'

Пройдет пятнадцать лет, может быть, меньше, и вот разные зрачки, гнущиеся ноги, потом безумные идиотские речи, а потом - я гнилой, мокрый труп.

The thin naked torso was reflected in the dusty mirror, the candle guttered in his upraised hand and there was a faint blotchy rush on his chest.

Обнаженное до пояса худое тело отражалось в пыльном трюмо, свеча нагорала в высоко поднятой руке, и на груди была видна нежная и тонкая звездная сыпь.

Tears poured uncontrollably down the sick man's cheeks, and his body shook and twitched.

Слезы неудержимо текли по щекам больного, и тело его тряслось и колыхалось.

' I ought to shoot myself.

- Мне нужно застрелиться.

But I haven't the strength - why should I lie to you, oh my God?

Но у меня на это нет сил, к чему тебе, мой бог, я буду лгать?

Why should I lie to my own reflection?'

К чему тебе я буду лгать, мое отражение?

From the drawer of a small, delicate, ladies' writing-desk he took out a thin book printed on horrible gray paper.

Он вынул из ящика маленького дамского письменного стола тонкую книгу, отпечатанную на сквернейшей серой бумаге.

On the cover was printed in red letters:

На обложке ее было напечатано красными буквами:

FANTOMISTS- FUTURISTS

ФАНТОМИСТЫ - ФУТУРИСТЫ.

Verses by:

Стихи:

M. SHPOLYANSKY

М.ШПОЛЯНСКОГО.

B. FRIEDMAN

Б.ФРИДМАНА.

V. SHARKEVICH

В.ШАРКЕВИЧА.

I. RUSAKOV

И.РУСАКОВА.

Moscow, 1918.

Москва, 1918

The wretched man opened the book at page thirteen and read the familiar lines:

На странице тринадцатой раскрыл бедный больной книгу и увидал знакомые строки:

Ivan Rusakov

Ив.Русаков

DIVINE RAVINE

БОГОВО ЛОГОВО

Heaven's above - They say. And there in heaven, Deep in a vaporous Ravine,

Раскинут в небе Дымный лог.

Like a shaggy old bear Licking his paws,

Как зверь, сосущий лапу,

Lurks the daddy of us all - God.

Великий сущий папа

Time to shoot the hairy old Contrary old Bear

Медведь мохнатый Бог.

In his lair:

В берлоге Логе

Shoot God.

Бейте бога.

When the shooting starts

Звук алый

Use my words as bullets,

Беговой битвы

Crimson with hate.

Встречаю матерной молитвой.

'A-a-a-ah', moaned the syphilitic creature, grinding his teeth in pain. 'Oh, God', he muttered in unbearable agony.

- Ах-а-ах, - стиснув зубы, болезненно застонал больной. - Ах, - повторил он в неизбывной муке.

Suddenly, his face contorting, he spat on the page of verse and threw the book to the floor, then knelt down, and crossing himself rapidly with trembling fingers, bowing until his cold forehead touched the dusty parquet floor, he began to pray, raising his eyes to the black, joyless window:

Он с искаженным лицом вдруг плюнул на страницу со стихотворением и бросил книгу на пол, потом опустился на колени и, крестясь мелкими дрожащими крестами, кланяясь и касаясь холодным лбом пыльного паркета, стал молиться, возводя глаза к черному безотрадному окну:

'Oh Lord, forgive me and have mercy on me for having written those foul words.

- Господи, прости меня и помилуй за то, что я написал эти гнусные слова.

But why art Thou so cruel?

Но зачем же ты так жесток?

Why?

Зачем?

I know Thou hast punished me - oh how terribly Thou hast punished me!

Я знаю, что ты меня наказал. О, как страшно ты меня наказал!

Look at my skin.

Посмотри, пожалуйста, на мою кожу.

I swear to Thee by all that is holy, all that is dear to me in this world, by the memory of my dead mother -I have been punished enough.

Клянусь тебе всем святым, всем дорогим на свете, памятью мамы-покойницы - я достаточно наказан.

I believe in Thee!

Я верю в тебя!

I believe with all my soul, my body, with every fibre of my brain.

Верю душой, телом, каждой нитью мозга.

I believe and I seek refuge only in Thee, for there is no one in the whole world who can help me.

Верю и прибегаю только к тебе, потому что нигде на свете нет никого, кто бы мог мне помочь.

I have no one to turn to save Thee.

У меня нет надежды ни на кого, кроме как на тебя.

Forgive me, and grant that I be healed!

Прости меня и сделай так, чтобы лекарства мне помогли!

Forgive me for denying Thee: if there were no God I should now be no more than a lousy dog, a creature without hope.

Прости меня, что я решил, будто бы тебя нет: если бы тебя не было, я был бы сейчас жалкой паршивой собакой без надежды.

But I am a man and my only strength is in Thee and I may turn to Thee in prayer in my hour of need.

Но я человек и силен только потому, что ты существуешь, и во всякую минуту я могу обратиться к тебе с мольбой о помощи.

And I believe Thou wilt hear my prayer, Thou wilt pardon me and cure me.

И я верю, что ты услышишь мои мольбы, простишь меня и вылечишь.

Cure me, oh Lord, forget about the filth I have written in a moment of insanity, when I was drunk on brandy and drugged with cocaine.

Излечи меня, о господи, забудь о той гнусности, которую я написал в припадке безумия, пьяный, под кокаином.

Do not let me rot, and I swear I shall become a man again.

Не дай мне сгнить, и я клянусь, что я вновь стану человеком.

Fortify me, save me from cocaine, save me from weakness of spirit and save me from Mikhail Shpolyansky!'

Укрепи мои силы, избавь меня от кокаина, избавь от слабости духа и избавь меня от Михаила Семеновича Шполянского!

The candle flickered out as the room grew cold and dawn drew near. The rash spread over the sick man's skin, but his soul was much relieved. #

Свеча наплывала, в комнате холодело, под утро кожа больного покрылась мелкими пупырышками, и на душе у больного значительно полегчало.

Mikhail Shpolyansky spent the rest of the night on Malo-Provalnaya Street, in a large room with a low ceiling and an old portrait from which, slightly dulled by a patina of time, shone a pair of the epaulettes worn in the 1840's.

Михаил же Семенович Шполянский провел остаток ночи на Малой-Провальной улице в большой комнате с низким потолком и старым портретом, на котором тускло глядели, тронутые временем, эполеты сороковых годов.

Coatless, wearing nothing but a white lawn shirt and a handsome black vest with a deeply cut front, Shpolyansky was seated on a narrow little footstool and talking to a woman with a pale, matte complexion:

Михаил Семенович без пиджака, в одной белой зефирной сорочке, поверх которой красовался черный с большим вырезом жилет, сидел на узенькой козетке и говорил женщине с бледным и матовым лицом такие слова:

'Julia, I have finally made up my mind. I'm going to join the Hetman's armored-car troop.'

- Ну, Юлия, я окончательно решил и поступаю к этой сволочи - гетману в броневой дивизион.

Her body still vibrating with Shpolyansky's passionate love-making, wrapping herself in a fluffy gray shawl, the woman replied:

После этого женщина, кутающаяся в серый пуховый платок, истерзанная полчаса тому назад и смятая поцелуями страстного Онегина, ответила так:

'I'm sorry, but I don't understand what you're doing and I never have.'

- Я очень жалею, что никогда я не понимала и не могу понимать твоих планов.

Shpolyansky lifted a brandy glass from the little table in front of his stool, sniffed the aromatic cognac, gulped it down and said:

Михаил Семенович взял со столика перед козеткой стянутую в талии рюмочку душистого коньяку, хлебнул и молвил:

'Don't bother to try.' *

-И не нужно.

Two days later Mikhail Shpolyansky was transformed.

Через два дня после этого разговора Михаил Семеныч преобразился.

Instead of a top hat he now wore an officer's forage cap, instead of his civilian greatcoat a short combat jerkin with crumpled field-service shoulder straps, gauntlets on his hands and gaiters on his legs.

Вместо цилиндра на нем оказалась фуражка блином, с офицерской кокардой, вместо штатского платья - короткий полушубок до колен и на нем смятые защитные погоны. Руки в перчатках с раструбами, как у Марселя в "Гугенотах", ноги в гетрах.

He was covered from head to foot in engine oil (even his face) and, for some reason, in soot.

Весь Михаил Семенович с ног до головы был вымазан в машинном масле (даже лицо) и почему-то в саже.

On December 9th two of the armored cars went into action with remarkable success.

Один раз, и именно девятого декабря, две машины ходили в бой под Городом и, нужно сказать, успех имели чрезвычайный.

They rumbled about fifteen miles out along the highway and no sooner had they loosed off a few of their three-inch shells and fired a few bursts from their machine-guns than Petlyura's advance troops broke and ran.

Они проползли верст двадцать по шоссе, и после первых же их трехдюймовых ударов и пулеметного воя петлюровские цепи бежали от них.

The successful armored-car detachment commander, a pink-faced enthusiast called Ensign Strashkevich, swore to Shpolyansky that if all four cars were sent into action at once they could defend the whole City unaided.

Прапорщик Страшкевич, румяный энтузиаст и командир четвертой машины, клялся Михаилу Семеновичу, что все четыре машины, ежели бы их выпустить разом, одни могли бы отстоять Город.

This conversation took place on the evening of the ninth, and at twilight on the eleventh Shpolyansky, who was officer of the day, gathered Shchur and Kopylov and their crews -two gunlayers, two drivers and a mechanic - around him and said:

Разговор этот происходил девятого вечером, а одиннадцатого в группе Щура, Копылова и других (наводчики, два шофера и механик) Шполянский, дежурный по дивизиону, говорил в сумерки так:

'You must realise that the chief question is: are we doing right to stand by this Hetman?

- Вы знаете, друзья, в сущности говоря, большой вопрос, правильно ли мы делаем, отстаивая этого гетмана.

In his hands this armored-car troop is nothing but an expensive and dangerous toy, which he is using to impose a regime of the blackest reaction.

Мы представляем собой в его руках не что иное, как дорогую и опасную игрушку, при помощи которой он насаждает самую черную реакцию.

Who knows, maybe this clash between Petlyura and the Hetman is historically inevitable and that out of it will emerge a third historic force which may be fated to win.'

Кто знает, быть может, столкновение Петлюры с гетманом исторически показано, и из этого столкновения должна родиться третья историческая сила и, возможно, единственно правильная.

His listeners greatly admired Shpolyansky for the same quality that his fellow-poets admired him at The Ashes - his exceptional eloquence.

Слушатели обожали Михаила Семеныча за то же, за что его обожали в клубе "Прах", - за исключительное красноречие.

'What is this third force?' asked Kopylov, puffing at a cheroot.

- Какая же это сила? - спросил Копылов, пыхтя козьей ножкой.

Shchur, a stocky, intelligent man with fair hair, gave a knowing wink and nodded towards the north-east.

Умный коренастый блондин Щур хитро прищурился и подмигнул собеседникам куда-то на северо-восток.

The men went on talking for a little longer and then dispersed.

Группа еще немножечко побеседовала и разошлась.

On the evening of December 12th Shpolyansky held another talk with the same tight little group behind the vehicle sheds.

Двенадцатого декабря вечером произошла в той же тесной компании вторая беседа с Михаилом Семеновичем за автомобильными сараями.

What was said then will never be known, but it is common knowledge that on the thirteenth, when Shchur, Kopylov and the snub-nosed Petrukhin were on duty, Mikhail Shpolyansky appeared at the sheds carrying a package wrapped in paper.

Предмет этой беседы остался неизвестным, но зато хорошо известно, что накануне четырнадцатого декабря, когда в сараях дивизиона дежурили Щур, Копылов и курносый Петрухин, Михаил Семенович явился в сараи, имея при себе большой пакет в оберточной бумаге.

Shchur, who was mounting guard, let him pass into the vehicle compound, lit by the feeble red glow from a lantern. With a somewhat insolent wink at the package, Kopylov asked:

Часовой Щур пропустил его в сарай, где тускло и красно горела мерзкая лампочка, а Копылов довольно фамильярно подмигнул на мешок и спросил:

' Sugar?'

- Сахар?

'Uh-huh', replied Shpolyansky.

-Угу, - ответил Михаил Семенович.

A small, flickering lantern was lit in the shed and Shpolyansky and a mechanic busied themselves with preparing the armored cars for tomorrow's action.

В сарае заходил фонарь возле машин, мелькая, как глаз, и озабоченный Михаил Семенович возился вместе с механиком, приготовляя их к завтрашнему выступлению.

The cause was a piece of paper in the possession of Captain Pleshko, the troop commander: '. . . dispatch all four vehicles on mission to Pechorsk district at 0800 hours, December 14th.'

Причина: бумага у командира дивизиона капитана Плешко - "четырнадцатого декабря, в восемь часов утра, выступить на Печерск с четырьмя машинами".

The joint efforts of Shpolyansky and the mechanic to prepare the armored cars for action produced somewhat strange results, By the morning of the fourteenth, three vehicles which on the day before had been in perfect running order (the fourth was already in action, commanded by Strashkevich) were immobilised as completely as though stricken with paralysis.

Совместные усилия Михаила Семеновича и механика к тому, чтобы приготовить машины к бою, дали какие-то странные результаты. Совершенно здоровые еще накануне три машины (четвертая была в бою под командой Страшкевича) в утро четырнадцатого декабря не могли двинуться с места, словно их разбил паралич.

No one could understand what was wrong with them.

Что с ними случилось, никто понять не мог.

Some kind of dirt was lodged in the carburettor jets, and however hard they tried to blow them through with tyre-pumps, nothing did any good.

Какая-то дрянь осела в жиклерах, и сколько их ни продували шинными насосами, ничего не помогало.

That morning they labored hopelessly by lantern-light to fix them.

Утром возле трех машин в мутном рассвете была горестная суета с фонарями.

Looking pale, Captain Pleshko glanced around him like a hunted wolf and demanded the mechanic.

Капитан Плешко был бледен, оглядывался, как волк, и требовал механика.

It was then that the affair turned to disaster.

Тут-то и начались катастрофы.

The mechanic had disappeared.

Механик исчез.

It transpired that against all rules and regulations troop headquarters had no record of his address.

Выяснилось, что адрес его в дивизионе вопреки всем правилам совершенно неизвестен.

A rumor started that the mechanic had suddenly fallen sick with typhus.

Прошел слух, что механик внезапно заболел сыпным тифом.

This was at eight a.m.; at eight thirty Captain Pleshko received a second blow.

Это было в восемь часов, а в восемь часов тридцать минут капитана Плешко постиг второй удар.

Ensign Shpolyansky, after finishing the maintenance work on the vehicles at four o'clock that morning, had set off for Pechorsk on a motor-cycle driven by Shchur and had not come back.

Прапорщик Шполянский, уехавший в четыре часа ночи после возни с машинами на Печерск на мотоциклетке, управляемой Щуром, не вернулся.

Shchur had returned alone to tell a sad tale.

Возвратился один Щур и рассказал горестную историю.

They had driven as far as Telichka, where Shchur had tried in vain to dissuade Ensign Shpolyansky from doing anything rash.

Мотоциклетка заехала в Верхнюю Теличку, и тщетно Щур отговаривал прапорщика Шполянского от безрассудных поступков.

Shpolyansky, notorious throughout the troop for his exceptional bravery, had left Shchur, and taking a carbine and a hand-grenade had set off alone in the darkness to reconnoitre the area around the railroad tracks.

Означенный Шполянский, известный всему дивизиону своей исключительной храбростью, оставив Щура и взяв карабин и ручную гранату, отправился один во тьму на разведку к железнодорожному полотну.

Shchur heard shots, and was convinced that an enemy patrol, which had pushed forward as far as Telichka, had found Shpolyansky and had inevitably shot him in an unequal fight.

Щур слышал выстрелы. Щур совершенно уверен, что передовой разъезд противника, заскочивший в Теличку, встретил Шполянского и, конечно, убил его в неравном бою.

Shchur had waited two hours for Shpolyansky, even though the ensign had ordered him to wait no longer than an hour before returning to troop headquarters, in order not to expose himself and his government-issue motor-cycle to excessive risk.

Щур ждал прапорщика два часа, хотя тот приказал ждать его всего лишь один час, а после этого вернуться в дивизион, дабы не подвергать опасности себя и казенную мотоциклетку N8175.

On hearing Shchur's story, Captain Pleshko turned even paler.

Капитан Плешко стал еще бледнее после рассказа Щура.

The field-telephones from the headquarters of the Hetman and General Kartuzov were ringing ceaselessly with urgent demands for the armored cars to go into action.

Птички в телефоне из штаба гетмана и генерала Картузова вперебой пели и требовали выхода машин.

At nine o'clock the keen, pink-faced young Ensign Strashkevich reported back from duty and some of the color in his cheeks transferred itself to the face of the troop commander.

В девять часов вернулся на четвертой машине с позиций румяный энтузиаст Страшкевич, и часть его румянца передалась на щеки командиру дивизиона.

Strashkevich drove his car off to Pechorsk where, as has been described, it successfully blocked Suvorovskaya Street against the advancing Bolbotun.

Энтузиаст повел машину на Печерск, и она, как уже было сказано, заперла Суворовскую улицу.

By ten o'clock Pleshko was looking paler than ever.

В десять часов утра бледность Плешко стала неизменной.

Two of his gunlayers, two drivers and one machine-gunner had vanished without trace.

Бесследно исчезли два наводчика, два шофера и один пулеметчик.

Every effort to get the three armored cars moving proved fruitless.

Все попытки двинуть машины остались без результата.

Shchur, who had been ordered out on a mission by Captain Pleshko, never returned.

Не вернулся с позиции Щур, ушедший по приказанию капитана Плешко на мотоциклетке.

Needless to say his motorcycle disappeared with him.

Не вернулась, само собою понятно, и мотоциклетка, потому что не может же она сама вернуться!

The voices on the field-telephones grew threatening.

Птички в телефонах начали угрожать.

The brighter grew the morning, the stranger the things that happened at the armored-car troop: two gunners, Duvan and Maltsev. also vanished, together with a couple more machine-gunners.

Чем больше рассветал день, тем больше чудес происходило в дивизионе. Исчезли артиллеристы Дуван и Мальцев и еще парочка пулеметчиков.

The vehicles themselves took on a forlorn, abandoned look as they stood there like three useless juggernauts, surrounded by a litter of spanners, jacks and buckets.

Машины приобрели какой-то загадочный и заброшенный вид, возле них валялись гайки, ключи и какие-то ведра.

By noon the troop commander, Captain Pleshko himself, had disappeared too.

А в полдень, в полдень исчез сам командир дивизиона капитан Плешко.

Ten

10

For three days a confused series of moves and counter-moves, some made in the heat of battle, others connected with the arrival of dispatch-riders and the squealing of field-telephones, had kept Colonel Nai-Turs' unit on the move among the snowdrifts and roadblocks around the City in a circuit that extended from Red Tavern to Serebryanka in the south and to Post-Volynsk in the south-west.

Странные перетасовки, переброски, то стихийно боевые, то связанные с приездом ординарцев и писком штабных ящиков, трое суток водили часть полковника Най-Турса по снежным сугробам и завалам под Г ородом, на протяжении от Красного Трактира до Серебрянки на юге и до Поста-Волынского на юго-западе.

By the evening of December 14th the unit was back in the City at a deserted barracks, half of whose window-panes were smashed in.

Вечер же на четырнадцатое декабря привел эту часть обратно в Город, в переулок, в здание заброшенных, с наполовину выбитыми стеклами, казарм.

The unit commanded by Colonel Nai-Turs was a strange one.

Часть полковника Най-Турса была странная часть.

Everyone who saw it was surprised to find it so well equipped with the footgear - felt boots - so essential to winter campaigning.

И всех, кто видел ее, она поражала своими валенками.

At its formation three days before the unit numbered a hundred and fifty cadets and three second lieutenants.

При начале последних трех суток в ней было около ста пятидесяти юнкеров и три прапорщика.

In early December an officer had reported to Major-General Blokhin, commander of the 1st Infantry Detachment. The officer was a cavalryman of medium height, dark, clean-shaven with a gloomy expression, wearing the shoulder-straps of a colonel of hussars, who had introduced himself as Colonel Nai-Turs, formerly squadron commander of No. 2 Squadron of the former Regiment of Belgrade Hussars.

К начальнику первой дружины генерал-майору Блохину в первых числах декабря явился среднего роста черный, гладко выбритый, с траурными глазами кавалерист в полковничьих гусарских погонах и отрекомендовался полковником Най-Турсом, бывшим эскадронным командиром второго эскадрона бывшего Белградского гусарского полка.

Nai-Turs' sad eyes had a look in them which had the effect of making anyone who met this limping colonel, with his grubby St George's Cross ribbon sewn to a worn enlisted-man's greatcoat, pay absolute attention to whatever the colonel had to say.

Траурные глаза Най-Турса были устроены таким образом, что каждый, кто ни встречался с прихрамывающим полковником с вытертой георгиевской ленточкой на плохой солдатской шинели, внимательнейшим образом выслушивал Най-Турса.

After only a short conversation with Nai-Turs, Major-General Blokhin entrusted him with the formation of the Detachment's second infantry company, with orders that the task was to be completed by December 13 th.

Генерал-майор Блохин после недолгого разговора с Наем поручил ему формирование второго отдела дружины с таким расчетом, чтобы оно было закончено к тринадцатому декабря.

Astoundingly, the job of mustering and organising the company was finished by December 10th, and on that date Colonel Nai-Turs, by nature a man of few words, reported briefly to Major-General Blokhin, distracted on all sides by the insistent buzz of telephones from headquarters, that he, Nai-Turs, and his cadets were now ready for combat, but only on the essential condition that his entire squad were issued with fur caps and felt boots for a hundred and fifty men, without which he, Nai-Turs, considered military action as totally unfeasible.

Формирование удивительным образом закончилось десятого декабря, и десятого же полковник Най-Турс, необычайно скупой на слова вообще, коротко заявил генерал-майору Блохину, терзаемому со всех сторон штабными птичками, о том, что он, Най-Турс, может выступить уже со своими юнкерами, но при непременном условии, что ему дадут на весь отряд в сто пятьдесят человек папахи и валенки, без чего он, Най-Турс, считает войну совершенно невозможной.

When the laconic colonel had made his report, General Blokhin gladly signed him a requisition order to the supply section but warned Nai-Turs that with this piece of paper he was unlikely to obtain the equipment he wanted in less than a week's time, because both headquarters and the supply section were hotbeds of inefficiency, red tape and disorganisation.

Г енерал Блохин, выслушав картавого и лаконического полковника, охотно выписал ему бумагу в отдел снабжения, но предупредил полковника, что по этой бумаге он наверняка ничего не получит ранее, чем через неделю, потому что в этих отделах снабжения и в штабах невероятнейшая чепуха, кутерьма и безобразье.

Colonel Nai-Turs took the piece of paper and, with his habitual twitch of the left half of his clipped moustache, marched out of General Blokhin's office without turning his head to left or right (he could not turn it, because as the result of a wound his neck was rigid and whenever he needed to look sideways he was obliged to turn his whole body).

Картавый Най-Турс забрал бумагу, по своему обыкновению, дернул левым подстриженным усом и, не поворачивая головы ни вправо, ни влево (он не мог ее поворачивать, потому что после ранения у него была сведена шея, и в случае необходимости посмотреть вбок он поворачивался всем корпусом), отбыл из кабинета генерал-майора Блохина.

At the Detachment's quarters on Lvov Street Nai-Turs collected ten cadets (armed, for some reason) and a couple of two-wheeled carts, and set off with them to the supply section.

В помещении дружины на Львовской улице Най-Турс взял с собою десять юнкеров (почему-то с винтовками) и две двуколки и направился с ними в отдел снабжения.

At the supply section, housed in a most elegant villa on Kudry-avskaya Boulevard, in a comfortable office adorned with a map of Russia and a portrait of the ex-Empress Alexandra left over from the days of the wartime Red Cross, Colonel Nai-Turs was received by Lieutenant-General Makushin, a short unnaturally flushed little man dressed in a gray tunic, a clean shirt peeping over its high collar, which gave him an extraordinary resemblance to Milyutin, Alexander II's war minister.

В отделе снабжения, помещавшемся в прекраснейшем особнячке на Бульварно-Кудрявской улице, в уютном кабинетике, где висела карта России и со времен Красного Креста оставшийся портрет Александры Федоровны, полковника Най-Турса встретил маленький, румяный странненьким румянцем, одетый в серую тужурку, из-под ворота которой выглядывало чистенькое белье, делавшее его чрезвычайно похожим на министра Александра II, Милютина, генерал-лейтенант Макушин.

Flinging down a telephone receiver, the general enquired in a childish voice that sounded like a toy whistle:

Оторвавшись от телефона, генерал детским голосом, похожим на голос глиняной свистульки, спросил у Ная:

'Well, colonel, what can I do for you?'

- Что вам угодно, полковник?

'Unit about to go into action', replied Nai-Turs laconically. 'Please issue felt boots and fur hats for two hundred men immediately.'

- Выступаем сейчас, - лаконически ответил Най, -прошу срочно валенки и папахи на двести человек.

'H'mm', said the general, pursing his lips and crumpling Nai's requisition order in his hand. 'Can't issue them today I'm afraid, colonel.

- Гм, - сказал генерал, пожевав губами и помяв в руках требования Ная, - видите ли, полковник, сегодня дать не можем.

Today we're taking an inventory of stores issued to all units.

Сегодня составим расписание снабжения частей.

Come back again in about three days time.

Дня через три прошу прислать.

And in any case I can't issue a quantity like two hundred.'

И такого количества все равно дать не могу.

He placed the requisition order at the top of a pile under a paperweight in the shape of a naked woman.

Он положил бумагу Най-Турса на видное место под пресс в виде голой женщины.

'I said felt boots', Nai-Turs rejoined in a monotone, squinting down at the toes of his boots.

- Валенки, - монотонно ответил Най и, скосив глаза к носу, посмотрел туда, где находились носки его сапог.

'What?' the general asked in perplexity, staring at the colonel with amazement.

- Как? - не понял генерал и удивленно уставился на полковника.

' Give me those felt boots at once.'

- Валенки сию минуту давайте.

'What are you talking about?'

- Что такое?

The general's eyes nearly popped out of their sockets.

Как? - генерал выпучил глаза до предела.

Nai-Turs turned to the door, opened it a little and shouted out into the passage:

Най повернулся к двери, приоткрыл ее и крикнул в теплый коридор особняка:

' Hey there, platoon!'

- Эй, взвод!

The general turned a grayish white, his glance swivelling from Nai-Turs' face to the telephone receiver, from there to the ikon of the Virgin hanging in the corner, then back to the colonel's face.

Г енерал побледнел серенькой бледностью, переметнул взгляд с лица Ная на трубку телефона, оттуда на икону божьей матери в углу, а затем опять на лицо Ная.

There was a clinking and shuffling in the passage, then several red-banded cadets' forage caps of the Alexeyevsky Military Academy and some black bayonets appeared in the doorway.

В коридоре загремело, застучало, и красные околыши алексеевских юнкерских бескозырок и черные штыки замелькали в дверях.

The general started to rise from his padded armchair.

Генерал стал приподниматься с пухлого кресла.

'I have never heard anything like it . . . this is mutiny .!

- Я впервые слышу такую вещь... Это бунт...

'Please countersign the requisition order, sir', said Nai. 'We haven't much time, we move off in an hour.

- Пишите тгебование, ваше пгевосходительство, -сказал Най, - нам некогда, нам чегез час выходить.

The enemy is right outside the city.'

Непгиятель, говогят, под самым гогодом.

' What on earth do you mean by . . .'

-Как?.. Что это?..

'Come on, hurry up', said Nai-Turs in a funereal voice.

- Живей, - сказал Най каким-то похоронным голосом.

Hunching his head between his shoulders, his eyes starting from his head, the general pulled the piece of paper from under the naked woman and with a shaking hand, spattering ink, scrawled in the corner:

Генерал, вдавив голову в плечи, выпучив глаза, вытянул из-под женщины бумагу и прыгающей ручкой нацарапал в углу, брызнув чернилами:

' Issue the above stores.'

"Выдать".

Nai-Turs took the paper, tucked it into the cuff of his sleeve, turned to his cadets and gave the order:

Най взял бумагу, сунул ее за обшлаг рукава и сказал юнкерам, наследившим на ковре:

'Load up the felt boots.

- Ггузите валенки.

Look sharp.'

Живо.

Clumping and rattling, the cadets began to file out.

Юнкера, стуча и гремя, стали выходить, а Най задержался.

As Nai waited for them to leave, the general, purple in the face, said to him:

Генерал, багровея, сказал ему:

'I shall immediately ring the commander-in-chiefs headquarters and raise the matter of having you court-martialled.

- Я сейчас звоню в штаб командующего и поднимаю дело о предании вас военному суду.

This is unheard-of . . .'

Эт-то что-то...

'Go ahead and try', replied Nai-Turs, swallowing his saliva. 'Just try.

- Попгобуйте, - ответил Най и проглотил слюну, -только попгобуйте.

Just out of interest, go ahead and try.' He put his hand on the revolver-butt peeping out of his unbuttoned holster.

Ну, вот попгобуйте гади любопытства. - Он взялся за ручку, выглядывающую из расстегнутой кобуры.

The general's face turned blotchy and he was silent.

Генерал пошел пятнами и онемел.

'If you pick up that telephone, you silly old man,' Nai suddenly said in a gentle voice, 'I'll give you a hole in your head from this Colt and that will be the end of you.'

- Звякни, гвупый стагик, - вдруг задушевно сказал Най, - я тебе из кольта звякну в голову, ты ноги пготянешь.

The general sat back in his chair.

Генерал сел в кресло.

The folds of his neck were still purple, but his face was gray.

Шея его полезла багровыми складками, а лицо осталось сереньким.

Nai-Turs turned around and went out.

Най повернулся и вышел.

For a few more minutes the general sat motionless in his armchair, then crossed himself towards the ikon, picked up the telephone receiver, raised it to his ear, heard the operator's muffled yet intimate voice . . . suddenly he had a vision of the grim eyes of that laconic colonel of hussars, replaced the receiver and looked out of the window.

Генерал несколько минут сидел в кожаном кресле, потом перекрестился на икону, взялся за трубку телефона, поднес ее к уху, услыхал глухое и интимное "станция"... неожиданно ощутил перед собой траурные глаза картавого гусара, положил трубку и выглянул в окно.

He watched the cadets in the yard busily carrying gray bundles of felt boots out of the black doorway of the stores, where the quartermaster-sergeant could be seen holding a piece of paper and staring at it in utter amazement.

Увидал, как на дворе суетились юнкера, вынося из черной двери сарая серые связки валенок. Солдатская рожа каптенармуса, совершенно ошеломленного, виднелась на черном фоне. В руках у него была бумага.

Nai-Turs was standing with his legs astraddle beside a two-wheeled cart and gazing at it.

Най стоял у двуколки, растопырив ноги, и смотрел на нее.

Weakly the general picked up the morning paper from the table, unfolded it and read on the front page:

Г енерал слабой рукой взял со стола свежую газету, развернул ее и на первой странице прочитал:

On the river Irpen clashes occurred with enemy patrols which were attempting to penetrate towards Svyatoshino . . .

"У реки Ирпеня столкновения с разъездами противника, пытавшимися проникнуть к Святошину..."

He threw down the newspaper and said aloud:

Бросил газету и сказал вслух:

'Cursed be the day and the hour when I took on this . .!

- Будь проклят день и час, когда я ввязался в это...

The door opened and the assistant chief of the supply section entered, a captain who looked like a tailless skunk.

Дверь открылась, и вошел похожий на бесхвостого хорька капитан - помощник начальника снабжения.

He stared meaningly at the folds of purpling flesh above the general's collar and said:

Он выразительно посмотрел на багровые генеральские складки над воротничком и молвил:

'Permission to report, sir.'

- Разрешите доложить, господин генерал.

'See here, Vladimir Fyodorich', the general interrupted him, sighing and gazing about him in obvious distress, 'I haven't been feeling too good ... a slight attack of.. . er . .. and I'm going home now. Will you please take over?'

- Вот что, Владимир Федорович, - перебил генерал, задыхаясь и тоскливо блуждая глазами, -я почувствовал себя плохо... прилив... хем... я сейчас поеду домой, а вы будьте добры без меня здесь распорядитесь.

'Yes, sir,' replied the skunk, staring curiously at the general. 'But what am I to do?

- Слушаю, - любопытно глядя, ответил хорек, -как же прикажете быть?

The Fourth Detachment and the engineers are asking for felt boots.

Запрашивают из четвертой дружины и из конно-горной валенки.

Did you just give an order to issue two hundred pairs?'

Вы изволили распорядиться двести пар?

'Yes.

-Да.

Yes, I did,' replied the general in his piercing voice. 'Yes, I gave the order.

Да! - пронзительно ответил генерал. - Да, я распорядился!

I personally allowed it.

Я! Сам! Изволил!

Theirs is an exceptional case!

У них исключение!

They are just going into combat.

Они сейчас выходят.

Yes, I gave the order!'

Да. На позиции. Да!!

A look of curiosity flashed in the skunk's eyes.

Любопытные огоньки заиграли в глазах хорька.

' Our total stock is only four hundred pairs . . .'

- Четыреста пар всего...

'What can I do?' squeaked the general. 'Do you think I can produce them like rabbits out of a hat?

- Что ж я сделаю? Что? - сипло вскричал генерал, рожу я, что ли?!

Eh?

Рожу валенки? Рожу?

Issue them to anybody who asks for them!'

Если будут запрашивать - дайте - дайте - дайте!!

Five minutes later General Makushin was taken home in a cab. #

Через пять минут на извозчике генерала Макушина отвезли домой.

During the night of December 13 th to the 14th the moribund barracks on Brest-Litovsk Street came to life.

В ночь с тринадцатого на четырнадцатое мертвые казармы в Брест-Литовском переулке ожили.

In the vast, dirty barrack-rooms the lights came on again, after some cadets had spent most of the day stringing wires from the barracks and connecting them up to the streetlamps.

В громадном заслякощенном зале загорелась электрическая лампа на стене между окнами (юнкера днем висели на фонарях и столбах, протягивая какие-то проволоки).

A hundred and fifty rifles stood neatly piled in threes, whilst the cadets slept sprawled fully dressed on dirty cots.

Полтораста винтовок стояли в козлах, и на грязных нарах вповалку спали юнкера.

At a rickety wooden table, strewn with crusts of bread, mess-tins with the remains of congealed stew, cartridge pouches and ammunition clips, sat Nai-Turs unfolding a large colored plan of the City.

Най-Турс сидел у деревянного колченогого стола, заваленного краюхами хлеба, котелками с остатками простывшей жижи, подсумками и обоймами, разложив пестрый план Города.

A small kitchen oil lamp threw a blob of light on to the maze-like map, on which the Dnieper was shown like a huge, branching, blue tree.

Маленькая кухонная лампочка отбрасывала пучок света на разрисованную бумагу, и Днепр был виден на ней разветвленным, сухим и синим деревом.

By about two o'clock in the morning sleep began to overtake Nai-Turs.

Около двух часов ночи сон стал морить Ная.

His nose twitched, and occasionally his head nodded towards the map as though he wanted to study some detail more closely.

Он шмыгал носом, клонился несколько раз к плану, как будто что-то хотел разглядеть в нем.

Finally he called out in a low voice:

Наконец негромко крикнул:

' Cadet!'

- Юнкег?!

'Yes, sir', came the reply from the doorway, and with a rustle of felt boots a cadet approached the table.

- Я, господин полковник, - отозвалось у двери, и юнкер, шурша валенками, подошел к лампе.

'I'm going to turn in now', said Nai.

- Я сейчас лягу, - сказал Най, - а вы меня газбудите чегез тги часа.

'If a signal comes through by telephone, waken Lieutenant Zharov and depending on its contents he will decide whether to waken me or not.'

Если будет телефоног'амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от ее содегжания он будет меня будить или нет.

There were no telephone messages and headquarters did not disturb Nai-Turs' detachment that night.

Никакой телефонограммы не было... Вообще в эту ночь штаб не беспокоил отряд Ная.

At dawn a squad armed with three machine-guns and three two-wheeled carts set out along the road leading out of the City, past rows of dead, shuttered suburban houses...

Вышел отряд на рассвете с тремя пулеметами и тремя двуколками, растянулся по дороге. Окраинные домишки словно вымерли.

Nai-Turs deployed his unit around the Polytechnic School, where he waited until later in the morning when a cadet arrived on a two-wheeler and handed him a pencilled signal from headquarters:

Но, когда отряд вышел на Политехническую широчайшую улицу, на ней застал движение. В раненьких сумерках мелькали, погромыхивая, фуры, брели серые отдельные папахи. Все это направлялось назад в Г ород и часть Ная обходило с некоторой пугливостью. Медленно и верно рассветало, и над садами казенных дач над утоптанным и выбитым шоссе вставал и расходился туман. С этого рассвета до трех часов дня Най находился на Политехнической стреле, потому что днем все-таки приехал юнкер из его связи на четвертой двуколке и привез ему записку карандашом из штаба.

'Guard the Southern Highway at Polytechnic and engage the enemy on sight.'

"Охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой".

Nai-Turs had his first view of the enemy at three o'clock in the afternoon when far away to the left a large force of cavalry appeared, advancing across an abandoned, snow-covered army training-ground.

Этого неприятеля Най-Турс увидел впервые в три часа дня, когда на левой руке, вдали, на заснеженном плацу военного ведомства показались многочисленные всадники.

This was Colonel Kozyr-Leshko, who in accordance with Colonel Toropets' plan was attempting to penetrate to the center of the City along the Southern Highway.

Это и был полковник Козырь-Лешко, согласно диспозиции полковника Торопца пытающийся войти на стрелу и по ней проникнуть в сердце Города.

In reality Kozyr-Leshko, who had met no resistance of any kind until reaching the approaches to the Polytechnic, was not so much attacking as making a victorious entry into the City, knowing full well that his regiment was being followed by another squadron of Colonel Gosnenko's cossacks, by two regiments of the Blue Division, a regiment of South Ukrainian riflemen and six batteries of guns.

Собственно говоря, Козырь-Лешко, не встретивший до самого подхода к Политехнической стреле никакого сопротивления, не нападал на Город, а вступал в него, вступал победно и широко, прекрасно зная, что следом за его полком идет еще курень конных гайдамаков полковника Сосненко, два полка синей дивизии, полк сечевых стрельцов и шесть батарей.

As the leading horsemen began trotting across the training-ground, shrapnel shells, like a flock of cranes, began bursting in the heavy, snow-laden sky.

Когда на плацу показались конные точки, шрапнели стали рваться высоко, по-журавлиному, в густом, обещающем снег небе.

The scattered riders closed up into a single ribbon-like file and then, as the main body came in sight, the regiment spread itself across the whole width of the highway and bore down on Nai-Turs' position.

Конные точки собрались в ленту и, захватив во всю ширину шоссе, стали пухнуть, чернеть, увеличиваться и покатились на Най-Турса.

A rattle of rifle-bolts ran along the lines of cadets, Nai pulled out a whistle, blew a piercing blast and shouted:

По цепям юнкеров прокатился грохот затворов, Най вынул свисток, пронзительно свистнул и закричал:

' At cavalry ahead! Rapid . . . fire!'

- Пгямо по кавагегии!.. залпами... о-гонь!

Sparks flickered along the gray ranks as the cadets loosed off their first volley at Kozyr.

Искра прошла по серому строю цепей, и юнкера отправили Козырю первый залп.

Three times after that the enemy batteries sent a salvo of shrapnel raining down against the walls of the Polytechnic and three times more, with an answering rattle of musketry Nai-Turs' detachment fired back.

Три раза после этого рвало штуку полотна от самого неба до стен Политехнического института, и три раза, отражаясь хлещущим громом, стрелял най-турсов батальон.

The distant black lines of horsemen broke up, melted away and vanished from the highway.

Конные черные ленты вдали сломались, рассыпались и исчезли с шоссе.

It was then that something odd seemed to happen to Nai-Turs.

Вот в это-то время с Наем что-то произошло.

No one in the detachment had ever seen him frightened, but at that moment the cadets had the impression that Nai either saw, heard or sensed something in the distance ... in short, Nai gave the order to withdraw toward the City.

Собственно говоря, ни один человек в отряде еще ни разу не видел Ная испуганным, а тут показалось юнкерам, будто Най увидал что-то опасное где-то в небе, не то услыхал вдали... одним словом, Най приказал отходить на Город.

One platoon remained behind to give covering fire to the other platoons as they pulled out, then withdrew in turn when the main body was safely ensconced in a new position.

Один взвод остался и, перекатывая рокот, бил по стреле, прикрывая отходящие взводы. Затем перебежал и сам.

Like this they leap-frogged back for two miles, throwing themselves down and making the broad highway echo with rifle-fire at regular intervals until they reached the intersection where Brest-Litovsk Street crossed the highway, the place where they had spent the previous night.

Так две версты бежали, припадая и будя эхом великую дорогу, пока не оказались на скрещении стрелы с тем самым Брест-Литовским переулком, где провели прошлую ночь.

The crossroads were quite dead, not a soul was to be seen on the streets.

Перекресток умер совершенно, и нигде не было ни одной души.

Here Nai-Turs selected three cadets and gave them their orders:

Здесь Най отделил трех юнкеров и приказал им:

'Run back to Polevaya Street and find out where our units are and what's become of them.

- Бегом на Полевую и на Богщаговскую, узнать, где наши части и что с ними.

If you come across any carts, two-wheelers or other means of transportation retreating in a disorganised fashion, seize them.

Если встгетите фугы, двуколки или какие-нибудь сгедства пегедвижения, отступающие неогганизованно, взять их.

In case of resistance threaten the use of firearms, and if that doesn't work, use them . . .'

В случае сопготивления уг'ожать оружием, а затем его и пгименить...

As the cadets ran off and disappeared, the detachment suddenly came under fire from ahead.

Юнкера убежали назад и налево и скрылись, а спереди вдруг откуда-то начали бить в отряд пули.

At first it was wild and sporadic, mostly hitting the roofs and walls of houses, but then it grew heavier and one cadet collapsed face down into the snow and colored it red with blood.

Они застучали по крышам, стали чаще, и в цепи упал юнкер лицом в снег и окрасил его кровью.

Then with a groan another cadet fell away from the machine-gun he was manning.

За ним другой, охнув, отвалился от пулемета.

Nai's ranks scattered and began a steady rapid fire at the dark bunches of enemy troops which now seemed to be rising out of the ground in front of them as if by magic.

Цепи Ная растянулись и стали гулко рокотать по стреле беглым непрерывным огнем, встречая колдовским образом вырастающие из земли темненькие цепочки неприятеля.

The wounded cadets were lifted up, white bandages unwound.

Раненых юнкеров подняли, размоталась белая марля.

Nai's cheekbones stood out like two swellings.

Скулы Ная пошли желваками.

He kept turning his body more and more often in order to keep a watch out on his flanks, and by now his expression betrayed his anxiety and impatience for the return of his three messengers.

Он все чаще и чаще поворачивал туловище, стараясь далеко заглянуть во фланги, и даже по его лицу было видно, что он нетерпеливо ждет посланных юнкеров.

Finally they arrived, panting like foxhounds.

И они, наконец, прибежали, пыхтя, как загнанные гончие, со свистом и хрипом.

Nai looked up sharply and his face darkened.

Най насторожился и потемнел лицом.

The first cadet ran up to him, stood to attention and reported, gasping:

Первый юнкер добежал до Ная, стал перед ним и сказал, задыхаясь:

'Sir, there are none of our units to be found at Shulyavka - or anywhere else, either.' He paused for breath. 'We could hear machine-gun fire to our rear and just now enemy cavalry was sighted, apparently about to march into the City . . .'

- Господин полковник, никаких наших частей нет не только на Шулявке, но и нигде нет, - он перевел дух. - У нас в тылу пулеметная стрельба, и неприятельская конница сейчас прошла вдали по Шулявке, как будто бы входя в Город...

The rest of what the cadet had to say was drowned by a deafening shriek from Nai's whistle.

Слова юнкера в ту же секунду покрыл оглушительный свист Ная.

The three two-wheeled carts galloped noisily off down Brest-Litovsk Street, then turned down Fonarnaya Street, bouncing along over the rutted snow and carrying with them the two wounded cadets, fifteen cadets unscathed and armed, and all three of the detachment's machine-guns.

Три двуколки с громом выскочили в Брест-Литовский переулок, простучали по нему, а оттуда по Фонарному и покатили по ухабам. В двуколках увезли двух раненых юнкеров, пятнадцать вооруженных и здоровых и все три пулемета.

This was as big a load as they could carry.

Больше двуколки взять не могли.

Then Nai-Turs faced his ranks and in a clipped, hoarse voice issued them with orders they had never expected to hear . . .

А Най-Турс повернулся лицом к цепям и зычно и картаво отдал юнкерам никогда ими не слыханную, странную команду...

In the shabby but warmly heated building of the former barracks on Lvov Street the third company of the ist Infantry Detachment, consisting of twenty-eight cadets, was growing restless.

В облупленном и жарко натопленном помещении бывших казарм на Львовской улице томился третий отдел первой пехотной дружины, в составе двадцати восьми человек юнкеров.

The interesting fact about this uneasy party was that the person in charge of it was none other than Nikolka Turbin.

Самое интересное в этом томлении было то, что командиром этих томящихся оказался своей персоной Николка Турбин.

The company commander, Staff Captain Bezrukov and two ensigns, his platoon commanders, had left for headquarters that morning and had not come back.

Командир отдела, штабс-капитан Безруков, и двое его помощников - прапорщики, утром уехавши в штаб, не возвращались.

Nikolka, who as a corporal was now the senior ranker in the company, wandered around the barrack rooms, now and again walking up to the telephone and looking at it.

Николка - ефрейтор, самый старший, шлялся по казарме, то и дело подходя к телефону и посматривая на него.

So it went on until three in the afternoon, by which time the cadets were growing demoralised from a mixture of nerves and boredom.

Так дело тянулось до трех часов дня. Лица у юнкеров, в конце концов, стали тоскливыми... эх... эх...

At three o'clock the field-telephone squealed:

В три часа запищал полевой телефон.

' Is that Number 3 Company?'

- Это третий отдел дружины?

'Yes.'

-Да.

' Put the company commander on the line.'

- Командира к телефону.

'Who's speaking?'

- Кто говорит?

' Headquarters.'

- Из штаба...

' The company commander isn't back yet.'

- Командир не вернулся.

'Who's that speaking?'

- Кто говорит?

'Corporal Turbin.'

- Унтер-офицер Турбин.

' Are you the senior rank?'

- Вы старший?

'Yes, sir.'

-Так точно.

'Get your squad out on to the street and into action right away.'

- Немедленно выведите команду по маршруту.

So Nikolka mustered his twenty-eight men and led them out along the street. #

И Николка вывел двадцать восемь человек и повел по улице.

Until two o'clock that afternoon Alexei Turbin slept the sleep of the dead.

До двух часов дня Алексей Васильевич спал мертвым сном.

He woke up as though someone had thrown water over him, glanced at the little clock on his bedside chair, saw that it was ten minutes to two, got up and began stumbling about the room.

Проснулся он словно облитый водой, глянул на часики на стуле, увидел, что на них без десяти минут два, и заметался по комнате.

Alexei pulled on his felt boots, fumbled in his pockets, in his haste forgetting first one thing and then another - matches, cigarette case, handkerchief, automatic pistol and two magazines, - buttoned his greatcoat, then remembered something else, but hesitated - it seemed shameful and cowardly, but he did it nonetheless: out of his desk drawer he took his civilian doctor's identity card.

Алексей Васильевич натянул валенки, насовал в карманы, торопясь и забывая то одно, то другое, спички, портсигар, платок, браунинг и две обоймы, затянул потуже шинель, потом припомнил что-то, но поколебался, - это показалось ему позорным и трусливым, но все-таки сделал, - вынул из стола свой гражданский врачебный паспорт.

He turned it around in his hands, decided to take it with him, but just at that moment Elena called him and he forgot it, leaving it lying on the desk.

Он повертел его в руках, решил взять с собой, но Елена окликнула его в это время, и он забыл его на столе.

'Listen, Elena', said Alexei, nervously tightening and buckling his belt. An uncomfortable premonition had taken hold of him and he was tormented by the thought that apart from Anyuta, Elena would be alone in their big, empty apartment.

- Слушай, Елена, - говорил Турбин, затягивая пояс и нервничая; сердце его сжималось нехорошим предчувствием, и он страдал при мысли, что Елена останется одна с Анютою в пустой большой квартире, - ничего не поделаешь.

' There's nothing for it - I must go.

Не идти нельзя.

Let's hope nothing happens to me.

Ну, со мной, надо полагать, ничего не случится.

The mortar regiment is unlikely to operate outside the City limits and I will probably be in some safe place.

Дивизион не уйдет дальше окраин Города, а я стану где-нибудь в безопасном месте.

Pray God to protect Nikolka.

Авось бог сохранит и Николку.

I heard this morning that the situation was a little more serious, but I'm sure we will beat off Petlyura.

Сегодня утром я слышал, что положение стало немножко посерьезнее, ну, авось отобьем Петлюру.

Goodbye, my dear . . .'

Ну, прощай, прощай...

Alone in the empty sitting-room Elena walked from the piano, where the open music of Faust had still not been tidied away, towards the doorway of Alexei's study.

Елена одна ходила по опустевшей гостиной от пианино, где, по-прежнему не убранный, виднелся разноцветный Валентин, к двери в кабинет Алексея.

The parquet floor creaked beneath her feet and she felt very unhappy. #

Паркет поскрипывал у нее под ногами. Лицо у нее было несчастное.

At the corner of his own street and Vladimirskaya Street Alexei Turbin hailed a cab.

На углу своей кривой улицы и улицы Владимирской Турбин стал нанимать извозчика.

The driver agreed to take him, but puffing gloomily, named a monstrous price and it was obvious that he would settle for no less.

Тот согласился везти, но, мрачно сопя, назвал чудовищную сумму, и видно было, что он не уступит.

Grinding his teeth, Alexei Turbin climbed into the sled and set off towards the museum.

Скрипнув зубами, Турбин сел в сани и поехал по направлению к музею.

There was frost in the air.

Морозило.

Alexei was extremely worried.

На душе у Алексея Васильевича было очень тревожно.

As he drove, he caught the sound of machine-gun fire that seemed to be coming from the direction of the Polytechnic Institute and moving in the direction of the railroad station.

Он ехал и прислушивался к отдаленной пулеметной стрельбе, которая взрывами доносилась откуда-то со стороны Политехнического института и как будто бы по направлению к вокзалу.

Alexei wondered what it might mean (he had slept through Bolbotun's afternoon incursion into the City) and he turned his head from side to side to stare at the passing sidewalks.

Турбин думал о том, что бы это означало (полуденный визит Болботуна Турбин проспал), и, вертя головой, всматривался в тротуары.

There were plenty of people about, although there was an air of unease and confusion.

На них было хоть и тревожное и сумбурное, но все же большое движение.

' St . . . Stop . . .' said a drunken voice.

- Стой... ст... - сказал пьяный голос.

'What does this mean?' asked Alexei Turbin angrily.

- Что это значит? - сердито спросил Турбин.

The driver pulled so hard on the reins that Alexei almost fell forward on to his knees.

Извозчик так натянул вожжи, что чуть не свалился Турбину на колени.

A man with a very red face stood swaying beside the cab's shafts, holding the reins and making his way towards the passenger seats.

Совершенно красное лицо качалось у оглобли, держась за вожжу и по ней пробираясь к сиденью.

A crumpled pair of lieutenant's shoulder-straps glittered on a short, fur-collared greatcoat.

На дубленом полушубке поблескивали смятые прапорщичьи погоны.

From two feet away Alexei was nauseated by a powerful reek of moonshine vodka and onion.

Турбина на расстоянии аршина обдал тяжелый запах перегоревшего спирта и луку.

With his free hand the lieutenant was waving a rifle.

В руках прапорщика покачивалась винтовка.

'Turn . . . turn around', said the red-faced drunk. 'Ta . . . take on a passenger.' For some reason the word 'passenger' struck the man as funny and he began to giggle.

-Пав... пав... паварачивай, - сказал красный пьяный, - выса... высаживай пассажира... - Слово "пассажир" вдруг показалось красному смешным, и он хихикнул.

'What does this mean?' Alexei repeated angrily. 'Can't you see who I am?

- Что это значит? - сердито повторил Турбин, - вы не видите, кто едет?

I'm reporting for duty.

Я на сборный пункт.

Kindly let go of this cab!

Прошу оставить извозчика.

Drive on!'

Трогай!

'No, don't drive on . . .' said red-face in a threatening voice. Only then, blinking and peering, did he recognise the Medical Corps badges on Alexei's shoulder straps. 'Ah, doctor, we can travel together ... let me get in . . .'

-Нет, не трогай... - угрожающе сказал красный и только тут, поморгав глазами, заметил погоны Турбина. - А, доктор, ну, вместе... и я сяду...

' We're not going the same way . . .

- Нам не по дороге...

Drive on!'

Трогай!

'Now see here . . .'

- Па... а-звольте...

' Drive on!'

- Трогай!

The cabman, head hunched between his shoulders, was about to crack his whip and move off, but thought better of it. Turning round, he glared at the drunk with a mixture of anger and fear. However, red-face let go the reins of his own accord.

Извозчик, втянув голову в плечи, хотел дернуть, но потом раздумал; обернувшись, он злобно и боязливо покосился на красного.

He had just noticed an empty cab, which was about to drive away but did not have time to do so before the drunken officer raised his rifle in Both hands and threatened the driver.

Но тот вдруг отстал сам, потому что заметил пустого извозчика. Пустой хотел уехать, но не успел. Красный обеими руками поднял винтовку и погрозил ему.

The terrified cabman froze to the spot and red-face staggered over to him, swaying and hiccuping.

Извозчик застыл на месте, и красный, спотыкаясь и икая, поплелся к нему.

'I knew I shouldn't have taken you on, even for five hundred', Alexei's driver muttered angrily, lashing the rump of his ancient nag. 'What's in it for me if all I get's a bullet in my back?'

- Знал бы, за пятьсот не поехал, - злобно бурчал извозчик, нахлестывая круп клячи, - стрельнет в спину, что ж с него возьмешь?

Turbin sat glumly silent.

Турбин мрачно молчал.

'The swine . . . it's louts like him who give the whole White cause a bad name', he thought furiously.

"Вот сволочь... такие вот позорят все дело", -злобно думал он.

The crossroads by the opera house was alive with activity.

На перекрестке у оперного театра кипела суета и движение.

Right in the middle of the streetcar tracks stood a machine-gun, manned by two small, frozen cadets, one in a black civilian overcoat with ear-muffs, the other in a gray army greatcoat.

Прямо посредине на трамвайном пути стоял пулемет, охраняемый маленьким иззябшим кадетом, в черной шинели и наушниках, и юнкером в сером.

Passers-by, clustered in heaps along the sidewalk like flies, stared curiously at the machine-gun.

Прохожие, как мухи, кучками лепились по тротуару, любопытно глядя на пулемет.

By the corner druggist, just in sight of the museum, Alexei paid off his cab.

У аптеки, на углу, Турбин уже в виду музея отпустил извозчика.

'Make it a bit more, your honor', said the cab-driver, grimly insistent. 'If I'd known what it was going to be like!

- Прибавить надо, ваше высокоблагородие, -злобно и настойчиво говорил извозчик, - знал бы, не поехал бы.

Look what's going on here.'

Вишь, что делается!

' Shut up. That's all you're getting.'

- Будет.

'They've even dragged kids into it now ...' said a woman's voice.

-Детей зачем-то ввязали в это... - послышался женский голос.

Only then did Alexei notice the crowd of armed men around the museum, swaying and growing thicker.

Тут только Турбин увидал толпу вооруженных у музея. Она колыхалась и густела.

Machine-guns could be vaguely seen on the sidewalk among the long-skirted greatcoats.

Смутно мелькнули между полами шинелей пулеметы на тротуаре.

Just then came the furious drumming of a machine-gun from the Pechorsk direction.

И тут кипуче забарабанил пулемет на Печерске. Вра... вра... вра... вра... вра... вра... вра...

'What the hell's going on?' Alexei wondered confusedly as he quickened his pace to cross the intersection toward the museum.

"Чепуха какая-то уже, кажется, делается", -растерянно думал Турбин и, ускорив шаг, направился к музею через перекресток.

' Surely I'm not too late? . . .

"Неужели опоздал?..

What a disgrace. . . .

Какой скандал...

They might think I've run away . . .'

Могут подумать, что я сбежал..."

Officers, cadets, and a few soldiers were crowding and running excitedly around the gigantic portico of the museum and the broken gates at the side of the building which led on to the parade-ground in front of the Alexander I High School.

Прапорщики, юнкера, кадеты, очень редкие солдаты волновались, кипели и бегали у гигантского подъезда музея и у боковых разломанных ворот, ведущих на плац Александровской гимназии.

The enormous glass panes of the main doors shuddered constantly and the doors groaned under the pressure of the milling horde of armed men. Exct ed, unkempt cadets were crowding into the side door of the circular white museum building, whose pediment was embellished with the words: 'For the Edification of the Russian People'.

Громадные стекла двери дрожали поминутно, двери стонали, и в круглое белое здание музея, на фронтоне которого красовалась золотая надпись: "На благое просвещение русского народа", вбегали вооруженные, смятые и встревоженные юнкера.

'Oh God!' exclaimed Alexei involuntarily. 'The regiment has already left.'

- Боже! - невольно вскрикнул Турбин, - они уже ушли.

The mortars grinned silently at Alexei, standing idle and abandoned in the same place as they had been the day before.

Мортиры безмолвно щурились на Турбина и одинокие и брошенные стояли там же, где вчера.

' I don't understand . . . what does this mean?'

"Ничего не понимаю... что это значит?"

Without knowing why, Alexei ran across the parade-ground to the mortars.

Сам не зная зачем, Турбин побежал по плацу к пушкам.

They grew larger as he moved towards the line of grim, gaping muzzles.

Они вырастали по мере движения и грозно смотрели на Турбина.

As he reached the first mortar at the end of the row, Alexei stopped and froze: its breech mechanism was missing.

И вот крайняя. Турбин остановился и застыл: на ней не было замка.

At a fast trot he cut back across the parade ground and jumped over the railings into the street.

Быстрым бегом он перерезал плац обратно и выскочил вновь на улицу.

Here the mob was even thicker, many voices were shouting at once, bayonets were bobbing up and down above the heads of the crowd.

Здесь еще больше кипела толпа, кричали многие голоса сразу, и торчали и прыгали штыки.

'We must wait for orders from General Kartuzov!' shouted a piercing, excited voice.

- Картузова надо ждать! Вот что! - выкрикивал звонкий встревоженный голос.

A lieutenant crossed in front of Alexei, who noticed that he was carrying a saddle with dangling stirrups.

Какой-то прапорщик пересек Турбину путь, и тот увидел на спине у него желтое седло с болтающимися стременами.

' I'm supposed to hand this over to the Polish Legion.'

- Польскому легиону отдать.

'Where is the Polish Legion?'

- А где он?

' God only knows!'

- А черт его знает!

' Everybody into the museum!

- Все в музей!

Into the museum!'

Все в музей!

' To the Don!'

- На Дон!

The lieutenant suddenly stopped and threw his saddle down on to the sidewalk.

Прапорщик вдруг остановился, сбросил седло на тротуар.

' To hell with it!

- К чертовой матери!

Who cares now, anyway - it's all over', he screamed furiously. 'Christ, those bastards at headquarters.'

Пусть пропадет все, - яростно завопил он, - ах, штабные!..

He turned aside, threatening someone with a raised fist.

Он метнулся в сторону, грозя кому-то кулаками.

' Disaster ...

"Катастрофа...

I see now . . .

Теперь понимаю...

But how awful - our mortar regi-ment must have gone into action as infantry.

Но вот в чем ужас - они, наверно, ушли в пешем строю.

Yes, of course.

Да, да, да... Несомненно.

Presumably Petlyura attacked unexpectedly.

Вероятно, Петлюра подошел неожиданно.

There were no horses, so they were deployed as riflemen, without the mortars . . .

Лошадей нет, и они ушли с винтовками, без пушек...

Oh my God. ... I must get back to Madame Anjou . . .

Ах ты, боже мой... к Анжу надо бежать...

Maybe I'll be able to find out there. . . .

Может быть, там узнаю...

Surely someone will have stayed behind. . . .'

Даже наверно, ведь кто-нибудь же да остался?"

Alexei forced his way out of the milling crowd and ran, oblivious to everything else, back to the opera house.

Турбин выскочил из вертящейся суеты и, больше ни на что не обращая внимания, побежал назад к оперному театру.

A dry gust of wind was Mowing across the asphalted path around the opera house and Mapping the edge of a half-torn poster on the theatre wall beside a dim, unlit side entrance.

Сухой порыв ветра пробежал по асфальтовой дорожке, окаймляющей театр, и пошевелил край полуоборванной афиши на стене театра, у чернооконного бокового подъезда.

Carmen.

Кармен.

Carmen . . .

Кармен.

At last, Madame Anjou.

И вот Анжу.

The artillery badges were gone from the window, the only light was the dull, flickering reflection of something burning.

В окнах нет пушек, в окнах нет золотых погон. В окнах дрожит и переливается огненный, зыбкий отсвет.

Was the shop on fire?

Пожар?

The door rattled as Alexei pushed, but did not open.

Дверь под руками Турбина звякнула, но не поддалась.

He knocked urgently.

Турбин постучал тревожно.

Knocked again.

Еще раз постучал.

A gray figure emerged indistinctly on the far side of the glass doorway, opened it and Alexei tumbled into the shop and glanced hurriedly at the unknown figure.

Серая фигура, мелькнув за стеклом двери, открыла ее, и Турбин попал в магазин. Турбин, оторопев, всмотрелся в неизвестную фигуру.

The person was wearing a black student's greatcoat, on his head was a moth-eaten civilian cap with ear-flaps, pulled down low over his forehead.

На ней была студенческая черная шинель, а на голове штатская, молью траченная, шапка с ушами, притянутыми на темя.

The face was oddly familiar, but somehow altered and disfigured.

Лицо странно знакомое, но как будто чем-то обезображенное и искаженное.

The stove was roaring angrily, consuming sheets of some kind of paper.

Печь яростно гудела, пожирая какие-то листки бумаги.

The entire floor was strewn with paper.

Бумагой был усеян весь пол.

Having let Alexei in, the figure left him without a word of explanation, walked away and squatted down on his haunches by the stove, which sent a livid red glow flickering over his face.

Фигура, впустив Турбина, ничего не объясняя, тотчас же метнулась от него к печке и села на корточки, причем багровые отблески заиграли на ее лице.

' Malyshev?

"Малышев?

Yes, it's Colonel Malyshev.' Alexei at last recognised the man.

Да, полковник Малышев", - узнал Турбин.

The colonel no longer had a moustache.

Усов на полковнике не было.

Instead, there was a bluish, clean-shaven strip across his upper lip.

Гладкое синевыбритое место было вместо них.

Spreading his arms wide, Malyshev gathered up sheets of paper from the floor and rammed them into the stove.

Малышев, широко отмахнув руку, сгреб с полу листы бумаги и сунул их в печку.

' What's happened?

"Ага...а". -Что это?

Is it all over?' Alexei asked dully.

Кончено? - глухо спросил Турбин.

'Yes', was the colonel's laconic reply. He jumped up, ran over to a desk, carefully looked it over, pulled out the drawers one by one and banged them shut, bent down again, picked up the last heap of documents from the floor and shoved them into the stove.

- Кончено, - лаконически ответил полковник, вскочил, рванулся к столу, внимательно обшарил его глазами, несколько раз хлопнул ящиками, выдвигая и задвигая их, быстро согнулся, подобрал последнюю пачку листков на полу и их засунул в печку.

Only then did he turn to Alexei Turbin and added in an ironically calm voice: 'We've done our bit - and now that's that!' He reached into an inside pocket, hurriedly pulled out a wallet, checked the documents in it, tore up a few of them criss-cross and threw them on the fire.

Лишь после этого он повернулся к Турбину и прибавил иронически спокойно: - Повоевали - и будет! - Он полез за пазуху, вытащил торопливо бумажник, проверил в нем документы, два каких-то листка надорвал крест-накрест и бросил в печь.

As he did so Alexei stared at him.

Турбин в это время всматривался в него.

He no longer bore any resemblance to Colonel Malyshev.

Ни на какого полковника Малышев больше не походил.

The man facing Alexei was simply a rather fat student, an amateur actor with slightly puffy red lips.

Перед Турбиным стоял довольно плотный студент, актер-любитель с припухшими малиновыми губами.

'Doctor - you're not still wearing your shoulder-straps?' Malyshev pointed at Alexei's shoulders. 'Take them off at once.

- Доктор? Что же вы? - Малышев беспокойно указал на плечи Турбина. - Снимите скорей.

What are you doing here?

Что вы делаете?

Where have you come from?

Откуда вы?

Don't you know what's happened?'

Не знаете, что ли, ничего?

'I'm late, sir, I'm afraid . . .' Alexei began.

- Я опоздал, полковник, - начал Турбин.

Malyshev gave a cheerful smile.

Малышев весело улыбнулся.

Then the smile suddenly vanished from his face, he shook his head anxiously and apologetically and said:

Потом вдруг улыбка слетела с лица, он виновато и тревожно качнул головой и молвил:

'Oh God, of course - it's my fault ...

- Ах ты, боже мой, ведь это я вас подвел!

I told you to report at this time. . . .

Назначил вам этот час...

Obviously you stayed at home all day and haven't heard . . .

Вы, очевидно, днем не выходили из дому?

Well, no time to go into all that.

Ну, ладно. Об этом нечего сейчас говорить.

There's only one thing for you to do now - remove your shoulder-straps, get out of here and hide.'

Одним словом: снимайте скорее погоны и бегите, прячьтесь.

'What's happened?

- В чем дело?

For God's sake tell me what's happened?'

В чем дело, скажите, ради бога?..

'What's happened?' Malyshev echoed his question with ironical jocularity. 'What's happened is that Petlyura's in the City.

- Дело?- иронически весело переспросил Малышев, - дело в том, что Петлюра в городе.

He's reached Pechorsk and may even be on the Kreshchatik now for all I know.

На Печерске, если не на Крещатике уже.

The City's taken.' Suddenly Malyshev ground his teeth, squinted furiously and began unexpectedly to talk like the old Malyshev, not at all like an amateur actor. 'Headquarters betrayed us.

Город взят. - Малышев вдруг оскалил зубы, скосил глаза и заговорил опять неожиданно, не как актер-любитель, а как прежний Малышев. -Штабы предали нас.

We should have given up and run this morning.

Еще утром надо было разбегаться.

Fortunately I had some reliable friends at headquarters and I found out the true state of affairs last night, so was able to disband the mortar regiment in time.

Но я, по счастью, благодаря хорошим людям, узнал все еще ночью, и дивизион успел разогнать.

This is no time for reflection, doctor-take off your badges!'

Доктор, некогда думать, снимайте погоны!

'. . . but over there, at the museum, they don't know all this and they still think. . . .'

- ...а там, в музее, в музее...

Malyshev's face darkened.

Малышев потемнел.

'None of my business', he retorted bitterly. 'Not my affair.

- Не касается, - злобно ответил он, - не касается!

Nothing concerns me any longer.

Теперь меня ничего больше не касается.

I was there a short while ago and I shouted myself hoarse warning them and begging them to disperse.

Я только что был там, кричал, предупреждал, просил разбежаться.

I can't do any more.

Больше сделать ничего не могу-с.

I've saved all my own men, and prevented them from being slaughtered.

Своих я всех спас. На убой не послал!

I saved them from a shameful end!' Malyshev suddenly began shouting hysterically. Obviously his control over some powerful and heavily-suppressed emotion had snapped and he could no longer restrain himself. 'Generals - huh!' He clenched his fists and made threatening gestures.

На позор не послал! - Малышев вдруг начал выкрикивать истерически, очевидно что-то нагорело в нем и лопнуло, и больше себя он сдерживать не мог. - Ну, генералы! - Он сжал кулаки и стал грозить кому-то.

His face had turned purple.

Лицо его побагровело.

Just then a machine-gun began to chatter at the end of the street and the bullets seemed to be hitting the large house next door.

В это время с улицы откуда-то в высоте взвыл пулемет, и показалось, что он трясет большой соседний дом.

Malyshev stopped short, and was silent.

Малышев встрепенулся, сразу стих.

' This is it, doctor.

- Ну-с, доктор, ходу!

Goodbye.

Прощайте.

Run for your life!

Бегите!

Only not out on to the street. Go out there, by the back door, and then through the back yards.

Только не на улицу, а вот отсюда, через черный ход, а там дворами.

That way's still safe.

Там еще открыто.

And hurry.'

Скорей.

Malyshev shook the appalled Alexei Turbin by the hand, turned sharply about and ran off through the dark opening behind a partition.

Малышев пожал руку ошеломленному Турбину, круто повернулся и убежал в темное ущелье за перегородкой.

The machine-gun outside stopped firing and the shop was silent except for the crackling of paper in the stove.

И сразу стихло в магазине. А на улице стих пулемет. Наступило одиночество. В печке горела бумага.

Although he suddenly felt very lonely, and despite Malyshev's urgent warnings, Alexei found himself walking slowly and with a curious languor towards the door.

Турбин, несмотря на окрики Малышева, как-то вяло и медленно подошел к двери.

He rattled the handle, let fall the latch and returned to the stove.

Нашарил крючок, спустил его в петлю и вернулся к печке.

He acted slowly, his limbs oddly unwilling, his mind numb and muddled.

Несмотря на окрики, Турбин действовал не спеша, на каких-то вялых ногах, с вялыми, скомканными мыслями.

The fire was dying down, the flames in the mouth of the stove sinking to a dull red glow and the shop suddenly grew much darker.

Непрочный огонь пожрал бумагу, устье печки из веселого пламенного превратилось в тихое красноватое, и в магазине сразу потемнело.

In the graying, flickering shadows the shelves on the walls seemed to be gently moving up and down.

В сереньких тенях лепились полки по стенам.

As he stared around them Alexei noticed dully that Madame Anjou's establishment still smelled of perfume.

Турбин обвел их глазами и вяло же подумал, что у мадам Анжу еще до сих пор пахнет духами.

Faintly and softly, but it could still be smelled.

Нежно и слабо, но пахнет.

The thoughts in Alexei's mind fused into a formless jumble and for some time he gazed completely senselessly towards the place where the newly-shaven colonel had disappeared.

Мысли в голове у Турбина сбились в бесформенную кучу, и некоторое время он совершенно бессмысленно смотрел туда, где исчез побритый полковник.

Then, helped by the silence, his tangled thinking began slowly to unravel.

Потом, в тишине, ком постепенно размотался.

The most important strand emerged clearly: Petlyura was here.

Вылез самый главный и яркий лоскут - Петлюра тут.

'Peturra, Peturra', Alexei repeated softly to himself and smiled, not knowing why.

"Пэтурра, Пэтурра", - слабенько повторил Турбин и усмехнулся, сам не зная чему.

He walked over to a mirror on the wall, dimmed by a film of dust like a sheet of fine taffeta.

Он подошел к зеркалу в простенке, затянутому слоем пыли, как тафтой.

The paper had all burned out and the last little red tongue of flame danced to and fro for a while, then expired at the bottom of the stove.

Бумага догорела, и последний красный язычок, подразнив немного, угас на полу.

It was now almost quite dark.

Стало сумеречно.

' Petlyura, it's crazy. . . .

- Петлюра, это так дико...

Fact is, this country's completely ruined now', muttered Alexei in the twilit shop. Then, coming to his senses: 'Why am I standing around like this and dreaming?

В сущности, совершенно пропащая страна, -пробормотал Турбин в сумерках магазина, но потом опомнился: - Что же я мечтаю?

Suppose they start breaking into this place?'

Ведь, чего доброго, сюда нагрянут?

He jumped into action, as Malyshev had done before leaving and began tearing off his shoulder-straps.

Тут он заметался, как и Малышев перед уходом, и стал срывать погоны.

The threads gave a little crackling sound as they ripped away and he was left holding two silver-braided rectangles from his tunic and two green ones from his greatcoat.

Нитки затрещали, и в руках остались две серебряных потемневших полоски с гимнастерки и еще две зеленых с шинели.

Alexei looked at them, turned them over in his hands, was about to stuff them into his pocket as souvenirs but thought better of it as being too dangerous, and decided to burn them.

Турбин поглядел на них, повертел в руках, хотел спрятать в карман на память, но подумал и сообразил, что это опасно, решил сжечь.

There was no lack of combustible material, even though Malyshev had burned all the documents.

В горючем материале недостатка не было, хоть Малышев и спалил все документы.

Alexei scooped up a whole sheaf of silk clippings from the floor, pushed them into the stove and lit them.

Турбин нагреб с полу целый ворох шелковых лоскутов, всунул его в печь и поджег.

Once more weird shapes began flickering around the walls and the floor, and for a while longer Madame Anjou's premises brightened fitfully.

Опять заходили уроды по стенам и по полу, и опять временно ожило помещенье мадам Анжу.

In the flames the silver rectangles curled, broke out in bubbles, scorched and then turned to ash . . .

В пламени серебряные полоски покоробились, вздулись пузырями, стали смуглыми, потом скорчились...

The next most urgent problem now arose in Alexei's mind -what should he do about the door?

Возник существенно важный вопрос в турбинской голове - как быть с дверью?

Should he leave the latch down, or should he open it?

Оставить на крючке или открыть?

Suppose one of the volunteers, like Alexei himself, ran here and then found it shut and there was nowhere to shelter?

Вдруг кто-нибудь из добровольцев, вот так же, как Турбин, отставший, прибежит, - ан укрыться-то и негде будет!

He unfastened the latch.

Турбин открыл крючок.

Then came another searing thought: his doctor's identity card.

Потом его обожгла мысль: паспорт?

He searched one pocket, then another - no trace of it.

Он ухватился за один карман, другой - нет.

Hell, of course.

Так и есть!

He had left it at home. What a disgrace.

Забыл, ах, это уже скандал.

Suppose he were stopped and caught.

Вдруг нарвешься на них?

He was wearing a gray army greatcoat.

Шинель серая.

If they questioned him and he said he was a doctor, how could he prove it?

Спросят - кто? Доктор... а вот докажи-ка!

Damn his own carelessness.

Ах, чертова рассеянность!

'Hurry' whispered a voice inside him.

"Скорее", - шепнул голос внутри.

Without stopping to reflect any longer Alexei rushed to the back of the shop by the way Malyshev had gone, through a narrow door into a dim passage, and from there out by the back door into a yard.

Турбин, больше не раздумывая, бросился в глубь магазина и по пути, по которому ушел Малышев, через маленькую дверь выбежал в темноватый коридор, а оттуда по черному ходу во двор.

Eleven

11

Obedient to the voice on the telephone, Corporal Nikolka Turbin led his twenty-eight cadets across the City by the route laid down in his order, which ended at a completely deserted crossroads.

Повинуясь телефонному голосу, унтер-офицер Турбин Николай вывел двадцать восемь человек юнкеров и через весь Город провел их согласно маршруту. Маршрут привел Турбина с юнкерами на перекресток, совершенно мертвенный.

Although it was lifeless, it was extremely noisy.

Никакой жизни на нем не было, но грохоту было много.

All around-in the sky, echoing from roofs and walls -came the chatter of machine-gun fire.

Кругом - в небе, по крышам, по стенам - гремели пулеметы.

Obviously the enemy was supposed to be here because it was the final point on their route indicated by the voice on the telephone.

Неприятель, очевидно, должен был быть здесь, потому что это был последний, конечный пункт, указанный телефонным голосом.

But so far there was no enemy to be seen and Nikolka was slightly put out - what should he do next?

Но никакого неприятеля пока что не показывалось, и Николка немного запутался - что делать дальше?

His cadets, a little pale but as brave as their commander, lay down in a firing line on the snowy street and Ivashin the machine-gunner squatted down behind his machine-gun at the kerb of the sidewalk.

Юнкера его, немножко бледные, но все же храбрые, как и их командир, разлеглись цепью на снежной улице, а пулеметчик Ивашин сел на корточки возле пулемета, у обочины тротуара.

Raising their heads, the cadets peered dutifully ahead, wondering what exactly was supposed to happen.

Юнкера настороженно глядели вдаль, подымая головы от земли, ждали, что, собственно, произойдет?

Their leader was thinking so hard that his face grew pinched and turned slightly pale.

Предводитель же их был полон настолько важных и значительных мыслей, что даже осунулся и побледнел.

He was worried, firstly, by the complete absence at the crossroads of what the voice on the telephone had led him to expect.

Поражало предводителя, во-первых, отсутствие на перекрестке всего того, что было обещано голосом.

Nikolka was supposed to have found here a company of the 3rd Detachment, which he was to 'reinforce'.

Здесь, на перекрестке, Николка должен был застать отряд третьей дружины и "подкрепить его".

Of the company there was not a trace.

Никакого отряда не было.

Secondly, Nikolka was worried

Даже и следов его не было.

by the fact that now and again the rattle of machine-gun fire could be heard not only ahead of him but also to his left and even, he noticed uneasily, slightly to his rear.

Во-вторых, поражало Николку то обстоятельство, что боевой пулеметный дробот временами слышался не только впереди, но и слева, и даже, пожалуй, немножко сзади.

Thirdly, he was afraid of showing fear and he constantly asked himself:

В-третьих, он боялся испугаться и все время проверял себя:

' Am I afraid?'

"Не страшно?" -

'No I'm not', replied a brave voice in his head, and Nikolka felt so proud that he was turning out to be quite brave that he went even paler.

"Нет, не страшно", - отвечал бодрый голос в голове, и Николка от гордости, что он, оказывается, храбрый, еще больше бледнел.

His pride led him on to the thought that if he were killed he would be buried to the strains of a military band.

Г ордость переходила в мысль о том, что если его, Николку, убьют, то хоронить будут с музыкой.

It would be a simple but moving funeral: the open white silk-lined coffin would move slowly through the streets and in the coffin would lie Corporal Turbin, with a noble expression on his wax-like features. It was a pity that they didn't give medals any longer, because then he would have worn the ribbon and cross of the St George's Cross around his neck.

Очень просто: плывет по улице белый глазетовый гроб, и в гробу погибший в бою унтер-офицер Турбин с благородным восковым лицом, и жаль, что крестов теперь не дают, а то непременно с крестом на груди и георгиевской лентой.

Old women would be standing at the cemetery gates.

Бабы стоят у ворот.

'Who are they burying, my dear?'

"Кого хоронят, миленькие?" -

' Young Corporal Turbin.'

"Унтер-офицера Турбина..." -

' Ah, the poor, handsome lad . . .'

"Ах, какой красавец..."

And the music.

И музыка.

It is good to die in battle, they say.

В бою, знаете ли, приятно помереть.

He hoped he would feel no pain.

Лишь бы только не мучиться.

Thoughts of military funerals, bands and medal ribbons proved a slight distraction from the uncomfortable business of waiting for an enemy who obviously had no intention of obeying the voice on the telephone and had no intention of appearing.

Размышления о музыке и лентах несколько скрасили неуверенное ожидание неприятеля, который, очевидно, не повинуясь телефонному голосу, и не думал показываться.

'We shall wait here', Nikolka said to his cadets, trying to make his voice sound more confident, although without much success because the whole situation was somehow vaguely wrong, and stupidly so.

- Ждать будем здесь, - сказал Николка юнкерам, стараясь, чтобы голос его звучал поувереннее, но тот не очень уверенно звучал, потому что кругом все-таки было немножко не так, как бы следовало, чепуховато как-то.

Where was the other company?

Где отряд?

Where was the enemy?

Где неприятель?

Wasn't it odd that sounds of firing should be coming from behind them? #

Странно, что как будто бы в тылу стреляют?

So Nikolka and his little force waited.

И предводитель со своим воинством дождался.

Suddenly, from the street that crossed theirs at the intersection, which led from Brest-Litovsk Street, came a burst of fire, and a detachment of gray-clad figures poured down the street at a furious pace.

В поперечном переулке, ведущем с перекрестка на Брест-Литовскую стрелку, неожиданно загремели выстрелы и посыпались по переулку серые фигуры в бешеном беге.

They were heading straight for Nikolka's cadets and were carrying rifles.

Они неслись прямо на Николкиных юнкеров, и винтовки торчали у них в разные стороны.

'Surrounded?' flashed through Nikolka's mind, as he tried wildly to think what order he was supposed to give; but a moment

"Обошли?" - грянуло в Николкиной голове, он метнулся, не зная, какую команду подать.

later he caught sight of the gold-braided shoulder-straps on several of the running men and realised that they were friendly.

Но через мгновение он разглядел золотые пятна у некоторых бегущих на плечах и понял, что это свои.

Tall, well-built, sweating with exertion, the group of cadets from the Constantine Military Academy halted, turned around, dropped on one knee and fired two volleys down the street from whence they had come.

Тяжелые, рослые, запаренные в беге, константиновские юнкера в папахах вдруг остановились, упали на одно колено и, бледно сверкнув, дали два залпа по переулку туда, откуда прибежали.

Then they jumped up and ran across the intersection past Nikolka's detachment, throwing away their rifles as they went.

Затем вскочили и, бросая винтовки, кинулись через перекресток, мимо Николкиного отряда.

On the way they tore off their shoulder-straps, cart ridge pouches and belts and threw them down on the wheel-rutted snow.

По дороге они рвали с себя погоны, подсумки и пояса, бросали их на разъезженный снег.

As he drew level with Nikolka, one gray-coated, heavily-built cadet turned his head towards Nikolka's detachment and shouted, gasping for breath:

Рослый, серый, грузный юнкер, равняясь с Николкой, поворачивая к Николкиному отряду голову, зычно, задыхаясь, кричал:

' Come on, run for it!

- Бегите, бегите с нами!

Every man for himself!'

Спасайся, кто может!

Uncertain and confused, Nikolka's cadets began to stand up.

Николкины юнкера в цепи стали ошеломленно подниматься.

Nikolka was completely stupefied, but a moment later he pulled himself together, thinking in a flash:

Николка совершенно одурел, но в ту же секунду справился с собой и, молниеносно подумав:

'This is the moment to be a hero.' He shouted in his piercing voice:

"Вот момент, когда можно быть героем", -закричал своим пронзительным голосом:

' Don't dare to stand up!

- Не сметь вставать!

Obey my orders!'

Слушать команду!!

At the same time he was wondering numbly: 'What are they doing?'

"Что они делают?" - остервенело подумал Николка.

Once over the intersection and rid of their weapons, the fleeing cadets - twenty of them - scattered down Fonarny Street, some of them taking hasty refuge behind the first big gateway.

Константиновцы, - их было человек двадцать, -выскочив с перекрестка без оружия, рассыпались в поперечном же Фонарном переулке, и часть из них бросилась в первые громадные ворота.

The great iron gates shut with a hideous crash and the sound of their boots could be heard ringing under the arch leading into the courtyard.

Страшно загрохотали железные двери, и затопали сапоги в звонком пролете.

A second bunch disappeared through the next gateway.

Вторая кучка в следующие ворота.

The remaining five, quickening their pace, ran off down Fonarny Street and vanished into the distance.

Остались только пятеро, и они, ускоряя бег, понеслись прямо по Фонарному и исчезли вдали.

Finally the last runaway appeared at the crossroads, wearing faded gold shoulder-straps.

Наконец на перекресток выскочил последний бежавший, в бледных золотистых погонах на плечах.

Nikolka's keen eyes recognised him at a glance as the commanding officer of the second squad of the ist Detachment, Colonel Nai-Turs.

Николка вмиг обострившимся взглядом узнал в нем командира второго отделения первой дружины, полковника Най-Турса.

'Colonel!' Nikolka called out to him, puzzled and at the same time relieved. 'Your cadets are running away in a panic'

- Господин полковник! - смятенно и в то же время обрадованно закричал ему навстречу Николка, -ваши юнкера бегут в панике.

Then the most amazing thing happened.

И тут произошло чудовищное.

Nai-Turs ran across the trampled snow of the intersection. The skirts of his greatcoat were looped back on both sides, like the uniform of the French infantry;

Най-Турс вбежал на растоптанный перекресток в шинели, подвернутой с двух боков, как у французских пехотинцев.

his battered cap had fallen back on the nape of his neck and was only held on by the chinstrap.

Смятая фуражка сидела у него на самом затылке и держалась ремнем под подбородком.

In his right hand was a revolver, whose open holster flapped against his hip.

В правой руке у Най-Турса был кольт и вскрытая кобура била и хлопала его по бедру.

Unshaven for several days, his bristly face looked grim and his eyes were set in a squint. He was now close enough for Nikolka to make out the zig-zag braid of a hussar regiment on his shoulder-straps. Nai-Turs ran right up to Nikolka and with a sweeping movement of his free left hand he tore off from Nikolka's shoulders first the left and then the right shoulder-strap.

Давно не бритое, щетинистое лицо его было грозно, глаза скошены к носу, и теперь вблизи на плечах были явственно видны гусарские зигзаги, Най-Турс подскочил к Николке вплотную, взмахнул левой свободной рукой и оборвал с Николки сначала левый, а затем правый погон.

Most of the threads tore free, although the right strap pulled a lump of the greatcoat material with it.

Вощеные лучшие нитки лопнули с треском, причем правый погон отлетел с шинельным мясом.

Nikolka felt such a pull that he was instantly aware of the remarkable strength of Nai-Turs' hands.

Николку так мотнуло, что он тут же убедился, какие у Най-Турса замечательно крепкие руки.

The force of the movement made Nikolka lose his balance and he sat down on something that gave way beneath him with a shriek: it was Ivashin the machine-gunner. Confusion broke out and all that Nikolka could see were the astonished faces of the cadets milling around above him.

Николка с размаху сел на что-то нетвердое, и это нетвердое выскочило из-под него с воплем и оказалось пулеметчиком Ивашиным. Затем заплясали кругом перекошенные лица юнкеров, и все полетело к чертовой матери.

Nikolka was only saved from going out of his mind at that moment by the violence and urgency of Nai-Turs' behaviour.

Не сошел Николка с ума в этот момент лишь потому, что у него на это не было времени, так стремительны были поступки полковника Най-Турса.

Turning to face the disorganised squad he roared an order in a strange, cracked voice.

Обернувшись к разбитому взводу лицом, он взвыл команду необычным, неслыханным картавым голосом.

Nikolka had an irrational feeling that a voice like that must be audible for miles, if not over the whole City.

Николка суеверно подумал, что этакий голос слышен на десять верст и, уж наверно, по всему городу.

' Cadets!

- Юнкегга!

Listen and do as I tell you: rip off your shoulder-straps, your cap-badges and cartridge pouches and throw your rifles away!

Слушай мою команду: сгывай погоны, кокагды, подсумки, бгосай огужие!

Go through the backyards from Fonarny Street towards Razezhaya Street and make your way to Podol!

По Фонагному пегеулку сквозными двогами на Газъезжую, на Подол!

To Podol, you hear?

На Подол!!

Tear up your identity papers as you go, hide, disperse and tell anyone you meet on the way to do the same!'

Г вите документы по догоге, пгячьтесь, гассыпьтесь, всех по догоге гоните с собой-о-ой!

Then, brandishing his revolver, Nai-Turs added in a voice like a cavalry trumpet:

Затем, взмахнув кольтом, Най-Турс провыл, как кавалерийская труба:

' Down Fonarny Street - don't go any other way!

- По Фонагному! Только по Фонагному!

Get away home and lie low!

Спасайтесь по домам!

The fight's over!

Бой кончен!

On the double!'

Бегом магш!

For a few seconds the squad could not take it in, then the cadets' faces turned absolutely white.

Несколько секунд взвод не мог прийти в себя. Потом юнкера совершенно побелели.

In front of Nikolka, Ivashin ripped off his shoulder-straps, his cartridge pouches flew over the snow and his rifle crashed down against the kerbstone.

Ивашин перед лицом Николки рвал погоны, подсумки полетели на снег, винтовка со стуком покатилась по ледяному горбу тротуара.

Half a minute later the crossroads was littered with belts, cartridge pouches and someone's torn cap, and the cadets were disappearing into the gateways that would lead through backyards into Razyezhaya Street.

Через полминуты на перекрестке валялись патронные сумки, пояса и чья-то растрепанная фуражка. По Фонарному переулку, влетая во дворы, ведущие на Разъезжую улицу, убегали юнкера.

With a flourish Nai-Turs thrust his revolver back into its holster, strode over to the machine-gun, squatted down behind it, swung its muzzle round in the direction from which he had come and adjusted the belt with his left hand.

Най-Турс с размаху всадил кольт в кобуру, подскочил к пулемету у тротуара, скорчился, присел, повернул его носом туда, откуда прибежал, и левой рукой поправил ленту.

From his squatting position he turned, looked up at Nikolka and roared in fury:

Обернувшись к Николке с корточек, он бешено загремел:

' Are you deaf?

- Оглох?

Run!'

Беги!

Nikolka felt a strange wave of drunken ecstasy surge up from his stomach and for a moment his mouth went dry.

Странный пьяный экстаз поднялся у Николки откуда-то из живота, и во рту моментально пересохло.

' I don't want to, colonel', he replied in a blurred voice, squatted down, picked up the ammunition belt and began to feed it into the machine-gun.

- Не желаю, господин полковник, - ответил он суконным голосом, сел на корточки, обеими руками ухватился за ленту и пустил ее в пулемет.

Far away, from where the remnants of Nai-Turs' squad had mine running, several mounted men pranced into view.

Вдали, там, откуда прибежал остаток най-турсова отряда, внезапно выскочило несколько конных фигур.

Their horses seemed to be dancing beneath them as though playing some game, and the gray blades of their sabres could just be seen.

Видно было смутно, что лошади под ними танцуют, как будто играют, и что лезвия серых шашек у них в руках.

Nai-Turs cocked the bolt, the machine-gun spat out a few rounds, stopped, spat again and then gave a long burst.

Най-Турс сдвинул ручки, пулемет грохнул -ар-ра-паа, стал, снова грохнул и потом длинно загремел.

Instantly bullets whined and ricocheted off the roofs of houses to right and left down the street.

Все крыши на домах сейчас же закипели и справа и слева.

A few more mounted figures joined the first ones, but suddenly one of them was thrown sideways towards the window of a house, another's horse reared on its hind legs to an astonishing height, almost to the level of the second-floor windows, and several more riders disappeared altogether.

К конным фигурам прибавилось еще несколько, но затем одну из них швырнуло куда-то в сторону, в окно дома, другая лошадь стала на дыбы, показавшись страшно длинной, чуть не до второго этажа, и несколько всадников вовсе исчезли.

Then all the others vanished as though they had been swallowed up by the earth.

Затем мгновенно исчезли, как сквозь землю, все остальные всадники.

Nai-Turs dismantled the breech-block, and as he shook his fist at the sky his eyes blazed and he shouted:

Най-Турс развел ручки, кулаком погрозил небу, причем глаза его налились светом, и прокричал:

'Those swine at headquarters - run away and leave children to light . . . !'

-Ребят! Ребят!.. Штабные стегвы!..

He turned to Nikolka and cried in a voice that struck Nikolka like the sound of a muted cavalry trumpet:

Обернулся к Николке и выкрикнул голосом, который показался Николке звуком нежной кавалерийской трубы:

' Run for it, you stupid boy!

- Удигай, гвупый мавый!

Run for it, I say!'

Говогю - удигай!

He looked behind him to make sure that all the cadets had already disappeared, then peered down the road from the intersection to the distant street running parallel to Brest-Litovsk Street and shouted in pain and anger:

Он переметнул взгляд назад и убедился, что юнкера уже исчезли все, потом переметнул взгляд с перекрестка вдаль, на улицу, параллельную Брест-Литовской стреле, и выкрикнул с болью и злобой:

' Ah, hell!'

- А, чегт!

Nikolka followed his glance and saw that far away on Kadetskaya Street, among the bare snow-covered trees of the avenue, lines of gray-clad men had begun to materialise and were dropping to the ground.

Николка повернулся за ним и увидал, что далеко, еще далеко на Кадетской улице, у чахлого, засыпанного снегом бульвара, появились темные шеренги и начали припадать к земле.

Then a sign above Nai-Turs and Nikolka's heads on the corner house of Fonarny Street, reading:

Затем вывеска тут же над головами Най-Турса и Николки, на углу Фонарного переулка:

Berta Yakovlevna Printz Dental Surgeon swung with a clang and a window-pane shattered somewhere in the courtyard of the same house.

"Зубной врач Берта Яковлевна Принц-Металл" хлопнула, и где-то за воротами посыпались стекла.

Nikolka noticed some lumps of plaster bouncing and jumping on the sidewalk.

Николка увидал куски штукатурки на тротуаре. Они прыгнули и поскакали.

Nikolka looked questioningly at Colonel Nai-Turs for an explanation of these lines of gray men and the fragments of plaster.

Николка вопросительно вперил взор в полковника Най-Турса, желая узнать, как нужно понимать эти дальние шеренги и штукатурку.

Colonel Nai-Turs' response was very strange.

И полковник Най-Турс отнесся к ним странно.

He hopped up on one leg, waved the other as though executing a waltz step, and an inappropriate grimace, like a dancer's fixed smile, twisted his features.

Он подпрыгнул на одной ноге, взмахнул другой, как будто в вальсе, и по-бальному оскалился неуместной улыбкой.

The next moment Colonel Nai-Turs was lying at Nikolka's feet.

Затем полковник Най-Турс оказался лежащим у ног Николки.

A black fog settled on Nikolka's brain. He squatted down and with a dry, tearless sob tried to lift the colonel by the shoulders.

Николкин мозг задернуло черным туманцем, он сел на корточки и неожиданно для себя, сухо, без слез всхлипнувши, стал тянуть полковника за плечи, пытаясь его поднять.

In doing so he noticed that blood was seeping through the colonel's left sleeve and his eyes were staring up into the sky.

Тут он увидел, что из полковника через левый рукав стала вытекать кровь, а глаза у него зашли к небу.

'Colonel, sir. . . .'

- Господин полковник, господин...

'Corporal', said Nai-Turs. As he spoke blood trickled from his mouth on to his chin and his voice came in droplets, thinning and weakening at each word. 'Stop playing the hero, I'm dying. . . .

- Унтег-цег, - выговорил Най-Турс, причем кровь потекла у него изо рта на подбородок, а голос начал вытекать по капле, слабея на каждом слове, - бгосьте гегойствовать к чегтям, я умигаю...

Make for Malo-Provalnaya Street. . . .'

Мало-Пговальная...

Having said all that he wanted to say, his lower jaw began to shake.

Больше он ничего не пожелал объяснить. Нижняя его челюсть стала двигаться.

It twitched convulsively three times as though Nai-Turs was being strangled, then stopped, and the colonel suddenly became as heavy as a sack of flour.

Ровно три раза и судорожно, словно Най давился, потом перестала, и полковник стал тяжелый, как большой мешок с мукой.

'Is this how people die?' thought Nikolka. 'It can't be.

"Так умирают? - подумал Николка. - Не может быть.

He was alive only a moment ago.

Только что был живой.

Dying in battle isn't so terrible.

В бою не страшно, как видно.

I wonder why they haven't hit me. . . .'

В меня же почему-то не попадают..."

Dent . . . Surg . . . tattled and swung above his head a second time and somewhere another pane of glass broke.

"Зуб......врач", - затрепетало второй раз надголовой, и еще где-то лопнули стекла.

'Perhaps he's just fainted?' thought Nikolka stupidly and started to drag the colonel away.

"Может быть, он просто в обмороке?" - в смятении вздорно подумал Николка и тянул полковника.

But he could not lift him.

Но поднять того не было никакой возможности.

'Am I frightened?' Nikolka asked himself, and knew that he was terrified.

"Не страшно?" - подумал Николка и почувствовал, что ему безумно страшно.

'Why?

"Отчего?

Why?' Nikolka wondered and realised at once that he was frightened because he was alone and helpless and that if Colonel Nai-Turs had been on his feet at that moment there would have been nothing to fear . . .

Отчего?" - думал Николка и сейчас же понял, что страшно от тоски и одиночества, что, если бы был сейчас на ногах полковник Най-Турс, никакого бы страха не было...

But Colonel Nai-Turs was completely motionless, was no longer issuing orders, was oblivious to the fact that a large red puddle was spreading alongside his sleeve, that broken and pulverised stucco was lying scattered in a crazy pattern along the nearby wall.

Но полковник Най-Турс был совершенно недвижим, больше никаких команд не подавал, не обращал внимания ни на то, что возле его рукава расширялась красная большая лужа, ни на то, что штукатурка на выступах стен ломалась и крошилась, как сумасшедшая.

Nikolka was frightened because he was utterly alone.

Николке же стало страшно от того, что он совершенно один.

And loneliness drove Nikolka from the crossroads. He crawled away on his stomach, pulling himself along first with his hands, then with his right elbow as his left hand was grasping Nai-Turs' revolver.

Никакие конные не наскакивали больше сбоку, но, очевидно, все были против Николки, а он последний, он совершенно один... И одиночество погнало Николку с перекрестка. Он полз на животе, перебирая руками, причем правым локтем, потому что в ладони он зажимал най-турсов кольт.

Real fear overcame him when he was a mere two paces away from the street corner.

Самый страх наступает уже в двух шагах от угла.

If they hit me in the leg now, he thought, I won't be able to crawl any further, Petlyura's men will come riding up and hack me to bits with their sabres.

Вот сейчас попадут в ногу, и тогда не уползешь, наедут петлюровцы и изрубят шашками.

How terrible to be lying helpless as they slash at you . . . I'll fire at them, provided there's any ammunition left in this revolver . . .

Ужасно, когда лежишь, а тебя рубят... Я буду стрелять, если в кольте есть патроны...

Just another step away . . . pull myself, pull . . . again . . . and Nikolka was around the corner and in Fonarny Street.

И всего-то полтора шага... подтянуться, подтянуться... раз... и Николка за стеной в Фонарном переулке.

'How amazing, absolutely amazing, that I wasn't hit.

"Удивительно, страшно удивительно, что не попали.

A sheer miracle.

Прямо чудо.

God must have worked a miracle', thought Nikolka as he stood up.

Это уж чудо господа бога, - думал Николка, поднимаясь, - вот так чудо.

'Now I've actually seen a miracle.

Теперь сам видал - чудо.

Notre Dame de Paris.

Собор Парижской богоматери.

Victor Hugo.

Виктор Гюго.

I wonder what's happened to Elena?

Что-то теперь с Еленой?

And Alexei?

А Алексей?

Obviously the order to tear off our shoulder-straps means disaster.'

Ясно - рвать погоны, значит, произошла катастрофа".

Nikolka jumped up, smothered from head to foot in snow, thrust the revolver into his greatcoat pocket and ran off down the street.

Николка вскочил, весь до шеи вымазанный снегом, сунул кольт в карман шинели и полетел по переулку.

Finding the first pair of gates on his right hand still open, Nikolka ran through the echoing gateway and found himself in a dim, squalid courtyard with sheds of red brick along its right-hand side and a pile of firewood on the left. Assuming that the back door leading to the adjoining courtyard was in the middle, he ran towards it across the slippery snow and bumped heavily into a man in a sheepskin jerkin.

Первые же ворота на правой руке зияли, Николка вбежал в гулкий пролет, выбежал на мрачный, скверный двор с сараями красного кирпича по правой и кладкой дров по левой, сообразил, что сквозной проход посредине, скользя, бросился туда и напоролся на человека в тулупе. Совершенно явственно.

The man had a red beard and little eyes that were quite plainly dripping with hatred.

Рыжая борода и маленькие глазки, из которых сочится ненависть.

Snub-nosed, with a sheepskin hat on his head, he was a caricature of the Emperor Nero.

Курносый, в бараньей шапке, Нерон.

As though playfully the man clasped Nikolka in a hug with his left arm and with his right seized Nikolka's left arm and started to twist it behind his back.

Человек, как бы играя в веселую игру, обхватил Николку левой рукой, а правой уцепился за его левую руку и стал выкручивать ее за спину.

For a few seconds Nikolka was completely dazed.

Николка впал в ошеломление на несколько мгновений.

' God, he's caught me and he hates me . . .

"Боже. Он меня схватил, ненавидит!..

He's one of Petlyura's men . . .'

Петлюровец..."

'Ah, you swine!' croaked the red-bearded man, breathing hard. 'Where d'you think you're going, eh?' Then he suddenly howled: 'Got you, cadet!

- Ах ты, сволочь! - сипло закричал рыжебородый и запыхтел, - куды? стой! - потом вдруг завопил: -Держи, держи, юнкерей держи.

Think we wouldn't recognise you just because you've torn off your shoulder-straps?

Погон скинул, думаешь, сволота, не узнают?

Now I've got you!'

Держи!

Nikolka was seized with fury.

Бешенство овладело всем Николкой, с головы до ног.

He sat down backwards so hard that the half-belt at the back of his greatcoat snapped, rolled over and freed himself from red-beard's grasp with a superhuman effort.

Он резко сел вниз, сразу, так что лопнул сзади хлястик на шинели, повернулся и с неестественной силой вылетел из рук рыжего.

For a second he lost sight of him as they were back to back, then he swung around and saw him.

Секунду он его не видел, потому что оказался к нему спиной, но потом повернулся и опять увидал.

The man with the red beard was not only unarmed, he was not even a soldier, merely a janitor.

У рыжебородого не было никакого оружия, он даже не был военным, он был дворник.

A pall of rage like a red blanket floated across Nikolka's eyes and immediately gave way to a sensation of complete self-confidence.

Ярость пролетела мимо Николкиных глаз совершенно красным одеялом и сменилась чрезвычайной уверенностью.

Cold frosty air was sucked into Nikolka's mouth as he bared his teeth like a wolf-cub.

Ветер и мороз залетел Николке в жаркий рот, потому что он оскалился, как волчонок.

Determined to kill the beast if only the chamber were loaded, he wrenched the revolver out of his pocket.

Николка выбросил руку с кольтом из кармана, подумав:

His voice, when he spoke, was so strange and terrible that he did not recognise it. 'I'll kill you, you bastard!'

"Убью, гадину, лишь бы были патроны". Голоса своего он не узнал, до того голос был чужд и страшен.

Nikolka hissed as he fumbled with the Colt, realising as he did so that he had forgotten how to fire it.

- Убью, гад! - Николка просипел, шаря пальцами в мудреном кольте, и мгновенно сообразил, что он забыл, как из него стрелять.

Seeing that Nikolka was armed the janitor fell to his knees in terror and despair and whined, changing miraculously from a Nero into a snake:

Желто-рыжий дворник, увидавший, что Николка вооружен, в отчаянии и ужасе пал на колени и взвыл, чудесным образом превратившись из Нерона в змею:

' Ah, your honor!

- А, ваше благородие!

Oh sir . . .'

Ваше...

Nikolka would still have fired, but the revolver refused to work.

Все равно Николка непременно бы выстрелил, но кольт не пожелал выстрелить.

'Hell! It's unloaded!' flashed through Nikolka's mind.

"Разряжен. Эх, беда!" - вихрем подумал Николка.

Shaking and covering his face with his hand the janitor fell back from his knees on to his haunches and let out a sickening howl that infuriated Nikolka.

Дворник, рукой закрываясь и пятясь, с колен садился на корточки, отваливаясь назад, и выл истошно, губя Николку.

At a loss how to close that gaping maw framed in its copper-red beard, and desperate because the revolver would not fire, Nikolka leaped upon the janitor like a fighting cock and smashed the butt into the man's teeth, running the risk of shooting himself as he did so.

Не зная, что сделать, чтобы закрыть эту громкую пасть в медной бороде, Николка в отчаянии от нестреляющего револьвера, как боевой петух, наскочил на дворника и тяжело ударил его, рискуя застрелить самого себя, ручкой в зубы.

Nikolka's fury instantly drained away.

Николкина злоба вылетела мгновенно.

The janitor leaped to his feet and ran away out of the gateway through which Nikolka had come.

Дворник же вскочил на ноги и побежал от Николки в тот пролет, откуда Николка появился.

Crazed with fear, the janitor could no longer howl, and just ran, stumbling and slipping on the icy ground. Once he looked round and Nikolka saw that half his beard was stained dark red.

Сходя с ума от страху, дворник уже не выл, бежал, скользя по льду и спотыкаясь, раз обернулся, и Николка увидал, что половина его бороды стала красной.

Then he vanished.

Затем он исчез.

Nikolka turned and ran past the sheds to the end of the yard where the back gate should have opened onto Razezhaya Street, but as he reached it he was overcome with despair.

Николка же бросился вниз, мимо сарая, к воротам на Разъезжую и возле них впал в отчаяние.

'Done for.

"Кончено.

I'm too late.

Опоздал.

Caught.

Попался.

God, even my revolver's useless.'

Боже, и не стреляет".

In vain he shook the enormous padlocked bolt.

Тщетно он тряс огромный болт и замок.

There was nothing to be done.

Ничего сделать было нельзя.

As soon as Nai-Turs' cadets had escaped through the courtyard the red-bearded janitor had obviously locked the gate giving on to Razezhaya Street and now Nikolka was faced by a completely insurmountable obstacle -an iron wall, smooth and solid from bottom to top.

Рыжий дворник, лишь только проскочили най-турсовы юнкера, запер ворота на Разъезжую, и перед Николкой была совершенно неодолимая преграда - гладкая доверху, глухая железная стена.

Nikolka lurned around, glanced up at the lowering, overcast sky, and noticed a black fire-escape leading all the way up to the roof of the four-storey house.

Николка обернулся, глянул на небо, чрезвычайно низкое и густое, увидал на брандмауэре легкую черную лестницу, уходившую на самую крышу четырехэтажного дома.

'Maybe I could climb up there?' he wondered, and at that moment he had a sudden foolish recollection of a colored illustration in a book: Nat Pinkerton in a yellow jacket and a red mask climbing up just the same sort of fire-escape.

"Полезть разве?" - подумал он, и при этом ему дурацки вспомнилась пестрая картинка: Нат Пинкертон в желтом пиджаке и с красной маской на лице лезет по такой же самой лестнице.

'Maybe Nat Pinkerton can do that in America . . . but suppose I climb up - what then?

"Э, Нат Пинкертон, Америка... а я вот влезу и потом что?

I'll sit up there on the roof and by that time the janitor will have called Petlyura's troops.

Как идиот буду сидеть на крыше, а дворник сзовет в это время петлюровцев.

He's bound to give me away.

Этот Нерон предаст.

He won't forgive me for knocking his teeth in.'

Зубы я ему расколотил... Не простит!"

And'so it was.

И точно.

Through the open gateway into Fonarny Street Nikolka could hear the janitor's desperate shouts for help:

Из-под ворот в Фонарный переулок Николка услыхал призывные отчаянные вопли дворника:

' In here!

"Сюды!

In here!' - and the sound of horses' hoofs.

Сюды!" - и копытный топот.

Nikolka realised that Petlyura's cavalry must have penetrated the City by a surprise move from the flank, and by now they were as far as Fonarny Street.

Николка понял: вот что - конница Петлюры заскочила с фланга в Город. Сейчас она уже в Фонарном переулке.

That's why Nai-Turs had shouted his warning . . . There was no going back along Fonarny Street now.

То-то Най-Турс и кричал... на Фонарный возвращаться нельзя.

All this flashed through his mind before he found himself, he knew not how, on top of the pile of firewood alongside a lean-to built against the wall of the neighbouring house.

Все это он сообразил уже, неизвестно каким образом оказавшись на штабеле дров, рядом с сараем, под стеной соседнего дома.

The ice-covered logs wobbled under his tread as Nikolka scrambled, fell down, tore his breeches, finally reached the top of the wall, looked over it and saw exactly the same kind of courtyard as the one he was in.

Обледеневшие поленья зашатались под ногами, Николка заковылял, упал, разорвал штанину, добрался до стены, глянул через нее и увидал точь-в-точь такой же двор.

It was so alike that he even expected to see another red-bearded janitor leap out at him in a sheepskin jerkin.

Настолько такой, что он ждал, что опять выскочит рыжий Нерон в полушубке.

But none did.

Но никто не выскочил.

Feeling a terrible wrench in the region of his stomach and kidneys, Nikolka dropped to the ground and at that very moment his revolver jerked in his hand and fired a deafening shot.

Страшно оборвалось в животе и в пояснице, и Николка сел на землю, в ту же секунду его кольт прыгнул в руке и оглушительно выстрелил.

After a moment's amazement Nikolka said to himself:

Николка удивился, потом сообразил:

'Of course, the safety catch was on and the shock of my fall released it.

"Предохранитель-то был заперт, а теперь я его сдвинул.

I'm in luck.'

Оказия".

Hell.

Черт.

The gate on to Razezhaya Street was shut here too, and locked.

И тут ворота на Разъезжую глухие. Заперты.

That meant climbing over the wall again, but alas there was no convenient pile of firewood in this courtyard.

Значит, опять к стене. Но, увы, дров уже нет.

He climbed on to a heap of broken bricks and, like a fly on a wall, started clambering up by sticking the toes of his boots into cracks so small that under normal circumstances a kopeck piece would not have fitted into them.

Николка запер предохранитель и сунул револьвер в карман. Полез по куче битого кирпича, а затем, как муха по отвесной стене, вставляя носки в такие норки, что в мирное время не поместилась бы и копейка.

With torn nails and bleeding fingers he clawed his way up the wall.

Оборвал ногти, окровенил пальцы и всцарапался на стену.

As he lay atop it on his stomach he heard the janitor's voice and the deafening crack of a rifle-shot from the first courtyard. In this, the third courtyard, he caught a glimpse of a woman's face distorted with fear, which for a moment stared at him from a second-floor window and then immediately disappeared.

Лежа на ней животом, услыхал, что сзади, в первом дворе, раздался оглушительный свист и Неронов голос, а в этом, третьем, дворе, в черном окне из второго этажа на него глянуло искаженное ужасом женское лицо и тотчас исчезло.

Dropping down from the wall he chose a better spot to fall, landing in a snowdrift, but even so the shock jolted his spine and a searing pain shot through his skull.

Падая со второй стены, угадал довольно удачно: попал в сугроб, но все-таки что-то свернулось в шее и лопнуло в черепе.

With his head buzzing and spots dancing before his eyes Nikolka picked himself up and made for the gate.

Чувствуя гудение в голове и мелькание в глазах, Николка побежал к воротам...

Oh joy!

О, ликование!

Although the gate was locked it presented no problem, being made of wrought iron open-work.

И они заперты, но какой вздор? Сквозная узорная решетка.

Like a fireman Nikolka climbed up to the top, slid over, dropped down and found himself on Razezhaya Street.

Николка, как пожарный, полез по ней, перелез, спустился и оказался на Разъезжей улице.

It was utterly deserted.

Увидал, что она была совершенно пуста, ни души.

'Fifteen seconds' rest to get my breath back, no more, otherwise my heart will crack up', thought Nikolka, gulping down air into his burning lungs.

"Четверть минутки подышу, не более, а то сердце лопнет", - думал Николка и глотал раскаленный воздух.

' Oh yes . . . my papers . . .'

"Да... документы..."

From his tunic pocket Nikolka pulled out a handful of grubby certificates and identity documents and tore them up, scattering the shreds like snowflakes.

Николка вытащил из кармана блузы пачку замасленных удостоверений и изорвал их. И они разлетелись, как снег.

Behind him, from the direction of the crossroads where he had left Nai-Turs, he heard a burst of machine-gun fire, echoed by more machine-guns and rifle volleys from ahead, from the heart of the City.

Услыхал, что сзади со стороны того перекрестка, на котором он оставил Най-Турса, загремел пулемет и ему отозвались пулеметы и ружейные залпы впереди Николки, оттуда, из Города.

This is it. fighting in the City centre. The City's captured.

Вот оно что. Город захватили. В Городе бой.

Disaster.

Катастрофа.

Still panting, Nikolka brushed the snow from his clothes with both hands.

Николка, все еще задыхаясь, обеими руками счищал снег.

Should he throw away the revolver?

Кольт бросить?

Nai-Turs' revolver?

Най-турсов кольт?

No, never.

Нет, ни за что.

He might well succeed in slipping through.

Авось удастся проскочить.

After all, Petlyura's men couldn't be everywhere at once.

Ведь не могут же они быть повсюду сразу?

Taking a deep breath, and aware that his legs were noticeably weaker and less able to obey him, Nikolka ran along the deserted Razezhaya Street and safely reached the next intersection, from which two streets branched off - Lubochitskaya Street leading to Podol and Lvovskaya Street which forked away to the right and to the centre of the City.

Тяжко вздохнув, Николка, чувствуя, что ноги его значительно ослабели и развинтились, побежал по вымершей Разъезжей и благополучно добрался до перекрестка, откуда расходились две улицы: Глубочицкая на Подол и Ловская, уклоняющаяся в центр Города.

Here he noticed a pool of blood alongside the kerbstone, an overturned cart, two abandoned rifles and a blue student's peaked cap.

Тут увидал лужу крови у тумбы и навоз, две брошенных винтовки и синюю студенческую фуражку.

Nikolka threw away his own army-issue fur hat and put on the student's cap.

Николка сбросил свою папаху и эту фуражку надел.

It turned out to be too small and gave him the look of an untidy, raffish civilian - a high-school expellee with a limp.

Она оказалась ему мала и придала ему гадкий, залихватский и гражданский вид. Какой-то босяк, выгнанный из гимназии.

Nikolka peered cautiously around the corner and up Lvovskaya Street. At the far end of it he could just make out a scattering of mounted troops with blue badges on their fur hats. Petlyura.

Николка осторожно из-за угла заглянул в Ловскую и очень далеко на ней увидал танцующую конницу с синими пятнами на папахах.

Some sort of a scuffle was in progress there, and stray shots were whistling through the air, so he turned and made off down Lubochitskaya Street.

Там была какая-то возня и хлопушки выстрелов. Дернул по Глубочицкой.

Here he saw his first sign of normal human life.

Тут впервые увидал живого человека.

A woman was running along the opposite sidewalk, her black feathered hat fallen to one side, holding a gray bag from which protruded an anguished rooster loudly squawking 'cock-a- doodle-doo', or as it seemed to Nikolka 'pet-a-luu-ra'!

Бежала какая-то дама по противоположному тротуару, и шляпа с черным крылом сидела у нее на боку, а в руках моталась серая кошелка, из нее выдирался отчаянный петух и кричал на всю улицу: "пэтурра, пэтурра".

Some carrots were falling out of a hole in the basket on the woman's left arm.

Из кулька, в левой руке дамы, сквозь дыру, сыпалась на тротуар морковь.

She was weeping and moaning as she staggered along, hugging the wall.

Дама кричала и плакала, бросаясь в стену.

A well-dressed man rushed out of a doorway, crossed himself feverishly and shouted:

Вихрем проскользнул какой-то мещанин, крестился на все стороны и кричал:

' Jesus Christ!

- Господисусе!

Volodya, Volodya!

Володька, Володька!

Petlyura's coming!'

Петлюра идет!

At the end of Lubochitskaya Street there were signs of more life as people scurried to and fro and disappeared indoors.

В конце Лубочицкой уже многие сновали, суетились и убегали в ворота.

Crazed with fear, a man in a black overcoat hammered at a gateway, thrust his stick between the bars and broke it with a violent crack.

Какой-то человек в черном пальто ошалел от страха, рванулся в ворота, засадил в решетку свою палку и с треском ее сломал.

Meanwhile time was flying by and twilight had already come. As Nikolka turned off Lubochitskaya Street and down Volsky Hill the electric street lamp on the corner was turned on and began to burn with a very faint hiss.

А время тем временем летело и летело, и, оказывается, налетали уже сумерки, и поэтому, когда Николка с Лубочицкой выскочил в Вольский спуск, на углу вспыхнул электрический фонарь и зашипел.

The shutters clanged down on a shop-front, instantly hiding piles of gaily-colored cartons of soap powder.

В лавчонке бухнула штора и сразу скрыла пестрые коробки с надписью "мыльный порошок".

Turning the corner, a cabman overturned his sleigh into a snowdrift and lashed furiously at his miserable horse.

Извозчик на санях вывернул их в сугроб совершенно, заворачивая за угол, и хлестал зверски клячу кнутом.

Nikolka dashed past a four-storey apartment block with three walk-up entrances, in all three of which the doors were being constantly slammed as residents hustled inside. One of them, in a sealskin fur collar, ran out in front of Nikolka and yelled at the janitor:

Мимо Николки прыгнул назад четырехэтажный дом с тремя подъездами, и во всех трех лупили двери поминутно, и некий, в котиковом воротнике, проскочил мимо Николки и завыл в ворота:

' Ivan!

-Петр! Петр!

Have you gone crazy?

Ошалел, что ли?

Shut the doors!

Закрывай!

Shut the front doors, man!'

Закрывай ворота!

One of the huge doors slammed shut and a piercing woman's voice could be heard on the darkened staircase shrieking:

В подъезде грохнула дверь, и слышно было, как на темной лестнице гулкий женский голос прокричал:

' Petlyura!

- Петлюра идет.

Petlyura's coming!'

Петлюра!

The farther Nikolka ran towards the haven of Podol, as Nai-Turs had told him to, the greater became the bustle and confusion on the street, although there was less of a sense of fear and not everyone was going the same way as Nikolka. Some were even heading in the opposite direction.

Чем дальше убегал Николка на спасительный Подол, указанный Най-Турсом, тем больше народу летало, и суетилось, и моталось по улицам, но страху уже было меньше, и не все бежали в одном направлении с Николкой, а некоторые проносились навстречу.

At the very top of the hill leading down to Podol, there stepped out of the doorway of a gray stone building a solemn-looking young cadet wearing an army greatcoat and white shoulder-straps embroidered with a gold badge.

У самого спуска на Подол, из подъезда серокаменного дома вышел торжественно кадетишка в серой шинели с белыми погонами и золотой буквой "В" на них.

The cadet had a snub nose the size of a button.

Нос у кадетика был пуговицей.

Glancing boldly around him, he gripped the sling of a huge rifle slung across his back.

Глаза его бойко шныряли по сторонам, и большая винтовка сидела у него за спиной на ремне.

Passers-by scurried by glancing up in terror at this armed cadet, and hurried on.

Прохожие сновали, с ужасом глядели на вооруженного кадета и разбегались.

As he stepped down on to the sidewalk the cadet stopped, cocked an ear to listen to the firing with the knowing look as of a trained military man, stuck his nose in the air and was about to stride off.

А кадет постоял на тротуаре, прислушался к стрельбе в верхнем Г ороде с видом значительным и разведочным, потянул носом и захотел куда-то двинуться.

Nikolka swerved aside sharply, planted himself across the sidewalk, pressed close to the cadet and said in a whisper:

Николка резко оборвал маршрут, двинул поперек тротуара, напер на кадетика грудью и сказал шепотом:

'Get rid of that rifle and hide at once.'

- Бросайте винтовку и немедленно прячьтесь.

The little cadet shuddered with fright and took a step back, but then took a more threatening grip on his rifle.

Кадетишка вздрогнул, испугался, отшатнулся, но потом угрожающе ухватился за винтовку.

With the ease born of experience Nikolka gently but firmly edged the boy backward, pushed him into a doorway and went on urgently:

Николка же старым испытанным приемом, напирая и напирая, вдавил его в подъезд и там уже, между двумя дверями, внушил:

'Hide, I tell you.

- Говорю вам, прячьтесь.

I'm a cadet-officer.

Я - юнкер.

It's all up.

Катастрофа.

Petlyura's taken the City.'

Петлюра Город взял.

'What d'you mean - how can he have taken the City?' asked the cadet. His mouth hung open, showing a gap where a tooth was missing on the left side of his lower jaw.

- Как это так взял? - спросил кадет и открыл рот, причем оказалось, что у него нет одного зуба с левой стороны.

'That's how', Nikolka answered, with a sweep of his arm in the direction of the Upper City, adding: 'D'you hear?

- А вот так, - ответил Николка и, махнув рукой по направлению верхнего Города, добавил: -Слышите?

Petlyura's cavalry are in the streets up there.

Там конница петлюрина на улицах.

I only just got away.

Я еле спасся.

Run home, hide that rifle and warn everybody.'

Бегите домой, винтовку спрячьте и всех предупредите.

Dumbstruck, the cadet froze to the spot. There Nikolka left him, having no time to waste on people who were so dense.

Кадет окоченел, и так окоченевшим его Николка и оставил в подъезде, потому что некогда с ним разговаривать, когда он такой непонятливый.

In Podol there was less alarm, but considerable bustle and activity.

На Подоле не было такой сильной тревоги, но суета была, и довольна большая.

Passers-by quickened their pace, often turning their heads to listen, whilst cooks and servant girls were frequently to be seen running indoors, hastily wrapping themselves in shawls.

Прохожие учащали шаги, часто задирали головы, прислушивались, очень часто выскакивали кухарки в подъезды и ворота, наскоро кутаясь в серые платки.

An unbroken drumming of machine-gun fire could now be heard coming from the Upper City, but on that twilit December 14th there was no more artillery fire to be heard from near or far.

Из верхнего Г орода непрерывно слышалось кипение пулеметов. Но в этот сумеречный час четырнадцатого декабря уже нигде, ни вдали, ни вблизи, не было слышно пушек.

Nikolka had a long way to go.

Путь Николки был длинен.

As he crossed through Podol the twilight deepened and enveloped the frostbound streets. Swirling in the pools of light from the street-lamps, a heavy fall of snow began to muffle the sound of anxious, hurrying footsteps.

Пока он пересек Подол, сумерки совершенно закутали морозные улицы, и суету и тревогу смягчил крупный мягкий снег, полетевший в пятна света у фонарей.

Occasional lights twinkled through the fine network of snowflakes, a few shops and stores were still gaily lit, though many were closed and shuttered.

Сквозь его редкую сеть мелькали огни, в лавчонках и в магазинах весело светилось, но не во всех: некоторые уже ослепли.

The snowfall grew thicker.

Все больше начинало лепить сверху.

As Nikolka reached the bottom of his own street, the steep St Alexei's Hill, and started to climb up it, he noticed an incongruous scene outside the the doorway of No. 7: two little boys in gray knitted sweaters and woolen caps had just ridden down the hill on a sled.

Когда Николка пришел к началу своей улицы, крутого Алексеевского спуска, и стал подниматься по ней, он увидал у ворот дома N7 картину: двое мальчуганов в сереньких вязаных курточках и шлемах только что скатились на салазках со спуска.

One of them, short and round as a rubber ball, covered with snow, was sitting on the sled and laughing.

Один из них, маленький и круглый, как шар, залепленный снегом, сидел и хохотал.

The other, who was older, thinner and serious-looking, was unravelling a knot in the rope.

Другой, постарше, тонкий и серьезный, распутывал узел на веревке.

A youth was standing in the doorway and picking his nose.

У ворот стоял парень в тулупе и ковырял в носу.

The noise of rifle fire grew more audible, breaking out from several directions at once.

Стрельба стала слышнее. Она вспыхивала там, наверху, в самых разных местах.

'Vaska, did you see how I fell off and hit my bottom on the kerb!' shouted the youngest.

-Васька, Васька, как я задницей об тумбу!-кричал маленький.

'Look at them, playing so peacefully', Nikolka thought with amazement. He turned to the youth and asked the youth in an amiable voice:

"Катаются мирно так", - удивленно подумал Николка и спросил у парня ласковым голосом:

'Tell me, please, what's all the shooting going on up there?'

- Скажите, пожалуйста, чего это стреляют там наверху?

The young man removed his finger from his nose, thought for a moment and said in a nasal whine:

Парень вынул палец из носа, подумал и сказал в нос:

'It's our people, beating the hell out of the White officers.'

- Офицерню бьют наши.

Nikolka scowled at him and instinctively fingered the revolver in his pocket.

Николка исподлобья посмотрел на него и машинально пошевелил ручкой кольта в кармане.

The older of the two boys chimed in angrily:

Старший мальчик отозвался сердито:

' They're getting even with the White officers.

- С офицерами расправляются.

Serve 'em right.

Так им и надо.

There's only eight hundred of them, the fools.

Их восемьсот человек на весь Г ород, а они дурака валяли.

Petlyura's got a million men.'

Пришел Петлюра, а у него миллион войска.

He turned and started to pull the sled away. #

Он повернулся и потащил салазки.

At the sound of Nikolka opening the front gate the cream-colored blind flew up in the dining-room window.

Сразу распахнулась кремовая штора - с веранды в маленькую столовую.

The old clock ticked away, tonk-tank, tonk-tank . . .

Часы... тонк-танк...

'Has Alexei come back?' Nikolka asked Elena.

- Алексей вернулся? - спросил Николка у Елены.

'No', she replied, and burst into tears.

- Нет, - ответила она и заплакала.

The whole apartment was in darkness, except for a lamp in the kitchen where Anyuta, leaning her elbows on the table, sat and wept for Alexei Turbin.

Темно. Темно во всей квартире. В кухне только лампа... сидит Анюта и плачет, положив локти на стол. Конечно, об Алексее Васильевиче...

In Elena's bedroom logs flamed in the stove, light from the flames leaping behind the grate and dancing on the floor.

В спальне у Елены в печке пылают дрова. Сквозь заслонку выпрыгивают пятна и жарко пляшут на полу.

Her eyes red from crying about Alexei, Elena sat on a stool, resting her cheek on her bunched fist, with Nikolka sprawling at her feet across the fiery red pattern cast on the floor.

Елена сидит, наплакавшись об Алексее, на табуреточке, подперев щеку кулаком, а Николка у ее ног на полу в красном огненном пятне, расставив ноги ножницами.

Who was this Colonel Bolbotun?

Болботун... полковник.

Earlier that day at the Shcheglovs some had been saying that he was none other than the Grand Duke Mikhail Alexandrovich.

У Щегловых сегодня днем говорили, что это не кто иной, как великий князь Михаил Александрович.

In the half darkness and the glow from the fire the mood was one of despair.

В общем, отчаяние здесь в полутьме и огненном блеске.

What was the use of crying over Alexei?

Что ж плакать об Алексее?

Crying did no good.

Плакать - это, конечно, не поможет.

He had obviously been killed - that was clear.

Убили его, несомненно. Все ясно.

The enemy took no prisoners.

В плен они не берут.

Since he had not come back it meant that he had been caught, along with his regiment, and he had been killed.

Раз не пришел, значит, попался вместе с дивизионом, и его убили.

The horror of it was that Petlyura, so it was said, commanded a force of eight hundred thousand picked men.

Ужас в том, что у Петлюры, как говорят, восемьсот тысяч войска, отборного и лучшего.

We were fooled, sent to face certain death ...

Нас обманули, послали на смерть...

Where had that terrible army sprung from?

Откуда же взялась эта страшная армия?

Conjured up out of the freezing mist, the bitter air and the twilight ... it was so sinister, mysterious . . .

Соткалась из морозного тумана в игольчатом синем и сумеречном воздухе... Туманно... туманно...

Elena stood up and stretched out her arm.

Елена встала и протянула руку.

' Curse the Germans.

- Будь прокляты немцы.

Curse them.

Будь они прокляты.

If God does not punish them, then he is not a God of justice.

Но если только бог не накажет их, значит, у него нет справедливости.

They must surely be made to answer for this - they must.

Возможно ли, чтобы они за это не ответили?

They are going to suffer as we have suffered.

Они ответят.

They will suffer, they will . . .'

Будут они мучиться так же, как и мы, будут.

She repeated the word 'will' like an imprecation.

Она упрямо повторяла "будут", словно заклинала.

Her face and neck were flushed, her unseeing eyes were suffused with black hatred.

На лице и на шее у нее играл багровый цвет, а пустые глаза были окрашены в черную ненависть.

Her shrieks reduced Nikolka to misery and despair.

Николка, растопырив ноги, впал от таких выкриков в отчаяние и печаль.

'Mightn't he still be alive?' he asked gently. 'After all he is a doctor . . .

- Может, он еще и жив? - робко спросил он. -Видишь ли, все-таки он врач...

Even if he had been caught they may not have killed him but only taken him prisoner.'

Если даже и схватили, может быть, не убьют, а заберут в плен.

'They will eat cats, they will kill each other just as we have done,' said Elena in a loud voice, wagging a threatening finger at the stove.

- Будут кошек есть, будут друг друга убивать, как и мы, - говорила Елена звонко и ненавистно грозила огню пальцами.

'Rumors, rumors . . .

"Эх, эх...

They said Bolbotun's a grand duke-ridiculous.

Болботун не может быть великий князь.

So's the story of Petlyura having a million men. Even eight hundred thousand is an exaggeration.

Восемьсот тысяч войска не может быть, и миллиона тоже...

Lies, confusion.

Впрочем, туман.

The hard times are really starting now.

Вот оно, налетело страшное времечко.

Looks like Talberg was doing the right thing after all by getting out in time . . .

И Тальберг-то, оказывается, умный, вовремя уехал.

Flames dancing on the floor.

Огонь на полу танцует.

Once everything was so peaceful and the world was full of wonderful places.

Ведь вот же были мирные времена и прекрасные страны.

There never was such a hideous monster as that red-bearded janitor.

Например, Париж и Людовик с образками на шляпе, и Клопен Трульефу полз и грелся в таком же огне. И даже ему, нищему, было хорошо. Ну, нигде, никогда не было такого гнусного гада, как этот рыжий дворник Нерон.

They all hate us, of course, but he's like a mad dog.

Все, конечно, нас ненавидят, но ведь он шакал форменный!

Tried to twist my arm behind my back.' *

Сзади за руку".

Outside, gunfire began again.

И вот тут за окнами забухали пушки.

Nikolka jumped up and ran to the window.

Николка вскочил и заметался.

'Did you hear that? Did you? And that?

-Ты слышишь? слышишь? слышишь?

It could be the Germans.

Может быть, это немцы?

Or maybe the Allies come to help us at last?

Может быть, союзники подошли на помощь?

Who is it?

Кто?

Petlyura wouldn't be shelling the City if he's already taken it.'

Ведь не могут же они стрелять по Городу, если они его уже взяли.

Elena folded her arms across her chest and said:

Елена сложила руки на груди и сказала:

' It's no good, Nik, I'm not letting you go.

- Никол, я тебя все равно не пущу. Не пущу.

I beg you not to go out.

Умоляю тебя никуда не выходить.

Don't be crazy.'

Не сходи с ума.

'I only wanted to go as far as the little square in front of St Andrew's church. I could look and listen from there.

- Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел бы и послушал.

It overlooks the whole of Podol.'

Ведь виден весь Подол.

' All right, go.

- Хорошо, иди.

If you feel like leaving me alone at a moment like this, then go.'

Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту - иди.

Nikolka looked embarrassed.

Николка смутился.

'Well, then I'll just go out into the yard and listen.'

- Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.

' And I'll go with you.'

-И я с тобой.

'But Lena, suppose Alexei comes back while we're both in the yard? We won't hear the front door bell out there.'

- Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?

'No, we won't.

- Да, не услышим.

And it'll be your fault.'

И это ты будешь виноват.

'Very well, Lena, I give you my word of honor I won't move a step outside the yard.'

- Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу не сделаю.

' Word of honor?'

- Честное слово?

' Word of honor.'

- Честное слово.

' You won't go past the gate?

-Ты за калитку не выйдешь?

You won't climb up the hill?

На гору лезть не будешь?

You promise to stay in the yard?'

Постоишь во дворе?

' I promise.'

- Честное слово.

'All right, go then.' *

- Иди.

The City was swathed in the deep, deep snow of December 1918.

Густейший снег шел четырнадцатого декабря 1918 года и застилал Город.

Why were those unidentified guns firing at nine o'clock at night -and only for a quarter of an hour?

И эти странные, неожиданные пушки стреляли в девять часов вечера.

The snow was melting on

Стреляли они только четверть часа.

Nikolka's collar, and he fought the temptation to climb up the snow-covered hillside.

Снег таял у Николки за воротником, и он боролся с соблазном влезть на снежные высоты.

From the top he would be able to see not only Podol but part of the Upper City, the seminary, hundreds of rows of lights in big apartment houses, the hills of the city dotted with countless flickering lights.

Оттуда можно было бы увидеть не только Подол, но и часть верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы и на них домишки, где лампадками мерцают окна.

But no one should break his word of honor, or life becomes impossible.

Но честного слова не должен нарушать ни один человек, потому что нельзя будет жить на свете.

So Nikolka believed.

Так полагал Николка.

At every distant menacing rumble he prayed:

При каждом грозном и отдаленном грохоте он молился таким образом:

' Please, God . . .'

"Господи, дай..."

Then the gunfire stopped.

Но пушки смолкли.

'Those were our guns', Nikolka thought miserably.

"Это были наши пушки", - горестно думал Николка.

As he walked back from the gate he glanced in at the Shcheglovs' window.

Возвращаясь от калитки, он заглянул в окно к Щегловым.

The white blind was rolled up and through the little window in their wing of the house he could see Maria Petrovna Shcheglov giving her little boy Peter his bath.

Во флигельке, в окошке, завернулась беленькая шторка и видно было: Марья Петровна мыла Петьку.

Peter was sitting up naked in the tub and soundlessly crying because the soap was trickling into his eyes. Maria Petrovna squeezed out a sponge over Peter.

Петька голый сидел в корыте и беззвучно плакал, потому что мыло залезло ему в глаза, Марья Петровна выжимала на Петьку губку.

There was some washing hanging on a line and Maria Petrovna's bulky shadow passed back and forth behind, occasionally bending down.

На веревке висело белье, а над бельем ходила и кланялась большая тень Марьи Петровны.

Nikolka suddenly felt how warm and secure the Shcheglovs were and how cold he was in his unbuttoned greatcoat. #

Николке показалось, что у Щегловых очень уютно и тепло, а ему в расстегнутой шинели холодно.

Deep in the snow, some five miles beyond the outskirts of the City to the north, in an abandoned watchman's hut completely buried in white snow sat a staff-captain.

В глубоких снегах, верстах в восьми от предместья Г орода, на севере, в сторожке, брошенной сторожем и заваленной наглухо белым снегом, сидел штабс-капитан.

On the little table was a crust of bread, the case of a portable field-telephone and a small hurricane-lamp with a bulbous, sooty glass.

На столике лежала краюха хлеба, стоял ящик полевого телефона и малюсенькая трехлинейная лампочка с закопченным пузатым стеклом.

The last embers were fading in the stove.

В печке догорал огонек.

The captain was a short man with a long sharp nose, and wearing a greatcoat with a large collar.

Капитан был маленький, с длинным острым носом, в шинели с большим воротником.

With his left hand he squeezed and crumbled the crust of bread, whilst pressing the knob of the telephone with his right.

Левой рукой он щипал и ломал краюху, а правой жал кнопки телефона.

But the telephone seemed to have died and gave no response.

Но телефон словно умер и ничего ему не отвечал.

For three miles around the captain there was nothing but darkness, blizzard and snowdrifts.

Кругом капитана, верст на пять, не было ничего, кроме тьмы, и в ней густой метели. Были сугробы снега.

By the time another hour had passed the captain had abandoned the telephone.

Еще час прошел, и штабс-капитан оставил телефон в покое.

At about 9 p.m. he snorted and for some reason said aloud:

Около девяти вечера он посопел носом и сказал почему-то вслух:

' I'm going mad.

- С ума сойду.

Really the right thing would be to shoot myself.' And as though in answer to him the telephone rang.

В сущности, следовало бы застрелиться. - И, словно в ответ ему, запел телефон.

' Is that Number 6 Battery?' asked a distant voice.

- Это шестая батарея? - спросил далекий голос.

' Yes, yes', the captain replied, wild with excitement.

- Да, да, - с буйной радостью ответил капитан.

The agitated, faraway voice, though muffled, sounded delighted:

Встревоженный голос издалека казался очень радостным и глухим:

'Open fire at once on the target area . . .' quacked the blurred voice down the line, '. . . with maximum fire-power . . .' the voice broke off. '. . . I have the impression . . .'At this the voice was again cut off.

-Откройте немедленно огонь по урочищу...-Далекий смутный собеседник квакал по нити, -ураганный... - Голос перерезало. - У меня такое впечатление... - И на этом голос опять перерезало.

'Yes, I'm listening', the captain screamed into the receiver, grinding his teeth in despair.

- Да, слушаю, слушаю, - отчаянно скаля зубы, вскрикивал капитан в трубку.

There was a long pause.

Прошла долгая пауза.

'I can't open fire', the captain said into the mouthpiece, compelled to speak although well aware that he was talking into nothingness. 'All the gun crews and my three lieutenants have deserted.

- Я не могу открыть огня, - сказал капитан в трубку, отлично чувствуя, что говорит он в полную пустоту, но не говорить не мог. - Вся моя прислуга и трое прапорщиков разбежались.

I'm the only man left in the battery.

На батарее я один.

Pass the message on to Post-Volynsk.'

Передайте это на Пост.

The captain sat for another hour, then went out.

Еще час просидел штабс-капитан, потом вышел.

The snowstorm was blowing with great violence.

Очень сильно мело.

The four grim, terrible field-guns were already half buried in snow and icicles had already begun to festoon their muzzles and breech-mechanisms.

Четыре мрачных и страшных пушки уже заносило снегом, и на дулах и у замков начало наметать гребешки.

In the cold of the screaming, whirling snowstorm the captain fumbled like a blind man.

Крутило и вертело, и капитан тыкался в холодном визге метели, как слепой.

Working entirely by feel, it was a long time before he was able to remove the first breech-block.

Так в слепоте он долго возился, пока не снял на ощупь, в снежной тьме первый замок.

He was about to throw it into the well behind the watchman's hut, but changed his mind and went into the hut.

Хотел бросить его в колодец за сторожкой, но раздумал и вернулся в сторожку.

He went out three more times, until he had removed the four breech-blocks from all the guns and hidden them under a trap-door in the floor, where potatoes were stored.

Выходил еще три раза и все четыре замка с орудий снял и спрятал в люк под полом, где лежала картошка.

Then, having first put out the lamp, he went out into the darkness.

Затем ушел в тьму, предварительно задув лампу.

He walked for about two hours, unseen and unseeing through the darkness until he reached the highway leading into the City, lit by a few faint sparse street lamps.

Часа два он шел, утопая в снегу, совершенно невидимый и темный, и дошел до шоссе, ведущего в Город. На шоссе тускло горели редкие фонари.

Under the first of these lamps he was sabred to death by a party of pigtailed horsemen, who removed his boots and his watch.

Под первым из этих фонарей его убили конные с хвостами на головах шашками, сняли с него сапоги и часы.

The same voice came to life in the receiver of a telephone in a dug-out four miles to the west of the watchman's hut.

Тот же голос возник в трубке телефона в шести верстах от сторожки на запад, в землянке.

' Open fire at once on the target area.

- Откройте... огонь по урочищу немедленно.

I have the impression that the enemy has passed between your position and ours and is making for the City.'

У меня такое впечатление, что неприятель прошел между вами и нами на Город.

'Can you hear me? Can you hear me?' came the reply from the dugout.

- Слушаете? слушаете? - ответили ему из землянки.

' Ask headquarters . . .' He was cut off.

- Узнайте на Посту... - перерезало.

Without listening, the voice quacked in reply:

Голос, не слушая, заквакал в трубке в ответ:

' Harassing fire on cavalry in the target area . . .'

- Беглым по урочищу... по коннице...

The message stopped abruptly and finally.

И совсем перерезало.

Three officers and three cadets clambered out of the dugout with lanterns.

Из землянки с фонарями вылезли три офицера и три юнкера в тулупах.

The fourth officer and two cadets were already in the gun position, standing around a lantern which the storm was doing its best to put out.

Четвертый офицер и двое юнкеров были возле орудий у фонаря, который метель старалась погасить.

Five minutes later the guns began to jump and fire into the darkness.

Через пять минут пушки стали прыгать и страшно бить в темноту.

They filled the countryside for ten miles around with their terrible roar, which was heard at No. 13 St Alexei's Hill . . .

Мощным грохотом они наполнили всю местность верст на пятнадцать кругом, донесли до дома N13 по Алексеевскому спуску...

Please God . . .

Господи, дай...

Prancing through the snow, a troop of cavalry leaped out of the dark beyond the lamplight and killed all the cadets and four of the officers.

Конная сотня, вертясь в метели, выскочила из темноты сзади на фонари и перебила всех юнкеров, четырех офицеров.

The battery commander, who had stayed by the telephone in the dugout, shot himself in the mouth.

Командир, оставшийся в землянке у телефона, выстрелил себе в рот.

The battery commander's last words were:

Последними словами командира были:

' Those swine at headquarters.

- Штабная сволочь.

It's enough to make one turn Bolshevik.'

Отлично понимаю большевиков.

That night Nikolka lit the lamp hanging from the ceiling in his room in the corner of the apartment; then with a penknife he carved on the door a large cross and an irregular inscription: 'Col. Turs.

Ночью Николка зажег верхний фонарь в своей угловой комнате и вырезал у себя на двери большой крест и изломанную надпись под ним перочинным ножом: "п.Турс.

Dec. 14th.

14-го дек.

1918.

1918 г.

2 p.m.' He left out the

4 ч. дня".

'Nai' from the colonel's name for security, in case Petlyura's men searched the apartment.

"Най" откинул для конспирации на случай, если придут с обыском петлюровцы.

He did not want to sleep, in case he missed hearing the doorbell He knocked on the wall of Elena's room and said:

Хотел не спать, чтобы не пропустить звонка, Елене в стену постучал и сказал:

' Go to sleep - I'll stay awake.'

-Ты спи, - я не буду спать.

After which he at once fell asleep as though dead, lying fully dressed on his bed.

И сейчас же после этого заснул как мертвый, одетым, на кровати.

Elena did not sleep until dawn and stayed listening in case the bell should ring.

Елена же не спала до рассвета и все слушала и слушала, не раздастся ли звонок.

But the bell did not ring and there was no sign of their elder brother Alexei.

Но не было никакого звонка, и старший брат Алексей пропал.

A tired, exhausted man needs sleep, and by eleven o'clock next morning Nikolka was still asleep despite the discomforts of sleeping in tight boots, a belt that dug into his lower ribs, a throttling collar and a nightmare that crouched over him with its claws dug into his chest.

Уставшему, разбитому человеку спать нужно, и уж одиннадцать часов, а все спится и спится... Оригинально спится, я вам доложу! Сапоги мешают, пояс впился под ребра, ворот душит, и кошмар уселся лапками на груди.

Nikolka had fallen asleep flat on his back with his head on one side. His face had turned purple and a whistling snore came from his throat . . .

Николка завалился головой навзничь, лицо побагровело, из горла свист...

There was a whistling snowstorm and a kind of damned web that seemed to envelop him from all sides.

Свист!.. Снег и паутина какая-то... Ну, кругом паутина, черт, ее дери!

The main thing was to break through this web but the accursed thing grew and grew until it had reached up to his very face.

Самое главное пробраться сквозь эту паутину, а то она, проклятая, нарастает, нарастает и подбирается к самому лицу.

For all he knew it could envelop him so completely that he might never get out, and he would be stifled.

И чего доброго, окутает так, что и не выберешься! Так и задохнешься.

Beyond the web were great white plains of the purest snow.

За сетью паутины чистейший снег, сколько угодно, целые равнины.

He had to struggle through to that snow, and quickly, because someone's voice had apparently just called out

Вот на этот снег нужно выбраться, и поскорее, потому что чей-то голос как будто где-то ахнул:

'Nikolka!'

"Никол!"

Amazingly, some very lively kind of bird seemed to be caught in the net too, and was pecking and chirping to get out. . .

И тут, вообразите, поймалась в эту паутину какая-то бойкая птица и застучала...

Tik, tik, tikki, Tweet, Too-weet!

Ти-ки-тики, тики, тики. Фью. Фи-у! Тики! Тики.

'Hell' He couldn't see it, but it was twittering somewhere nearby. Someone else was bewailing their fate, and again came the other voice:

Фу ты, черт! Ее самое не видно, но свистит где-то близко, и еще кто-то плачется на свою судьбу, и опять голос:

'Nicky!

"Ник! Ник!

Nikolka!'

Николка!!"

'Ugh!' Nikolka grunted as he tore the web apart and sat up in one movement, dishevelled, shaken, his belt-buckle twisted round to one side.

- Эх! - крякнул Николка, разодрал паутину и разом сел, всклокоченный, растерзанный, с бляхой на боку.

His fair hair stood on end as though someone had been tousling it for a long time.

Светлые волосы стали дыбом, словно кто-то Николку долго трепал.

'Who?

- Кто?

Who?

Кто?

Who is it?' asked Nikolka in horror, utterly confused.

Кто? - в ужасе спросил Николка, ничего не понимая.

'Who.

- Кто.

Who, who, who, who's it? Who's it?

Кто, кто, кто, кто, кто, так! так!..

Tweet, tweet!' the web replied and the mournful voice, quivering with suppressed tears, said:

Фи-ти! Фи-у! Фьюх! - ответила паутина, и скорбный голос сказал, полный внутренних слез:

' Yes, with her lover!'

- Да, с любовником!

Horrified, Nikolka backed against the wall and stared at the apparition.

Николка в ужасе прижался к стене и уставился на видение.

The apparition was wearing a brown tunic, riding-breeches of the same color and yellow-topped jockey's boots.

Видение было в коричневом френче, коричневых же штанах-галифе и сапогах с желтыми жокейскими отворотами.

Its dull, sad eyes stared from the deepest of sockets set in an improbably large head with close-cropped hair.

Глаза, мутные и скорбные, глядели из глубочайших орбит невероятно огромной головы, коротко остриженной.

Undoubtedly the apparition was young, but the skin on its face was the grayish skin of an old man, and its teeth were crooked and yellow.

Несомненно, оно было молодо, видение-то, но кожа у него была на лице старческая, серенькая, и зубы глядели кривые и желтые.

The apparition was holding a large birdcage covered with a black cloth andan unsealed blue letter . . .

В руках у видения находилась большая клетка с накинутым на нее черным платком и распечатанное голубое письмо...

'I must be still asleep', Nikolka thought, with a gesture trying to brush the apparition aside like a spider's web and knocking his fingers painfully against the wires of the cage.

"Это я еще не проснулся", - сообразил Николка и сделал движение рукой, стараясь разодрать видение, как паутину, и пребольно ткнулся пальцами в прутья.

Immediately the bird in the cage screeched in fury, whistled and clattered.

В черной клетке тотчас, как взбесилась, закричала птица и засвистала, и затарахтела.

'Nikolka!' cried Elena's voice anxiously somewhere far, far away.

- Николка! - где-то далеко-далеко прокричал Еленин голос в тревоге.

'Jesus Christ', thought Nikolka. 'No, I'm awake all right, but I've gone mad, and I know why - combat fatigue.

"Господи Иисусе, - подумал Николка, - нет, я проснулся, но сразу же сошел с ума, и знаю отчего - от военного переутомления.

My God!

Боже мой!

And I'm seeing things too . . . and what's happening to my fingers?

И вижу уже чепуху... а пальцы?

Lord!

Боже!

Alexei's not back yet . . . yes, now I remember . . . he's not back . . . he's been killed . . . Oh, God . . .'

Алексей не вернулся... ах, да... он не вернулся... убили... ой, ой, ой!"

'With her lover on the same divan,' said the apparition in a tragic voice, 'where I once read poetry to her.'

- С любовником на том самом диване, - сказало видение трагическим голосом, - на котором я читал ей стихи.

The apparition turned towards the door, obviously to someone who was listening, then turned round again and bore down on Nikolka:

Видение оборачивалось к двери, очевидно, к какому-то слушателю, но потом окончательно устремилось к Николке:

' Yes, on the very same divan . . .

- Да-с, на этом самом диване...

They're sitting there now and kissing each other . . . after I signed those IOU's for seventy-five thousand roubles without thinking twice about it, like a gentleman, because I am and always shall be a gentleman.

Они теперь сидят и целуются... после векселей на семьдесят пять тысяч, которые я подписал не задумываясь, как джентльмен. Ибо джентльменом был и им останусь всегда.

Let them kiss!'

Пусть целуются!

' Oh, Lord!' thought Nikolka.

"О, ей, ей", - подумал Николка.

His eyes stared and a shiver ran down his back.

Глаза его выкатились и спина похолодела.

'I'm sorry', said the apparition, gradually emerging from the shimmering fog of sleep and turning into a real live body. 'Perhaps you may not quite understand.

- Впрочем, извиняюсь, - сказало видение, все более и более выходя из зыбкого, сонного тумана и превращаясь в настоящее живое тело, - вам, вероятно, не совсем ясно?

Look, this letter will explain it all.

Так не угодно ли, вот письмо, - оно вам все объяснит.

Like a gentleman, I won't hide my shame from anyone.'

Я не скрываю своего позора ни от кого, как джентльмен.

And with these words the stranger handed Nikolka the blue letter.

И с этими словами неизвестный вручил Николке голубое письмо.

Feeling he had gone quite insane, Nikolka took it and moving his lips, began to read the large sprawling, agitated handwriting.

Совершенно ошалев, Николка взял его и стал читать, шевеля губами, крупный, разгонистый и взволнованный почерк.

Undated, the letter on the thin sky-blue paper read thus:

Без всякой даты, на нежном небесном листке было написано:

'Lena darling, I know how good-hearted you are and I am sending him to you because you're one of the family.

"Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю его прямо к вам, по-родственному.

I did send a telegram, but he'll tell you all about it himself, poor boy.

Телеграмму я, впрочем, послала, он все вам сам расскажет, бедный мальчик.

Lariosik has had a most terrible blow and for a long time Iwas afraid he wouldn't get over it.

Лариосика постиг ужасный удар, и я долго боялась, что он не переживет его.

You know he married Milochka Rubtsova a year ago. Well, she has turned out to be a snake in the grass!

Милочка Рубцова, на которой, как вы знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной змеей!

Take him in I beg you, and look after him as only you can.

Приютите его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать.

I will send you a regular allowance for his keep.

Я аккуратно буду переводить вам содержание.

He has come to hate Zhitomir and I can quite understand why.

Житомир стал ему ненавистен, и я вполне это понимаю.

I won't write any more - I'm too upset. The hospital train is just leaving and he'll tell you all about it himself.

Впрочем, не буду больше ничего писать, - я слишком взволнована, и сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет.

A big, big kiss for you and Seryozha.'

Целую вас крепко, крепко и Сережу!"

This was followed by an indecipherable signature.

После этого стояла неразборчивая подпись.

'I brought the bird with me', said the stranger, sighing. 'A bird is man's best friend.

- Я птицу захватил с собой, - сказал неизвестный, вздыхая, - птица - лучший друг человека.

I know many people think they're a nuisance to keep, but all I can say is that at least a bird never does anyone any harm.'

Многие, правда, считают ее лишней в доме, но я одно могу сказать - птица уж, во всяком случае, никому не делает зла.

Nikolka very much liked that last sentence.

Последняя фраза очень понравилась Николке.

Making no effort to understand it, he shyly scratched his forehead with the incomprehensible letter and slowly swung his legs down from the bed, thinking:

Не стараясь уже ничего понять, он застенчиво почесал непонятным письмом бровь и стал спускать ноги с кровати, думая:

' I can't ask him his name ... it would sound so rude . . .

"Неприлично... спросить, как его фамилия?..

What an extraordinary thing to happen . . .'

Удивительное происшествие..."

' Is it a canary?' he asked.

- Это канарейка? - спросил он.

'It certainly is', replied the stranger enthusiastically. 'Actually it's not a hen-canary as most of them are, but a real cock-canary.

- Но какая! - ответил неизвестный восторженно, -собственно, это даже и не канарейка, а настоящий кенар. Самец.

I have fifteen of them at home in Zhitomir.

И таких у меня в Житомире пятнадцать штук.

I took them to mother, so that she can look after them.

Я перевез их к маме, пусть она кормит их.

I'm sure that beast would wring their necks.

Этот негодяй, наверное, посвертывал бы им шеи.

He hates birds.

Он ненавидит птиц.

May I put him down on your desk for a moment?'

Разрешите поставить ее пока на ваш письменный стол?

'Please do', Nikolka replied. 'Are you from Zhitomir?'

- Пожалуйста, - ответил Николка. - Вы из Житомира?

'Yes, I am', answered the stranger. 'And wasn't it a coincidence - I arrived here at the same time as your brother.'

- Ну да, - ответил неизвестный, - и представьте, совпадение: я прибыл одновременно с вашим братом.

'What brother?'

- Каким братом?

'What d'you mean - what brother?

- Как с каким?

Your brother arrived here as I did', the stranger replied with astonishment.

Ваш брат прибыл вместе со мной, - ответил удивленно неизвестный.

'But what brother?' Nikolka exclaimed miserably. 'What brother?

- Какой брат? - жалобно вскричал Николка, -какой брат?

From Zhitomir!'

Из Житомира?!

' Your elder brother . . .'

- Ваш старший брат...

Elena's voice came piercingly from the drawing-room:

Голос Елены явственно выкрикнул в гостиной:

'Nikolka!

"Николка!

Nikolka!

Николка!

Illarion - please!

Илларион Ларионыч!

Wake him up!'

Да будите же его! Будите!"

'Tweet, tweet, tweee-ee, tik, tik, tikki', screeched the bird.

- Трики, фит, фит, трики! - протяжно заорала птица.

Nikolka dropped the blue letter and shot like a bullet through the library and dining-room into the drawing-room, where he stopped in horror, his arms spread wide.

Николка уронил голубое письмо и пулей полетел через книжную в столовую и в ней замер, растопырив руки.

Wearing another man's black overcoat with a torn lining and a pair of strange black trousers Alexei Turbin lay motionless on the divan below the clock.

Алексей Турбин в черном чужом пальто с рваной подкладкой, в черных чужих брюках лежал неподвижно на диванчике под часами.

His face was pale, with a bluish pallor, and his teeth were clenched.

Его лицо было бледно синеватой бледностью, а зубы стиснуты.

Elena was fussing around him, her dressing-gown untied and showing her black stockings and lace-trimmed underwear.

Елена металась возле него, халат ее распахнулся, и были видны черные чулки и кружево белья.

She was tugging at her brother's arms and at the buttons on his chest and shouting:

Она хваталась то за пуговицы на груди Турбина, то за руки, крича:

'Nik!

"Никол!

Nik!'

Никол!"

Within three minutes, a student's cap crammed on to the back of his head and his grey overcoat flapping open, Nikolka was running up St Alexei's Hill, panting hard and muttering:

Через три минуты Николка в сдвинутой на затылок студенческой фуражке, в серой шинели нараспашку бежал, тяжело пыхтя, вверх по Алексеевскому спуску и бормотал:

' What if he's not at home?

"А если его нету?

And this extraordinary creature in the jockey's boots has to turn up at a moment like this!

Вот, боже мой, история с желтыми отворотами!

It's out of the question to call on Dr Kuritsky after Alexei laughed at him for speaking Ukrainian . . .'

Но Курицкого нельзя звать ни в коем случае, это совершенно ясно... Кит и кот..." Птица оглушительно стучала у него в голове - кити, кот, кити, кот!

An hour later a bowl was standing on the dining-room floor, full of red-stained water, scraps of red bandage lay scattered among fragments of broken crockery which the stranger in the yellow-topped boots had knocked down from the sideboard while fetching a glass.

Через час в столовой стоял на полу таз, полный красной жидкой водой, валялись комки красной рваной марли и белые осколки посуды, которую обрушил с буфета неизвестный с желтыми отворотами, доставая стакан.

Everybody walked back and forth on the broken pieces, crunching them underfoot.

По осколкам все бегали и ходили с хрустом взад и вперед.

Still pale but no longer looking blue, Alexei still lay on his back, his head on a cushion.

Турбин бледный, но уже не синеватый, лежал по-прежнему навзничь на подушке.

He had recovered consciousness and was trying to say something, but the doctor, a man with a pointed beard with rolled-up sleeves and a pince-nez said as he wiped his bloodstained hands:

Он пришел в сознание и хотел что-то сказать, но остробородый, с засученными рукавами, доктор в золотом пенсне, наклонившись к нему, сказал, вытирая марлей окровавленные руки:

' Be quiet, doctor . . .'

- Помолчите, коллега...

Anyuta, the color of chalk and wide-eyed, and Elena, her red hair dishevelled, were lifting Alexei to take off his wet, bloodstained shirt with a torn sleeve.

Анюта, белая, меловая, с огромными глазами, и Елена, растрепанная, рыжая, подымали Турбина и снимали с него залитую кровью и водой рубаху с разрезанным рукавом.

'Cut it off him, it's ruined anyway', said the bearded doctor.

- Вы разрежьте дальше, уж нечего жалеть, - сказал остробородый.

They cut up Alexei's shirt with scissors and took it off in shreds, baring his thin yellowish body and his left arm freshly bandaged up to the shoulder.

Рубаху на Турбине искромсали ножницами и сняли по кускам, обнажив худое желтоватое тело и левую руку, только что наглухо забинтованную до плеча.

The ends of splints protruded above and below the bandaging. Nikolka knelt down carefully undoing Alexei's buttons, and removed his trousers.

Концы дранок торчали вверху повязки и внизу" Николка стоял на коленях, осторожно расстегивая пуговицы, и снимал с Турбина брюки.

'Undress him completely and straight into bed', said the pointed beard in his bass voice.

- Совсем раздевайте и сейчас же в постель, -говорил клинобородый басом.

Anyuta poured water from a jug on to his hands and blobs of lather fell into the bowl as he washed.

Анюта из кувшина лила ему на руки, и мыло клочьями падало в таз.

The stranger stood aside from the confusion and bustle, at one moment gazing unhappily at the broken plates, at the next blushing as he looked at the dishevelled Elena who had ceased to care that her dressing-gown was completely undone.

Неизвестный стоял в сторонке, не принимая участия в толкотне и суете, и горько смотрел то на разбитые тарелки, то, краснея, на растерзанную Елену - капот ее совсем разошелся.

The stranger's eyes were wet with tears.

Глаза неизвестного были увлажнены слезами.

They all helped to carry Alexei from the dining-room into his bedroom, and in this the stranger took part: he linked his hands under Alexei's knees and carried his legs.

Несли Турбина из столовой в его комнату все, и тут неизвестный принял участие: он подсунул руки под коленки Турбину и нес его ноги.

In the drawing-room Elena offered the doctor money.

В гостиной Елена протянула врачу деньги.

He pushed it aside.

Тот отстранил рукой...

'No really, for heaven's sake,' he said, 'not from a colleague.

- Что вы, ей-богу, - сказал он, - с врача?

But there's a much more serious problem.

Тут поважней вопрос.

The fact is, he ought to go into hospital . . .'

В сущности, в госпиталь надо...

'No,' came Alexei's weak voice, 'impossible. Not into hosp . . .'

- Нельзя, - донесся слабый голос Турбина, - нельзя в госпит...

'Be quiet, doctor. We shall manage quite well without you.

- Помолчите, коллега, - отозвался доктор, - мы и без вас управимся.

Yes, of course, I understand the situation perfectly well. . .

Да, конечно, я сам понимаю...

God knows what's going on in the City at the moment . . .' He nodded towards the window. 'He's probably right, I suppose, hospital's out of the question at the moment. . .

Черт знает что сейчас делается в городе... - Он кивнул на окно. - Гм... пожалуй, он прав: нельзя...

All right then, he'll have to be treated at home.

Ну, что ж, тогда дома...

I'll come again this evening.'

Сегодня вечером я приеду.

' Is he in danger, doctor?' asked Elena anxiously.

- Опасно это, доктор? - заметила Елена тревожно.

The doctor stared at the parquet floor as though a diagnosis were imprisoned in the bright yellow wood, grunted and replied, twisting his beard:

Доктор уставился в паркет, как будто в блестящей желтизне и был заключен диагноз, крякнул и, покрутив бородку, ответил:

' The bone is not fractured . . .

- Кость цела...

H'm . . . major blood-vessels intact . . . the nerve too .

Гм... крупные сосуды не затронуты... нерв тоже...

But it's bound to fester . . . strands of wool from the overcoat have entered the wound . . .

Но нагноение будет... В рану попали клочья шерсти от шинели...

Temperature . . .' Having delivered himself of these cryptic scraps of thought, the doctor raised his voice and said confidently: 'Complete rest, . . .

Температура... - Выдавив из себя эти малопонятные обрывки мыслей, доктор повысил голос и уверенно сказал: - Полный покой...

Morphia if he's in pain. I will give him an injection this evening.

Морфий, если будет мучиться, я сам впрысну вечером.

Food - liquids, bouillon and so on . . .

Есть - жидкое... ну, бульон дадите...

He mustn't talk too much . . .'

Пусть не разговаривает много...

'Doctor, doctor, please - one thing: he begs you not to talk to anyone about this . . .'

-Доктор, доктор, я очень вас прошу... он просил, пожалуйста, никому не говорить...

The doctor glowered sidelong at Elena and muttered:

Доктор искоса закинул на Елену взгляд хмурый и глубокий и забурчал:

' Yes, I understand . . .

- Да, это я понимаю...

How did it happen?'

Как это он подвернулся?..

Elena only gave a restrained sigh and spread her hands.

Елена только сдержанно вздохнула и развела руками.

'All right', growled the doctor and sidled, bear-like, out into the lobby.

- Ладно, - буркнул доктор и боком, как медведь, полез в переднюю.

Twelve

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 12

In Alexei's small bedroom dark-colored blinds had been pulled down on the two windows that gave on to the glazed verandah.

В маленькой спальне Турбина на двух окнах, выходящих на застекленную веранду, упали темненькие шторы.

Twilight filled the room. Elena's golden-red hair seemed a source of light, echoed by another white blur on the pillow - Alexei's face and neck.

Комнату наполнил сумрак, и Еленина голова засветилась в нем. В ответ ей светилось беловатое пятно на подушке - лицо и шея Турбина.

The wire from the plug snaked its way to a chair, where the pink-shaded lamp shone and turned day into night.

Провод от штепселя змеей сполз к стулу, и розовенькая лампочка в колпачке загорелась и день превратила в ночь.

Alexei signed to Elena to shut the door.

Турбин сделал знак Елене прикрыть дверь.

'Warn Anyuta not to talk about me . . .'

- Анюту сейчас же предупредить, чтобы молчала...

' I know, I know . . .

- Знаю знаю...

Try not to talk too much, Alyosha.'

Ты не говори, Алеша, много.

' Yes . . .

- Сам знаю...

I'm only whispering . . .

Я тихонько...

God, if I lose my arm!'

Ах, если рука пропадет!

'Now, Alyosha, lie still and be quiet . . .

- Ну что ты, Алеша... лежи, молчи...

Shall we keep that woman's overcoat here for a while?'

Пальто-то этой дамы у нас пока будет?

' Yes, Nikolka mustn't try and take it back to her.

- Да, да. Чтобы Николка не вздумал тащить его.

Otherwise something might happen to him ... in the street.

А то на улице...

D'you hear?

Слышишь?

Whatever happens, for God's sake don't let him go out anywhere.'

Вообще, ради бога, не пускай его никуда.

'God bless her', Elena said with sincere tenderness. 'And they say there are no more good people in this world . . .'

- Дай бог ей здоровья, - искренне и нежно сказала Елена, - вот, говорят, нет добрых людей на свете...

A faint color rose in the wounded man's cheeks. He stared up at the low white ceiling then turned his gaze on Elena and said with a frown:

Слабенькая краска выступила на скулах раненого, и глаза уперлись в невысокий белый потолок, потом он перевел их на Елену и, поморщившись, спросил:

'Oh yes - and who, may I ask, is that block-head who has just appeared?'

- Да, позвольте, а что это за головастик?

Elena leaned forwards into the beam of pink light and shrugged.

Елена наклонилась в розовый луч и вздернула плечами.

'Well, this creature appeared at the front door no more than a couple of minutes before you arrived. He's Sergei's nephew from Zhitomir.

- Понимаешь, ну, только что перед тобой, минутки две, не больше, явление: Сережин племянник из Житомира.

You've heard about him - Illarion Surzhansky . . .

Ты же слышал: Суржанский... Ларион...

Well, this is the famous Lariosik, as he's known in the family.'

Ну, знаменитый Лариосик.

'Well?'

-Ну?..

'Well, he came to us with a letter.

- Ну, приехал к нам с письмом.

There's been some drama.

Какая-то драма у них.

He'd only just started to tell me about it when she brought you here.'

Только что начал рассказывать, как она тебя привезла.

' He seems to have some sort of bird, for God's sake.'

- Птица какая-то, бог его знает...

Laughing, but with a look of horror in her eyes, Elena leaned towards the bed:

Елена со смехом и ужасом в глазах наклонилась к постели:

' The bird's nothing!

- Что птица!..

He's asking to live here.

Он ведь жить у нас просится.

I really don't know what to do.'

Я уж не знаю, как и быть.

'Live here?'

- Жи-ить?..

'Well, yes . . .

-Ну, да...

Just be quiet and lie still, please Alyosha.

Только молчи и не шевелись, прошу тебя, Алеша...

His mother has written begging us to have him. She simply worships him.

Мать умоляет, пишет, ведь этот самый Лариосик кумир ее...

I've never seen such a clumsy idiot as this Lariosik in my life.

Я такого балбеса, как этот Лариосик, в жизнь свою не видала.

The first thing he did when he got here was to smash all our china.

У нас он начал с того, что всю посуду расхлопал.

The blue dinner service.

Синий сервиз.

Now there are only two plates of it left.'

Только две тарелки осталось.

' I see.

- Ну, вот.

I don't know what to suggest . . .'

Я уж не знаю, как быть...

For a long time they whispered in the pink-shadowed room.

В розовой тени долго слышался шепот.

The distant voices of Nikolka and the unexpected visitor could be heard through closed doors.

В отдалении звучали за дверями и портьерами глухо голоса Николки и неожиданного гостя.

Elena wrung her hands, begging Alexei to talk less.

Елена простирала руки, умоляя Алексея говорить поменьше.

From the dining-room came a tinkling sound as Anyuta angrily swept up the remains of the blue dinner service.

Слышался в столовой хруст - взбудораженная Анюта выметала синий сервиз.

Finally they came to a whispered decision.

Наконец, было решено в шепоте.

In view of the uncertainty of life in the City from now on and the likelihood of rooms being requisitioned, and because they had no money and Lariosik's mother would be paying for him, they would let him stay, but on condition that he observed the rules of behaviour of the Turbin household.

Ввиду того, что теперь в городе будет происходить черт знает что и очень возможно, что придут реквизировать комнаты, ввиду того, что денег нет, а за Лариосика будут платить, - пустить Лариосика. Но обязать его соблюдать правила турбинской жизни.

The bird would be put on probation.

Относительно птицы - испытать.

If it proved unbearable having the bird in the house, they would demand its removal and its owner could stay.

Ежели птица несносна в доме, потребовать ее удаления, а хозяина ее оставить.

As for the smashed dinner service, since Elena could naturally not bring herself to complain about it, and to complain would in any case be insufferably vulgar and rude, they agreed to consign it to tacit oblivion.

По поводу сервиза, ввиду того, что у Елены, конечно, даже язык не повернется и вообще это хамство и мещанство, - сервиз предать забвению.

Lariosik could sleep in the library, where they would put in a bed with a sprung mattress and a table.

Пустить Лариосика в книжную, поставить там кровать с пружинным матрацем и столик...

Elena went into the dining-room.

Елена вышла в столовую.

Lariosik was standing in a mournful pose, hanging his head and staring at the place on the sideboard where a pile of twelve plates had once stood.

Лариосик стоял в скорбной позе, повесив голову и глядя на то место, где некогда на буфете помещалось стопкой двенадцать тарелок.

His cloudy blue eyes expressed utter remorse.

Мутно-голубые глаза выражали полную скорбь.

Nikolka, with his mouth open and a look of intense curiosity, stood facing Lariosik and listening to him.

Николка стоял напротив Лариосика, открыв рот и слушая какие-то речи. Глаза у Николки были наполнены напряженнейшим любопытством,

'There is no leather in Zhitomir', Lariosik was saying perplexedly. 'Simply none to be had at all, you see.

- Нету кожи в Житомире, - растерянно говорил Лариосик, - понимаете, совершенно нету.

At least of the kind of leather I'm used to wearing.

Такой кожи, как я привык носить, нету.

I sent round to all the shoemakers, offering them as much money as they liked, but it was no good.

Я кликнул клич сапожникам, предлагая какие угодно деньги, но нету.

So I had to . . .'

И вот пришлось...

As he caught sight of Elena Lariosik turned pale, shifted from foot to foot and for some reason staring down at the emerald-green fringe of her dressing-gown, he said:

Увидя Елену, Лариосик побледнел, переступил на месте и, глядя почему-то вниз на изумрудные кисти капота, заговорил так:

'Elena Vasilievna, I'm going straight out to the shops to hunt around, and you shall have a new dinner service today.

- Елена Васильевна, сию минуту я еду в магазины, кликну клич, и у вас будет сегодня же сервиз.

I don't know what to say.

Я не знаю, что мне и говорить.

How can I apologise to you?

Как перед вами извиниться?

I should be shot for ruining your china.

Меня, безусловно, следует убить за сервиз.

I'm so terribly clumsy', he added to Nikolka. 'I shall go out to the shops at once', he went on, turning back to Elena.

Я ужасный неудачник, - отнесся он к Николке. - Я сейчас же в магазины, - продолжал он Елене.

'Please don't try and go to any shops. You couldn't anyway, because they're all shut.

- Я вас очень прошу ни в какие магазины не ездить, тем более, что все они, конечно, закрыты.

Don't you know what's happening here in the City?'

Да позвольте, неужели вы не знаете, что у нас в Городе происходит?

'Of course I know!' exclaimed Lariosik. 'After all, I came here on a hospital train, as you know from the telegram.'

- Как же не знать! - воскликнул Лариосик. - Я ведь с санитарным поездом, как вы знаете из телеграммы.

'What telegram?' asked Elena. 'We've had no telegram.'

- Из какой телеграммы? - спросила Елена. - Мы никакой телеграммы не получили.

'What?' Lariosik opened his wide mouth. 'You never got it?

- Как? - Лариосик открыл широкий рот. - Не по-лучили?

Aha!

А-га!

Now I realise', he turned to Nikolka, 'why you were so amazed to see me . . .

То-то я смотрю, - он повернулся к Николке, - что вы на меня с таким удивлением...

But how . . .

Но позвольте...

Mama sent a telegram of sixty -three words.'

Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.

'Phew, sixty-three words!' Nikolka said in astonishment. 'What a pity.

-Ц... Ц... Шестьдесят три слова! - поразился Николка. - Какая жалость.

Telegrams are very slow in getting through these days.

Ведь телеграммы теперь так плохо ходят.

Or to be more accurate, they're not getting through at all.'

Совсем, вернее, не ходят.

'What's to happen then?' Lariosik said in a pained voice. 'Will you let me stay with you?' He looked around helplessly, and it was at once obvious from his expression that he liked it very much at the Turbins' and did not want to go away.

- Как же теперь быть? - огорчился Лариосик. - Вы разрешите мне у вас? - Он беспомощно огляделся, и сразу по глазам его было видно, что у Турбиных ему очень нравится и никуда он уходить бы не хотел.

'It's all arranged', replied Elena and nodded graciously. 'We have agreed.

- Все устроено, - ответила Елена и милостиво кивнула, - мы согласны.

Stay here and make yourself as comfortable as you can.

Оставайтесь и устраивайтесь.

But you can see what a misfortune . . .'

Видите, у нас какое несчастье...

Lariosik looked more upset than ever.

Лариосик огорчился еще больше.

His eyes became clouded with tears.

Глаза его заволокло слезной дымкой.

'Elena Vasilievna!' he said with emotion, 'I'll do everything I can to help.

- Елена Васильевна! - с чувством сказал он. -Располагайте мной, как вам угодно.

I can go without sleep for three or four days on end if necessary.'

Я, знаете ли, могу не спать по три и четыре ночи подряд.

' Thank you.'

- Спасибо, большое спасибо.

'And now,' Lariosik said to Nikolka, 'could you please lend me a pair of scissors?'

- А теперь, - Лариосик обратился к Николке, - не могу ли я у вас попросить ножницы?

Nikolka, so amazed and fascinated that he was still as dishevelled as when he had woken up, ran out and came back with the scissors.

Николка, взъерошенный от удивления и интереса, слетал куда-то и вернулся с ножницами.

Lariosik started to unbutton his tunic, then blinked and said to Nikolka:

Лариосик взялся за пуговицу френча, поморгал глазами и опять обратился к Николке:

'Excuse me, I think I'd better go into your room for a minute, if you don't mind . . .'

- Впрочем, виноват, на минутку в вашу комнату...

In Nikolka's room Lariosik took off his tunic, revealing an extremely dirty shirt. Then armed with the scissors he ripped open the glossy black lining of the tunic and pulled out of it a thick greenish-yellow wad of money.

В Николкиной комнате Лариосик снял френч, обнаружив необыкновенно грязную рубашку, вооружился ножницами, вспорол черную лоснящуюся подкладку френча и вытащил из-под нее толстый зелено-желтый сверток денег.

This he bore solemnly into the dining-room and laid on the table in front of Elena, saying:

Этот сверток он торжественно принес в столовую и выложил перед Еленой на стол, говоря:

'There, Elena Vasilievna, allow me to present you with the money for my keep.'

- Вот, Елена Васильевна, разрешите вам сейчас же внести деньги за мое содержание.

'But why are you in such a hurry?' Elena asked, blushing. 'You could have paid later . . .'

- Почему же такая спешность, - краснея, спросила Елена, - это можно было бы и после...

Lariosik protested hotly:

Лариосик горячо запротестовал:

'No, no, Elena Vasilievna, please take it now.

- Нет, нет, Елена Васильевна, вы уж, пожалуйста, примите сейчас.

At difficult times like this money is always extremely necessary, I understand that very well!' He unwrapped the package, from which a woman's picture fell out as he did so.

Помилуйте, в такой трудный момент деньги всегда остро нужны, я это прекрасно понимаю! -Он развернул пакет, причем изнутри выпала карточка какой-то женщины.

Lariosik swiftly picked it up and with a sigh thrust it into his pocket. 'In any case it will be safer with you.

Лариосик проворно подобрал ее и со вздохом спрятал в карман. - Да оной лучше у вас будет.

What do I want it for?

Мне что нужно?

I shall only need to buy a few cigarettes and some canary seed for the bird . . .'

Мне нужно будет папирос купить и канареечного семени для птицы...

For a moment Elena forgot about Alexei's wound and she was so favourably impressed by Lariosik's sensible and timely action that a gleam of cheerfulness came into her eyes.

Елена на минуту забыла рану Алексея, и приятный блеск показался у нее в глазах, настолько обстоятельны и уместны были действия Лариосика.

'Maybe he's not such a booby as I thought he was at first', she thought. 'He's polite and conscientious, even if he is a bit eccentric.

"Он, пожалуй, не такой балбес, как я первоначально подумала, - подумала она, -вежлив и добросовестен, только чудак какой-то.

It's an awful shame about the dinner service, though.'

Сервиза безумно жаль".

'What a type', thought Nikolka.

"Вот тип", - думал Николка.

Lariosik's miraculous appearance had driven the gloomy thoughts from his mind.

Чудесное появление Лариосика вытеснило в нем его печальные мысли.

'There's eight thousand roubles here', said Lariosik, pushing the packet across the table, which from the color of the money looked like scrambled eggs with chopped chives. 'If there's not enough we'll count it again and I'll write home for some more.'

- Здесь восемь тысяч, - говорил Лариосик, двигая по столу пачку, похожую на яичницу с луком, -если мало, мы подсчитаем, и сейчас же я выпишу еще.

'No, no, that doesn't matter, later will do', replied Elena. 'I'm going to tell Anyuta right away to heat the water so you can have a bath.

- Нет, нет, потом, отлично, - ответила Елена. - Вы вот что: я сейчас попрошу Анюту, чтобы она истопила вам ванну, и сейчас же купайтесь.

But tell me - how did you come here? I don't understand how you managed to get through.' Elena began to roll the money into a bundle and stuff it into the huge pocket of her dressing-gown.

Но скажите, как же вы приехали, как же вы пробрались, не понимаю? - Елена стала комкать деньги и прятать их в громадный карман капота.

Lariosik's eyes filled with horror at the memory.

Глаза Лариосика наполнились ужасом от воспоминания.

'It was a nightmare!' he exclaimed, clasping his hands like a Catholic at prayer. 'It took me nine days . . . no, sorry, was it ten? Just a moment. . . Sunday, yes, Monday . . . No, it took me eleven days travelling here from Zhitomir!'

- Это кошмар! - воскликнул он, складывая руки, как католик на молитве. - Я ведь девять дней... нет, виноват, десять?.. позвольте... воскресенье, ну да, понедельник... одиннадцать дней ехал от Житомира!..

'Eleven days!' cried Nikolka. 'You see?' he said reproachfully, for some reason, to Elena.

- Одиннадцать дней! - вскричал Николка. -Видишь! - почему-то укоризненно обратился он к Елене.

' Yes, eleven days.

- Да-с, одиннадцать...

When I left the train belonged to the Hetman's government, but on the way it was taken over by Petlyura's men.

Выехал я, поезд был гетманский, а по дороге превратился в петлюровский.

One day we stopped at a station - what's it called now? Oh dear, I've forgotten . . . anyway, it doesn't matter . . . and there if you please, they wanted to shoot me.

И вот приезжаем мы на станцию, как ее, ну, вот, ну, господи, забыл... все равно... и тут меня, вообразите, хотели расстрелять.

These troops of Petlyura's appeared, wearing pigtails .!

Явились эти петлюровцы, с хвостами...

'Blue ones?' Nikolka asked with curiosity.

- Синие? - спросил Николка с любопытством.

'No, red . . . yes, red ones . . . and they shouted: "Get out!

- Красные... да, с красными... и кричат: слазь!

We're going to shoot you on the spot!"

Мы тебя сейчас расстреляем!

They had decided I was an officer, hiding in a hospital train.

Они решили, что я офицер и спрятался в санитарном поезде.

And the only reason I had been able to get on that train was because Mama knew Doctor Kuritsky.'

А у меня протекция просто была... у мамы к доктору Курицкому.

'Kuritsky?' Nikolka exclaimed meaningfully. 'I see . . . our Ukrainian nationalist friend.

- Курицкому? - многозначительно воскликнул Николка. - Тэк-с, - кот... и кит.

We know him.'

Знаем.

'Yes, that's him ... it was he who brought the train to us at Zhitomir . . .

- Кити, кот, кити, кот, - за дверями глухо отозвалась птичка. - Да, к нему... он и привел поезд к нам в Житомир...

God!

Боже мой!

I started to pray, believe me.

Я тут начинаю богу молиться.

I thought this was the end.

Думаю, все пропало!

And d'you know what? The bird saved me.

И, знаете ли? птица меня спасла.

I wasn't an officer, I said, I was an ornithologist, and I showed him the bird. I'm a bird-breeder, I said . . .

Я говорю, я не офицер. Я ученый птицевод, показываю птицу...

Well, one of them punched me on the back of the neck and said "All right, bird-man, you can go to hell for all I care!"

Тут, знаете, один ударил меня по затылку и говорит так нагло - иди себе, бисов птицевод.

The insolence!

Вот наглец!

As a gentleman I ought to have killed him, but I could hardly . . . you understand . . .'

Я бы его убил, как джентльмен, но сами понимаете...

'Elena', came a weak voice from Alexei's bedroom.

- Еле... - глухо послышалось из спальни Турбина.

Elena swung round and ran out without waiting to hear the rest of the story. #

Елена быстро повернулась и, не дослушав, бросилась туда.

On December 15th, according to the calendar, the sun sets at half past three in the afternoon, so by three o'clock twilight began to settle on the apartment.

Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трех часов.

But at that hour the hands on Elena's face were showing the most depressed and hopeless time on the human clock-face - half past five.

Но на лице Елены в три часа дня стрелки показывали самый низкий и угнетенный час жизни - половину шестого.

The hands of the clock were formed by two sad folds at the corners of her mouth which were drawn down towards her chin, whilst in her eyes, depression and resolution had begun their struggle against disaster.

Обе стрелки прошли печальные складки у углов рта и стянулись вниз к подбородку. В глазах ее началась тоска и решимость бороться с бедой.

Nikolka's face showed a jagged, wavering twenty to one, because Nikolka's head was full of chaos and confusion evoked by the significant enigmatic words: Malo-Provalnaya . . .', words spoken by the dying man in the fighting at the crossroads yesterday, words which somehow had to be deciphered no later than the next few days.

На лице у Николки показались колючие и нелепые без двадцати час оттого, что в Николкиной голове был хаос и путаница, вызванная важными загадочными словами "Мало-Провальная...", словами, произнесенными умирающим на боевом перекрестке вчера, словами, которые было необходимо разъяснить не позже, чем в ближайшие дни.

The chaos and difficulties had also been evoked by the puzzling and interesting figure of Lariosik falling from the sky into the Turbins' life and by the fact that a monstrous, grand event had befallen them: Petlyura had captured the city.

Хаос и трудности были вызваны и важным падением с неба в жизнь Турбиных загадочного и интересного Лариосика, и тем обстоятельством, что стряслось чудовищное и величественное событие: Петлюра взял Город.

Petlyura, of all people - and the City, of all places.

Тот самый Петлюра и, поймите! - тот самый Город.

And what would happen in it now was incomprehensible and inconceivable even to the most intelligent of human minds.

И что теперь будет происходить в нем, для ума человеческого, даже самого развитого, непонятно и непостижимо.

One thing was quite clear - yesterday saw the most appalling catastrophe: all our forces were thoroughly beaten, caught with their pants down.

Совершенно ясно, что вчера стряслась отвратительная катастрофа - всех наших перебили, захватили врасплох.

Their blood shrieks to heaven - that is one thing.

Кровь их, несомненно, вопиет к небу - это раз.

Those criminals, the generals, and the swine at headquarters deserve to be killed - that is another.

Преступники-генералы и штабные мерзавцы заслуживают смерти - это два.

But as well as sickening horror, a burning interest grew in Nikolka's mind - what, after all, is going to happen?

Но, кроме ужаса, нарастает и жгучий интерес, -что же, в самом деле, будет?

How are seven hundred thousand people going to live in a City in the power of an enigmatic personality with such a terrible, ugly name - Petlyura?

Как будут жить семьсот тысяч людей здесь, в Г ороде, под властью загадочной личности, которая носит такое страшное и некрасивое имя -Петлюра?

Who is he?

Кто он такой?

Why is he here?

Почему?..

Hell, though, all that takes second place for the moment in comparison with the most important thing, Alexei's bloody wound . . . horrible, horrible business.

Ах, впрочем, все это отходит пока на задний план по сравнению с самым главным, с кровавым... Эх... эх... ужаснейшая вещь, я вам доложу.

Nothing is known for sure of course, but in all probability Myshlaevsky and Karas can be counted as dead too.

Точно, правда, ничего не известно, но, вернее всего, и Мышлаевского и Карася можно считать кончеными.

On the slippery, greasy kitchen table Nikolka was crushing ice with a broad-bladed hatchet.

Николка на скользком и сальном столе колол лед широким косарем.

The lumps of ice either split with a crunch or slithered out from under the hatchet and jumped all over the kitchen, whilst Nikolka's fingers grew numb.

Льдины или раскалывались с хрустом, или выскальзывали из-под косаря и прыгали по всей кухне, пальцы у Николки занемели.

Nearby was an ice-bag with a silvery cap.

Пузырь с серебристой крышечкой лежал под рукой.

'Malo . . .

- Мало...

Provalnaya . . .' Nikolka mouthed silently, and across his mind's eye passed the images of Nai-Turs, of the red-haired janitor, and of Myshlaevsky.

Провальная... - шевелил Николка губами, и в мозгу его мелькали образы Най-Турса, рыжего Нерона и Мышлаевского.

And just as the image of Myshlaevsky, in his slashed greatcoat, had entered Nikolka's thoughts, the clock on the face of Anyuta, busy at the stove with her sad, confused dreams, pointed ever more clearly to twenty to five - the hour of sorrow and depression.

И как только последний образ, в разрезной шинели, пронизывал мысли Николки, лицо Анюты, хлопочущей в печальном сне и смятении у жаркой плиты, все явственней показывало без двадцати пяти пять - час угнетения и печали.

Were his different-colored eyes still alive and safe?

Целы ли разноцветные глаза?

Would she hear his broad stride again, the clinking sound of his spurs?

Будет ли еще слышен развалистый шаг, прихлопывающий шпорным звоном - дрень... дрень...

'Bring the ice', said Elena, opening the door into the kitchen.

- Неси лед, - сказала Елена, открывая дверь в кухню.

'Right away', said Nikolka hurriedly, screwing up the cap, and running out.

- Сейчас, сейчас, - торопливо отозвался Николка, завинтил крышку и побежал.

'Anyuta, my dear', said Elena. 'Make sure you don't say a word to anyone about Alexei Vasilievich being wounded.

- Анюта, милая, - заговорила Елена, - смотри никому ни слова не говори, что Алексея Васильевича ранили.

If they find out, God forbid, that he was fighting against them, there'll be trouble.'

Если узнают, храни бог, что он против них воевал, будет беда.

' I understand, Elena Vasilievna.

- Я, Елена Васильевна, понимаю.

Of course I won't tell anyone!' Anyuta looked at Elena with wide, anxious eyes. 'Mother of God, the things that are happening in town.

Что вы! - Анюта тревожными, расширенными глазами поглядела на Елену. - Что в городе делается, царица небесная!

I was walking down the street today and there were two dead men without boots . . . and

Тут на Боричевом Току, иду я, лежат двое без сапог...

blood, blood everywhere!

Крови, крови!..

People were standing around and looking . . .

Стоит кругом народ, смотрит...

Someone said the two dead men were officers.

Говорит какой-то, что двух офицеров убили...

They were just lying there, no hats on their heads or anything ...

Так и лежат, головы без шапок...

I felt my legs go all weak and I just ran away, nearly dropped my basket . . .'

У меня и ноги подкосились, убежала, чуть корзину не бросила...

Anyuta hunched her shoulders as though from cold as she remembered something else, and immediately a frying-pan slid sideways out of her hands on to the floor . . .

Анюта зябко передернула плечами, что-то вспомнила, и тотчас из рук ее косо поехали на пол сковородки...

'Quiet, please, for God's sake', said Elena, wringing her hands.

- Тише, тише, ради бога, - молвила Елена, простирая руки.

At three o'clock that afternoon the hands on Lariosik's face were pointing to the zenith of strength and high spirits - twelve o'clock.

На сером лице Лариосика стрелки показывали в три часа дня высший подъем и силу - ровно двенадцать.

Both hands overlapped at noon, sticking together and pointing upwards like two sharp sword-blades.

Обе стрелки сошлись на полудне, слиплись и торчали вверх, как острие меча.

This had come about because after the catastrophe which had shattered Lariosik's tender soul in Zhitomir, after his terrible eleven-day journey in a hospital train and after so many violent sensations, Lariosik liked it very much indeed at the Turbins'.

Происходило это потому, что после катастрофы, потрясшей Лариосикову нежную душу в Житомире, после страшного одиннадцатидневного путешествия в санитарном поезде и сильных ощущений Лариосику чрезвычайно понравилось в жилище у Турбиных.

He could not yet have told them why he liked it, because he had not so far properly explained it to himself.

Чем именно - Лариосик пока не мог бы этого объяснить, потому что и сам себе этого не уяснил точно.

The beautiful Elena seemed a person deserving of unusual respect and attention.

Показалась необычайно заслуживающей почтения и внимания красавица Елена.

And he liked Nikolka very much too.

И Николка очень понравился.

As a way of showing this, Lariosik chose the moment when Nikolka had stopped dashing in and out of Alexei's room, and began to help him set up the folding steel bed in the library.

Желая это подчеркнуть, Лариосик улучил момент, когда Николка перестал шнырять в комнату Алексея и обратно, и стал помогать ему устанавливать и раздвигать пружинную узкую кровать в книжной комнате.

'You have the sort of frank expression which makes people trust you', Lariosik said politely and stared so hard at that frank expression that he did not notice that he had caused the complicated, creaking bed to snap shut and crush Nikolka's arm between the two halves of the frame.

- У вас очень открытое лицо, располагающее к себе, - сказал вежливо Лариосик и до того засмотрелся на открытое лицо, что не заметил, как сложил сложную гремящую кровать и ущемил между двумя створками Николкину руку.

The pain was so violent that Nikolka gave a yell which, although muffled, was so powerful that it brought Elena rushing into the room.

Боль была так сильна, что Николка взвыл, правда, глухо, но настолько сильно, что прибежала, шурша, Елена.

Although Nikolka exerted all his strength to stop himself from howling, great tears burst spontaneously from his eyes.

У Николки, напрягающего все силы, чтобы не завизжать, из глаз сами собой падали крупные слезы.

Elena and Lariosik both gripped the patent folding bed and tugged long and hard at it from opposite sides until they released Nikolka's wrist, which had turned blue.

Елена и Лариосик вцепились в сложенную автоматическую кровать и долго рвали ее в разные стороны, освобождая посиневшую кисть.

Lariosik almost burst into tears himself when the crushed arm came out limp and mottled.

Лариосик сам чуть не заплакал, когда она вылезла мятая и в красных полосах.

'Oh my God!' he said, his already miserable face grimacing even harder, 'What's the matter with me?

- Боже мой! - сказал он, искажая свое и без того печальное лицо. - Что же это со мной делается?!

Everything I touch goes wrong!

До чего мне не везет!..

Does it hurt terribly?

Вам очень больно?

Please forgive me, for God's sake . . .'

Простите меня, ради бога.

Without a word Nikolka rushed into the kitchen, where at his instructions Anyuta ran a stream of cold water from the tap over his wrist.

Николка молча кинулся в кухню, и там Анюта пустила ему на руку, по его распоряжению, струю холодной воды из крана.

By the time the diabolical patent bed had been prised apart and straightened out and it was clear that Nikolka had suffered no great damage to his arm, Lariosik was once more overcome by a delightful sense of quiet joy at being surrounded by so many books.

После того, как хитрая патентованная кровать расщелкнулась и разложилась и стало ясно, что особенного повреждения Николкиной руки нет, Лариосиком вновь овладел приступ приятной и тихой радости по поводу книг.

Besides his passion and love for birds, he also had a passion for books.

У него, кроме страсти и любви к птицам, была еще и страсть к книгам.

Here, on open shelves that lined the room from floor to ceiling, was a treasure-house.

Здесь же на открытых многополочных шкафах тесным строем стояли сокровища.

In green and red gold-tooled bindings, in yellow dust-covers and black slip-cases, books stared out at Lariosik from all four walls.

Зелеными, красными, тисненными золотом и желтыми обложками и черными папками со всех четырех стен на Лариосика глядели книги.

The bed had been long made up; beside it was a chair with a towel draped over its back, whilst on the seat, among the usual male accessories - soap-dish, cigarettes, matches and watch - there was propped up a mysterious photograph of a woman. All the while Lariosik stayed in the library, voyaging around the book-lined walls, squatting down on his haunches by the bottom rows, staring greedily at the bindings, undecided as to which to take out first, The Pickwick Papers or the bound volumes of the Russian Herald for 1871.

Уж давно разложилась кровать и застелилась постель и возле нее стоял стул и на спинке его висело полотенце, а на сиденье среди всяких необходимых мужчине вещей - мыльницы, папирос, спичек, часов, утвердилась в наклонном положении таинственная женская карточка, а Лариосик все еще находился в книжной, то путешествуя вокруг облепленных книгами стен, то присаживаясь на корточки у нижних рядов залежей, жадными глазами глядя на переплеты, не зная, за что скорее взяться - за "Посмертные записки Пиквикского клуба" или за "Русский вестник 1871 года".

The clock-hands on his face pointed to twelve o'clock.

Стрелки стояли на двенадцати.

But as twilight approached the mood in the Turbins' apartment grew sadder and sadder, and as a result the clock did not strike twelve, the hands stood still and silent, like a glittering sword wrapped in a flag of mourning that stood at half-mast.

Но в жилище вместе с сумерками надвигалась все более и более печаль. Поэтому часы не били двенадцать раз, стояли молча стрелки и были похожи на сверкающий меч, обернутый в траурный флаг.

The cause of the air of mourning, the cause of the discord on the clock-faces of all the people in the dusty, slightly old-fashioned comfort of the Turbins' apartment was a thin column of mercury.

Виною траура, виною разнобоя на жизненных часах всех лиц, крепко привязанных к пыльному и старому турбинскому уюту, был тонкий ртутный столбик.

At three o'clock in Alexei's bedroom it showed 39.6° Centigrade.

В три часа в спальне Турбина он показал 39,6.

Turning pale, Elena was just about to shake it but Alexei turned his head, looked up at her and said weakly but insistently:

Елена, побледнев, хотела стряхнуть его, но Турбин повернул голову, повел глазами и слабо, но настойчиво произнес:

' Show it to me.'

"Покажи".

Silently and reluctantly Elena showed him the thermometer.

Елена молча и неохотно подала ему термометр.

Alexei looked at it and sighed deeply.

Турбин глянул и тяжело и глубоко вздохнул.

By five o'clock he was lying with a cold gray bag on his head, little lumps of ice melting and floating in the bag.

В пять часов он лежал с холодным, серым мешком на голове, и в мешке таял и плавился мелкий лед.

His face had turned pink, his eyes glittered and looked very handsome.

Лицо его порозовело, а глаза стали блестящими и очень похорошели.

'Thirty-nine point six . . . good . . .' he said, occasionally licking his dry, cracked lips. 'Ye-es . . .

- Тридцать девять и шесть... здорово, - говорил он, изредка облизывая сухие, потрескавшиеся губы. -Та-ак...

May be all right . . .

Все может быть...

Though I won't be able to practice . . . for a long time.

Но, во всяком случае, практике конец... надолго.

If only I don't lose my arm . . . without an arm I'm useless . . .'

Лишь бы руку-то сохранить... а то что я без руки.

'Please don't talk, Alyosha', begged Elena, straightening the blanket around his shoulders . . .

- Алеша, молчи, пожалуйста, - просила Елена, оправляя у него на плечах одеяло...

Alexei was silent, closing his eyes.

Турбин умолкал, закрывая глаза.

From his wound in his left armpit, a dry prickly heat spread out over his whole body.

От раны вверху у самой левой подмышки тянулся и расползался по телу сухой, колючий жар.

Occasionally he filled his chest with a deep breath, which gave his head a misty feeling, but his legs were turning unpleasantly cold.

Порой он наполнял всю грудь и туманил голову, но ноги неприятно леденели.

Towards evening, when the lamps were lit everywhere and the other three - Elena, Nikolka and Lariosik -slowly ate their supper in silence and anxiety, the column of mercury, expanding and bursting magically out of its silver globule crawled up to the 40.2 mark.

К вечеру, когда всюду зажглись лампы и давно в молчании и тревоге отошел обед трех - Елены, Николки и Лариосика, - ртутный столб, разбухая и рождаясь колдовским образом из густого серебряного шарика, выполз и дотянулся до деления 40,2.

Then Alexei's alarm and depression began to melt away and dissipate.

Тогда тревога и тоска в розовой спальне вдруг стали таять и расплываться.

The depression, which had come to him like a gray lump that spread itself over the blanket, was now transformed into yellow strands which trailed out like seaweed in water.

Тоска пришла, как серый ком, рассевшийся на одеяле, а теперь она превратилась в желтые струны, которые потянулись, как водоросли в воде.

He forgot about his practice, forgot his anxiety about the future because everything was smothered by those yellow strands.

Забылась практика и страх, что будет, потому что все заслонили эти водоросли.

The tearing pain in the left side of his chest grew numb and still.

Рвущая боль вверху, в левой части груди, отупела и стала малоподвижной.

Fever gave way to cold.

Жар сменялся холодом.

Now and again the burning flame in his chest was turned into an ice-cold knife twisting somewhere within his lung.

Жгучая свечка в груди порою превращалась в ледяной ножичек, сверлящий где-то в легком.

When this happened, Alexei shook his head, threw off the ice-bag and crawled deeper under the blankets.

Турбин тогда качал головой и сбрасывал пузырь и сползал глубже под одеяло.

The pain in his wound altered from a dull ache to a spasm of such intensity that the wounded man began involuntarily to complain, in a weak, dry voice.

Боль в ране выворачивалась из смягчающего чехла и начинала мучить так, что раненый невольно сухо и слабо произносил слова жалобы.

When the knife went away and was replaced by the flame, the fever flooded back again through his body and through the whole of the little cavity under the bedclothes and the patient asked for a drink.

Когда же ножичек исчезал и уступал опять свое место палящей свече, жар тогда наливал тело, простыни, всю тесную пещеру под одеялом, и раненый просил - "пить".

The faces of Nikolka, then of Elena and then of Lariosik appeared through the mist, bent over him and listened.

То Николкино, то Еленино, то Лариосиково лица показывались в дымке, наклонялись и слушали.

The eyes of all three looked terribly alike, frowning and angry.

Глаза у всех стали страшно похожими, нахмуренными и сердитыми.

The hands on Nikolka's face dropped at once and stayed - like Elena's - at half past six.

Стрелки Николки сразу стянулись и стали, как у Елены, - ровно половина шестого.

Every minute Nikolka went out into the dining-room -somehow that evening the lights all seemed to be flickering and dim - and looked at the clock.

Николка поминутно выходил в столовую - свет почему-то горел в этот вечер тускло и тревожно -и смотрел на часы.

Tonkhh . . . tonkhh . . . the clock creaked on with an angry, warning sound as its hands pointed at nine, then at a quarter past, then half past nine . . .

Тонкрх... тонкрх... сердито и предостерегающе ходили часы с хрипотой, и стрелки их показывали то девять, то девять с четвертью, то девять с половиной...

'Oh lord', sighed Nikolka, wandering like a sleepy fly from the dining-room, through the lobby into the drawing-room, where he pushed aside the net curtain and stared through the french window into the street .

- Эх, эх, - вздыхал Николка и брел, как сонная муха, из столовой через прихожую мимо спальни Турбина в гостиную, а оттуда в кабинет и выглядывал, отвернув белые занавески, через балконную дверь на улицу...

'Let's hope the doctor hasn't lost his nerve and isn't afraid to come . . .' he thought.

"Чего доброго, не струсил бы врач... не придет..." -думал он.

The street, steep and crooked, was emptier than it had ever been recently, but it also looked somehow less menacing.

Улица, крутая и кривая, была пустыннее, чем все эти дни, но все же уж не так ужасна.

The occasional cabman's sleigh creaked past.

И шли изредка и скрипели понемногу извозчичьи сани.

But they were very few and far between . . .

Но редко...

Nikolka realised that he would probably have to go out and fetch the doctor, and wondered how to persuade Elena to let him go.

Николка соображал, что придется, пожалуй, идти... И думал, как уломать Елену.

'If he doesn't come by half past ten,' said Elena, 'I will go myself with Larion Larionovich and you stay and keep an eye on Alyosha . . .

- Если до десяти с половиной он не придет, я пойду сама с Ларионом Ларионовичем, а ты останешься дежурить у Алеши...

No, don't argue . . .

Молчи, пожалуйста...

Don't you see, you look too like an officer cadet . . .

Пойми, у тебя юнкерская физиономия...

We'll give Lariosik Alyosha's civilian clothes, and they won't touch him if he's with a woman . . .'

А Лариосику дадим штатское Алешине... И его с дамой не тронут...

Lariosik assured them that he was prepared to take the risk and go alone, and went off to change into civilian clothes.

Лариосик суетился, изъявлял готовность пожертвовать собой и идти одному и пошел надевать штатское платье.

The knife had gone altogether, but the fever had returned, made worse by the onset of typhus, and in his fever Alexei kept seeing the vague, mysterious figure of a man in gray.

Нож совсем пропал, но жар пошел гуще -поддавал тиф на каменку, и в жару пришла уже не раз не совсем ясная и совершенно посторонняя турбинской жизни фигура человека. Она была в сером.

' I suppose you know he's turned a somersault?

- А ты знаешь, он, вероятно, кувыркнулся?

Is he gray?' Alexei suddenly announced sternly and clearly, staring hard at Elena. 'Nasty . . .

Серый? - вдруг отчетливо и строго молвил Турбин и посмотрел на Елену внимательно. - Это неприятно...

All birds, of course, are the same.

Вообще, в сущности, все птицы.

You should put him in the larder, make them sit down in the warm and they'll soon recover.'

В кладовую бы в теплую убрать, да посадить, в тепле и опомнились бы.

'What are you talking about, Alyosha?' asked Elena in fright noticing as she bent over him how she could feel the heat from Alexei's face on her own face. 'Bird?

- Что ты, Алеша? - испуганно спросила Елена, наклоняясь и чувствуя, как в лицо ей веет теплом от лица Турбина. - Птица?

What bird?'

Какая птица?

In the black civilian suit Larosik looked hunched and broader than usual.

Лариосик в черном штатском стал горбатым, широким, скрыл под брюками желтые отвороты.

He was frightened, his eyes swivelling in misery.

Он испугался, глаза его жалобно забегали.

Swaying, on tiptoe, he crept out of the bedroom across the lobby into the dining-room, through the library into Nikolka's room. There, his arms swinging purposefully, he strode up to the birdcage on the desk and threw a black cloth over it.

На цыпочках, балансируя, он выбежал из спаленки через прихожую в столовую, через книжную повернул в Николкину и там, строго взмахивая руками, кинулся к клетке на письменном столе и набросил на нее черный плат...

But it was unnecessary - the bird had long since fallen asleep in one corner, curled up into a feathery ball and was silent, oblivious to all the alarms and anxiety round about.

Но это было лишнее - птица давно спала в углу, свернувшись в оперенный клубок, и молчала, не ведая никаких тревог.

Lariosik firmly shut the door into the library, then the door from the library into the dining-room.

Лариосик плотно прикрыл дверь в книжную, а из книжной в столовую.

'Nasty business . . . very nasty', said Alexei uneasily, as he stared at the corner of the room. 'I shouldn't have shot him . . .

-Неприятно... ох, неприятно,- беспокойно говорил Турбин, глядя в угол, - напрасно я застрелил его...

Listen . . .' He began to pull his unwounded arm from under the bedclothes. 'The best thing to do is to invite him here and explain, ask him why he was fooling about like that.

Ты слушай... - Он стал освобождать здоровую руку из-под одеяла... - Лучший способ пригласить и объяснить, чего, мол, мечешься, как дурак?..

I'll take all the blame, of course . . .

Я, конечно, беру на себя вину...

It's no good though ... all over now, all so stupid...'

Все пропало и глупо...

'Yes, yes', said Nikolka unhappily, and Elena hung her head.

- Да, да, - тяжко молвил Николка, а Елена повесила голову.

Alexei started to get excited, tried to sit up, but a sharp pain pulled him down and he groaned, then said irritably:

Турбин встревожился, хотел подниматься, но острая боль навалилась, он застонал, потом злобно сказал:

' Get him out of here!'

- Уберите тогда!..

' Shall I put the bird in the kitchen?

- Может быть, вынести ее в кухню?

I've covered it with a cloth, and it's not making any noise', Lariosik whispered anxiously to Elena.

Я, впрочем, закрыл ее, она молчит, - тревожно зашептал Елене Лариосик.

Elena waved him away:

Елена махнула рукой:

'No, that's not it, don't worry . . .'

"Нет, нет, не то..."

Nikolka strode purposefully out into the dining-room.

Николка решительными шагами вышел в столовую.

His hair dishevelled, he glanced at the clock face: the hands were pointing to around ten o'clock.

Волосы его взъерошились, он глядел на циферблат: часы показывали около десяти.

Worried, Anyuta came into the dining-room.

Встревоженная Анюта вышла из двери в столовую.

'How is Alexei Vasilievich?' she asked.

- Что, как Алексей Васильевич? - спросила она.

'He's delirious', Nikolka replied with a deep sigh.

- Бредит, - с глубоким вздохом ответил Николка.

'Oh my God', whispered Anyuta. 'Why doesn't the doctor come?'

- Ах ты, боже мой, - зашептала Анюта, - чего же это доктор не едет?

Nikolka looked at her and went back into the bedroom.

Николка глянул на нее и вернулся в спальню.

He leaned close to Elena's ear and began to whisper urgently:

Он прильнул к уху Елены и начал внушать ей:

'I don't care what you say, I'm going out for a doctor.

- Воля твоя, а я отправлюсь за ним. Если нет его, надо звать другого.

It's ten o'clock.

Десять часов.

The street is completely quiet.'

На улице совершенно спокойно.

'Let's wait until half past ten', whispered Elena in reply, nodding and twisting a handkerchief in her hands. 'It wouldn't be right to call in another doctor.

- Подождем до половины одиннадцатого, - качая головой и кутая руки в платок, отвечала Елена шепотом, - другого звать неудобно.

I know our doctor will come.'

Я знаю, этот придет.

Soon after ten o'clock a great, clumsy heavy mortar moved into the crowded little bedroom.

Тяжелая, нелепая и толстая мортира в начале одиннадцатого поместилась в узкую спаленку.

Alexei was in despair: how were they all to survive?

Черт знает что! Совершенно немыслимо будет жить.

And now there stood this mortar, filling the room from wall to wall, with one wheel pressing against the bed.

Она заняла все от стены до стены, так, что левое колесо прижалось к постели.

Life would be impossible, because one would have to crawl between those thick spokes, then arch one's back and squeeze through the other wheel, carrying all one's luggage which seemed to be hanging from one's left arm.

Невозможно жить, нужно будет лазить между тяжелыми спицами, потом сгибаться в дугу и через второе, правое колесо протискиваться, да еще с вещами, а вещей навешано на левой руке бог знает сколько.

It was pulling one's arm down to the ground, cutting into one's armpit with a rope.

Тянут руку к земле, бечевой режут подмышку.

No one could move the mortar. The whole apartment was full of them, according to instructions, and Colonel Malyshev and Elena could only stare helplessly through the wheels, unable to do anything to remove the gun or at least to move a sick man into a more tolerable room that wasn't crowded out with mortars.

Мортиру убрать невозможно, вся квартира стала мортирной, согласно распоряжению, и бестолковый полковник Малышев, и ставшая бестолковой Елена, глядящая из колес, ничего не могут предпринять, чтобы убрать пушку или, по крайней мере, самого-то больного человека перевести в другие, сносные условия существования, туда, где нет никаких мортир.

Thanks to that damned heavy, cold piece of ordnance the whole apartment had turned into a cheap hotel.

Самая квартира стала, благодаря проклятой, тяжелой и холодной штуке, как постоялый двор.

The doorbell was ringing frequently . . . rrring . . . and people were coming to call.

Колокольчик на двери звонит часто... бррынь... и стали являться с визитами.

Colonel Malyshev flitted past, looking awkward, in a hat that was too big for him, wearing gold epaulettes, and carrying a heap of papers.

Мелькнул полковник Малышев, нелепый, как лопарь, в ушастой шапке и с золотыми погонами, и притащил с собой ворох бумаг.

Alexei shouted at him and Malyshev disappeared into the muzzle of the mortar and was replaced by Nikolka, bustling about and behaving with stupid obstinacy.

Турбин прикрикнул на него, и Малышев ушел в дуло пушки и сменился Николкой, суетливым, бестолковым и глупым в своем упрямстве.

Nikolka gave Alexei something to drink, but it was not a cold spiralling stream of water from a fountain but some disgusting lukewarm liquid that smelled of washing-up water.

Николка давал пить, но не холодную, витую струю из фонтана, а лил теплую противную воду, отдающую кастрюлей.

' Ugh . . . horrible . . . take it away', mumbled Alexei.

- Фу... гадость эту... перестань, - бормотал Турбин.

Startled, Nikolka raised his eyebrows, but persisted obstinately and clumsily.

Николка и пугался и брови поднимал, но был упрям и неумел.

Frequently Elena changed into the black, unfamiliar figure of Lariosik, Sergei's nephew, and then as it turned back into Elena he felt her fingers somewhere near his forehead, which gave him little or no relief.

Елена не раз превращалась в черного и лишнего Лариосика, Сережина племянника, и, вновь возвращаясь в рыжую Елену, бегала пальцами где-то возле лба, и от этого было очень мало облегченья.

Elena's hands, usually warm and deft now felt as rough and as clumsy as rakes and did everything to make a peaceful man's life miserable in this damned armorer's yard he was lying in.

Еленины руки, обычно теплые и ловкие, теперь, как грабли, расхаживали длинно, дурацки и делали все самое ненужное, беспокойное, что отравляет мирному человеку жизнь на цейхгаузном проклятом дворе.

Surely Elena was not responsible for this pole on which Alexei's wounded body had been laid?

Вряд ли не Елена была и причиной палки, на которую насадили туловище простреленного Турбина.

Yet now she was sitting on it . . . what's the matter with her? . . . sitting on the end of the pole and her weight was making it start to spin sickeningly round .

Да еще садилась... что с ней?.. на конец этой палки, и та под тяжестью начинала медленно до тошноты вращаться...

How can a man live if a round pole is cutting into his body?

А попробуйте жить, если круглая палка врезывается в тело!

No, no, they're behaving intolerably! As loudly as he could, though it came out as a mere whisper, Alexei called out:

Нет, нет, нет, они несносны! и как мог громче, но вышло тихо, Турбин позвал:

' Julia!'

- Юлия!

Julia, however, did not emerge from her old-fashioned room with its portrait of a man in gold epaulettes and the uniform of the 1840's, and she did not hear the sick man's cry.

Юлия, однако, не вышла из старинной комнаты с золотыми эполетами на портрете сороковых годов, не вняла зову больного человека.

And that poor sick man would have been driven mad by the gray figures which began pacing about the room alongside his brother and sister, had there not also come a stout man in gold-rimmed spectacles, a man of skill and firm confidence.

И совсем бы бедного больного человека замучили серые фигуры, начавшие хождение по квартире и спальне, наравне с самими Турбиными, если бы не приехал толстый, в золотых очках -настойчивый и очень умелый.

In honor of his appearance an extra light was brought into the bedroom - the light of a flickering wax candle in a heavy, old black candlestick.

В честь его появления в спаленке прибавился еще один свет - свет стеариновой трепетной свечи в старом тяжелом и черном шандале.

At one moment the light glimmered on the table, at the next it was moving around Alexei, above it the ugly, distorted shadow of Lariosik, looking like a bat with its wings cut off.

Свеча то мерцала на столе, то ходила вокруг Турбина, а над ней ходил по стене безобразный Лариосик, похожий на летучую мышь с обрезанными крыльями.

The candle bent forward, dripping white wax.

Свеча наклонялась, оплывая белым стеарином.

The little bedroom reeked with the heavy smells of iodine, surgical spirit and ether.

Маленькая спаленка пропахла тяжелым запахом йода, спирта и эфира.

On the table arose a chaos of glittering boxes, spirit lamps reflected in shining nickel-plate, and heaps of cotton wool, like snow at Christmas.

На столе возник хаос блестящих коробочек с огнями в никелированных зеркальцах и горы театральной ваты - рождественского снега.

With his warm hands the stout man gave Alexei a miraculous injection in his good arm, and in a few minutes the gray figures ceased to trouble him.

Турбину толстый, золотой, с теплыми руками, сделал чудодейственный укол в здоровую руку, и через несколько минут серые фигуры перестали безобразничать.

The mortar was pushed out on to the verandah, after which its black muzzle, poking through the draped windows, no longer seemed menacing.

Мортиру выдвинули на веранду, причем сквозь стекла, завешенные, ее черное дуло отнюдь не казалось страшным.

He began to breathe more easily, because the huge wheel had been removed and he was no longer obliged to crawl through its spokes.

Стало свободнее дышать, потому что уехало громадное колесо и не требовалось лазить между спицами.

The candle was put out and the angular coal-black shadow of Larion Surzhansky from Zhitomir disappeared from the wall, whilst Nikolka's face became clearer to see and not so infuriatingly obstinate, perhaps because the hands on his clock, thanks to the hope inspired by the skill of the stout man in gold-rimmed spectacles, had moved apart and did not point so implacably and despairingly towards the point of his sharp chin.

Свеча потухла, и со стены исчез угловатый, черный, как уголь, Ларион, Лариосик Суржанский из Житомира, а лик Николки стал более осмысленным и не таким раздражающе упрямым, быть может, потому, что стрелка, благодаря надежде на искусство толстого золотого, разошлась и не столь непреклонно и отчаянно висела на остром подбородке.

The time on Nikolka's face had moved backwards from half past six to twenty to five, whilst the clock in the dining-room, although it did not tell the same time, although it insistently pushed its hands ever forward, was now doing so without any senile croaking and grumbling, but in the good old manner, marking the seconds with a clear, healthy baritone: tonk!

Назад от половины шестого к без двадцати пять пошло времечко, а часы в столовой, хоть и не соглашались с этим, хоть настойчиво и посылали стрелки все вперед и вперед, но уже шли без старческой хрипоты и брюзжания и по-прежнему - чистым, солидным баритоном били - тонк!

And the chimes, coming from the tower of the beautiful toylike Louis Quatorze chateau, struck: bom! bom!

И башенным боем, как в игрушечной крепости прекрасных галлов Людовика XIV, били на башне - бом!..

Midnight, listen . . . midnight, listen . . . the chimes gave their warning note, then a sentry's halberd began to strike the silvery hour.

Полночь... слушай... полночь... слушай... Били предостерегающе, и чьи-то алебарды позвякивали серебристо и приятно.

The sentries marched back and forth, guarding their tower, for without knowing it, man had made towers, alarm-bells and weapons for one purpose only - to guard the peace of his hearth and home.

Часовые ходили и охраняли, ибо башни, тревоги и оружие человек воздвиг, сам того не зная, для одной лишь цели - охранять человеческий покой и очаг.

For this he goes to war, which if the truth be known, is the only cause for which anyone ought to fight.

Из-за него он воюет, и, в сущности говоря, ни из-за чего другого воевать ни в коем случае не следует.

Only when Alexei had reached a state of calm and peace did Julia, that selfish, sinful but seductive woman, agree to appear.

Только в очаге покоя Юлия, эгоистка, порочная, но обольстительная женщина, согласна появиться.

And she appeared - her black-stockinged leg, the top of a black fur-trimmed boot flashed by on the narrow brick staircase, and the hasty sound of her footsteps and the rustle of her dress were accompanied by the gavotte played on tinkling little bells from where Louis Quatorze basked in a sky-blue garden on the banks of a lake, intoxicated by his glory and by the presence of charming, brightly-colored ladies. #

Она и появилась, ее нога в черном чулке, край черного отороченного мехом ботика мелькнул на легкой кирпичной лесенке, и торопливому стуку и шороху ответил плещущий колокольчиками гавот оттуда, где Людовик XIV нежился в небесно-голубом саду на берегу озера, опьяненный своей славой и присутствием обаятельных цветных женщин.

At midnight Nikolka undertook a most important and very timely piece of work.

В полночь Николка предпринял важнейшую и, конечно, совершенно своевременную работу.

First he took a dirty wet rag from the kitchen, and rubbed off the belly of the tiled Dutch stove the words:

Прежде всего он пришел с грязной влажной тряпкой из кухни, и с груди Саардамского Плотника исчезли слова:

Long live Russia!

"Да здравствует Россия...

God Save the Tsar!

Да здравствует самодержавие!

Down with Petlyura!

Бей Петлюру!"

Then, with the enthusiastic participation of Lariosik, a more important task was put in hand.

Затем при горячем участии Лариосика были произведены и более важные работы.

Alyosha's Browning automatic was neatly and soundlessly removed from the desk, together with two spare magazines and a box of ammunition for it.

Из письменного стола Турбина ловко и бесшумно был вытащен Алешин браунинг, две обоймы и коробка патронов к нему.

Nikolka checked the weapon and found that his elder brother had fired six of the seven rounds in the magazine.

Николка проверил его и убедился, что из семи патронов старший шесть где-то расстрелял.

' Good for him . . ' Nikolka murmured to himself.

- Здорово... - прошептал Николка.

There was not, of course, the slightest likelihood of Lariosik being a traitor.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы Лариосик оказался предателем.

It was inconceivable that an educated man should be on Petlyura's side at all, and in particular a gentleman who signed promissory notes for seventy-five thousand roubles and who sent sixty-three-word telegrams.

Ни в коем случае не может быть на стороне Петлюры интеллигентный человек вообще, а джентльмен, подписавший векселей на семьдесят пять тысяч и посылающий телеграммы в шестьдесят три слова, в частности...

The Colt automatic that had belonged to Nai-Turs and Alyosha's Browning were thoroughly greased with engine oil and paraffin.

Машинным маслом и керосином наилучшим образом были смазаны и най-турсов кольт и Алешин браунинг.

Imitating Nikolka, Lariosik rolled up his shirtsleeves and helped to grease and pack the weapons into a long, deep cake tin.

Лариосик, подобно Николке, засучил рукава и помогал смазывать и укладывать все в длинную и высокую жестяную коробку из-под карамели.

They worked in a hurry, for as every decent man who has taken part in a revolution knows very well - no matter who is in power - searches take place from 2.30 a.m. to 6.15 a.m. in winter and from midnight to 4 a.m. in summer.

Работа была спешной, ибо каждому порядочному человеку, участвовавшему в революции, отлично известно, что обыски при всех властях происходят от двух часов тридцати минут ночи до шести часов пятнадцати минут утра зимой и от двенадцати часов ночи до четырех утра летом.

Even so the work was held up, thanks to Lariosik, who in examining the mechanism of the ten-round Colt-system automatic pushed the magazine into the butt the wrong way round, and the job of getting it out again took a great deal of effort and a considerable quantity of oil.

Все же работа задержалась, благодаря Лариосику, который, знакомясь с устройством десятизарядного пистолета системы Кольт, вложил в ручку обойму не тем концом и, чтобы вытащить ее, понадобилось значительное усилие и порядочное количество масла.

Apart from that, there was a further unexpected hindrance: the tin, containing the revolvers, Nikolka's and Alexei's shoulder-straps, Nikolka's chevrons and Alexei's picture of the murdered Tsarevich, wrapped tightly inside with waterproof oilcloth and outside with long, sticky strips of electrical insulating tape -the tin was too big to go through the little upper pane, the only part of the window left unsealed in winter.

Кроме того, произошло второе и неожиданное препятствие: коробка со вложенными в нее револьверами, погонами Николки и Алексея, шевроном и карточкой наследника Алексея, коробка, выложенная внутри слоем парафиновой бумаги и снаружи по всем швам облепленная липкими полосами электрической изоляции, не пролезала в форточку.

The box had to be really well hidden.

Дело было вот в чем: прятать так прятать!..

Not everybody was as idiotic as Vasilisa.

Не все же такие идиоты, как Василиса.

Nikolka had already worked out that morning how to hide the box.

Как спрятать, Николка сообразил еще днем.

The wall of their house, No. 13, almost but not quite touched the wall of No. 11 next door, leaving a gap of only about two feet.

Стена дома N13 подходила к стене соседнего 11-го номера почти вплотную - оставалось не более аршина расстояния.

Only three of the windows of No. 13 were in that wall - one on the corner, from Nikolka's room, two from the library next to it which were quite useless (it was permanently dark) and lower down there was a dim little window covered by a grating which belonged to Vasilisa's cellar, whilst the wall of the neighbouring No. 11 was completely blind and windowless.

Из дома N13 в этой стене было только три окна -одно из Николкиной угловой, два из соседней книжной, совершенно ненужные (все равно темно), и внизу маленькое подслеповатое оконце, забранное решеткой, из кладовки Василисы, а стена соседнего N11 совершенно глухая.

Imagine a perfect artificial canyon two feet wide, dark, and invisible from the street and even inaccessible from the back yard except to the occasional small boy.

Представьте себе великолепное ущелье в аршин, темное и невидное даже с улицы, и не доступное со двора ни для кого, кроме разве случайных мальчишек.

It was as a boy that Nikolka, once when playing cops and robbers, had squeezed into the gap between the houses, stumbling over piles of bricks, and he remembered exactly how there had been a double line of metal spikes in the wall of No. 13 stretching from ground level right up to the roof.

Вот как раз и будучи мальчишкой, Николка, играя в разбойников, лазил в него, спотыкаясь на грудах кирпичей, и отлично запомнил, что по стене тринадцатого номера тянется вверх до самой крыши ряд костылей.

Earlier, before No. 11 had been built, there had probably been a fire escape bolted to these spikes, which had later been removed, the spikes being left in place.

Вероятно раньше, когда 11-го номера еще не существовало, на этих костылях держалась пожарная лестница, а потом ее убрали. Костыли же остались.

That evening, as he thrust his hand out through the little upper window-pane, it did not take Nikolka two minutes of fumbling to find one of the spikes.

Высунув сегодня вечером руку в форточку, Николка и двух секунд не шарил, а сразу нащупал костыль.

The solution was plain, but the tin, tied up with a triple thickness of stout cord, with a loop at one end, was too large to go through the window.

Ясно и просто. Но вот коробка, обвязанная накрест тройным слоем прекрасного шпагата, так называемого сахарного, с приготовленной петлей, не лезла в форточку.

'Obviously we must open up the rest of the window', said Nikolka, as he jumped down from the window-ledge.

- Ясное дело, надо окно вскрывать, - сказал Николка, слезая с подоконника.

Having paid suitable tribute to Nikolka's intelligence and ingenuity, Lariosik set about unsealing the main casement.

Лариосик отдал дань уму и находчивости Николки, после чего приступил к распечатыванию окна.

This back-breaking work took at least half an hour, as the swollen frames refused to open.

Эта каторжная работа заняла не менее полчаса, распухшие рамы не хотели открываться.

Finally they managed to open first one side and then the other, in the course of which the glass on Lariosik's side shattered in a long, web-like crack.

Но, в конце концов, все-таки удалось открыть сперва первую, а потом и вторую, причем на Лариосиковой стороне лопнуло длинной извилистой трещиной стекло.

' Put the light out!' Nikolka ordered.

- Потушите свет! - скомандовал Николка"

The light went out, and a freezing blast of air lashed into the room.

Свет погас, и страшнейший мороз хлынул в комнату.

Nikolka eased himself half way out into the icy black space and hooked the loop round one of the spikes, from which the tin hung at the end of a two foot length of cord.

Николка высунулся до половины в черное обледенелое пространство и зацепил верхнюю петлю за костыль. Коробка прекрасно повисла на двухаршинном шпагате.

Nothing was visible from the street, since the fireproof wall of No. 13 was built at an angle to the street. The very narrow gap between the two houses was covered by the large signboard belonging to a dressmaker's workshop in No. 11. The tin could only be seen by someone actually climbing into the gap, which no one was likely to do before spring thanks to the huge piles of snow which had been shovelled out of the yard, forming an ideal fence in front of the house. The chief advantage of the hiding place, however, was that it could be checked without opening the main casement of the window: one only had to open the little pane at the top, push one's hand through and feel for the cord, taut as a 'cello string.

С улицы заметить никак нельзя, потому что брандмауэр 13-го номера подходит к улице косо, не под прямым углом, и потому, что высоко висит вывеска швейной мастерской. Можно заметить только если залезть в щель. Но никто не залезет ранее весны, потому что со двора намело гигантские сугробы, а с улицы прекраснейший забор и, главное, идеально то, что можно контролировать, не открывая окна; просунул руку в форточку, и готово: можно потрогать шпагат, как струну.

Perfect.

Отлично.

The light was switched on again, and kneading the putty which Anyuta had left over from the fall, Nikolka sealed up the casement again.

Вновь зажегся свет, и, размяв на подоконнике замазку, оставшуюся с осени у Анюты, Николка замазал окно наново.

Even if by some miracle the tin were found, they would always be ready with the answer:

Даже если бы каким-нибудь чудом и нашли, то всегда готов ответ:

'What?

"Позвольте?

Whose box?

Это чья же коробка?

What revolvers, Tsarevich . . . ?

Ах, револьверы... наследник?..

Impossible!

- Ничего подобного!

No idea.

Знать не знаю и ведать не ведаю.

God only knows who put it out there!

Черт его знает, кто повесил!

Somebody must have climbed up on the roof and hung it from there.

С крыши залезли и повесили.

Not many other people around here?

Мало ли кругом народу?

Well, so what?

Так то-с.

We're peaceful, law abiding folk, why should we want a picture of the Tsarevich . . .'

Мы люди мирные, никаких наследников..."

'A perfect job, brilliantly done, I swear it', said Lariosik.

- Идеально сделано, клянусь богом, - говорил Лариосик.

It could not have been better - easy to reach, yet outside the apartment. *

Как не идеально! Вещь под руками и в то же время вне квартиры.

It was three o'clock in the morning.

Было три часа ночи.

Evidently no one would be coming tonight.

В эту ночь, по-видимому, никто не придет.

Her eyelids heavy with exhaustion Elena tiptoed out into the dining-room.

Елена с тяжелыми истомленными веками вышла на цыпочках в столовую.

It was Nikolka's turn to take over from her by Alexei's bedside.

Николка должен был ее сменить.

He would keep watch from three till six, then Lariosik from six till nine.

Николка с трех до шести, а с шести до девяти Лариосик.

They spoke in whispers.

Говорили шепотом.

'So if anyone asks, he's got typhus', Elena whispered. 'We must stick to that story, because Wanda has already been up from downstairs trying to find out what's the matter with Alexei.

- Значит так: тиф, - шептала Елена, - имейте в виду, что сегодня забегала уже Ванда, справлялась, что такое с Алексеем Васильевичем.

I said it was suspected typhus.

Я сказала, может быть, тиф...

She probably didn't believe me, because she gave me a very funny look . . . and she kept on asking questions -how were we, where had we all been, wasn't one of us wounded.

Вероятно она не поверила, уж очень у нее глазки бегали... Все расспрашивала, - как у нас, да где были наши, да не ранили ли кого.

Not a word about his being wounded.'

Насчет раны ни звука.

'No, of course not', Nikolka gestured forcibly. 'Vasilisa is the biggest coward in the world!

- Ни, ни, ни, - Николка даже руками замахал, -Василиса такой трус, какого свет не видал!

If anything happened he'd babble to anybody that Alexei had been wounded if it meant saving his own skin.'

Ежели в случае чего, он так и ляпнет кому угодно, что Алексея ранили, лишь бы только себя выгородить.

' The swine!' said Lariosik. 'What a filthy thing to do.'

- Подлец, - сказал Лариосик, - это подло!

Alexei lay in a coma.

В полном тумане лежал Турбин.

After the injection his expression had become quite calm, his features looked sharper and finer.

Лицо его после укола было совершенно спокойно, черты лица обострились и утончились.

The soothing poison coursed through his bloodstream and kept vigil.

В крови ходил и сторожил успокоительный яд.

The gray figures had ceased to act as though they belonged to his room, they departed about their affairs, the mortar had finally been removed altogether.

Серые фигуры перестали распоряжаться, как у себя дома, разошлись по своим делишкам, окончательно убрали пушку.

Whenever strangers did appear they now behaved decently, fitting in with the people and things which belonged legitimately in the Turbins' apartment.

Если кто даже совершенно посторонний и появлялся, то все-таки вел себя прилично, стараясь связаться с людьми и вещами, коих законное место всегда в квартире Турбиных.

Once Colonel Malyshev appeared and sat down in an armchair, but he smiled as much as to say that all would be for the best. He no longer growled menacingly, no longer filled the room with heaps of paper.

Раз появился полковник Малышев, посидел в кресле, но улыбался таким образом, что все, мол, хорошо и будет к лучшему, а не бубнил грозно и зловеще и не набивал комнату бумагой.

It was true he did burn some documents, but he refrained from touching Alexei's framed diplomas and the picture of his mother, and he did his burning in the pleasant blue flame of a spirit lamp, which was reassuring because the lighting of the spirit lamp was usually followed by an injection.

Правда, он жег документы, но не посмел тронуть диплом Турбина и карточки матери, да и жег на приятном и совершенно синеньком огне от спирта, а это огонь успокоительный, потому что за ним, обычно, следует укол.

Madame Anjou's telephone bell rang constantly.

Часто звонил звоночек к мадам Анжу.

'Rrring . . .' said Alexei, trying to pass on the sound of the telephone bell to the person sitting in the armchair, who was by turns Nikolka, then a stranger with mongoloid eyes (the drug kept Alexei from protesting at this intrusion), then the wretched Maxim, the school janitor, gray and trembling. 'Rrring', murmured the wounded man softly, as he tried to make a moving picture out of the writhing shadows, a difficult and agonising picture but one with an unusual, delightful but painful ending.

- Брынь... - говорил Турбин, намереваясь передать звук звонка тому, кто сидел в кресле, а сидели по очереди то Николка, то неизвестный с глазами монгола (не смел буянить вследствие укола), то скорбный Максим, седой и дрожащий. - Брынь... -раненый говорил ласково и строил из гибких теней движущуюся картину, мучительную и трудную, но заканчивающуюся необычайным и радостным и больным концом.

On marched the hours, round went the hands on the dining-room clock, and when the short one on the white clock-face pointed to five, he fell into a half-sleep.

Бежали часы, крутилась стрелка в столовой и, когда на белом циферблате короткая и широкая пошла к пяти, настала полудрема.

Alexei stirred occasionally, opening his narrowed eyes and mumbling indistinctly:

Турбин изредка шевелился, открывал прищуренные глаза и неразборчиво бормотал:

'I'll never make it . . . never get to the top of the stairs, I'm getting weaker, I'm going to fall . . .

- По лесенке, по лесенке, по лесенке не добегу, ослабею, упаду...

And she's running so fast . . . boots, on the snow . . .

А ноги ее быстрые... ботики... по снегу...

You'll leave a trail . . . wolves . . .

След оставишь... волки...

Rrring, rrring . . .'

Бррынь... бррынь...

Thirteen

13

The last time that Alexei had heard the sound of a bell ringing was when he had been running out of the back door of Madame Anjou's sensually perfumed boutique.

"Брынь" в последний раз Турбин услыхал, убегая по черному ходу из магазина неизвестно где находящейся и сладострастно пахнущей духами мадам Анжу.

The door bell rang.

Звонок.

Someone had just come to the door of the shop, possibly someone like Alexei himself, a straggler from the Mortar Regiment, but equally possibly an enemy in pursuit.

Кто-то только что явился в магазин. Быть может, такой же, как сам Турбин, заблудший, отставший, свой, а может быть, и чужие - преследователи.

In any case, there was no question of going back into the shop, which would have been a totally superfluous piece of heroics.

Во всяком случае, вернуться в магазин невозможно. Совершенно лишнее геройство.

A slippery flight of steps took Alexei down into the yard.

Скользкие ступени вынесли Турбина во двор.

There he could quite plainly hear the sound of rifle-fire very close by, somewhere on the broad street which sloped down to the Kresh-chatik, possibly even as close as the museum.

Тут он совершенно явственно услыхал, что стрельба тарахтела совсем недалеко, где-то на улице, ведущей широким скатом вниз к Крещатику, да вряд ли и не у музея.

It was now obvious that he had wasted too much time musing sadly in the twilit shop and that Malyshev had been quite right in advising him to hurry.

Тут же стало ясно, что слишком много времени он потерял в сумеречном магазине на печальные размышления и что Малышев был совершенно прав, советуя ему поторопиться.

His heart-beat quickened with anxiety.

Сердце забилось тревожно.

Looking round, Alexei saw that the long and endlessly tall yellow box-like building which housed Madame Anjou's boutique extended backwards into an enormous courtyard and that this courtyard stretched as far as a low wall dividing it from the adjoining property, the head office of the railroad.

Осмотревшись, Турбин убедился, что длинный и бесконечно высокий желтый ящик дома, приютившего мадам Анжу, выпирал на громадный двор и тянулся этот двор вплоть до низкой стенки, отделявшей соседнее владение управления железных дорог.

Glancing around through narrowed eyes Alexei set off across the open space straight towards the wall.

Турбин, прищурившись, огляделся и пошел, пересекая пустыню, прямо на эту стенку.

There was a gate in it, which to his great surprise was unlocked, and he passed through it into the grim courtyard of the empty railroad building, whose blind, ugly little windows heightened the sense of desolation.

В ней оказалась калитка, к великому удивлению Турбина, не запертая. Через нее он попал в противный двор управления. Глупые дырки управления неприятно глядели, и ясно чувствовалось, что все управление вымерло.

Passing through the building under an echoing archway, Alexei emerged from the asphalted passageway on to the street.

Под гулким сводом, пронизывающим дом, по асфальтовой дороге доктор вышел на улицу.

It was exactly four o'clock in the afternoon by the old clock on the tower of the house opposite, and just starting to get dark.

Было ровно четыре часа дня на старинных часах на башне дома напротив. Начало чуть-чуть темнеть.

The street was completely deserted.

Улица совершенно пуста.

Nagged by an uncomfortable presentiment Alexei again looked grimly around and turned, not uphill but down towards the Golden Gates which loomed up, covered in snow, in the middle of the wet, slushy square.

Мрачно оглянулся Турбин, гонимый предчувствием, и двинулся не вверх, а вниз, туда, где громоздились, присыпанные снегом в жидком сквере. Золотые ворота.

A solitary pedestrian ran towards Alexei with a frightened look and vanished.

Один лишь пешеход в черном пальто пробежал навстречу Турбину с испуганным видом и скрылся.

An empty street always looks depressing, but here the feeling was augmented by an uncomfortable sense of foreboding somewhere in the pit of Alexei's stomach.

Улица пустая вообще производит ужасное впечатление, а тут еще где-то под ложечкой томило и сосало предчувствие.

Scowling in order to overcome his indecision - he had to go in some direction, he couldn't fly home through the air - he turned up his coat collar and set off.

Злобно морщась, чтобы преодолеть нерешительность - ведь все равно идти нужно, по воздуху домой не перелетишь, - Турбин приподнял воротник шинели и двинулся.

He soon realised part of the reason for his unease -the gunfire had suddenly stopped.

Тут он понял, что отчасти томило - внезапное молчание пушек.

It had been booming away almost without cease for the past two weeks, and now there was silence in the surrounding sky.

Две последних недели непрерывно они гудели вокруг, а теперь в небе наступила тишина.

Yet in town, in fact right ahead of him down on the Kreshchatik, he could plainly hear bursts of rifle-fire.

Но зато в городе, и именно там, внизу, на Крещатике, ясно пересыпалась пачками стрельба.

Alexei should have turned sharp left at the Golden Gates along a side-street, and then by keeping close to the back of St Sophia's Cathedral, he could have slipped home through a network of alleyways.

Нужно было бы Турбину повернуть сейчас от Золотых ворот влево по переулку, а там, прижимаясь за Софийским собором, тихонечко и выбрался бы к себе, переулками, на Алексеевский спуск.

If Alexei had done this, life would have turned out quite differently, but he did not do it.

Если бы так сделал Турбин, жизнь его пошла бы по-иному совсем, но вот Турбин так не сделал.

There is a kind of power which sometimes makes us turn and look over a mountain precipice, which draws us to experience the chill of fear and to the edge of the abyss.

Есть же такая сила, что заставляет иногда глянуть вниз с обрыва в горах... Тянет к холодку... к обрыву.

It was the same instinct which now made Alexei head towards the museum.

И так потянуло к музею.

He simply had to see, even if from a distance, just what was going on there; and instead of turning away Alexei took ten unnecessary steps and walked into Vladimirskaya Street.

Непременно понадобилось увидеть, хоть издали, что там возле него творится. И, вместо того чтобы свернуть, Турбин сделал десять лишних шагов и вышел на Владимирскую улицу.

At this point an inner voice of alarm prompted him and he distinctly heard Malyshev's voice whispering

Тут сразу тревога крикнула внутри, и очень отчетливо малышевский голос шепнул:

' Run!'

"Беги!"

Alexei looked to his right, towards the distant museum.

Турбин повернул голову вправо и глянул вдаль, к музею.

He managed to catch a glimpse of part of the museum's white wall, the towering dome and a few small black figures scuttling into the distance . . . and that was all.

Успел увидать кусок белого бока, насупившиеся купола, какие-то мелькавшие вдали черные фигурки... больше все равно ничего не успел увидеть.

Coming straight toward him up the slope of Proreznaya Street from the Kreshchatik, veiled in a distant frosty haze, a herd of little gray men in soldiers' greatcoats was advancing, strung out across the whole width of the street.

В упор на него, по Прорезной покатой улице, о Крещатика, затянутого далекой морозной дымкой, поднимались, рассыпавшись во всю ширину улицы, серенькие люди в солдатских шинелях.

They were not far away - thirty paces at the most.

Они были недалеко - шагах в тридцати.

It was instantly obvious that they had been on the move for a long time and were showing signs of exhaustion.

Мгновенно стало понятно, что они бегут уже давно и бег их утомил.

Not his eyes, but some irrational movement of his heart told Alexei that these were Petlyura's troops.

Вовсе не глазами, а каким-то безотчетным движением сердца Турбин сообразил, что это петлюровцы.

'Caught', Malyshev's voice said clearly from the pit of his stomach.

"По-пал", - отчетливо сказал под ложечкой голос Малышева.

The next few seconds were effaced from Alexei's life and he never knew what happened in them.

Затем несколько секунд вывалились из жизни Турбина, и, что во время их происходило, он не знал.

He only became conscious of himself again when he was round the corner in Vladimirskaya Street, his head hunched between his shoulders, and running on legs which were carrying him as fast as they could go, away from the fatal corner of Proreznaya Street, by the French patisserie, La Marquise.

Ощутил он себя лишь за углом, на Владимирской улице, с головой втянутой в плечи, на ногах, которые его несли быстро от рокового угла Прорезной, где конфетница "Маркиза".

'Come on, come on, come on, keep going . . . keep going . . .' The blood in his temples beat time to his pace.

"Ну-ка, ну-ка, ну-ка, еще... еще..." - застучала в висках кровь.

For a little while there was still no sound from behind.

Еще бы немножко молчания сзади.

If only he could turn into a razor blade and slip into a crack in the wall.

Превратиться бы в лезвие ножа или влипнуть бы в стену. Ну-ка...

But inevitably the silence was broken:

Но молчание прекратилось - его нарушило совершенно неизбежное.

'Stop!' A hoarse voice shouted at Alexei's retreating back.

- Стой!- прокричал сиплый голос в холодную спину - Турбину.

'This is it', from the pit of his stomach.

"Так", - оборвалось под ложечкой.

' Stop!' the voice repeated urgently.

- Стой! - серьезно повторил голос.

Alexei Turbin looked around and even stopped for a second, because of a crazy, momentary thought that he might pretend to be a peaceful citizen.

Турбин оглянулся и даже мгновенно остановился, потому что явилась короткая шальная мысль изобразить мирного гражданина.

I'm just going about my business . . . leave me alone .

Иду, мол, по своим делам... Оставьте меня в покое...

His pursuer was about fifteen paces away and hurriedly unslinging his rifle.

Преследователь был шагах в пятнадцати и торопливо взбрасывал винтовку.

The moment the doctor turned around, amazement showed in the eyes of the pursuer and the doctor thought they were squinting, mongoloid eyes.

Лишь только доктор повернулся, изумление выросло в глазах преследователя, и доктору показалось, что это монгольские раскосые глаза.

A second figure dashed round the corner, tugging at his rifle-bolt.

Второй вырвался из-за угла и дергал затвор.

The astonishment on the first man's face changed to an incomprehensible, savage joy.

На лице первого ошеломление сменилось непонятной, зловещей радостью.

'Hey!' he shouted, 'Look, Petro - an officer!' At that moment he looked exactly like a hunter who had spotted a hare on the path right in front of him.

- Тю! - крикнул он, - бачь, Петро: офицер. - Вид у него при этом был такой, словно внезапно он, охотник, при самой дороге увидел зайца.

'What the hell?

"Что так-кое?

How do they know?' The thought struck Alexei like a hammer-blow.

Откуда известно?" - грянуло в турбинской голове, как молотком.

The second man's rifle was suddenly reduced to a tiny black hole no bigger than a ten-kopeck piece.

Винтовка второго превратилась вся в маленькую черную дырку, не более гривенника.

Alexei then felt himself turn and fly like an arrow up Vladimirskaya Street, desperate because his felt boots were slowing him down.

Затем Турбин почувствовал, что сам он обернулся в стрелу на Владимирской улице и что губят его валенки.

Above and behind him came a whip-crack through the air - crack-thump . . .

Сверху и сзади, шипя, ударило в воздухе - ч-чах...

' Stop!

- Стой!

Get him!' Another crack. 'Get that officer!' The whole of Vladimirskaya Street echoed to the baying of the pack.

Ст... Тримай! - Хлопнуло. - Тримай офицера!! -загремела и заулюлюкала вся Владимирская.

Twice more the air was split by a high-pitched report.

Еще два раза весело трахнуло, разорвав воздух.

A man only has to be chased with firearms for him to turn into a cunning wolf: in place of his weak, and in really desperate situations useless intellect, the wisdom of animal instinct will suddenly take over.

Достаточно погнать человека под выстрелами, и он превращается в мудрого волка; на смену очень слабому и в действительно трудных случаях ненужному уму вырастает мудрый звериный инстинкт.

Turning the corner of Malo-Provalnaya Street like a hunted wolf, Alexei caught a glimpse of the black rifle-muzzle behind him suddenly blotted out by a pale ring of fire. Putting on a spurt he swerved into Malo-Provalnaya Street, making a life-and-death choice for the second time in the course of the last five minutes.

По-волчьи обернувшись на угонке на углу Мало-Провальной улицы, Турбин увидал, как черная дырка сзади оделась совершенно круглым и бледным огнем, и, наддав ходу, он свернул в Мало-Провальную, второй раз за эти пять минут резко повернув свою жизнь.

Instinct told him that the men were chasing him hard and obstinately, that they wouldn't stop and that once they had caught up with him they would inevitably kill him.

Инстинкт: гонятся настойчиво и упорно, не отстанут, настигнут и, настигнув совершенно неизбежно, - убьют.

They would kill him because he had turned and run, there was not a single identification paper in his pocket, there was a revolver, and he was wearing a gray coat. They would kill him because men in pursuit might miss once, might miss twice, but the third time they would hit him.

Убьют, потому что бежал, в кармане ни одного документа и револьвер, серая шинель; убьют, потому что в бегу раз свезет, два свезет, а в третий раз - попадут.

Third time lucky.

Именно в третий.

It was a law as old as mankind.

Это с древности известный раз.

That meant that with these heavy felt boots on his feet he had about another half minute, and then it would be over.

Значит, кончено; еще полминуты - и валенки погубят.

Once he realised that it was irrevocable, a wave of fear passed right through his body, out of his feet and into the ground.

Все непреложно, а раз так - страх прямо через все тело и через ноги выскочил в землю.

But it was at once replaced, like icy water creeping up his legs, by a savage fury which he exhaled with his panting breath.

Но через ноги ледяной водой вернулась ярость и кипятком вышла изо рта на бегу.

Already he was glancing wolfishly about him as he ran.

Уже совершенно по-волчьи косил на бегу Турбин глазами.

Two of the gray men, followed by a third, rushed around the corner of Vladimirskaya Street and all three rifles flashed in turn.

Два серых, за ними третий, выскочили из-за угла Владимирской, и все трое вперебой сверкнули.

Slowing down, gritting his teeth, Alexei fired three shots at them without aiming.

Турбин, замедлив бег, скаля зубы, три раза выстрелил в них, не целясь.

He quickened his pace again, dimly noticing ahead of him a slight black shadow pressed up against the wall alongside a drainpipe, then he felt as though someone with wooden pincers was tugging at his side under his left armpit, which made him run jerkily in an odd, crooked, sideways fashion.

Опять наддал ходу, смутно впереди себя увидел мелькнувшую под самыми стенами у водосточной трубы хрупкую черную тень, почувствовал, что деревянными клещами кто-то рванул его за левую подмышку, отчего тело его стало бежать странно, косо, боком, неровно.

Turning round again he carefully fired three shots, deliberately stopping himself when he had fired his sixth round:

Еще раз обернувшись, он, не спеша, выпустил три пули и строго остановил себя на шестом выстреле:

'Keep the last one for myself.

"Седьмая - себе.

Think of Elena and Nikolka.

Еленка рыжая и Николка.

Done for.

Кончено.

They'll torture me, carve epaulettes on my shoulders with their knives.

Будут мучить. Погоны вырежут.

Keep the seventh one for myself.'

Седьмая себе".

Limping sideways, he had an odd sensation: although he could feel the weight of the revolver in his right hand, it was his left arm which was somehow growing heavier.

Боком стремясь, чувствовал странное: револьвер тянул правую руку, но как будто тяжелела левая.

He had to stop.

Вообще уже нужно останавливаться.

He was out of breath and he would never get away.

Все равно нет воздуху, больше ничего не выйдет.

Nevertheless Alexei somehow reached the turn of that most beautiful street in the world, disappeared round the corner and gained a brief respite.

До излома самой фантастической улицы в мире Турбин все же дорвался, исчез за поворотом, и ненадолго получил облегчение.

The prospect looked hopeless: that wrought-iron doorway was firmly shut, those huge double doors over there were bolted . . .

Дальше безнадежно: глуха запертая решетка, вон, ворота громады заперты, вон, заперто...

He remembered a stupid old proverb:

Он вспомнил веселую дурацкую пословицу:

'Don't give up, brother, till you hit bottom.'

"Не теряйте, куме, силы, опускайтеся на дно".

Then, in one miraculous moment, he saw her beside a black, moss-grown wall that almost hid a row of trees in the garden behind it.

И тут увидал ее в самый момент чуда, в черной мшистой стене, ограждавшей наглухо смежный узор деревьев в саду.

Half collapsing against the wall, she was stretching out her arms and like the heroine in a melodrama her huge, terror-stricken eyes shone as she screamed:

Она наполовину провалилась в эту стену и, как в мелодраме, простирая руки, сияя огромнейшими от ужаса глазами, прокричала:

' You - officer!

- Офицер!

Here!

Сюда!

Here . . .'

Сюда...

His felt boots slipping, breathing in ragged, hot gulps, Alexei stumbled towards the rescuing arms and threw himself after them through the narrow gateway in the black wooden wall.

Турбин, на немного скользящих валенках, дыша разодранным и полным жаркого воздуха ртом, подбежал медленно к спасительным рукам и вслед за ними провалился в узкую щель калитки в деревянной черной стене.

Instantly everything changed.

И все изменилось сразу.

The woman pushed the gate to close the gap in the wall, the lock clicked shut.

Калитка под руками женщины в черном влипла в стену, и щеколда захлопнулась.

Alexei found her eyes close to his.

Глаза женщины очутились у самых глаз Турбина.

In them he was vaguely conscious of determination, energy and blackness.

В них он смутно прочитал решительность, действие и черноту.

'Follow me', the woman whispered as she turned and ran along the narrow brick-paved path.

- Бегите сюда. За мной бегите, - шепнула женщина, повернулась и побежала по узкой кирпичной дорожке.

Alexei ran very slowly after her.

Турбин очень медленно побежал за ней.

The walls of courtyards flashed past to his left, then the woman turned.

На левой руке мелькнули стены сараев, и женщина свернула.

To his right was what looked like a beautiful white terraced garden.

На правой руке какой-то белый, сказочный многоярусный сад.

Stopping at a low fence the woman passed through another gate, and Alexei followed her, panting.

Низкий заборчик перед самым носом, женщина проникла во вторую калиточку. Турбин, задыхаясь, за ней.

She slammed the gate shut. A shapely black-stockinged leg flashed before his eyes, there was a swish of her coat and she was climbing nimbly up a brick stairway.

Она захлопнула калитку, перед глазами мелькнула нога, очень стройная, в черном чулке, подол взмахнул, и ноги женщины легко понесли ее вверх по кирпичной лесенке.

Alexei's sharpened hearing could hear the sounds of his pursuers in the street which they had left behind.

Обострившимся слухом Турбин услыхал, что там, где-то сзади за их бегом, осталась улица и преследователи.

There . . . they had just turned the corner and were looking for him.

Вот... вот, только что они проскочили за поворот и ищут его.

'She might have saved me . . . might have . . .' thought Alexei, 'but I don't think I shall make it . . . my heart.'

"Спасла бы... спасла бы... - подумал Турбин, - но кажется, не добегу... сердце мое".

Suddenly he collapsed on to his left knee and his left hand at the very top of the steps.

Он вдруг упал на левое колено и левую руку при самом конце лесенки.

Everything started to revolve.

Кругом все чуть-чуть закружилось.

The woman bent down and gripped Alexei under his right arm.

Женщина наклонилась и подхватила Турбина под правую руку...

'Just a little ... a little bit further!' she screamed. Fumbling wildly with her left hand she opened a third little wicket gate, pulled along the stumbling Alexei by his arm and began running again along a tiny narrow alleyway.

-Еще... еще немного! - вскрикнула она; левой трясущейся рукой открыла третью низенькую калиточку, протянула за руку спотыкающегося Турбина и бросилась по аллейке.

'What a labyrinth . . . thank God for it, though', Alexei thought hazily as he found himself in the white garden, but now at a much higher level and mercifully far away from Malo-Provalnaya Street.

"Ишь лабиринт... словно нарочно", - очень мутно подумал Турбин и оказался в белом саду, но уже где-то высоко и далеко от роковой Провальной.

He felt the woman pulling him, felt that his left side and arm were very hot while the rest of his body was cold and his icy heart scarcely beating.

Он чувствовал, что женщина его тянет, что его левый бок и рука очень теплые, а все тело холодное, и ледяное сердце еле шевелится.

'She might have saved me, but this is the end now . . . legs getting weaker . . .'

"Спасла бы, но тут вот и конец - кончик... ноги слабеют..."

He dimly saw what looked like some lilac bushes under the snow, a door, a lantern hanging outside an old-fashioned porch covered in snow.

Увиделись расплывчато купы девственной и нетронутой сирени, под снегом, дверь, стеклянный фонарь старинных сеней, занесенных снегом.

There was the sound of a key.

Услышан был еще звон ключа.

The woman was still there at his right side and was straining with the last of her strength to drag Alexei toward the lantern.

Женщина все время была тут, возле правого бока, и уже из последних сил, в нитку втянулся за ней Турбин в фонарь.

Then after the sound of a second key, into the gloom of a place with an old, lived-in smell.

Потом через второй звон ключа во мрак, в котором обдало жилым, старым запахом.

Overhead a dim little light flared, the floor skidded sideways to the left under his feet . . .

Во мраке, над головой, очень тускло загорелся огонек, пол поехал под ногами влево...

Some unfamiliar poison-green blobs with fiery edges flashed past his eyes, and in the darkness that followed he felt a great relief . . . #

Неожиданные, ядовито-зеленые, с огненным ободком клочья пролетели вправо перед глазами, и сердцу в полном мраке полегчало сразу...

A row of tarnished brass knobs in the dim, flickering light.

В тусклом и тревожном свете ряд вытертых золотых шляпочек.

Something cold was running down his open shirt-front, enabling him to breathe more easily, but his left sleeve was full of a damp, ominous, lifeless warmth.

Живой холод течет за пазуху, благодаря этому больше воздуху, а в левом рукаве губительное, влажное и неживое тепло.

' That's it.

"Вот в этом-то вся суть.

I'm wounded.'

Я ранен".

Alexei realised that he was lying on the floor, his head leaning painfully against something hard and uncomfortable.

Турбин понял, что он лежит на полу, больно упираясь головой во что-то твердое и неудобное.

The brass knobs in front of him belonged to a trunk.

Золотые шляпки перед глазами означают сундук.

The cold, so great that it took his breath away, was her throwing water over him.

Холод такой, что духу не переведешь - это она льет и брызжет водой.

'For God's sake,' said a faint, husky voice over his head, 'drink this.

- Ради бога, - сказал над головой грудной слабый голос, - глотните, глотните.

Are you breathing?

Вы дышите?

What am I to do now?'

Что же теперь делать?

A glass clattered against his teeth and Alexei noisily gulped down some icy cold water.

Стакан стукнул о зубы, и с клокотом Турбин глотнул очень холодную воду.

Now, very close, he could see her fair curls and her dark, dark eyes.

Теперь он увидал светлые завитки волос и очень черные глаза близко.

Squatting on her haunches the woman put down the glass on the floor and gently putting her arm behind his neck she began to lift Alexei up.

Сидящая на корточках женщина поставила стакан на пол и, мягко обхватив затылок, стала поднимать Турбина.

'How's my heart?' he wondered. 'Seem to be coming round . . . maybe I haven't lost too much blood . . . must fight.'

"Сердце-то есть? - подумал он. - Кажется, оживаю... может, и не так много крови... надо бороться".

His heart was beating, but fast, unevenly and in sudden jerks and Alexei said weakly:

Сердце било, но трепетное, частое, узлами вязалось в бесконечную нить, и Турбин сказал слабо:

'Cut my clothes off if necessary, but whatever you do put on a tourniquet at once . . .'

- Нет. Сдирайте все и чем хотите, но сию минуту затяните жгутом...

Her eyes widened as she strained to hear him, then as she understood she jumped up and ran to a closet, and pulled out heaps of material.

Она стараясь понять, расширила глаза, поняла, вскочила и кинулась к шкафу, оттуда выбросила массу материи.

Biting his lip, Alexei thought:

Турбин, закусив губу, подумал:

'At least there's no bloodstain on the floor, with luck I may not have been bleeding too hard.' With the woman's help he wriggled out of his coat and sat up, trying to ignore the dizziness.

"Ох, нет пятна на полу, мало, к счастью, кажется, крови", - извиваясь при ее помощи, вылез из шинели, сел, стараясь не обращать внимания на головокружение.

She began to take off his tunic.

Она стала снимать френч.

' Scissors', said Alexei.

- Ножницы, - сказал Турбин.

He was short of breath and it was hard to talk.

Говорить было трудно, воздуху не хватало.

The woman disappeared, sweeping the floor with the silk hem of her dress, and wrenched off her hat and fur coat in the lobby.

Та исчезла, взметнув шелковым черным подолом, и в дверях сорвала с себя шапку и шубку.

Then she came back and squatted down again. With the scissors she sliced clumsily and painfully into the sleeve, already wet and sticky with blood, ripped it open and freed Alexei's arm.

Вернувшись, она села на корточки и ножницами, тупо и мучительно въедаясь в рукав, уже обмякший и жирный от крови, распорола его и высвободила Турбина.

The shirt was quickly dealt with.

С рубашкой справилась быстро.

The whole left sleeve and side was dark red and soaking.

Весь левый рукав был густо пропитан, густо-красен и бок.

Blood started to drip on to the floor.

Тут закапало на пол.

' Don't worry, cut away . . .'

- Рвите смелей...

The shirt fell away in tatters and Alexei, white-faced, naked and yellow to the waist, blood-stained, determined to live and not to faint a second time, clenched his teeth and prodded his left shoulder with his right hand.

Рубаха слезла клоками, и Турбин, белый лицом, голый и желтый до пояса, вымазанный кровью, желая жить, не дав себе второй раз упасть, стиснув зубы, правой рукой потряс левое плечо, сквозь зубы сказал:

' Thank God . . . bone's not broken.

- Слава бо... цела кость...

Tear off a square or a long strip.'

Рвите полосу или бинт.

' I have a bandage', she said weakly, but happily.

- Есть бинт, - радостно и слабо крикнула она.

She disappeared, returned, tearing open the wrapping of a bandage and saying: 'There's no one else here . .

Исчезла, вернулась, разрывая пакет со словами. -И никого, никого...

I'm alone . . .'

Я одна...

Again she sat down beside him.

Она опять присела.

Alexei saw the wound.

Турбин увидал рану.

It was a small hole in the upper arm, near the inner surface at the point where the arm lies closest to the body.

Это была маленькая дырка в верхней части руки, ближе к внутренней поверхности, там, где рука прилегает к телу.

A thin stream of blood was seeping out of it.

Из нее сочилась узенькой струйкой кровь.

'Wound on the other side?' he asked jerkily and laconically, instinctively conserving the breath of life.

- Сзади есть? - очень отрывисто, лаконически, инстинктивно сберегая дух жизни, спросил.

'Yes, there is', she said with horror.

- Есть, - она ответила с испугом.

' Tie the tourniquet above it . . . yes, there . . . right.'

- Затяните выше... тут... спасете.

There came a new, violent pain, green rings danced before his eyes.

Возникла никогда еще не испытанная боль, кольца зелени, вкладываясь одно в другое или переплетаясь, затанцевали в передней.

Alexei bit his lower lip.

Турбин укусил нижнюю губу.

She pulled from one side, he helped from the other end with his teeth and his right hand, until the burningly painful knot encircled his arm above the wound.

Она затянула, он помогал зубами и правой рукой, и жгучим узлом, таким образом, выше раны обвили руку.

At once the bleeding stopped. #

И тотчас перестала течь кровь...

The woman moved him thus: he got to his knees and put his right arm round her shoulder while she helped him to stand up on his weak, trembling legs, and led him into the next room, supporting him with her whole body.

Женщина перевела его так: он стал на колени и правую руку закинул ей на плечо, тогда она помогла ему стать на слабые, дрожащие ноги и повела, поддерживая его всем телом.

Around him in the twilight he saw deep, dark shadows in a very low, old-fashioned room.

Он видел кругом темные тени полных сумерек в какой-то очень низкой старинной комнате.

When she had sat him down on something soft and dusty, she turned aside and turned up the light in a cerise-shaded lamp.

Когда же она посадила его на что-то мягкое и пыльное, под ее рукой сбоку вспыхнула лампа под вишневым платком.

He made out a velvet fringe, part of a double-breasted frock-coat and a yellowish-gold epaulette in a frame on the wall.

Он разглядел узоры бархата, край двубортного сюртука на стене в раме и желто-золотой эполет.

Stretching out her arms to Alexei and breathing heavily from excitement and exertion, she said:

Простирая к Турбину руки и тяжело дыша от волнения и усилий, она сказала:

' I have some brandy . . .

- Коньяк есть у меня...

Perhaps you should have some? . . .

Может быть, нужно?..

Brandy?'

Коньяк?..

He replied:

Он ответил:

' Yes, right away . . .'

- Немедленно...

And collapsed on to his right elbow.

И повалился на правый локоть.

The brandy seemed to help, at least Alexei began to feel he might not die and might survive the pain which was gnawing and cutting into his shoulder.

Коньяк как будто помог, по крайней мере, Турбину показалось, что он не умрет, а боль, что грызет и режет плечо, перетерпит.

Kneeling, the woman bandaged his wounded arm, then sidled down to his feet and pulled off his felt boots.

Женщина, стоя на коленях бинтом завязала раненую руку, сползла ниже к его ногам и стащила с него валенки.

This done she brought him a pillow and a long Japanese robe that smelled faintly of a sweet, long-faded perfume and was embroidered with exotic sprays of flowers.

Потом принесла подушку и длинный, пахнущий сладким давним запахом японский с диковинными букетами халат.

'Lie down', she said.

- Ложитесь, - сказала она.

Obediently he lay down, she spread the robe over him and then a blanket, and stood beside the narrow ottoman looking in to his face.

Лег покорно, она набросила на него халат, сверху одеяло и стала у узкой оттоманки, всматриваясь ему в лицо.

He said:

Он сказал:

'You . . . you're a remarkable woman.' After a silence: 'I'll lie down for a bit until I get my strength back, then I'll get up and go home . . .

-Вы... вы замечательная женщина.- После молчания: - Я полежу немного, пока вернутся силы, поднимусь и пойду домой...

Just put up with me for a little longer.'

Потерпите еще немного беспокойство.

Fear and despair came over him.

В сердце его заполз страх и отчаяние:

'What's happened to Elena?

"Что с Еленой?

Oh God, and Nikolka.

Боже, боже... Николка.

Why did Nikolka have to die?

За что Николка погиб?

He's dead, for sure . . .'

Наверно, погиб..."

She pointed silently at a little window, covered by a ruched blind with pompoms.

Она молча указала на низенькое оконце, завешенное шторой с помпонами.

Far away he clearly heard the crack of rifle-fire.

Тогда он ясно услышал далеко и ясно хлопушки выстрелов.

'They'll kill you at once if you try and go now', she said.

- Вас сейчас же убьют, будьте уверены, - сказала она.

' I wouldn't like to drag you into it. ..

- Тогда... я вас боюсь... подвести...

They may come suddenly, they'll see a revolver, blood . . . there in my greatcoat pocket . . .' He licked his dry lips.

Вдруг придут... револьвер... кровь... там в шинели, - он облизал сухие губы.

He was feeling slightly light-headed from the loss of blood and the brandy.

Г олова его тонко кружилась от потери крови и от коньяку.

The woman's face looked frightened, then thoughtful.

Лицо женщины стало испуганным. Она призадумалась.

'No,' she said resolutely, 'no, if they had been going to find you they would already be here by now.

- Нет, - решительно сказала она, - нет, если бы нашли, то уже были бы здесь.

This place is such a labyrinth that no one could find our tracks.

Тут такой лабиринт, что никто не отыщет следов.

We crossed through three gardens.

Мы пробежали три сада.

But all the same I must clear up at once . . .'

Но вот убрать нужно сейчас же...

He heard the splash of water, rustle of material, the sound of things being rearranged in closets.

Он слышал плеск воды, шуршанье материи, стук в шкафах...

She returned holding his Browning automatic by the butt with two fingers as though it werered hot and asked:

Она вернулась, держа в руках за ручку двумя пальцами браунинг так, словно он был горячий, и спросила:

' Is it loaded?'

- Он заряжен?

Pulling out his sound arm from under the blanket, Alexei tested the safety catch and said:

Выпростав здоровую руку из-под одеяла, Турбин ощупал предохранитель и ответил:

' It won't harm you, but only hold it by the butt.'

- Несите смело, только за ручку.

She came back again and said in embarrassment:

Она еще раз вернулась и смущенно сказала:

' Just in case they do come ...

- На случай, если все-таки появятся...

I shall have to take off your breeches . . .

Вам нужно снять и рейтузы...

Then you can lie there and I'll say you're my husband and you're sick . . .'

Вы будете лежать, я скажу, что вы мой муж больной...

Frowning and grimacing Alexei began to unbutton his breeches.

Он, морщась и кривя лицо, стал расстегивать пуговицы.

She walked firmly up to the ottoman and knelt down, then put her hands under the blanket and having pulled off his breeches by the footstraps, folded them up and took them away.

Она решительно подошла, стала на колени и из-под одеяла за штрипки вытащила рейтузы и унесла.

In the short time that she was away he noticed that the apartment was divided into two rooms by an arch.

Ее не было долго. В это время он видел арку.

The ceilings were so low that if a grown man had stood on tiptoe he could have touched the ceiling with his hand.

В сущности говоря, это были две комнаты. Потолки такие низкие, что, если бы рослый человек стал на цыпочки, он достал бы до них рукой.

In the far room beyond the arch it was dark, but the varnished side of an old piano gleamed, there was something else shining and what looked like a flowering cactus.

Там, за аркой в глубине, было темно, но бок старого пианино блестел лаком, еще что-то поблескивало, и, кажется, цветы фикусы.

Nearby the wall was dominated by the portrait of the man in gold epaulettes.

А здесь опять этот край эполета в раме.

God, the place was so full of antiques, it was like a museum!

Боже, какая старина!..

The epaulettes in the portrait fascinated him.

Эполеты его приковали.

A tallow candle in a candlestick gave a gentle light.

Был мирный свет сальной свечки в шандале.

There had once been peace and now peace was dead.

Был мир, и вот мир убит.

Those years could not be brought back.

Не возвратятся годы.

Behind him were two small, low windows and another at his side.

Еще сзади окна низкие, маленькие, и сбоку окно.

What was this funny little house?

Что за странный домик?

She lived alone.

Она одна.

Who was she?

Кто такая?

She had saved him ... no peace . . . shooting out on the streets . . . #

Спасла... Мира нет... Стреляют там...

She came in, laden with a pile of firewood and dropped it noisily in the corner by the stove.

Она вошла, нагруженная охапкой дров, и с громом выронила их в углу у печки.

'What are you doing?

- Что вы делаете?

Why bother?' he asked irritably.

Зачем? - спросил он в сердцах.

'I had to light the stove anyway', she answered with a hint of a smile in her eyes. 'I can manage . . .'

- Все равно мне нужно было топить, - ответила она, и чуть мелькнула у нее в глазах улыбка, - я сама топлю...

'Come here', Alexei asked her quietly. 'Look, I haven't thanked you for everything you've . . . done

- Подойдите сюда, - тихо попросил ее Турбин. -Вот что, я и не поблагодарил вас за все, что вы... сделали...

And I don't know how to . . .' He stretched out his hand and took her fingers. As she obediently drew nearer he kissed her thin wrist twice.

Да и чем... - Он протянул руку, взял ее пальцы, она покорно придвинулась, тогда он поцеловал ее худую кисть два раза.

Her face softened as though a shadow of anxiety had been lifted from it and in that moment her eyes looked extraordinarily beautiful.

Лицо ее смягчилось, как будто тень тревоги сбежала с него, и глаза ее показались в этот момент необычайной красоты.

'If it hadn't been for you,' Alexei went on, 'I would certainly have been killed.'

- Если бы не вы, - продолжал Турбин, - меня бы, наверное, убили.

' Of course,' she replied, 'of course you would . . .

- Конечно, - ответила она, - конечно...

After all you did kill one of them.'

А так вы убили одного...

'I killed one of them?' he asked, feeling a new weakness as his head began to spin.

Турбин приподнял голову. - Я убил? - спросил он, чувствуя вновь слабость и головокружение.

'M'hm.' She nodded approvingly and looked at Alexei with a mixture of fear and curiosity. 'Oh, it was terrible . . . they almost shot me too.' She shuddered.

- Угу. - Она благосклонно кивнула головой и поглядела на Турбина со страхом и любопытством. - Ух, как это страшно... они самое меня чуть не застрелили. - Она вздрогнула...

'How did I kill him?'

- Как убил?

'Well, they leaped round the corner, you began shooting and the man in front fell down . . .

- Ну да... Они выскочили, а вы стали стрелять, и первый грохнулся...

Perhaps you just wounded him.

Ну, может быть, ранили...

Anyway you were brave ...

Ну, вы храбрый...

I thought I was going to faint.

Я думала, что я в обморок упаду...

You were running, turned round and shot at them, then ran on again . . .

Вы отбежите, стрельнете в них... и опять бежите...

What are you - a captain?'

Вы, наверное, капитан?

'What made you think I was an officer?

- Почему вы решили, что я офицер?

Why did you shout "officer" at me?'

Почему кричали мне - "офицер"?

Her eyes shone.

Она блеснула глазами.

'I decided you must be an officer when I saw your badge in your fur cap.

- Я думаю, решишь, если у вас кокарда на папахе.

Why did you have to take such a risk by wearing your badge?'

Зачем так бравировать?

'Badge?

- Кокарда?

Oh my God, of course ... I see now ...' He remembered the shop bell ringing . . . the dusty mirror ... 'I ripped off everything else - but had to go and forget my badge!

Ах, боже... это я... я... - Ему вспомнился звоночек... зеркало в пыли... - Все снял... а кокарду-то забыл!..

I'm not an officer,' he said, 'I'm just an army doctor.

Я не офицер, - сказал он, - я военный врач.

My name is Alexei Vasilievich Turbin . . .

Меня зовут Алексей Васильевич Турбин...

Please tell me - what is your name?'

Позвольте мне узнать, кто вы такая?

' I am Julia Alexandrovna Reiss.'

-Я - Юлия Александровна Рейсс.

'Why are you alone?'

- Почему вы одна?

Her answer was somehow strained and she looked away as she said:

Она ответила как-то напряженно и отводя глаза в сторону:

'My husband's not here at the moment.

- Моего мужа сейчас нет.

He went away.

Он уехал.

And his mother too.

И матери его тоже.

I'm alone . . .' After a pause she added: 'It's cold in here.

Я одна... - Помолчав, она добавила: - Здесь холодно...

Brrr . . .

Брр...

I'll light the stove.' #

Я сейчас затоплю.

As the logs burned up in the stove his head ached with growing violence.

Дрова разгорались в печке, и одновременно с ними разгоралась жестокая головная боль.

His wound had stopped hurting him, all the pain was concentrated in his head.

Рана молчала, все сосредоточилось в голове.

It began in his left temple, then spread to the crown of his head and the back of his neck.

Началось с левого виска, потом разлилось по темени и затылку.

Some little vein under his left eyebrow tautened and radiated waves of desperate pain in all directions.

Какая-то жилка сжалась над левой бровью и посылала во все стороны кольца тугой отчаянной боли.

Julia Reiss knelt down at the stove and raked the fire with a poker.

Рейсс стояла на коленях у печки и кочергой шевелила в огне.

Alternately opening and closing his eyes in pain, Alexei watched her as she turned her head aside from the heat, screening it with her pale wrist. Her hair seemed to be an indefinite color which at one moment looked ash-blond shot with flame, at the next almost gold; but her eyebrows were as coal-black as her eyes.

Мучаясь, то закрывая, то открывая глаза, Турбин видел откинутую назад голову, заслоненную от жара белой кистью, и совершенно неопределенные волосы, не то пепельные, пронизанные огнем, не то золотистые, а брови угольные и черные глаза.

He could not decide whether that irregular profile with its aquiline nose was beautiful or not.

Не понять - красив ли этот неправильный профиль и нос с горбинкой.

The look in her eyes was a riddle.

Не разберешь, что в глазах.

There was fear, anxiety and perhaps - sensuality . . .

Кажется, испуг, тревога, а может быть, и порок...

Yes, sensuality.

Да, порок.

As she sat there lapped in a wave of heat she was miraculously attractive.

Когда она так сидит и волна жара ходит по ней, она представляется чудесной, привлекательной.

She had saved his life. #

Спасительница.

For hours that night, when the heat of the stove had long since died down and burned instead in his head and arm, someone was twisting a red-hot nail into the top of his head and destroying his brain.

Многие часы ночи, когда давно кончился жар в печке и начался жар в руке и голове, кто-то ввинчивал в темя нагретый жаркий гвоздь и разрушал мозг.

'I've got a fever', Alexei repeated drily and soundlessly, and tried to instil into his mind that he must get up in the morning and somehow make his way home.

"У меня жар, - сухо и беззвучно повторял Турбин и внушал себе: - Надо утром встать и перебраться домой..."

As the nail bored into his brain it finally drove out his thoughts of Elena, of Nikolka, of home and of Petlyura.

Г воздь разрушал мозг и, в конце концов, разрушил мысль и о Елене, и о Николке, о доме и Петлюре.

Nothing mattered.

Все стало - все равно.

Peturra...

Пэтурра...

Peturra...

Пэтурра...

He could only long for one thing - for the pain to stop.

Осталось одно - чтобы прекратилась боль.

Deep in the night Julia Reiss came in wearing soft fur-trimmed slippers, and sat beside him and again, his arm weakly hooked around her neck, he passed through the two small rooms.

Глубокой же ночью Рейсс в мягких, отороченных мехом туфлях пришла сюда и сидела возле него, и опять, обвив рукой ее шею и слабея, он шел через маленькие комнаты.

Before this she had gathered her strength and said to him:

Перед этим она собралась с силами и сказала ему:

' Get up, if only you can.

- Вы встаньте, если только можете.

Don't pay any attention to me.

Не обращайте на меня никакого внимания.

I'll help you.

Я вам помогу.

Then lie right down . . .

Потом ляжете совсем...

Well, if you can't . . .'

Ну, если не можете...

He replied:

Он ответил:

'No, I'll go . . . only help me . . .'

- Нет, я пойду... только вы мне помогите...

She led him to the little door of that mysterious house and then helped him back.

Она привела его к маленькой двери этого таинственного домика и так же привела обратно.

As he lay down, his teeth chattering from the cold, he felt some lessening and respite from his headache and said:

Ложась, лязгая зубами в ознобе и чувствуя, что сжалилась и утихает голова, он сказал:

' I swear I won't forget what you've done.

- Клянусь, я вам этого не забуду...

Go to bed . . .'

Идите спать...

'Be quiet, I'll soothe your head', she replied.

- Молчите, я буду вам гладить голову, - ответила она.

Then the dull, angry pain flowed out of his head, flowed away from his temples into her soft hands, through them and through her body into the floor, covered with a dusty, fluffy carpet, and there it expired.

Потом вся тупая и злая боль вытекла из головы, стекла с висков в ее мягкие руки, а по ним и по ее телу - в пол, крытый пыльным пухлым ковром, и там погибла.

Instead of the pain a delicious even heat spread all over his body.

Вместо боли по всему телу разливался ровный, приторный жар.

His arm had gone numb and felt as heavy as cast-iron, so he did not move it but merely closed his eyes and gave himself up to the fever.

Рука онемела и стала тяжелой, как чугунная, поэтому он и не шевелил ею, а лишь закрыл глаза и отдался на волю жару.

How long he lay there he could not have said: perhaps five minutes, perhaps hours.

Сколько времени он так пролежал, сказать бы он не сумел: может быть, пять минут, а может быть, и много часов.

But he felt that he could have lain like that, bathed in heat, for ever.

Но, во всяком случае, ему казалось, что так лежать можно было бы всю вечность, в огне.

Whenever he opened his eyes, gently so as not to alarm the woman sitting beside him, he saw the same picture: the little lamp burning weakly but steadily under its red shade giving out a peaceful light, and the woman's unsleeping profile beside him.

Когда он открыл глаза тихонько, чтобы не вспугнуть сидящую возле него, он увидел прежнюю картину: ровно, слабо горела лампочка под красным абажуром, разливая мирный свет, и профиль женщины был бессонный близ него.

Her lips pouting like an unhappy child, she sat staring out of the window.

По-детски печально оттопырив губы, она смотрела в окно.

Basking in the heat of fever, Alexei stirred and edged towards her . . .

Плывя в жару, Турбин шевельнулся, потянулся к ней...

'Bend over me', he said.

- Наклонитесь ко мне, - сказал он.

His voice had become dry, weak and high-pitched.

Голос его стал сух, слаб, высок.

She turned to him, her eyes took on a frightened guarded look and the shadows around them deepened.

Она повернулась к нему, глаза ее испуганно насторожились и углубились в тенях.

Alexei put his right arm around her neck, pulled her to him and kissed her on the lips.

Турбин закинул правую руку за шею, притянул ее к себе и поцеловал в губы.

It seemed to him that he was touching something sweet-tasting and cold.

Ему показалось, что он прикоснулся к чему-то сладкому и холодному.

The woman was not surprised by what Alexei did, but only gazed more searchingly into his face.

Женщина не удивилась поступку Турбина. Она только пытливее вглядывалась в лицо.

Then she said:

Потом заговорила:

' God, how hot you. are.

- Ох, какой жар у вас.

What are we going to do?

Что же мы будем делать?

We ought to call a doctor, but how are we going to do it?'

Доктора нужно позвать, но как же это сделать?..

'No need', Alexei replied gently. 'I don't need a doctor.

- Не надо, - тихо ответил Турбин, - доктор не нужен.

Tomorrow I'll get up and go home.'

Завтра я поднимусь и пойду домой.

'I'm so afraid,' she whispered, 'that you'll get worse.

- Я так боюсь, - шептала она, - что вам сделается плохо.

Then how can I help you?

Чем тогда я помогу.

It's not bleeding any more, is it?'

Не течет больше?

She touched his bandaged arm so lightly that he did not feel it.

Она неслышно коснулась забинтованной руки.

' Don't worry, nothing's going to happen to me.

- Нет, вы не бойтесь, ничего со мной не сделается.

Lie down and sleep.'

Идите спать.

'I'm not going to leave you', she answered, caressing his hand. 'You have such a fever.'

- Не пойду, - ответила она и погладила его по руке. - Жар, - повторила она.

He could not stop himself from embracing her again and drawing her to him.

Он не выдержал и опять обнял ее и притянул к себе.

She did not resist.

Она не сопротивлялась.

He drew her until she was leaning right over him.

Он притягивал ее до тех пор, пока она совсем не склонилась и не прилегла к нему.

Then, as she lay down beside him he sensed through his own sickly heat the clear live warmth of her body.

Тут он ощутил сквозь свой больной жар живую и ясную теплоту ее тела.

'Lie down and don't move,' she whispered, 'and I'll soothe your head.'

- Лежите и не шевелитесь, - прошептала она, - а я буду вам гладить голову.

She stretched out alongside him and he felt the touch of her knees.

Она протянулась с ним рядом, и он почувствовал прикосновение ее коленей.

She began to smooth back his hair from his temples.

Рукой она стала водить от виска к волосам.

He felt such pleasure that he could only think of how to prevent himself from falling asleep.

Ему стало так хорошо, что он думал только об одном, как бы не заснуть.

But he did fall asleep, and slept long, peacefully and well.

И вот он заснул. Спал долго, ровно и сладко.

When he awoke he felt that he was floating in a boat on a river of warmth, that all his pain had gone, and that outside the night was turning gradually paler and paler.

Когда проснулся, узнал, что плывет в лодке по жаркой реке, что боли все исчезли, а за окошком ночь медленно бледнеет да бледнеет.

Not only the little house but the City and the whole world were full of silence.

Не только в домике, но во всем мире и Городе была полная тишина.

A glassy, limpid blue light was pouring through the gaps in the blinds.

Стеклянно жиденько-синий свет разливался в щелях штор.

The woman, warm from his body, but with her face set in a look of unhappiness, was asleep beside him.

Женщина, согревшаяся и печальная, спала рядом с Турбиным.

And he went to sleep again. #

И он заснул.

In the morning, around nine o'clock, one of the rare cab-drivers took on two passengers on the deserted Malo-Provalnaya Street -a man in a black civilian overcoat, looking very pale, and a woman.

Утром, около девяти часов, случайный извозчик у вымершей Мало-Провальной принял двух седоков - мужчину в черном штатском, очень бледного, и женщину.

Carefully supporting the man by the arm, the woman drove him to St Alexei's Hill.

Женщина, бережно поддерживая мужчину, цеплявшегося за ее рукав, привезла его на Алексеевский спуск.

There was no traffic on the hill, except for a cab outside No. 13 which had just brought a strange visitor with a trunk, a bundle and a cage.

Движения на Спуске не было. Только у подъезда N13 стоял извозчик, только что высадивший странного гостя с чемоданом, узлом и клеткой.

Fourteen

14

That evening all the habitues of No. 13 began to converge on the house of their own accord. None of them had been cut off or driven away.

Они нашлись. Никто не вышел в расход, и нашлись в следующий же вечер.

'It's him', echoed the cry in Anyuta's breast, and her heart fluttered like Lariosik's bird.

"Он", - отозвалось в груди Анюты, и сердце ее прыгнуло, как Лариосикова птица.

There had come a cautious tap at the little snow-covered window of the Turbins' kitchen.

В занесенное снегом оконце турбинской кухни осторожно постучали со двора.

Anyuta pressed her face to the window to make out the face.

Анюта прильнула к окну и разглядела лицо.

It was him, but without his moustache . . .

Он, но без усов...

Him . . .

Он...

With both hands Anyuta smoothed down her black hair, opened the door into the porch, then from the porch into the snow-covered yard and Myshlaevsky was standing unbelievably close to her.

Анюта обеими руками пригладила черные волосы, открыла дверь в сени, а из сеней в снежный двор, и Мышлаевский оказался необыкновенно близко от нее.

A student's overcoat with a beaver collar and a student's peaked cap . . . his moustache was gone . . . but there was no mistaking his eyes, even in the half-darkness of the porch.

Студенческое пальто с барашковым воротником и фуражка... исчезли усы... Но глаза, даже в полутьме сеней, можно отлично узнать.

The right one flecked with green sparks, like a Urals gemstone, and the left one dark and languorous . . .

Правый в зеленых искорках, как уральский самоцвет, а левый темный...

And he seemed to be shorter.

И меньше ростом стал...

With a trembling hand Anyuta unfastened the latch, then the courtyard vanished and the patch of light from the open kitchen door vanished too, because Myshlaevsky's coat had enveloped Anyuta and a very familiar voice whispered:

Анюта дрожащею рукой закинула крючок, причем исчез двор, а полосы из кухни исчезли оттого, что пальто Мышлаевского обвило Анюту и очень знакомый голос шепнул:

'Hallo, Anyutochka . . .

- Здравствуйте, Анюточка...

You'll catch cold ...

Вы простудитесь...

Is there anyone in the kitchen, Anyuta?"

А в кухне никого нет, Анюта?

'No one', answered Anyuta, not knowing what she was saying, and also whispering for some reason.

- Никого нет, - не помня, что говорит, и тоже почему-то шепотом ответила Анюта. -

'How sweet his lips have become . . .' she thought blissfully and whispered: 'Viktor Viktororich ... let me go . . .

"Целует, губы сладкие стали", - в сладостнейшей тоске подумала она и зашептала: - Виктор Викторович... пустите...

Elena . . .'

Елене...

'What's Elena to do with it', whispered the voice reproachfully, a voice smelling of eau-de-cologne andtobacco. 'What's the matter with you, Anyutochka . .!

-При чем тут Елена...- укоризненно шепнул голос, пахнущий одеколоном и табаком, - что вы, Анюточка...

'Let me go, I'll scream, honestly I will', said Anyuta passionately as she embraced Myshlaevsky round the neck. 'Something terrible's happened - Alexei Vasilievich's wounded . . .'

- Виктор Викторович, пустите, закричу, как бог свят, - страстно сказала Анюта и обняла за шею Мышлаевского, - у нас несчастье - Алексея Васильевича ранили...

The boa-constrictor instantly released her.

Удав мгновенно выпустил.

' What - wounded?

- Как ранили?

And Nikolka?'

А Никол?!

'Nikolka's safe and well, but Alexei Vasilievich has been wounded.'

- Никол жив-здоров, а Алексей Васильевича ранили.

The strip of light from the kitchen, then through more doors . . .

Полоска света из кухни, двери.

In the dining-room Elena burst into tears when she saw Myshlaevsky and said:

В столовой Елена, увидев Мышлаевского, заплакала и сказала:

' Vitka, you're alive . . .

- Витька, ты жив...

Thank God...

Слава богу...

But we're not so lucky . . .' She sobbed and pointed to the door of Alexei's room. 'His temperature's forty . . . badly wounded . . .'

А вот у нас... - Она всхлипнула и указала на дверь к Турбину. - Сорок у него... скверная рана...

'Holy Mother', said Myshlaevsky, pushing his cap to the back of his head. 'How did he get caught?'

- Мать честная, - ответил Мышлаевский, сдвинув фуражку на самый затылок, - как же это он подвернулся?

He turned to the figure at the table bending over a bottle and some shining metal boxes.

Он повернулся к фигуре, склонившейся у стола над бутылью и какими-то блестящими коробками.

' Are you a doctor, may I ask?'

- Вы доктор, позвольте узнать?

'No, unfortunately', answered a sad, muffled voice.

- Нет, к сожалению, - ответил печальный и тусклый голос, - не доктор.

'Allow me to introduce myself: Larion Surzhansky.'#

Разрешите представиться: Ларион Суржанский.

The drawing-room.

Гостиная.

The door into the lobby was shut and the portiere drawn to prevent the noise and the sound of voices from reaching Alexei.

Дверь в переднюю заперта и задернута портьера, чтобы шум и голоса не проникали к Турбину.

Three men had just left his bedroom and driven away - one with a pointed beard and gold pince-nez, another clean shaven, young, and finally one who was gray and old and wise, wearing a heavy fur coat and a tall fur hat, a professor, Alexei's old teacher.

Из спальни его вышли и только что уехали остробородый в золотом пенсне, другой бритый -молодой, и, наконец, седой и старый и умный в тяжелой шубе, в боярской шапке, профессор, самого же Турбина учитель.

Elena had seen them out, her face stony.

Елена провожала их, и лицо ее стало каменным.

She had pretended that Alexei had typhus, and now he had it.

Говорили - тиф, тиф... и накликали.

' Apart from the wound - typhus . . .'

- Кроме раны, - сыпной тиф...

The column of mercury showed forty and . . .

И ртутный столб на сорока и...

' Julia' ...

"Юлия"...

A feverish flush, silence, and in the silence mutterings about a staircase and a telephone bell ringing . . . #

В спаленке красноватый жар. Тишина, а в тишине бормотанье про лесенку и звонок "бр-рынь"...

'Good day, sir', Myshlaevsky whispered maliciously in Ukrainian, straddling his legs wide.

- Здоровеньки булы, пане добродзию, - сказал Мышлаевский ядовитым шепотом и расставил ноги.

Red-faced, Shervinsky avoided his look.

Шервинский, густо-красный, косил глазом.

His black suit fitted immaculately; an impeccable shirt and a bow tie; patent-leather boots on his feet.

Черный костюм сидел на нем безукоризненно; белье чудное и галстук бабочкой; на ногах лакированные ботинки.

' Artiste of Kramsky's Opera Studio.'

"Артист оперной студии Крамского".

There was a new identity-card in his pocket to prove it. 'Why aren't you wearing epaulettes, sir? Myshlaevsky went on. '

Удостоверение в кармане. - Чому ж це вы без погон?.. - продолжал Мышлаевский. -

"The imperial Russian flag is waving on Vladimirskaya Street . . .

"На Владимирской развеваются русские флаги...

Two divisions of Senegalese in the port of Odessa and Serbian billeting officers . . .

Две дивизии сенегалов в одесском порту и сербские квартирьеры...

Go to the Ukraine, gentlemen, and raise your regiments" . . . Remember all that, Shervinsky? Why, you mother- .. .'

Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте части"... за ноги вашу мамашу!..

'What's the matter with you?' asked Shervinsky. 'It's not my fault is it?

-Чего ты пристал?.. - ответил Шервинский. - Я, что ль, виноват?..

What did I have to do with it?

При чем здесь я?..

I was nearly shot myself.

Меня самого чуть не убили.

I was the last to leave headquarters, exactly at noon, when the enemy's troops appeared in Pechorsk.'

Я вышел из штаба последним ровно в полдень, когда с Печерска показались неприятельские цепи.

'You're a hero', said Myshlaevsky, 'but I hope that his excellency, the commander-in-chief managed to get away sooner.

- Ты - герой, - ответил Мышлаевский, - но надеюсь, что его сиятельство главнокомандующий, успел уйти раньше...

Just like his highness, the Hetman of the Ukraine . . . the son of a bitch ...

Равно как и его светлость, пан гетман... его мать...

I trust that he is in safety.

Льщу себя надеждой, что он в безопасном месте...

The country needs men like him.

Родине нужны их жизни.

Yes - perhaps you can tell me exactly where they are?'

Кстати, не можешь ли ты мне указать, где именно они находятся?

'Why do you want to know?'

- Зачем тебе?

'I'll tell you why.' Myshlaevsky clenched his right fist and smashed it into the palm of his left hand. 'If those excellencies and those highnesses fell into my hands I'd take one of them by the left leg and the other by the right, turn them upside down and bang their heads on the ground until I got sick of it.

- Вот зачем. - Мышлаевский сложил правую руку в кулак и постучал ею по ладони левой. - Ежели бы мне попалось это самое сиятельство и светлость, я бы одного взял за левую ногу, а другого за правую, перевернул бы и тюкал бы головой о мостовую до тех пор, пока мне это не надоело бы.

And the rest of your bunch of punks at headquarters ought to be drowned in the lavatory . . .'

А вашу штабную ораву в сортире нужно утопить...

Shervinsky turned purple.

Шервинский побагровел.

'See here - you be more careful what you're saying, if you please', he began.

- Ну, все-таки ты поосторожней, пожалуйста, -начал он, - полегче...

'Don't forget that the Hetman abandoned his headquarters staff too.

Имей в виду, что князь и штабных бросил.

He took no more than two personal aides with him, all the rest of us were just left to our fate.'

Два его адъютанта с ним уехали, а остальные на произвол судьбы.

'Do you realise that at this moment a thousand of our men are cooped up as prisoners in the museum, hungry, guarded by machine-guns . . .

- Ты знаешь, что сейчас в музее сидит тысяча человек наших, голодные, с пулеметами...

And whenever they feel inclined, Petlyura's men will simply squash them like so many bed-bugs.

Ведь их петлюровцы, как клопов, передушат...

Did you know that Colonel Nai-Turs was killed?

Ты знаешь, как убили полковника Ная?..

He was the only one who . . .'

Единственный был...

'Keep your distance!' shouted Shervinsky, now genuinely angry. 'What do you mean by that tone of voice?

-Отстань от меня, пожалуйста!.. - не на шутку сердясь, крикнул Шервинский. - Что это за тон?..

I'm as much a Russian officer as you are!'

Я такой же офицер, как и ты!

'Now, gentlemen, stop!' Karas wedged himself between Myshlaevsky and Shervinsky. 'This is a completely pointless conversation.

- Ну, господа, бросьте, - Карась вклинился между Мышлаевским и Шервинским, - совершенно нелепый разговор.

He's right, Viktor - you're being too personal.

Что ты в самом деле лезешь к нему...

Stop it, this is getting us nowhere . . .'

Бросим, это ни к чему не ведет...

'Quiet, quiet,' Nikolka whispered miserably, 'he'll hear you . . .'

- Тише, тише, - горестно зашептал Николка, - к нему слышно...

Embarrassed, Myshlaevsky changed his tune.

Мышлаевский сконфузился, помялся.

'Don't get upset, Mr Opera-singer.

- Ну, не волнуйся, баритон.

I get carried away . . . you know me.'

Это я так... Ведь сам понимаешь...

' Funny way you have . . .'

- Довольно странно...

'Gentlemen, please be quiet . . .' Nikolka gave a warning look and tapped his foot on the floor.

-Позвольте, господа, потише...- Николка насторожился и потыкал ногой в пол.

They all stopped and listened.

Все прислушались.

Voices were coming from Vasilisa's apartment below.

Снизу из квартиры Василисы донеслись голоса.

They could just make out the sound of Vasilisa laughing cheerfully, though a shade hysterically.

Глуховато расслышали, что Василиса весело рассмеялся и немножко истерически как будто.

As if in reply, Wanda said something in a confident, ringing voice.

Как будто в ответ, что-то радостно и звонко прокричала Ванда.

Then they quietened down a little, the voices burbling on for a while.

Потом поутихло. Еще немного и глухо побубнили голоса.

'How extraordinary', said Nikolka thoughtfully. 'Vasilisa has visitors.

- Ну, вещь поразительная, - глубокомысленно сказал Николка, - у Василисы гости...

People to see him.

Гости.

And at a time like this.

Да еще в такое время.

A real party too, by the sound of it.'

Настоящее светопреставление.

'He's weird all right, is your Vasilisa', grunted Myshlaevsky. #

- Да, тип ваш Василиса, - скрепил Мышлаевский.

It was around midnight that Alexei fell asleep after his injection, and Elena settled down in the armchair by his bedside.

Это было около полуночи, когда Турбин после впрыскивания морфия уснул, а Елена расположилась в кресле у его постели.

Meanwhile, a council of war was taking place in the drawing-room.

В гостиной составился военный совет.

It was decided that they should all stay for the night.

Решено было всем оставаться ночевать.

Firstly, it was pointless to try and go anywhere at night, even with papers that were in order.

Во-первых, ночью, даже с хорошими документами, ходить не к чему.

Secondly, it would be better for Elena if they stayed -they could help in case it was needed.

Во-вторых, тут и Елене лучше - то да се... помочь.

And above all, at a time like this it was better not to be at home, but to be out visiting.

А самое главное, что дома в такое времечко именно лучше не сидеть, а находиться в гостях.

An even more pressing reason was that there was no alternative; here at least they could play whist.

А еще, самое главное, и делать нечего. А вот винт составить можно.

'Do you play?' Myshlaevsky asked Lariosik.

- Вы играете? - спросил Мышлаевский у Лариосика.

Lariosik blushed, looked embarrassed, and said hastily that he did play, but very, very badly . . . that he hoped they wouldn't swear at him in the way his partner, the tax inspector, used to swear at him in Zhitomir . . . that he had been through a terrible crisis, but that here in Elena Vasilievna's house he was regaining his spirits, that Elena Vasilievna was a quite exceptional person and that it was so warm and cosy here, especially the cream-colored blinds on all the windows, which made you feel insulated from the outside world . ..

Лариосик покраснел, смутился и сразу все выговорил, и что в винт он играет, но очень, очень плохо... Лишь бы его не ругали, как ругали в Житомире податные инспектора... Что он потерпел драму, но здесь, у Елены Васильевны, оживает душой, потому что это совершенно исключительный человек, Елена Васильевна, и в квартире у них тепло и уютно, в особенности замечательны кремовые шторы на всех окнах, благодаря чему чувствуешь себя оторванным от внешнего мира...

And as for that outside world - you had to agree it was filthy, bloody and senseless.

А он, этот внешний мир... согласитесь сами, грязен, кровав и бессмыслен.

'Do you write poetry, may I ask?' Myshlaevsky asked, staring intently at Lariosik.

- Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете? -спросил Мышлаевский, внимательно всматриваясь в Лариосика.

' Yes, I do', Lariosik said modestly, blushing.

- Пишу, - скромно, краснея, произнес Лариосик.

' I see, . . .

- Так...

Sorry I interrupted you . . .

Извините, что я вас перебил...

Senseless, you were saying.

Так бессмыслен, вы говорите...

Please go on.'

Продолжайте, пожалуйста...

'Yes, senseless, and our wounded souls look for peacesomewhere like here, behind cream-colored blinds . .!

- Да, бессмыслен, а наши израненные души ищут покоя вот именно за такими кремовыми шторами...

'Well, as for peace, I don't know what things are like in Zhitomir, but I don't think you'll find it here, in the City ...

- Ну, знаете, что касается покоя, не знаю, как у вас в Житомире, а здесь, в городе, пожалуй, вы его не найдете...

Better give your throat a good wetting with vodka before we start, or you'll feel very dry.

Ты щетку смочи водой, а то пылишь здорово.

May we have some candles?

Свечи есть?

Excellent.

Бесподобно.

In that case someone will have to stand down.

Мы вас выходящим в таком случае запишем...

Playing five-handed, with one dummy, is no good . . .'

Впятером именно покойная игра...

'Nikolka plays like a dummy, anyway', put in Karas.

- И Николка, как покойник, играет, - вставил Карась.

' What? What a libel!

- Ну, что ты, Федя.

Who lost hands down last time?

Кто в прошлый раз под печкой проиграл?

You revoked.'

Ты сам и пошел в ренонс. Зачем клевещешь? - Блакитный петлюровский крап...

'The right place to live is behind cream-colored blinds.

- Именно за кремовыми шторами и жить.

I don't know why, but everyone seems to laugh at poets . . .'

Все смеются почему-то над поэтами...

' God forbid . . .

- Да храни бог...

Why did you take my question amiss?

Зачем же вы в дурную сторону мой вопрос приняли.

I've nothing against poets.

Я против поэтов ничего не имею.

I admit I don't read poetry but . . .'

Не читаю я, правда, стихов...

'And you've never read any other books either except for the artillery manual and the first fifteen pages of Roman law . . . the war broke out on page sixteen and he gave it up . . .'

- И других никаких книг, за исключением артиллерийского устава и первых пятнадцати страниц римского права... На шестнадцатой странице война началась, он и бросил...

'Nonsense, don't listen to him . . .

- Врет, не слушайте...

What is your name and patronymic - Larion Ivanovich?'

Ваше имя и отчество - Ларион Иванович?

Lariosik explained that he was called Larion Larionovich, but he found the company so congenial, which wasn't so much company as a friendly family and he would like it very much if they simply called him

Лариосик объяснил, что он Ларион Ларионович, но что ему так симпатично все общество, которое даже не общество, а дружная семья, что он очень желал бы, чтобы его называли по имени

'Larion' without his patronymic . . .

"Ларион" без отчества...

Provided, of course, no one had any objections.

Если, конечно, никто ничего не имеет против.

'Seems a decent fellow . ..' the usually reserved Karas whispered to Shervinsky.

-Как будто симпатичный парень...- шепнул сдержанный Карась Шервинскому.

' Good . . . let's get down to the game, then . . .

- Ну, что ж... сойдемся поближе... Отчего ж...

He's lying, of course.

Врет: если угодно знать,

If you really want to know, I've read War and Peace.

"Войну и мир" читал...

Now there's a book for you.

Вот, действительно, книга.

Read it right through - and enjoyed it.

До самого конца прочитал - и с удовольствием.

Why?

А почему?

Because it wasn't written by any old scribbler but by an artillery officer.

Потому что писал не обормот какой-нибудь, а артиллерийский офицер.

Have you drawn a ten?

У вас десятка?

Right, you're my partner . . .

Вы со мной...

Karas partners Shervinsky . . .

Карась с Шервинским...

Out you go, Nikolka.'

Николка, выходи.

'Only don't swear at me please', begged Lariosik in a nervous voice.

- Только вы меня, ради бога, не ругайте, - как-то нервически попросил Лариосик.

' What's the matter with you?

- Ну, что вы, в самом деле.

We're not cannibals, you know -we won't eat you!

Что мы, папуасы какие-нибудь?

I can see the tax inspectors in Zhitomir must be a terrible breed.

Это у вас, видно, в Житомире такие податные инспектора отчаянные, они вас и напугали...

They seem to have frightened the life out of you . . .

У нас принят тон строгий.

We play a very strict game here.' 'So you've no need to worry', said Shervinsky as he sat down.

- Помилуйте, можете быть спокойны, - отозвался Шервинский, усаживаясь.

' Two spades . . .

- Две пики...

Ye . es . . . now there was a writer for you, Lieutenant Count Lev Nikolaevich Tolstoy of the artillery . . .

Да-с... вот-с писатель был граф Лев Николаевич Толстой, артиллерии поручик...

Pity he left the army . . . pass . . . he'd have made general . . .

Жалко, что бросил служить... пас... до генерала бы дослужился...

Instead of retiring to his estate, where anyone might turn to novel-writing out of boredom . . . nothing to do in those long winter evenings.

Впрочем, что ж, у него имение было... Можно от скуки и роман написать... зимой делать не черта...

Easy enough in the country.

В имении это просто.

No ace . . .'

Без козыря...

' Three diamonds', said Lariosik shyly.

- Три бубны, - робко сказал Лариосик.

'Pass', answered Karas.

- Пас, - отозвался Карась.

'What's all this about being a bad player?

- "Что же вы?

You play very well.

Вы прекрасно играете.

You deserve to be congratulated, not sworn at.

Вас не ругать, а хвалить нужно.

Well then, if you call three diamonds, I'll say four spades.

Ну, если три бубны, то мы скажем - четыре пики.

I wouldn't mind going to my estate myself at the moment . . .'

Я сам бы в имение теперь с удовольствием поехал...

'Four diamonds', Nikolka prompted Lariosik, glancing at his cards.

- Четыре бубны, - подсказал Лариосику Николка, заглядывая в карты.

' Four?

- Четыре?

Pass.'

Пас.

'Pass.'

- Пас.

In the flickering light of the candle, amid the cigarette smoke, Lariosik nervously bought more cards.

При трепетном стеариновом свете свечей, в дыму папирос, волнующийся Лариосик купил.

Like spent cartridges flicking out of a rifle Myshlaevsky dealt the players a card apiece.

Мышлаевский, словно гильзы из винтовки, разбросал партнерам по карте.

'A low spade', he announced, adding encouragingly to Lariosik: 'Well done!'

- М-малый в пиках, - скомандовал он и поощрил Лариосика, - молодец.

The cards flew out of Myshlaevsky's hands as noiselessly as maple leaves, Shervinsky threw down neatly, Karas harder and more clumsily.

Карты из рук Мышлаевского летели беззвучно, как кленовые листья. Шервинский швырял аккуратно, Карась - не везет, - хлестко.

Sighing, Lariosik put down his cards as gently as if each one was an identity card.

Лариосик, вздыхая, тихонько выкладывал, словно удостоверения личности.

'Aha,' said Karas, 'so that's your game -king-on-queen.'

- "Папа-мама", видали мы это, - сказал Карась.

Myshlaevsky suddenly turned purple, flung his cards on the table and swivelling round to stare furiously at Lariosik, he roared:

Мышлаевский вдруг побагровел, швырнул карты на стол и, зверски выкатив глаза на Лариосика, рявкнул:

'Why the hell did you have to trump my queen?

- Какого же ты лешего мою даму долбанул?

Eh, Larion?!'

Ларион?!

'Good, Ha, ha, ha!' Karas gloated. 'Our trick I believe!'

- Здорово. Га-га-га, - хищно обрадовался Карась, -без одной!

A terrible noise broke out over the green table and the candle-flames stuttered.

Страшный гвалт поднялся за зеленым столом, и языки на свечах закачались.

Waving his arms, Nikolka tried to calm the others down and rushed to shut the door and close the portiere.

Николка, шипя и взмахивая руками, бросился прикрывать дверь и задергивать портьеру.

'I thought Fyodor Nikolaevich had a king', Lariosik murmured faintly.

- Я думал, что у Федора Николаевича король, -мертвея, вымолвил Лариосик.

'How could you think that. . .' Myshlaevsky tried not to shout, which gave his voice a hoarse rasp that made it sound even more terrifying: '. . . when you bought it yourself and handed it to me?

-Как это можно думать...- Мышлаевский старался не кричать, поэтому из горла у него вылетало сипение, которое делало его еще более страшным, - если ты его своими руками купил и мне прислал?

Eh?

А?

That's a hell of a way to play' - Myshlaevsky looked round at them all - 'isn't it?

Ведь это черт знает, - Мышлаевский ко всем поворачивался, - ведь это...

He said he came here for peace and quiet, didn't he?

Он покоя ищет. А?

Well, trumping your partner's trick is a funny way to look for a peaceful life, I must say!

А без одной сидеть - это покой?

This is a game of skill, dammit!

Считанная же игра!

You have to use your head, you know, this isn't like writing poetry!'

Надо все-таки вертеть головой, это же не стихи!

'Wait.

- Постой.

Perhaps Karas . . .'

Может быть, Карась...

'Perhaps what?

- Что может быть?

Perhaps nothing.

Ничего не может быть, кроме ерунды.

I'm sorry if that's the way they play in Zhitomir, but to me it's sheer murder!

Вы извините, батюшка, может, в Житомире так и играют, но это черт знает что такое!..

Don't get me wrong . . . Pushkin and Lomonosov wrote poetry, they wouldn't have pulled a trick like that . . .'

Вы не сердитесь... но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и писали, а такую штуку никогда бы не устроили... или Надсон, например.

' Oh, shut up Viktor.

- Тише, ты.

Why lose your temper with him?

Ну, что налетел?

It happens to everybody.'

Со всяким бывает.

'I knew it,' mumbled Lariosik, 'I knew I'd be unlucky!

-Я так и знал, - забормотал Лариосик... - Мне не везет...

' Ssh. Stop . . .'

- Стой. Ст...

There was instant, total silence.

И разом наступила полная тишина.

Far away, through many closed doors, a bell trembled in the kitchen.

В отдалении за многими дверями в кухне затрепетал звоночек.

Pause.

Помолчали.

Then came the click of footsteps, doors were opened, and Anyuta came into the room.

Послышался стук каблуков, раскрылись двери, появилась Анюта.

Elena passed quickly through the lobby.

Голова Елены мелькнула в передней.

Myshlaevsky drummed on the green baize cloth and said:

Мышлаевский побарабанил по сукну и сказал:

'A bit early, isn't it?'

- Рановато как будто? А?

'Yes, it is', said Nikolka, who regarded himself as the expert on house-searches.

- Да, рано, - отозвался Николка, считающийся самым сведущим специалистом по вопросу обысков.

' Shall I open the door?' Anyuta asked uneasily.

- Открывать идти? - беспокойно спросила Анюта.

'No, Anna Timofeyevna,' replied Myshlaevsky, 'wait a moment.' He rose groaning from his chair. 'Let me go to the door, don't you bother

- Нет, Анна Тимофеевна, - ответил Мышлаевский, - повремените, - он, кряхтя, поднялся с кресла, - вообще теперь я буду открывать, а вы не затрудняйтесь...

'We'll both go', said Karas.

- Вместе пойдем, - сказал Карась.

'Right', said Myshlaevsky, suddenly looking exactly as if he were standing in front of a platoon of troops.

- Ну, - заговорил Мышлаевский и сразу поглядел так, словно стоял перед взводом, - тэк-с.

'I assume everything is all right in the bedroom . . .

Там, стало быть, в порядке...

Doctor Turbin has typhus.

У доктора - сыпной тиф и прочее.

Elena, you're his sister . . .

Ты, Лена, - сестра...

Karas - you pretend to be a doctor . . . no, a medical student.

Карась, ты за медика сойдешь - студента...

Go into the bedroom, make it look convincing.

Ушейся в спальню...

Fiddle about with a hypodermic or something . . .

Шприц там какой-нибудь возьми...

There are quite a lot of us ... we should be all right . .!

Много нас. Ну, ничего...

The bell rang again impatiently, Anyuta gave a start; they all looked anxious.

Звонок повторился нетерпеливо, Анюта дернулась, и все стали еще серьезнее.

'No hurry', said Myshlaevsky as he took a small toy-like black revolver from his hip-pocket.

- Успеется, - сказал Мышлаевский и вынул из заднего кармана брюк маленький черный револьвер, похожий на игрушечный.

'That's too risky', said Shervinsky, frowning. 'I'm surprised at you.

- Вот это напрасно, - сказал, темнея, Шервинский, - это я тебе удивляюсь.

You of all people ought to be more careful.

Ты-то мог бы быть поосторожнее.

D'you mean to say you walked through the streets carrying it?'

Как же ты по улице шел?

'Don't worry,' Myshlaevsky replied calmly and politely, 'we'll take care of it.

- Не беспокойся, - серьезно и вежливо ответил Мышлаевский, - устроим.

Take it, Nikolka, and if necessary throw it out of a window or out of the back door.

Держи, Николка, и играй к черному ходу или к форточке.

If it's Petlyura's men at the door, I'll cough. Then throw it out - only throw it so that we can find it again afterwards.

Если петлюровские архангелы, закашляюсь я, сплавь, только чтоб потом найти.

I'm fond of this little thing, it went with me all the way to Warsaw . . .

Вещь дорогая, под Варшаву со мной ездила...

Everyone ready?'

У тебя все в порядке?

'Ready', said Nikolka grimly and proudly as he took the revolver.

- Будь покоен, - строго и гордо ответил специалист Николка, овладевая револьвером.

'Right.' Myshlaevsky poked Shervinsky in the chest with his finger, and said: 'You're a singer, invited to give a recital.' To Karas: 'You're a doctor, come to see Alexei.' To Nikolka: 'You're the brother.' To Lariosik: 'You're a student and you're a lodger here.

- Итак, - Мышлаевский ткнул пальцем в грудь Шервинского и сказал: - Певец, в гости пришел, -в Карася, - медик, - в Николку, - брат, -Лариосику, - жилец-студент.

Got an identity card?'

Удостоверение есть?

'I have a tsarist passport,' said Lariosik turning pale, 'and a student identity card from Kharkov University.'

- У меня паспорт царский, - бледнея, сказал Лариосик, - и студенческий харьковский.

'Hide the tsarist one and show your student card.'

- Царский под ноготь, а студенческий показать.

Lariosik clutched at the portiere, pushed it aside and went out.

Лариосик зацепился за портьеру, а потом убежал.

'The women don't matter', Myshlaevsky went on. 'Right - has everybody got identity cards?

-Прочие - чепуха, женщины...- продолжал Мышлаевский, - нуте-с, удостоверения у всех есть?

Nothing suspicious in your pockets?

В карманах ничего лишнего?..

Hey, Larion!

Эй, Ларион!..

Somebody ask him if he's carrying a weapon.'

Спроси там у него, оружия нет ли?

'Larion!' Nikolka called out from the dining-room. 'Do you have a gun?'

- Эй, Ларион! - окликнул в столовой Николка, -оружие?

'No, God forbid', answered Larion from somewhere in the depths of the apartment.

- Нету, нету, боже сохрани, - откликнулся откуда-то Лариосик.

Again there came a long, desperate, impatient ring at the doorbell.

Звонок повторился отчаянный, долгий, нетерпеливый.

'Well, here goes', said Myshlaevsky and made for the door.

- Ну, господи благослови, - сказал Мышлаевский и двинулся.

Karas disappeared into Alexei's bedroom.

Карась исчез в спальне Турбина.

'I'll make it look as if someone's playing patience', said Sher-vinsky and blew out the candles.

- Пасьянс раскладывали, - сказал Шервинский и задул свечи.

There were three doors to pass through to get into the Turbins' apartment.

Три двери вели в квартиру Турбиных.

The first was from the lobby on to the staircase, the second was a glass door which marked off the limit of the Turbins' property.

Первая из передней на лестницу, вторая стеклянная, замыкавшая собственно владение Турбиных.

Beyond the glass door and downstairs was a cold, dark hallway, on one side of which was the Lisovichs' front door; at the end of the hallway was the third door giving on to the street.

Внизу за стеклянной дверью темный холодный парадный ход, в который выходила сбоку дверь Лисовичей; а коридор замыкала уже последняя дверь на улицу.

Doors slammed, and Myshlaevsky could be heard downstairs shouting:

Двери прогремели, и Мышлаевский внизу крикнул:

' Who's there?'

- Кто там?

Behind him at the top of the stairs he sensed the shadowy figures of his friends, listening.

Вверху за своей спиной на лестнице почувствовал какие-то силуэты.

Outside a muffled voice said imploringly:

Приглушенный голос за дверью взмолился:

'How many more times do I have to ring?

- Звонишь, звонишь...

Does Mrs Talberg-Turbin live here?

Тальберг-Турбина тут?..

Telegram for her. Open up.'

Телеграмма ей... откройте...

'This is an old trick', Myshlaevsky thought to himself, and he began coughing hard.

"Тэк-с", - мелькнуло в голове у Мышлаевского, и он закашлялся болезненным кашлем.

One of the figures on the staircase dis- appeared indoors.

Один силуэт сзади на лестнице исчез.

Cautiously Myshlaevsky opened the bolt, turned the key and opened the door, leaving the chain in position.

Мышлаевский осторожно открыл болт, повернул ключ и открыл дверь, оставив ее на цепочке.

'Give me the telegram', he said, standing sideways to the door so that he was invisible to the person outside.

- Давайте телеграмму, - сказал он, становясь боком к двери, так, что она прикрывала его.

A hand in a gray sleeve pushed itself through and handed him a little envelope.

Рука в сером просунулась и подала ему маленький конвертик.

To his astonishment Myshlaevsky realised that it really was a telegram.

Пораженный Мышлаевский увидал, что это действительно телеграмма.

' Sign please', said the voice behind the door angrily.

- Распишитесь, - злобно сказал голос за дверью.

With a quick glance Myshlaevsky saw that there was only one person standing outside.

Мышлаевский метнул взгляд и увидал, что на улице только один.

'Anyuta, Anyuta', he shouted cheerfully, his bronchitis miraculously cured. 'Give me a pencil.'

- Анюта, Анюта, - бодро, выздоровев от бронхита, вскричал Мышлаевский. - Давай карандаш.

Instead of Anyuta, Karas ran down and handed him a pencil.

Вместо Анюты к нему сбежал Карась, подал.

On a scrap of paper torn from the flap of the envelope Myshlaevsky scribbled

На клочке, выдернутом из квадратика, Мышлаевский нацарапал:

' Tur', whispering to Karas:

"Тур", шепнул Карасю:

' Give me twenty-five . . .'

- Дай двадцать пять...

The door was slammed shut and locked.

Дверь загремела... Заперлась...

In utter amazement Myshlaevsky and Karas climbed up the staircase.

Ошеломленный Мышлаевский с Карасем поднялись вверх.

All the others had gathered in the lobby.

Сошлись решительно все.

Elena tore open the envelope and began mechanically reading aloud:

Елена развернула квадратик и машинально вслух прочла слова:

'Lariosik suffered terrible misfortune stop. Operetta singer called Lipsky . . .'

"Страшное несчастье постигло Лариосика точка Актер оперетки Липский..."

'My God!' shouted Lariosik, scarlet in the face. 'It's the telegram from my mother!'

- Боже мой, - вскричал багровый Лариосик, - это она!

'Sixty-three words', groaned Nikolka. 'Look, they've had to write all round the sides and on the back!'

- Шестьдесят три слова, - восхищенно ахнул Николка, - смотри, кругом исписано.

'Oh lord!' Elena exclaimed. 'What have I done?

-Господи! - воскликнула Елена.- Что же это такое?

Lariosik, please forgive me for starting to read it out aloud.

Ах, извините, Ларион... что начала читать.

I'd completely forgotten about it . . .'

Я совсем про нее забыла...

'What's it all about?' asked Myshlaevsky.

- Что это такое? - спросил Мышлаевский.

'His wife's left him', Nikolka whispered in his ear. 'Terrible scandal . . .'

- Жена его бросила, - шепнул на ухо Николка, -такой скандал...

The apartment was suddenly invaded by a deafening noise of hammering on the glass door as if it had been hit by a landslide.

Страшный грохот в стеклянную дверь, как обвал с горы, влетел в квартиру.

Anyuta screamed.

Анюта взвизгнула.

Elena turned pale, and started to collapse against the wall.

Елена побледнела и начала клониться к стене.

The noise was so monstrous, so horrifying and absurd that even Myshlaevsky's expression changed.

Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился в лице.

Shervinsky, pale himself, caught Elena ...

Шервинский подхватил Елену, сам бледный...

A groan came from Alexei's bedroom.

Из спальни Турбина послышался стон.

' The door', shrieked Elena.

- Двери... - крикнула Елена.

Completely forgetting their strategic plan Myshlaevsky ran down the staircase, followed by Karas, Shervinsky and the mortally frightened Lariosik.

По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский, за ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик.

' Sounds bad', muttered Myshlaevsky.

- Это уже хуже, - бормотал Мышлаевский.

A single black silhouette could be seen beyond the frosted-glass door. The noise stopped.

За стеклянной дверью взметнулся черный одинокий силуэт, оборвался грохот.

'Who's there?' roared Myshlaevsky in his parade-ground voice.

- Кто там? - загремел Мышлаевский как в цейхгаузе.

' For God's sake, open up.

-Ради бога... Ради бога...

It's me, Lisovich . . .

Откройте, Лисович - я...

Lisovich!' screamed the black silhouette. 'It's me -Lisovich . . .'

Лисович!!- вскричал силуэт.- Лисович - я... Лисович...

Vasilisa was a terrible sight.

Василиса был ужасен...

His hair, with pink bald patches showing through, was wildly dishevelled.

Волосы с просвечивающей розоватой лысинкой торчали вбок.

His necktie was pulled sideways and the tails of his jacket flapped like the doors of a broken closet.

Галстук висел на боку и полы пиджака мотались, как дверцы взломанного шкафа.

His eyes had the blurred, unfocused look of someone who has been poisoned.

Глаза Василисы были безумны и мутны, как у отравленного.

He reached the first step, then suddenly swayed and collapsed into Myshlaevsky's arms.

Он показался на последней ступеньке, вдруг качнулся и рухнул на руки Мышлаевскому.

Myshlaevsky caught him, but he was off-balance. He sat back heavily on to the stairs and shouted hoarsely:

Мышлаевский принял его и еле удержал, сам присел к лестнице и сипло, растерянно крикнул:

' Karas!

- Карась!

Water . . .'

Воды...

Fifteen

15

It was evening, almost eleven o'clock.

Был вечер. Время подходило к одиннадцати часам.

Because of events the street, never very busy, was empty and deserted rather earlier than usual.

По случаю событий, значительно раньше, чем обычно, опустела и без того не очень людная улица.

There was a thin fall of snow, the flakes floating evenly and steadily past the window, and the branches of the acacia tree, which in summer gave shade to the Turbins' window, bent lower and lower under their coating of snow.

Шел жидкий снежок, пушинки его мерно летали за окном, а ветви акации у тротуара, летом темнившие окна Турбиных, все более обвисали в своих снежных гребешках.

The snowfall had begun at lunchtime and from then on the day had turned into a dull, lowering evening full of ill-omen.

Началось с обеда и пошел нехороший тусклый вечер с неприятностями, с сосущим сердцем.

The electric current was reduced to half strength, and Wanda served brains for supper.

Электричество зажглось почему-то в полсвета, а Ванда накормила за обедом мозгами.

Brains are a horrible form of food anyway, and when cooked by Wanda they were disgusting.

Вообще говоря, мозги пища ужасная, а в Вандином приготовлении - невыносимая.

Before the brains there was soup, which Wanda had cooked with vegetable oil, and Vasilisa had risen from table in a bad temper with the unpleasant feeling of having eaten nothing at all.

Был перед мозгами еще суп, в который Ванда налила постного масла, и хмурый Василиса встал из-за стола с мучительной мыслью, что будто он и не обедал вовсе.

That evening he had innumerable things to do, all of them difficult and unpleasant.

Вечером же была масса хлопот, и все хлопот неприятных, тяжелых.

The dining-room table had been turned upside down and a bundle of Lebid-Yurchik's money was lying on the floor.

В столовой стоял столовый стол кверху ножками и пачка Лебщь-Юрчиков лежала на полу.

' You're a fool', Vasilisa said to his wife.

-Ты дура, - сказал Василиса жене.

Wanda turned on him and she answered:

Ванда изменилась в лице и ответила:

'I've always known you were a despicable beast, but lately you've been outdoing yourself.'

- Я знала, что ты хам, уже давно. Твое поведение в последнее время достигло геркулесовых столбов.

Vasilisa felt an agonising desire to fetch her a swinging blow across the face that would knock her over and make her hit her head on the edge of the sideboard.

Василисе мучительно захотелось ударить ее со всего размаху косо по лицу так, чтоб она отлетела и стукнулась об угол буфета.

And then again and again until that damned, bony creature shut up and admitted she was beaten.

А потом еще раз, еще и бить ее до тех пор, пока это проклятое, костлявое существо не умолкнет, не признает себя побежденным.

He, Vasilisa, was worn out, he worked like a slave, and he felt he had a right to demand that she obey him at home.

Он - Василиса, измучен ведь, он, в конце концов, работает, как вол, и он требует, требует, чтобы его слушались дома.

Vasilisa gritted his teeth and restrained himself. Attacking Wanda was a rather more dangerous undertaking than one might think.

Василиса скрипнул зубами и сдержался, нападение на Ванду было вовсе не так безопасно, как это можно было предположить.

'Just do as I say', said Vasilisa through clenched teeth. 'Don't you see - they may move the sideboard and what then?

- Делай так, как я говорю, - сквозь зубы сказал Василиса, - пойми, что буфет могут отодвинуть, и что тогда?

But they'd never think of looking under the table.

А это никому не придет в голову.

Everybody in town does it.'

Все в городе так делают.

Wanda gave in to him and they set to work together, pinning banknotes to the underside of the table with thumb-tacks.

Ванда повиновалась ему, и они вдвоем взялись за работу - к столу с внутренней стороны кнопками пришпиливали денежные бумажки.

Soon the whole underside of the table was covered with a multicolored pattern like a well-designed silk carpet.

Скоро вся внутренняя поверхность стола расцветилась и стала похожа на замысловатый шелковый ковер.

Grunting, his face covered in sweat, Vasilisa stood up and glanced over the expanse of paper money.

Василиса, кряхтя, с налитым кровью лицом, поднялся и окинул взором денежное поле.

'It's going to be so inconvenient', said Wanda. 'Every time I want some money I shall have to turn the dining-room table over.'

- Неудобно, - сказала Ванда, - понадобится бумажка, нужно стол переворачивать.

'So what, it won't kill you', replied Vasilisa hoarsely. 'Better to have to turn the table over than lose everything.

- И перевернешь, руки не отвалятся, - сипло ответил Василиса, - лучше стол перевернуть, чем лишиться всего.

Have you heard what's going on in the City?

Слышала, что в городе делается?

They're worse than the Bolsheviks.

Хуже, чем большевики.

They're searching houses indiscriminately, looking for officers who fought against them.'

Г оворят, что повальные обыски идут, все офицеров ищут.

At eleven o'clock Wanda carried the samovar from the kitchen into the dining-room and put out the lights everywhere else in the apartment.

В одиннадцать часов вечера Ванда принесла из кухни самовар и всюду в квартире потушила свет.

She produced a bag of stale bread and a lump of green cheese from the sideboard.

Из буфета достала кулек с черствым хлебом и головку зеленого сыра.

The single lamp hanging over the table from one socket of a triple chandelier shed a dim reddish light from its semi-incandescent filament.

Лампочка, висящая над столом в одном из гнезд трехгнездной люстры, источала с неполно накаленных нитей тусклый красноватый свет.

Vasilisa chewed a piece of bread roll and green cheese, which was so unpleasant that it made his eyes water as if he had a raging toothache.

Василиса жевал ломтик французской булки, и зеленый сыр раздражал его до слез, как сверлящая зубная боль.

At every bite fine crumbs of the sickening stuff spattered his jacket and his tie.

Тошный порошок при каждом укусе сыпался вместо рта на пиджак и за галстук.

Uneasy, though not knowing quite why, Vasilisa glared at Wanda as she chewed.

Не понимая, что мучает его, Василиса исподлобья смотрел на жующую Ванду.

'I'm amazed how easily they get away with it', said Wanda, glancing upwards towards the Turbins. 'I was certain that one of them had been killed.

- Я удивляюсь, как легко им все сходит с рук, -говорила Ванда, обращая взор к потолку, - я была уверена, что убьют кого-нибудь из них.

But no, they're all back, and now the apartment is full of officers again . . .'

Нет, все вернулись, и сейчас опять квартира полна офицерами...

At any other time Wanda's remarks would not have made the slightest impression on Vasilisa, but now, when he was tortured by fear and unease, he found them intolerably spiteful.

В другое время слова Ванды не произвели бы на Василису никакого впечатления, но сейчас, когда вся его душа горела в тоске, они показались ему невыносимо подлыми.

'I'm surprised at you', he replied, glancing away to avoid the irritation of looking at her, 'you know perfectly well that really they were doing the right thing.

- Удивляюсь тебе, - ответил он, отводя взор в сторону, чтобы не расстраиваться, - ты прекрасно знаешь, что, в сущности, они поступили правильно.

Somebody had to defend the City against those (Vasilisa lowered his voice) swine . . .

Нужно же кому-нибудь было защищать город от этих (Василиса понизил голос) мерзавцев...

Besides you're wrong if you think they got off lightly

И притом напрасно ты думаешь, что так легко сошло с рук...

I think he's been . . .'

Я думаю, что он...

Wanda looked thoughtful and nodded.

Ванда впилась глазами и закивала головой.

' Yes, I thought so too when I went up there . . .

- Я сама, сама сразу это сообразила...

You're right, he's been wounded . . .'

Конечно, его ранили...

'Well, then, it's nothing to be pleased about - got away with it, indeed . . .'

- Ну, вот, значит, нечего и радоваться - "сошло, сошло"...

Wanda licked her lips.

Ванда лизнула губы.

'I'm not pleased, I only say they seem to have "got away with it" because what I want to know is, when Petlyura's men come to you - which God forbid - and ask you, as chairman of the house committee, who are the people upstairs - what are you going to say? Were they in the Hetman's army, or what?'

-Я не радуюсь, я только говорю "сошло", а вот мне интересно знать, если, не дай бог, к нам явятся и спросят тебя, как председателя домового комитета, а кто у вас наверху? Были они у гетмана? Что ты будешь говорить?

Vasilisa scowled.

Василиса нахмурился и покосился:

'I can say with absolute truth that he's a doctor.

- Можно будет сказать, что он доктор...

After all, there's no reason why I should know anything else about him.

Наконец, откуда я знаю?

How could I?'

Откуда?

'That's the point. In your position you're supposed to know.'

- Вот то-то, откуда...

At that moment the door-bell rang.

На этом слове в передней прозвенел звонок.

Vasilisa turned pale, and Wanda turned her scrawny neck.

Василиса побледнел, а Ванда повернула жилистую шею.

His nose twitching, Vasilisa stood up and said:

Василиса, шмыгнув носом, поднялся со стула и сказал:

'D'you know what?

- Знаешь что?

Maybe I'd better run straight up to the Turbins and call them.'

Может быть, сейчас сбегать к Турбиным, вызвать их?

Before Wanda had time to reply the bell rang again.

Ванда не успела ответить, потому что звонок в ту же минуту повторился.

'Oh my God', said Vasilisa anxiously. 'Nothing for it - I shall have to go.'

- Ах, боже мой, - тревожно молвил Василиса, -нет, нужно идти.

Terrified, Wanda followed him.

Ванда глянула в испуге и двинулась за ним.

They opened their front door into the communal hallway, which smelled of the cold. Wanda's angular face, eyes wide with fear, peeped out.

Открыли дверь из квартиры в общий коридор. Василиса вышел в коридор, пахнуло холодком, острое лицо Ванды, с тревожными, расширенными глазами, выглянуло.

Above her head the electric bell gave another importunate ring.

Над ее головой в третий раз назойливо затрещало электричество в блестящей чашке.

For a moment the idea crossed Vasilisa's mind of knocking on the Turbins' glass door - someone would be bound to come down and things might not be so terrible.

На мгновенье у Василисы пробежала мысль постучать в стеклянные двери Турбиных -кто-нибудь сейчас же бы вышел, и не было бы так страшно.

But he was afraid to do it.

И он побоялся это сделать.

Suppose the intruders were to ask him:

А вдруг:

'Why did you knock?

"Ты чего стучал? А?

Afraid of something? Guilty conscience?' Then came the hopeful thought, though a faint one, that it might not be a search-party but perhaps someone else

Боишься чего-то?" - и, кроме того, мелькнула, правда слабая, надежда, что, может быть, это не они, а так что-нибудь...

'Who's there?' Vasilisa asked weakly at the door.

- Кто... там? - слабо спросил Василиса у двери.

Immediately a hoarse voice barked through the keyhole at the level of Vasilisa's stomach and the bell over Wanda's head rang again.

Тотчас же замочная скважина отозвалась в живот Василисы сиповатым голосом, а над Вандой еще и еще затрещал звонок.

'Open up', rasped the keyhole in Ukrainian. 'We're from headquarters.

- Видчиняй, - хрипнула скважина, - из штабу.

And don't try running away, or we'll shoot through the door.'

Та не отходи, а то стрельнем через дверь...

' Oh, God ., .' sighed Wanda.

- Ах, бож... - выдохнула Ванда.

With lifeless hands Vasilisa slid open the bolt and then lifted the heavy latch, after fumbling with the chain for what seemed like hours.

Василиса мертвыми руками сбросил болт и тяжелый крючок, не помнил и сам, как снял цепочку.

'Hurry up . . .' said the keyhole harshly.

- Скорийш... - грубо сказала скважина.

Vasilisa looked outside to see a patch of gray sky, an acacia branch, snowflakes.

Темнота с улицы глянула на Василису куском серого неба, краем акаций, пушинками.

Three men entered, although to Vasilisa they seemed to be many more.

Вошло всего трое, но Василисе показалось, что их гораздо больше.

'Kindly tell me why . . .'

- Позвольте узнать... по какому поводу?

'Search', said the first man in a wolfish voice, marching straight up to Vasilisa. The corridor revolved and Wanda's face in the lighted doorway seemed to have been powdered with chalk.

- С обыском, - ответил первый вошедший волчьим голосом и как-то сразу надвинулся на Василису, Коридор повернулся, и лицо Ванды в освещенной двери показалось резко напудренным.

'In that case, if you don't mind', Vasilisa's voice sounded pale and colorless, 'please show me your warrant.

- Тогда, извините, пожалуйста, - голос Василисы звучал бледно, бескрасочно, - может быть, мандат есть?

I'm a peaceful citizen - I don't know why you want to search my house.

Я, собственно, мирный житель... не знаю, почему же ко мне?

There's nothing here', said Vasilisa, painfully aware that his Ukrainian had suddenly deserted him.

У меня - ничего, - Василиса мучительно хотел сказать по-украински и сказал, - нема.

'Well, we've come to have a look', said the first man.

- Ну, мы побачимо, - ответил первый.

Edging backwards as the men pushed their way in, Vasilisa felt he was seeing them in a dream.

Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне их видел Василиса.

Everything about the first man struck Vasilisa as wolf-like.

В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе.

Narrow face, small deep-set eyes, gray skin, long straggling whiskers, unshaven cheeks furrowed by deep grooves, he had a curious shifty look and even here, in a confined space, he managed to convey the impression of walking with the inhuman, loping gait of a creature at home in snow and grassland.

Лицо его узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа.

He spoke a horrible mixture of Russian and Ukrainian, a language familiar to those inhabitants of the City who know the riverside district of Podol, where in summertime the quayside is alive with groaning, rattling winches and where ragged men unload watermelons from barges . . .

Он говорил на страшном и неправильном языке -смеси русских и украинских слов - языке, знакомом жителям Г орода, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы...

On the wolfs head was a fur hat, a scrap of blue material with tinsel piping dangling loosely from one side.

На голове у волка была папаха, и синий лоскут, обшитый сусальным позументом, свисал набок.

The second man, a giant, almost touched the ceiling of Vasilisa's lobby.

Второй - гигант, занял почти до потолка переднюю Василисы.

His complexion was as ruddy as a jolly, rosy-cheeked peasant woman's, and so young that there was no hair on his face.

Он был румян бабьим полным и радостным румянцем, молод, и ничего у него не росло на щеках.

He wore a coarse sheepskin cap with moth-eaten earflaps, a gray overcoat, and his unnaturally small feet were clad in filthy, tattered rags.

На голове у него был шлык с объеденными молью ушами, на плечах серая шинель, и на неестественно маленьких ногах ужасные скверные опорки.

The third man had a broken nose, one side of which was covered in a suppurating scab, and his upper lip was disfigured by a crudely stitched scar.

Третий был с провалившимся носом, изъеденным сбоку гноеточащей коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой.

On his head was an officer's old peaked cap with a red band and a pale mark where the badge had once been. He wore an old-fashioned double-breasted army tunic with brass buttons covered in verdigris, a pair of black trousers, and bast foot-cloths round his instep over a pair of thick gray army-issue socks.

На голове у него старая офицерская фуражка с красным околышем и следом от кокарды, на теле двубортный солдатский старинный мундир с медными, позеленевшими пуговицами, на ногах черные штаны, на ступнях лапти, поверх пухлых, серых казенных чулок.

His face in the lamplight was compounded of two colors - a waxy yellow and a dull violet, whilst his eyes stared with a look of malice and self-pity.

Его лицо в свете лампы отливало в два цвета -восково-желтый и фиолетовый, глаза смотрели страдальчески-злобно.

'We've come to have a look,' the wolf repeated, 'and here's our warrant.'

- Побачимо, побачимо, - повторил волк, - и мандат есть.

With this he dived into his trouser pocket, pulled out a crumpled piece of paper and thrust it at Vasilisa.

С этими словами он полез в карман штанов, вытащил смятую бумагу и ткнул ее Василисе.

While one of his eyes kept Vasilisa in a state of palsied fear, his other eye, the left, made a cursory inspection of the furniture in the lobby.

Один глаз его поразил сердце Василисы, а второй, левый, косой, проткнул бегло сундуки в передней.

The crumpled sheet was folded into four, and was embossed:

На скомканном листке - четвертушке со штампом

'Headquarters 1st Cossack Corps.' Beneath that, written with indelible pencil in large sloping characters, was an order in Ukrainian:

"Штаб 1-го сичевого куреня" было написано химическим карандашом косо крупными каракулями:

You are instructed to carry out a search of the premises of citizen Vasily Lisovich, No. 13 St Alexei's Hill.

"Предписуется зробить обыск у жителя Василия Лисовича, по Алексеевскому спуску, дом N13.

Resistance to this order is punishable by summary execution.

За сопротивление карается расстрилом.

signed: Protsenko, Chief of Staff Miklun Adjutant

Начальник Штабу Проценко. Адъютант Миклун."

In the lower left-hand corner was the indecipherable impression of a blue rubber stamp.

В левом нижнем углу стояла неразборчивая синяя печать.

The sprays of flowers on the lobby wallpaper swam slightly in front of Vasilisa's eyes and he said as the wolf regained possession of the piece of paper:

Цветы букетами зелени на обоях попрыгали немного в глазах Василисы, и он сказал, пока волк вновь овладевал бумажкой:

' Come in, please, but there's nothing here . . .'

- Прохаю, пожалуйста, но у меня ничего...

The wolf pulled a black, oil-smeared automatic out of his pocket and pointed it at Vasilisa.

Волк вынул из кармана черный, смазанный машинным маслом браунинг и направил его на Василису.

Wanda gave a muffled scream.

Ванда тихонько вскрикнула: "Ай".

A long, businesslike revolver, also gleaming with oil, appeared in the hand of the man with the disfigured face.

Лоснящийся от машинного масла кольт, длинный и стремительный, оказался в руке изуродованного.

Vasilisa's knees weakened and he seemed to grow shorter.

Василиса согнул колени и немного присел, став меньше ростом.

Suddenly the electric light flashed brightly on to full power.

Электричество почему-то вспыхнуло ярко-бело и радостно.

'Who's here?' asked the wolf in a hoarse voice.

- Хто в квартире? - сипловато спросил волк.

'No one', Vasilisa replied through white lips. 'Just me and my wife.'

- Никого нету, - ответил Василиса белыми губами, - я та жинка.

'Come on, lads - let's have a look. And quick', grunted the wolf to his companions. 'No time to waste.'

- Нуте, хлопцы, - смотрите, та швидче, - хрипнул волк, оборачиваясь к своим спутникам, - нема часу.

The giant picked up a heavy wooden chest and shook it like a box of matches, whilst the disfigured man darted towards the stove.

Гигант тотчас тряхнул сундук, как коробку, а изуродованный шмыгнул к печке.

Pocketing his revolver, he hammered with his fists on the wall, noisily flung open the stove door sending out a wave of tepid heat.

Револьверы спрятались. Изуродованный кулаками постучал по стене, со стуком открыл заслонку, из черной дверцы ударило скуповатым теплом.

' Any weapons?' asked the wolf.

- Оружие е? - спросил волк.

'No, on my word of honor . . . why should I have a weapon . . .'

- Честное слово... помилуйте, какое оружие...

'No', echoed Wanda's shadow breathlessly.

- Нет у нас, - одним дыханием подтвердила тень Ванды.

'Better say if you have. Ever seen a man shot?' asked the wolf meaningfully.

- Лучше скажи, а то бачил - расстрил? -внушительно сказал волк...

' Why should I have a gun?'

- Ей-богу... откуда же?

The green-shaded lamp was burning brightly in the study where Alexander II, indignant to the depth of his cast-iron soul, stared at the three intruders.

В кабинете загорелась зеленая лампа, и Александр II, возмущенный до глубины чугунной души, глянул на троих.

In the green light of the study Vasilisa discovered for the first time in his life the dizzy feeling that comes before a fainting-fit.

В зелени кабинета Василиса в первый раз в жизни узнал, как приходит, грозно кружа голову, предчувствие обморока.

All three men began immediately to examine the wallpaper.

Все трое принялись первым долгом за обои.

In great heaps, as if they were toys, the giant flung down row upon row of books from the bookshelf, whilst six hands tapped their way all over the wallpaper.

Гигант пачками, легко, игрушечно, сбросил с полки ряд за рядом книги, и шестеро рук заходили по стенам, выстукивая их...

Tap, tap, tap . . . the wall echoed dully.

Туп... туп... глухо постукивала стена.

Suddenly the box in the secret cache rang out: tonk.

Тук, отозвалась внезапно пластинка в тайнике.

The wolf’s eyes shone with glee.

Радость сверкнула в волчьих глазах.

'What did I say?' he whispered noiselessly.

- Що я казав? - шепнул он беззвучно.

The giant stamped a hole with his feet through the leather of the armchair and rose almost to the ceiling. There was a cracking sound as the giant's fingers broke into the cache.

Гигант продрал кожу кресла тяжелыми ногами, возвысился почти до потолка, что-то крякнуло, лопнуло под пальцами гиганта, и он выдрал из стены пластинку.

He pulled out the tin box and threw the string-tied paper package down to the wolf.

Бумажный перекрещенный пакет оказался в руках волка.

Vasilisa staggered and leaned against the wall.

Василиса пошатнулся и прислонился к стене.

The wolf began to shake his head and shook it for a long time as he stared at the half-dead Vasilisa.

Волк начал качать головой и долго качал, глядя на полумертвого Василису.

'Well, well, well', he said bitterly. 'What's all this?

- Что же ты, зараза, - заговорил он горько, - що ж ты?

Nothing here, you said, but seems you've sealed up your money in the wall.

Нема, нема, ах ты, сучий хвост. Казал нема, а сам гроши в стенку запечатав?

You ought to be shot!'

Тебя же убить треба!

' Oh, no!' cried Wanda.

- Что вы! - вскрикнула Ванда.

Something odd happened to Vasilisa, and he suddenly burst into convulsive laughter. It was a terrible laugh because Vasilisa's eyes were alive with fear and only his lips, nose and cheeks were laughing.

С Василисой что-то странное сделалось, вследствие чего он вдруг рассмеялся судорожным смехом, и смех этот был ужасен, потому что в голубых глазах Василисы прыгал ужас, а смеялись только губы, нос и щеки.

'But I haven't broken the law.

- Декрета, панове, помилуйте, никакого же не было.

There's nothing there except some papers from the bank and a few little things . . .

Тут кой-какие бумаги из банка и вещицы...

There's not much money . . .

Денег-то мало...

I've earned it all . . .

Заработанные...

Anyway, all tsarist money is cancelled now . . .'

Ведь теперь же все равно царские деньги аннулированы...

As Vasilisa spoke he stared at the wolf as though the sight of him gave him a morbid, unnatural pleasure.

Василиса говорил и смотрел на волка так, словно тот доставлял ему жуткое восхищение.

'You should be arrested', said the wolf reprovingly as he shook the packet and dropped it into the bottomless pocket of his tattered greatcoat. 'Come on, lads, see to the desk.'

- Тебя заарестовать бы требовалось, -назидательно сказал волк, тряхнул пакетом и запихнул его в бездонный карман рваной шинели. - Нуте, хлопцы, беритесь за ящики.

From the desk drawers, opened by Vasilisa himself, there poured forth heaps of paper, seals, signets, postcards, pens, cigarette cases.

Из ящиков, открытых самим Василисой, выскакивали груды бумаг, печати, печатки, карточки, ручки, портсигары.

The green carpet and the red cloth of the table-top were strewn with paper, sheets of paper fell rustling to the floor.

Листы усеяли зеленый ковер и красное сукно стола, листы, шурша, падали на пол.

The disfigured man overturned the wastepaper basket.

Урод перевернул корзину.

In the drawing-room they tapped the walls superficially, almost reluctantly.

В гостиной стучали по стенам поверхностно, как бы нехотя.

The giant pulled back the carpet and stamped on the floor, purposely leaving a row of marks like burns in the wood.

Гигант сдернул ковер и потопал ногами в пол, отчего на паркете остались замысловатые, словно выжженные следы.

Now that the current had been increased for night-time, the electricity sputtered cheerfully on full power and the phonograph horn glittered brightly.

Электричество, разгораясь к ночи, разбрызгивало веселый свет, и блистал цветок граммофона.

Vasilisa followed the three men, stumbling and dragging his feet.

Василиса шел за тремя, волоча и шаркая ногами.

A certain stunned calm came over Vasilisa and his thoughts seemed to flow more coherently.

Тупое спокойствие овладело Василисой, и мысли его текли как будто складнее.

Then into the bedroom - instant chaos as clothes, sheets poured out of the mirror-fronted wardrobe and the mattress was turned upside down.

В спальне мгновенно - хаос: полезли из зеркального шкафа, горбом, одеяла, простыни, кверху ногами встал матрас.

The giant suddenly stopped, a shy grin broke out over his face and he looked down.

Гигант вдруг остановился, просиял застенчивой улыбкой и заглянул вниз.

From beneath the ravaged bed peeped Vasilisa's new kid boots with lacquered toes.

Из-под взбудораженной кровати глянули Василисины шевровые новые ботинки с лакированными носами.

The giant laughed, glanced timidly at Vasilisa.

Гигант усмехнулся, оглянулся застенчиво на Василису.

'There's a smart pair of boots', he said in a high-pitched voice. 'I wonder if they fit me?'

- Яки гарны ботинки, - сказал он тонким голосом, - а что они, часом, на мене не придутся?

Vasilisa had no time to think of a reply before the giant bent down and tenderly picked up the boots.

Василиса не придумал еще, что ему ответить, как гигант наклонился и нежно взялся за ботинки.

Vasilisa shuddered.

Василиса дрогнул.

'They're kid', he said vaguely.

- Они шевровые, панове, - сказал он, сам не понимая, что говорит.

As the wolf turned on him, bitter anger flashed in his squinting eyes:

Волк обернулся к нему, в косых глазах мелькнул горький гнев.

'Quiet, you bastard', he said grimly. 'Shut up!' he said again, suddenly losing his temper. 'You ought to thank us for not shooting you as a thief and a bandit for hoarding that fortune of yours.

- Молчи, гнида, - сказал он мрачно. - Молчать! -повторил он, внезапно раздражаясь. - Ты спасибо скажи нам, що мы тебе не расстреляли, як вора и бандита, за утайку сокровищ.

So you be quiet.' His eyes glistened with menace as he advanced on the deathly pale Vasilisa. 'You've been sitting here, making your pile, feeding your ugly mug till you're as pink as a pig - and now you can see what people like us have to wear on their feet.

Ты молчи, - продолжал он, наступая на совершенно бледного Василису и грозно сверкая глазами. - Накопил вещей, нажрал морду, розовый, як свинья, а ты бачишь, в чем добрые люди ходют?

See?

Бачишь?

His feet are frost-bitten and wrapped in rags, he rotted in the trenches for you while you were sitting at home and playing the phonograph.

У него ноги мороженые, рваные, он в окопах за тебя гнил, а ты в квартире сидел, на граммофонах играл.

Ah, you mother-f. . .' In his eyes flashed an urge to punch Vasilisa in the ear, and he swung his arm.

У-у, матери твоей, - в глазах его мелькнуло желание ударить Василису по уху, он дернул рукой.

Wanda screamed:

Ванда вскрикнула:

'No . . .'

"Что вы..."

The wolf did not quite dare to punch the respectable Vasilisa and only poked him in the chest with his fist.

Волк не посмел ударить представительного Василису и только ткнул его кулаком в грудь.

Chalk-white> Vasilisa staggered, feeling a stab of pain and anguish in his chest at the blow from that bony fist.

Бледный Василиса пошатнулся, чувствуя острую боль и тоску в груди от удара острого кулака.

'That's revolution for you', he thought in his pink, neat head. 'Fine state of affairs.

"Вот так революция, - подумал он в своей розовой и аккуратной голове, - хорошенькая революция.

We should have strung them all up, and now it's too late . . .'

Вешать их надо было всех, а теперь поздно..."

'Put those boots on, Vasilko', the wolf said in a kindly voice to the giant, who sat down on the springy mattress and pulled off his foot-cloths.

- Василько, обувайсь, - ласково обратился волк к гиганту. Тот сел на пружинный матрас и сбросил опорки.

The boots would not fit over his thick gray socks. 'Give the cossack a pair of thin socks', the wolf said sternly, turning to Wanda, who at once squatted down to pull out the bottom drawer of the chest-of-drawers and took out a pair of socks.

Ботинки не налезали на серые, толстые чулки. -Выдай казаку носки, - строго обратился волк к Ванде. Та мгновенно присела к нижнему ящику желтого шкафа и вынула носки.

The giant threw away his thick gray socks showing feet with red toes and black corns, and pulled on the new pair.

Гигант сбросил серые чулки, показав ступни с красноватыми пальцами и черными изъединами, и натянул носки.

The boots went on with difficulty and the laces on the left boot broke with a snap.

С трудом налезли ботинки, шнурок на левом с треском лопнул.

Delighted, grinning like a child, the giant tied the frayed ends and stood up.

Восхищенно, по-детски улыбаясь, гигант затянул обрывки и встал.

And immediately it was as if something snapped in the tense relationship between those five ill-assorted people.

И тотчас как будто что лопнуло в натянутых отношениях этих странных пятерых человек, шаг за шагом шедших по квартире.

They began to act more naturally.

Появилась простота.

With a glance at the giant's boots the disfigured man suddenly reached out and deftly snatched Vasilisa's trousers that were hanging on a hook alongside the washstand.

Изуродованный, глянув на ботинки на гиганте, вдруг проворно снял Василисины брюки, висящие на гвоздике, рядом с умывальником.

The wolf simply gave Vasilisa another suspicious glance - would he say anything? - but Vasilisa and Wanda said nothing; their faces were both the same shade of unrelieved white, their eyes wide and round.

Волк только еще раз подозрительно оглянулся на Василису, - не скажет ли чего, - но Василиса и Ванда ничего не говорили, и лица их были совершенно одинаково белые, с громадными глазами.

The bedroom began to look like a corner of a ready-made clothing store.

Спальня стала похожа на уголок магазина готового платья.

The man with the disfigured face stood there in nothing but his torn, striped underpants and examined the trousers in the light.

Изуродованный стоял в одних полосатых, в клочья изодранных подштанниках и рассматривал на свет брюки.

'Nice bit of serge, this . . .' he said in a nasal whine, sat down in a blue armchair and began to pull them on.

-Дорогая вещь, шевиот... - гнусаво сказал он, присел в синее кресло и стал натягивать.

The wolf exchanged his dirty tunic for Vasilisa's grey jacket, and said as he handed some papers back to Vasilisa:

Волк сменил грязную гимнастерку на серый пиджак Василисы, причем вернул Василисе какие-то бумажки со словами:

'Here take these, mister, you may need them.' He picked up a globe-shaped glass clock from the table, its face adorned with broad Roman figures, and as the wolf pulled on his greatcoat the clock could be heard ticking underneath it.

"Якись бумажки, берите, пане, може, нужные". -Со стола взял стеклянные часы в виде глобуса, в котором жирно и черно красовались римские цифры. Волк натянул шинель, и под шинелью было слышно, как ходили и тикали часы.

'Useful thing, a clock.

- Часы нужная вещь.

Being without a clock's like being without hands', the wolf said to broken-nose, his attitude to Vasilisa noticeably relenting. 'I like to be able to see what time it is at night.'

Без часов - як без рук, - говорил изуродованному волк, все более смягчаясь по отношению к Василисе, - ночью глянуть сколько времени -незаменимая вещь.

Then all three moved off, back through the drawing-room to the study.

Затем все тронулись и пошли обратно через гостиную в кабинет.

Together Vasilisa and Wanda followed after them.

Василиса и Ванда рядом молча шли позади.

In the study the wolf, squinting hard, looked thoughtful and said to Vasilisa:

В кабинете волк, кося глазами, о чем-то задумался, потом сказал Василисе:

'Better give us a receipt, Mister . . .' (His forehead creased like an accordion as he wrestled with some obviously disturbing thought.)

-Вы, пане, дайте нам расписку... (Какая-то дума беспокоила его, он хмурил лоб гармоникой.)

'What?' whispered Vasilisa.

- Как? - шепнул Василиса.

'Receipt, saying you gave us these things', the wolf explained, staring at the floor.

- Расписку, що вы нам вещи выдалы, - пояснил волк, глядя в землю.

Vasilisa's expression changed, his cheeks turned pink.

Василиса изменился в лице, его щеки порозовели.

' But how can I . . .

- Но как же...

What . . .' (He wanted to shout

Я же... (Он хотел крикнуть:

'What! you mean to say I have to give you a receipt as well!' but quite different words came out.) 'Why do you need a receipt?'

"Как, я же еще и расписку?!" - но у него не вышли эти слова, а вышли другие.) вы... вам надлежит расписаться, так сказать...

'Ah, you ought to be shot like a dog, you . . . you blood sucker.

- Ой, убить тебе треба, як собаку. У-у, кровопийца...

I know what you're thinking, I know.

Знаю я, что ты думаешь. Знаю.

If your people were in power you'd squash us like insects.

Ты, як бы твоя власть была, изничтожил бы нас, як насекомых.

I can see there's no good to be had outof you.

У-у, вижу я, добром с тобой не сговоришь.

Boys, put him up against the wall.

Хлопцы, ставь его к стенке.

I'll give you such a thrashing . . .'

У, як вдарю...

Working himself up until he was shaking with fury, he pushed Vasilisa against the wall and clutched him by the throat, at which Vasilisa instantly turned red.

Он рассердился и нервно притиснул Василису к стене, ухватив его рукой за горло, отчего Василиса мгновенно стал красным.

'Oh!' shrieked Wanda in horror, tugging at the wolf’s arm. 'Stop it!

- Ай! - в ужасе вскрикнула Ванда и ухватила за руку волка, - что вы.

Mercy, for God's sake!

Помилуйте...

Vasya, do as he says and write it!'

Вася, напиши, напиши...

The wolf released the engineer's throat, and with a crack one half of his collar burst away from the stud as though on a spring.

Волк выпустил инженерово горло, и с хрустом в сторону отскочил, как на пружине, воротничок.

Vasilisa did not remember how he came to be sitting in his chair.

Василиса и сам не заметил, как оказался сидящим в кресле.

With shaking hands he tore a sheet from a note-pad, dipped his pen into the ink.

Руки его тряслись. Он оторвал от блокнота листок, макнул перо.

In the silence the crystal globe could be heard ticking in the wolfs pocket.

Настала тишина, и в тишине было слышно, как в кармане волка стучал стеклянный глобус.

'What shall I write?' Vasilisa asked in a weak, cracked voice.

- Как же писать? - спросил Василиса слабым, хрипловатым голосом.

The wolf began to think, his eyes blinking.

Волк задумался, поморгал глазами.

'Write . . . "By order of headquarters of the cossack division . . . I surrendered . . . articles . . . articles ... to the sergeant as follows"

-Пышить... по предписанию штаба сичевого куреня... вещи... вещи... в размере... у целости сдал...

'As follows . . .' croaked Vasilisa, and was silent.

- В разм... - как-то скрипнул Василиса и сейчас же умолк.

' Then say what they are . . . "In the course of search.

- ...Сдал при обыске.

I have no claims."

И претензий нияких не маю.

Then sign . . .'

И подпишить...

Here Vasilisa gathered the last remnants of the breath in his body and turning his glance away from the wolf, he asked:

Тут Василиса собрал остатки последнего духа и спросил, отведя глаза:

'Who shall I say I gave them to?'

- А кому?

The wolf looked suspiciously at Vasilisa, but he restrained his displeasure and only sighed.

Волк подозрительно посмотрел на Василису, но сдержал негодование и только вздохнул.

'Write: Sergeant Nemolyak . . .' He thought for a moment, glancing at his companions. '. . . Sergeant Kirpaty and Hetman Uragan.'

- Пишить: получив... получили у целости Немоляка (он задумался, посмотрел на урода) ...Кирпатый и отаман Ураган.

Staring muzzily at the paper, Vasilisa wrote to the wolfs dictation.

Василиса, мутно глядя в бумагу, писал под его диктовку.

Having written it, instead of his proper signature he wrote

Написав требуемое, вместо подписи поставил дрожащую

'Vasilis' and handed the paper to the wolf, who took it and stared at it.

"Василис", протянул бумагу волку. Тот взял листок и стал в него вглядываться.

Just then the glass door at the top of the staircase slammed, footsteps were heard and Myshlaevsky's voice rang out.

В это время далеко на лестнице вверху загремели стеклянные двери, послышались шаги и грянул голос Мышлаевского.

The wolf scowled, his companions shuffled uneasily.

Лицо волка резко изменилось, потемнело. Зашевелились его спутники.

The wolf turned red in the face and hissed:

Волк стал бурым и тихонько крикнул:

' Quiet!'

"Ша".

He pulled the automatic out of his pocket and pointed it at Vasilisa, who gave a martyred smile.

Он вытащил из кармана браунинг и направил его на Василису, и тот страдальчески улыбнулся.

From the corridor came more footsteps, muffled talk.

За дверями в коридоре слышались шаги, перекликанья.

Then there was the sound of the bolt being drawn, the latch, the chain -and the door was locked again.

Потом слышно было, как прогремел болт, крюк, цепь - запирали дверь.

Footsteps again, men laughing.

Еще пробежали шаги, донесся смех мужчины.

After that the glass door slammed, the sound of steps receding upstairs and all was quiet.

После этого стукнула стеклянная дверь, ушли ввысь замирающие шаги, и все стихло.

The disfigured man went out into the lobby, leaned his head against the door and listened.

Урод вышел в переднюю, наклонился к двери и прислушался.

When he returned he exchanged meaning glances with the wolf and all three jostled their way out into the lobby.

Когда он вернулся, многозначительно переглянулся с волком, и все, теснясь, стали выходить в переднюю.

There the giant wriggled his fingers inside his boots, which were rather tight.

Там, в передней, гигант пошевелил пальцами в тесноватых ботинках и сказал:

' They'll be cold.'

- Холодно буде.

And he put on Vasilisa's rubber overshoes.

Он надел Василисины галоши.

The wolf turned to Vasilisa and said shiftily in a low voice:

Волк повернулся к Василисе и заговорил мягким голосом, бегая глазами:

' See here, mister . . .

- Вы вот що, пане...

Don't you tell anyone we've been here.

Вы молчите, що мы были у вас.

If you inform on us, our boys will beat you up.

Бо як вы накапаете на нас, то вас наши хлопцы вбьють.

Don't go out of the house till tomorrow, or you'll be in trouble . . .'

С квартиры до утра не выходите, за це строго взыскуеться...

'Sorry', whined the man with the shattered nose.

- Прощении просим, - сказал провалившийся нос гнилым голосом.

The rosy-cheeked giant said nothing, but only looked shyly at Vasilisa, then delightedly at his gleaming overshoes.

Румяный гигант ничего не сказал, только застенчиво посмотрел на Василису и искоса, радостно - на сияющие галоши.

As they walked quickly out of Vasilisa's door and along the passage to the front door, for some reason they tiptoed, jostling each other as they went.

Шли они из двери Василисы по коридору к уличной двери, почему-то приподымаясь на цыпочки, быстро, толкаясь.

The door was noisily unlocked, there was a glimpse of dark sky and with cold hands Vasilisa closed the bolts. His head swam, and for a moment he thought he was dreaming.

Прогремели запоры, глянуло темное небо, и Василиса холодными руками запер болты, голова его кружилась, и мгновенно ему показалось, что он видит сон.

His heart almost stopped, then started beating faster and faster.

Тотчас сердце его упало, потом заколотилось часто, часто.

In the lobby Wanda was sobbing.

В передней рыдала Ванда.

She collapsed on to a chest, knocking her head against the wall, and big tears poured down her face.

Она упала на сундук, стукнулась головой об стену, крупные слезы залили ее лицо.

' God, what's happened to us?

- Боже! Что же это такое?..

God, oh God, Vasya ... in broad daylight.

Боже. Боже. Вася... Среди бела дня.

What are we to do?'

Что же это делается?..

Shaking like a leaf, Vasilisa stood in front of her, his face contorted.

Василиса трясся перед ней, как лист, лицо его было искажено.

'Vasya,' screamed Wanda, 'do you know - they weren't soldiers, they weren't from any headquarters!

-Вася,- вскричала Ванда, - ты знаешь... Это никакой не штаб, не полк. Вася!

They were just hoodlums!'

Это были бандиты!

'I know, I realised that', Vasilisa mumbled, spreading his hands in despair.

- Я сам, сам понял, - бормотал Василиса, в отчаянии разводя руками.

'Lord!' Wanda exclaimed. 'You must go this minute, report them at once and try and catch them!

-Господи! - вскрикнула Ванда. - Нужно бежать скорей, сию минуту, сию минуту заявить, ловить их. Ловить!

Mother of God!

Царица небесная!

All our things!

Все вещи.

Everything!

Все! Все!

If only there was somebody who . . .'

И хоть бы кто-нибудь, кто-нибудь...

She shuddered and slid from the chest to the floor, covering her face with her hands.

А?.. - Она затряслась, скатилась с сундука на пол, закрыла лицо руками.

Her hair was dishevelled, her blouse unbuttoned at the back.

Волосы ее разметались, кофточка расстегнулась на спине.

'But where do we report them?' asked Vasilisa.

- Куда ж, куда?.. - спрашивал Василиса.

' To headquarters, for God's sake, to the police!

- Боже мой, в штаб, в варту!

Make a formal complaint.

Заявление подать.

Quickly.

Скорей.

What's the matter?'

Что ж это такое?!

Vasilisa, who had been shuffling his feet, suddenly rushed for the door.

Василиса топтался на месте, вдруг кинулся бежать в дверь.

He ran to the Turbins' glass door and hammered on it noisily. *

Он налетел на стеклянную преграду и поднял грохот.

Everybody except Shervinsky and Elena crowded into Vasilisa's apartment.

Все, кроме Шервинского и Елены, толпились в квартире Василисы.

Lariosik, looking pale, stayed in the doorway.

Лариосик, бледный, стоял в дверях.

Legs planted wide, Myshlaevsky inspected the foot-cloths and other rags abandoned by the unknown visitors and said to Vasilisa:

Мышлаевский, раздвинув ноги, поглядел на опорки и лохмотья, брошенные неизвестными посетителями, повернулся к Василисе.

'Well, you won't see your things again, I'm afraid.

- Пиши пропало.

They weren't soldiers, just burglars.

Это бандиты.

You can thank God you're still alive.

Благодарите бога, что живы остались.

To tell you the truth I'm amazed they let you off so lightly.'

Я, сказать по правде, удивлен, что вы так дешево отделались.

' God - the things they did to us!' said Wanda.

- Боже... что они с нами сделали! - сказала Ванда.

' They threatened to kill me.'

- Они угрожали мне смертью.

' Thank the Lord they didn't carry out their threat.

- Спасибо, что угрозу не привели в исполнение.

First time I've ever seen anything like it.'

Первый раз такую штуку вижу.

'Neat piece of work', Karas added quietly.

- Чисто сделано, - тихонько подтвердил Карась.

'What do we do now?' asked Vasilisa miserably. 'Go and complain?

-Что же теперь делать?..- замирая, спросил Василиса. - Бежать жаловаться?..

But where to?

Куда?..

For God's sake advise me, Viktor Viktoro-vich.'

Ради бога, Виктор Викторович, посоветуйте.

Myshlaevsky grunted thoughtfully.

Мышлаевский крякнул, подумал.

'I advise you not to complain to anyone', he said. 'Firstly, they'll never catch them.' He crooked his middle finger. 'Secondly . . .'

- Никуда я вам жаловаться не советую, - молвил он, - во-первых, их не поймают - раз. - Он загнул длинный палец, - во-вторых...

'Don't you remember, Vasya, they said you'd be killed if you made a complaint.'

- Вася, ты помнишь, они сказали, что убьют, если ты заявишь?

'That's nonsense', Myshlaevsky frowned. 'No one's going to kill you, but as I say, they'll never be caught, no one will even try and catch them, and secondly . . .' He crooked his second finger, 'you'll have to describe what they stole, and that means admitting that you were hoarding tsarist money . . .

- Ну, это вздор, - Мышлаевский нахмурился, -никто не убьет, но, говорю, не поймают их, да и ловить никто не станет, а второе, - он загнул второй палец, - ведь вам придется заявить, что у вас взяли, вы говорите, царские деньги...

No, if you make a complaint to their headquarters or to anywhere else they will almost certainly have you searched again.'

Нуте-с, вы заявите там в штаб этот ихний или куда там, а они вам, чего доброго, второй обыск устроят.

'Yes, very likely', said Nikolka the specialist.

- Может быть, очень может быть, - подтвердил высокий специалист Николка.

Shattered, soaking with the water thrown over him when he fainted, Vasilisa hung his head. Wanda quietly burst into tears and leaned against the wall. They all felt sorry for them.

Василиса, растерзанный, облитый водой после обморока, поник головой, Ванда тихо заплакала, прислонившись к притолоке, всем стало их жаль.

Lariosik sighed deeply in the doorway and turned up his lacklustre eyes.

Лариосик тяжело вздохнул у дверей и выкатил мутные глаза.

'We each have our grief to bear', he murmured.

- Вот оно, у каждого свое горе, - прошептал он.

'What weapons did they have?' asked Nikolka.

- Чем же они были вооружены? - спросил Николка.

' My God, two of them had revolvers.

- Боже мой. У обоих револьверы, а третий...

Did the third man have anything, Vasya?'

Вася, у третьего ничего не было?

'Two of them had revolvers', Vasilisa confirmed weakly.

- У двух револьверы, - слабо подтвердил Василиса.

'Did you notice what type they were?' Nikolka pressed him in a business-like voice.

- Какие не заметили?- деловито добивался Николка.

'I don't really know,' Vasilisa replied with a sigh, 'I don't know the various types.

- Ведь я ж не знаю, - вздохнув, ответил Василиса, - не знаю я систем.

One was big and black, the other one was smaller, with a lanyard fixed to a ring on the butt.'

Один большой черный, другой маленький черный с цепочкой.

'Yes, that's right,' said Wanda, 'one of them had a lanyard on it.'

- Цепочка, - вздохнула Ванда.

Nikolka frowned and cocked his head to one side like a bird as he looked at Vasilisa.

Николка нахмурился и искоса, как птица, посмотрел на Василису.

He shuffled awkwardly for a moment, then with an uneasy movement he slipped unobtrusively out of the door, followed by Lariosik.

Он потоптался на месте, потом беспокойно двинулся и проворно отправился к двери. Лариосик поплелся за ним.

Upstairs, Lariosik had not even reached the dining-room when the sound of breaking glass and a howl came from Nikolka's room.

Лариосик не достиг еще столовой, когда из Николкиной комнаты долетел звон стекла и Николкин вопль.

Lariosik hastened after him.

Лариосик устремился туда.

The light shone brightly in Nikolka's room, a stream of cold air was coming through the open upper pane and there was a gaping hole in the lower casement which Nikolka had made with his knees as he had jumped down from the window-ledge in despair.

В Николкиной комнате ярко горел свет, в открытую форточку несло холодом и зияла огромная дыра, которую Николка устроил коленями, сорвавшись с отчаяния с подоконника.

There was a wild look in his eyes.

Николкины глаза блуждали.

'It can't be!' cried Lariosik, clasping his hands together. 'Pure witchcraft!'

- Неужели? - вскричал Лариосик, вздымая руки. -Это настоящее колдовство!

Nikolka rushed out of the room, through the library, through the kitchen and past the horrified Anyuta, who shouted:

Николка бросился вон из комнаты, проскочил сквозь книжную, через кухню, мимо ошеломленной Анюты, кричащей:

'Nikol, Nikol, where are you going without a hat?

"Никол, Никол, куда ж ты без шапки?

Oh Lord, don't say something else has happened?'

Господи, аль еще что случилось?.."

Then he was out of the porch and into the yard.

И выскочил через сени во двор.

Crossing herself, Anyuta shut the door in the porch, then ran back into the kitchen and pressed her face to the window, but Nikolka was already out of sight.

Анюта, крестясь, закинула в сенях крючок, убежала в кухню и припала к окну, но Николка моментально пропал из глаз.

He turned sharp left, ran to the corner of the house and stopped in front of the snowdrift blocking the way into the gap between the houses.

Он круто свернул влево, сбежал вниз и остановился перед сугробом, запиравшим вход в ущелье между стенами.

The snowdrift was completely untouched.

Сугроб был совершенно нетронут.

'I don't understand', Nikolka muttered in despair, and bravely plunged into the drift.

"Ничего не понимаю", - в отчаянии бормотал Николка и храбро кинулся в сугроб.

He felt he was suffocating.

Ему показалось, что он задохнется.

For a long time he waded, almost swam in snow, snorting, until he had finally broken through the barrier and cleared the snow away from the space between the two walls. He looked up and saw, far above, where the light fell from the fateful window of his room, that there was the row of black spikes and their broad, sharp-pointed shadows, but no sign of the tin box.

Он долго месил снег, плевался и фыркал, прорвал, наконец, снеговую преграду и весь белый пролез в дикое ущелье, глянул вверх и увидал: вверху, там, где из рокового окна его комнаты выпадал свет, черными головками виднелись костыли и их остренькие густые тени, но коробки не было.

In a last hope that maybe the cord had broken Nikolka fell on his knees and fumbled around among the rubble of broken bricks.

С последней надеждой, что, может быть, петля оборвалась, Николка, поминутно падая на колени, шарил по битым кирпичам.

No box.

Коробки не было.

At this point Nikolka suddenly had an idea.

Тут яркий свет осветил вдруг Николкину голову:

'Aha!' he shouted, and crawled forward to the fence which closed off the gap to the street.

"А-а", - закричал он и полез дальше к забору, закрывающему ущелье с улицы.

Reaching the fence, he prodded it, several planks fell away and he found himself looking through a large hole on to the dark street.

Он дополз и ткнул руками, доски отошли, глянула широкая дыра на черную улицу.

It was obvious what had happened.

Все понятно...

The men had ripped away the planks leading into the gap, had climbed in and - of course! - they had tried to get into Vasilisa's apartment by way of his cellar, but the window was barred.

Они отшили доски, ведущие в ущелье, были здесь и даже, по-о-нимаю, хотели залезть к Василисе через кладовку, но там решетка на окне.

White and silent Nikolka went back into the kitchen.

Николка, весь белый, вошел в кухню молча.

'Lord, you're filthy - let me clean you up', cried Anyuta.

- Господи, дай хоть почищу... - вскричала Анюта.

'Leave me alone, for God's sake', replied Nikolka and passed on into the apartment wiping his frozen hands on his trousers. 'Larion, you may punch me on the jaw', he said to Lariosik, who blinked, then stared and said:

- Уйди ты от меня, ради бога, - ответил Николка и прошел в комнаты, обтирая закоченевшие руки об штаны. - Ларион, дай мне по морде, - обратился он к Лариосику. - Тот заморгал глазами, потом выкатил их и сказал:

'Why, Nikolashka?

- Что ты, Николаша?

There's no need for despair.' He began timidly to brush the snow from Nikolka's back with his hands.

Зачем же так впадать в отчаяние? - Он робко стал шаркать руками по спине Николки и рукавом сбивать снег.

'Apart from the fact that if Alyosha recovers - which pray God he does - he will never forgive me,' Nikolka went on, 'it means I've lost the Colt that belonged to Colonel Nai-Turs!

- Не говоря о том, что Алеша оторвет мне голову, если, даст бог, поправится, - продолжал Николка, - но самое главное... най-турсов кольт!..

I'd rather have been killed myself!

Лучше б меня убили самого, ей-богу!..

It's God's punishment on me for sneering at Vasilisa.

Это бог наказал меня за то, что я над Василисой издевался.

I feel bad enough about Vasilisa as it is, but it's far worse for me now because those were the guns they used to rob him.

И жаль Василису, но ты понимаешь, они этим самым револьвером его и отделали.

Although anyone could rob him without a gun at all, he's so feeble . . .

Хотя, впрочем, его можно и без всяких револьверов обобрать, как липочку...

What a man. God, it's a terrible business.

Такой уж человек. - Эх... Вот какая история.

Come on, Larion, get some paper and we'll mend the window.' #

Бери бумагу, Ларион, будем окно заклеивать.

That night Nikolka, Myshlaevsky and Lariosik crawled into the gap with axe, hammer and nails to mend the fence.

Ночью из ущелья вылезли с гвоздями, топором и молотком Николка, Мышлаевский и Лариосик. Ущелье было короткими досками забито наглухо.

Nikolka himself frenziedly drove in the long, thick nails so far that their points stuck out on the far side.

Сам Николка с остервенением вгонял длинные, толстые гвозди с таким расчетом, чтобы они остриями вылезли наружу.

Later still they went out with candles on to the verandah, from where they climbed through the cold storeroom into the attic.

Еще позже на веранде со свечами ходили, а затем через холодную кладовую на чердак лезли Николка, Мышлаевский и Лариосик.

There, above the apartment, they clambered everywhere, squeezing between the hot water pipes and trunks full of clothes, until they had cut a listening-hole in the ceiling.

На чердаке, над квартирой, со зловещим топотом они лазили всюду, сгибаясь между теплыми трубами, между бельем, и забили слуховое окно.

When he heard about the expedition to the attic, Vasilisa showed the liveliest interest and joined them in crawling around among the beams, thoroughly approving of everything that Myshlaevsky was doing.

Василиса, узнав об экспедиции на чердак, обнаружил живейший интерес и тоже присоединился и лазил между балками, одобряя все действия Мышлаевского.

'What a pity you didn't warn us somehow.

- Какая жалость, что вы не дали нам как-нибудь знать.

You should have sent Wanda Mikhailovna up to us by the back door', said Nikolka, wax dripping from his candle.

Нужно было бы Ванду Михайловну послать к нам через черный ход, - говорил Николка, капая со свечи стеарином.

'That wouldn't have done much good', Myshlaevsky objected. 'By the time they were in the apartment the game was up.

- Ну, брат, не очень-то, - отозвался Мышлаевский, - когда уже они были в квартире, это, друг, дело довольно дохлое.

You don't believe they wouldn't have put up a fight, do you?

Ты думаешь, они не стали бы защищаться?

Of course they would - and how.

Еще как.

You'd have had a bullet in your belly before there was time to reach us.

Ты прежде чем в квартиру бы влез, получил бы пулю в живот.

And that would have been that.

Вот и покойничек.

No - your best bet was never to have let them in by the front door at all.'

Так-то-с. А вот не пускать, это дело другого рода.

'But they threatened to shoot through the door, Viktor Viktoro-vich', said Vasilisa pathetically.

- Угрожали выстрелить через дверь, Виктор Викторович, - задушевно сказал Василиса.

'They would never have done that', Myshlaevsky replied as he banged away with the hammer. 'Not a chance of it.

- Никогда бы не выстрелили, - отозвался Мышлаевский, гремя молотком, - ни в коем случае.

That would have brought the whole street down on their heads.'

Всю бы улицу на себя навлекли.

Later still that night Karas found himself luxuriating like Louis XIV in the Lisovichs' apartment.

Позже ночью Карась нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV.

This was preceded by the following conversation:

Этому предшествовал такой разговор:

'Oh no, they won't come back again tonight', said Myshlaevsky.

- Не придут же сегодня, что вы! - говорил Мышлаевский.

'No, no, no', Wanda and Vasilisa replied in chorus on the staircase, 'please - we beg you or Fyodor Nikolaevich to come down and spend the rest of the night with us - please!

- Нет, нет, нет, - вперебой отвечали Ванда и Василиса на лестнице, - мы умоляем, просим вас или Федора Николаевича, просим!..

It won't be any trouble to you.

Что вам стоит?

Wanda Mikhailovna will make tea for you, and we'll make you up a comfortable bed.

Ванда Михайловна чайком вас напоит. Удобно уложим.

Please come tonight - and tomorrow too.

Очень просим и завтра тоже.

We must have another man in the apartment.'

Помилуйте, без мужчины в квартире!

'Otherwise I won't sleep a wink', added Wanda, wrapping herself in an angora shawl.

- Я ни за что не засну, - подтвердила Ванда, кутаясь в пуховый платок.

'And there's a drop or two of brandy in the house to keep the cold out', said Vasilisa in an unexpectedly devil-may-care voice.

- Коньячок есть у меня - согреемся, - неожиданно залихватски как-то сказал Василиса.

' Go on, Karas', said Myshlaevsky.

- Иди, Карась, - сказал Мышлаевский.

So Karas went and settled in comfortably.

Вследствие этого Карась и нежился.

Brains and thin soup with vegetable oil were, as might be expected, no more than a symptom of the loathsome disease of meanness with which Vasilisa had infected his wife.

Мозги и суп с постным маслом, как и следовало ожидать, были лишь симптомами той омерзительной болезни скупости, которой Василиса заразил свою жену.

In reality there were considerable treasures concealed in the depths of their apartment, treasures known only to Wanda.

На самом деле в недрах квартиры скрывались сокровища, и они были известны только одной Ванде.

There appeared on the dining-room table a jar of pickled mushrooms, veal, cherry jam and a bottle of real, good Shustov's brandy with a bell on the label.

На столе в столовой появилась банка с маринованными грибами, телятина, вишневое варенье и настоящий, славный коньяк Шустова с колоколом.

Karas called for a glass for Wanda Mikhailovna and poured some out for her.

Карась потребовал рюмку для Ванды Михайловны и ей налил.

'Not a full glass!' cried Wanda.

- Не полную, не полную, - кричала Ванда.

With a despairing gesture Vasilisa obeyed Karas and drank a glassful.

Василиса, отчаянно махнув рукой, подчиняясь Карасю, выпил одну рюмку.

'Don't forget, Vasya - it's not good for you', said Wanda tenderly.

- Ты не забывай, Вася, что тебе вредно, - нежно сказала Ванда.

After Karas had explained authoritatively that brandy never harmed anyone and that mixed with milk it was even given to people suffering from anaemia, Vasilisa drank a second glass. His cheeks turned pink and his forehead broke out in sweat.

После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютно не может быть вреден коньяк и что его дают даже малокровным с молоком, Василиса выпил вторую рюмку, и щеки его порозовели, и на лбу выступил пот.

Karas drank five glasses and was soon in excellent spirits.

Карась выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа.

'Feed her up a bit and she wouldn't be at all bad', he thought as he looked at Wanda.

"Если б ее откормить, она вовсе не так уж дурна", - думал он, глядя на Ванду.

Then Karas praised the layout of the Lisovichs' apartment and discussed the arrangements for signalling to the Turbins: one bell was installed in the kitchen, another in the lobby.

Затем Карась похвалил расположение квартиры Лисовичей и обсудил план сигнализации в квартиру Турбиных: один звонок из кухни, другой из передней.

At the slightest sign they were to ring upstairs.

Чуть что - наверх звонок.

And if anyone had to go and open the front door it would be Myshlaevsky, who knew what to do in case of trouble.

И, пожалуйста, выйдет открывать Мышлаевский, это будет совсем другое дело.

Karas was loud in praise of the apartment: it was comfortable and well furnished. There was only one thing wrong - it was cold.

Карась очень хвалил квартиру: и уютно, и хорошо меблирована, и один недостаток - холодно.

That night Vasilisa himself fetched logs and with his own hands lit the stove in the drawing-room.

Ночью сам Василиса притащил дров и собственноручно затопил печку в гостиной.

Having undressed, Karas lay down on a couch between two luxurious sheets and felt extremely well and comfortable.

Карась, раздевшись, лежал на тахте между двумя великолепнейшими простынями и чувствовал себя очень уютно и хорошо.

Vasilisa, in shirtsleeves and suspenders, came in, sat down in an armchair and said:

Василиса в рубашке, в подтяжках пришел к нему и присел на кресло со словами:

'L can't sleep, so do you mind if we sit and talk for a while?'

- Не спится, знаете ли, вы разрешите с вами немного побеседовать?

The stove was burning low. Calm at last, settled in his armchair, Vasilisa sighed and said:

Печка догорела, Василиса круглый, успокоившийся, сидел в креслах, вздыхал и говорил:

' That's how it goes, Fyodor Nikolaevich.

- Вот-с как, Федор Николаевич.

Everything I've earned in a lifetime of hard work has disappeared in one evening into the pockets of those scoundrels ... by violence.

Все, что нажито упорным трудом, в один вечер перешло в карманы каких-то негодяев... путем насилия.

Don't think I rejected the revolution - oh no, I fully understand the historical reasons which caused it all.'

Вы не думайте, чтобы я отрицал революцию, о нет, я прекрасно понимаю исторические причины, вызвавшие все это.

A crimson glow played over Vasilisa's face and on the clasps of his suspenders.

Багровый отблеск играл на лице Василисы и застежках его подтяжек.

Feeling pleasantly languorous from the brandy, Karas was beginning to doze, whilst trying to keep his face in a look of polite attention.

Карась в чудесном коньячном расслаблении начинал дремать, стараясь сохранить на лице вежливое внимание...

'But you must agree that here in Russia, this most backward country, the revolution has already degenerated into savagery and chaos . . .

- Но, согласитесь сами. У нас в России, в стране, несомненно, наиболее отсталой, революция уже выродилась в пугачевщину...

Look what has happened: in less than two years we have been deprived of any protection by the law, of the very minimal protection of our rights as human beings and citizens.

Ведь что ж такое делается... Мы лишились в течение каких-либо двух лет всякой опоры в законе, минимальной защиты наших прав человека и гражданина.

The English have an expression . . .'

Англичане говорят...

'M'mm, yes, the English . . . They, of course . . .' Karas mumbled, feeling that a soft wall was beginning to divide him from Vasilisa.

- М-ме, англичане... они, конечно, - пробормотал Карась, чувствуя, что мягкая стена начинает отделять его от Василисы.

'. . . but here - how can one say "my home is my castle" when even in your own apartment, behind seven locks, there's no guarantee that a gang like that one which got in here today won't come and take away not only your property but, who knows, your life as well!'

- ...А тут, какой же "твой дом - твоя крепость", когда вы не гарантированы в собственной вашей квартире за семью замками от того, что шайка, вроде той, что была у меня сегодня, не лишит вас не только имущества, но, чего доброго, и жизни?!

'We'll prevent it with our signalling system', Karas replied rather vaguely in a sleepy voice.

- На сигнализацию и на ставни наляжем, - не очень удачно, сонным голосом ответил Карась.

' But Fyodor Nikolaevich!

- Да ведь, Федор Николаевич!

There's more to the problem than just a signalling system!

Да ведь дело, голубчик, не в одной сигнализации!

No signalling system is going to stop the ruin and decay which have eaten into people's souls.

Никакой сигнализацией вы не остановите того развала и разложения, которые свили теперь гнездо в душах человеческих.

Our signalling system is a particular case, but let's suppose it goes wrong?'

Помилуйте, сигнализация - частный случай, а предположим, она испортится?

' Then we'll fix it', answered Karas happily.

- Починим, - ответил счастливый Карась.

'But you can't build a whole way of life on a warning system and a few revolvers.

- Да ведь нельзя же всю жизнь строить на сигнализации и каких-либо там револьверах.

That's not the point.

Не в этом дело.

I'm talking in broader terms, generalising from a single instance, if you like.

Я говорю вообще, обобщая, так сказать, случай.

The fact is that the most important thing of all has disappeared -1 mean respect for property.

Дело в том, что исчезло самое главное, уважение к собственности.

And once that happens, it's the end.

А раз так, дело кончено.

We're finished.

Если так, мы погибли.

I'm a convinced democrat by nature and I come from a poor background.

Я убежденный демократ по натуре и сам из народа.

My father was just a foreman on the railroad.

Мой отец был простым десятником на железной дороге.

Everything you can see here and everything those rogues stole from me today - all that was earned by my own efforts.

Все, что вы видите здесь, и все, что сегодня у меня отняли эти мошенники, все это нажито и сделано исключительно моими руками.

And believe me I never defended the old regime, on the contrary, I can admit to you in secret I belonged to the Constitutional Democrat party, but now that I've seen with my own eyes what this revolution's turning into, then I swear to you I am horribly convinced that there's only one thing that can save us . . .' From some point in the fuzzy cocoon in which Karas was wrapped came the whispered word: '. . '. Autocracy.

И, поверьте, я никогда не стоял на страже старого режима, напротив, признаюсь вам по секрету, я кадет, но теперь, когда я своими глазами увидел, во что все это выливается, клянусь вам, у меня является зловещая уверенность, что спасти нас может только одно... - Откуда-то из мягкой пелены, окутывающей Карася, донесся шепот... -Самодержавие.

Yes, sir . . . the most ruthless dictatorship imaginable . . . it's our only hope . . .

Да-с... Злейшая диктатура, какую можно только себе представить...

Autocracy . . .'

Самодержавие...

'God, how he goes on', Karas thought beatifically. 'M'yes . . . autocracy - good idea.

"Эк разнесло его, - думал блаженный Карась. -М-да, самодержавие - штука хитрая".

Aha . . . h'm m.' he mumbled through the surrounding cotton wool.

Эхе-мм... - проговорил он сквозь вату.

'Yes, mumble, mumble, mumble . . . habeas corpus, mumble mumble . . . Yes, mumble, mumble . . .' The voice droned on through the wadding, 'mumble, mumble they're making a mistake if they think this state of affairs can last for long, mumble, mumble and they shout hurrah and sing "Long Live."

- Ах, ду-ду-ду-ду - хабеас корпус, ах, ду-ду-ду-ду. Ай, ду-ду... - бубнил голос через вату, - ай, ду-ду-ду, напрасно они думают, что такое положение вещей может существовать долго, ай ду-ду-ду, и восклицают многие лета.

No sir!

Нет-с!

It will not be long lived, and it would be ridiculous to think . . .'

Многие лета это не продолжится, да и смешно было бы думать, что...

'Long live Fort Ivangorod.' Vasilisa's voice was unexpectedly interrupted by the dead commandant of the fort in which Karas had served during the war.

- Крепость Иван-город, - неожиданно перебил Василису покойный комендант в папахе,

'And long live Ardagan and Kars!' echoed Karas from the mists.

- многая лета! - И Ардаган и Каре, - подтвердил Карась в тумане, - многая лета!

From far away came the thin sound of Vasilisa's polite laughter.

Реденький почтительный смех Василисы донесся издали.

'Long may he live!' sang joyous voices in Karas' head.

-Многая лета!! - радостно спели голоса в Карасевой голове.

Sixteen

16

'Long may he live.

Многая ле-ета.

Long may he live.

Многая лета,

Lo-o-ong li-i-ive . . .' sang the nine basses of Tolmashevsky's famous choir.

Много-о-о-о-га-ая ле-е-е-т-а... вознесли девять басов знаменитого хора Толмашевского.

'Long may he li-i-i-ive . . .' rang out the crystalline descant.

Мн-о-о-о-о-о-о-о-о-гая л-е-е-е-е-е-та... -разнесли хрустальные дисканты.

'Long may . . . long may . . . long may . . .' the soprano soared up to the very dome of the cathedral.

Многая... Многая... Многая... - рассыпаясь в сопрано, ввинтил в самый купол хор.

' Look!

- Бач!

Look!

Бач!

It's Petlyura

Сам Петлюра...

' Look, Ivan . . .'

- Бач, Иван...

'No, you fool, Petlyura's out in the square by now . . .'

- У, дурень... Петлюра уже на площади...

Hundreds of heads in the choir-loft crowded one on another, jostling forward, hanging down over the balustrade between the ancient pillars adorned with smoke-blackened frescoes.

Сотни голов на хорах громоздились одна на другую, давя друг друга, свешивались с балюстрады между древними колоннами, расписанными черными фресками.

Craning, excited, leaning forward, pushing, they surged towards the balustrade trying to look down into the well of the cathedral, but could see nothing for the hundreds of heads already there, like rows of yellow apples.

Крутясь, волнуясь, напирая, давя друг друга, лезли к балюстраде, стараясь глянуть в бездну собора, но сотни голов, как желтые яблоки, висели тесным, тройным слоем.

Down in the abyss swayed a reeking, thousand-headed crowd, over which hovered an almost incandescent wave of sweat, steam, incense smoke, the lamp-black from hundreds of candles, and soot from heavy chain-hung ikon-lamps.

В бездне качалась душная тысячеголовая волна, и над ней плыл, раскаляясь, пот и пар, ладанный дым, нагар сотен свечей, копоть тяжелых лампад на цепях.

The ponderous gray-blue drape creaked along on its rings and covered the doors of the altar screen, floridly wrought in centuries-old metal as dark and grim as the whole gloomy cathedral of St Sophia.

Тяжкая завеса серо-голубая, скрипя, ползла по кольцам и закрывала резные, витые, векового металла, темного и мрачного, как весь мрачный собор Софии, царские врата.

Crackling faintly and swaying, the flaming tongues of candles in the chandeliers drifted upwards in threads of smoke.

Огненные хвосты свечей в паникадилах потрескивали, колыхались, тянулись дымной ниткой вверх.

There was not enough air for them.

Им не хватало воздуха.

Around the altar there was incredible confusion.

В приделе алтаря была невероятная кутерьма.

From the doors of side-chapels, down the worn granite steps, poured streams of gold copes and fluttering stoles.

Из боковых алтарских дверей, по гранитным, истертым плитам сыпались золотые ризы, взмахивали орари.

Priestly headdresses, like short violet stovepipes, slid out of their cardboard boxes, religious banners were taken down, flapping, from the walls.

Лезли из круглых картонок фиолетовые камилавки, со стен, качаясь, снимались хоругви.

Somewhere in the thick of the crowd boomed out the awesome bass of Archdeacon Seryebryakov.

Страшный бас протодиакона Серебрякова рычал где-то в гуще.

A headless, armless cope swayed above the crowd and was swallowed up again; then there rose up one sleeve of a quilted cassock, followed by the other as its wearer was enrobed in the cope.

Риза, безголовая, безрукая, горбом витала над толпой, затем утонула в толпе, потом вынесло вверх один рукав ватной рясы, другой.

Check handkerchiefs fluttered and were twisted into plaits.

Взмахивали клетчатые платки, свивались в жгуты.

'Tie up your checks tighter, Father Arkady, the frost outside is wicked. Please let me help you.'

- Отец Аркадий, щеки покрепче подвяжите, мороз лютый, позвольте, я вам помогу.

Like the flags of a conquered army the sacred banners were dipped as they passed under the doorway, brown faces and mysterious gold words swaying, fringes scraping along the ground.

Хоругви кланялись в дверях, как побежденные знамена, плыли коричневые лики и таинственные золотые слова, хвосты мело по полу.

'Make way, there . . .'

- Посторонитесь...

'Where are they going?'

- Батюшки, куда ж?

' Manya!

- Манька!

Look out! You'll be crushed . . .'

Задавят...

'What are they celebrating? (whisper:) Is it theUkrainian people's republic?'

- О ком же? (бас, шепот). Украинской народной республике?

' God knows' (whisper).

- А черт ее знает (шепот).

' That's not a priest, that's a bishop . . .'

- Кто ни поп, тот батька...

' Look out, careful . . .'

- Осторожно...

'Long may he live . . .!' sang the choir, filling the whole cathedral.

Многая лета!!! - зазвенел, разнесся по всему собору хор...

The fat, red-faced precentor Tolmashevsky extinguished a greasy wax candle and thrust his tuning-fork into his pocket.

Толстый, багровый Толмашевский угасил восковую, жидкую свечу и камертон засунул в карман.

The choir, in brown heel-length surplices with gold braid, the swaying choirboys whose cropped fair hair made their little heads look almost bald, the bobbing of Adam's apples and horse-like heads of the basses streamed out of the dark, eerie choir-loft.

Хору в коричневых до пят костюмах, с золотыми позументами, колыша белобрысыми, словно лысыми, головенками дискантов, качаясь кадыками, лошадиными головами басов, потек с темных, мрачных хор.

Thicker and thicker, jostling through all the doors, like a swelling avalanche, like water gushing from drainpipes flowed the murmuring crowd.

Лавинами из всех пролетов, густея, давя друг друга, закипел в водоворотах, зашумел народ.

From the doors of the sacristy floated a stream of vestments, their wearers' heads wrapped up as if they all had toothache, eyes anxious and uneasy beneath their toylike, mauve stovepipe hats.

Из придела выплывали стихари, обвязанные, словно от зубной боли, головы с растерянными глазами, фиолетовые, игрушечные, картонные шапки.

Father Arkady, dean of the cathedral, a puny little man, wearing a sparkling jewelled mitre above the gray check scarf wrapped around his head, glided along with little mincing steps.

Отец Аркадий, настоятель кафедрального собора, маленький щуплый человек, водрузивший сверх серого клетчатого платка самоцветами искрящуюся митру, плыл, семеня ногами в потоке.

There was a desperate look in his eyes and his wispy beard trembled.

Глаза у отца были отчаянные, тряслась бороденка.

' There's going to be a procession round the cathedral.

- Крестный ход будет.

Out of the way, Mitya.'

Вали, Митька.

' Hey, you - not so fast!

- Тише вы!

Come back!

Куда лезете?

Give the priests room to walk.'

Попов подавите...

'There's plenty of room for them to pass.'

- Туда им и дорога.

'For God's sake - this child is suffocating . . .'

- Православные!! Ребенка задавили...

'What is happening?'

- Ничего не понимаю...

'If you don't know what's happening you'd better go home,where there's nothing for you to steal . . .'

- Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому, бо тут вам робыть нема чого...

' Somebody's cut the strap of my handbag!'

- Кошелек вырезали!!!

'But Petlyura's supposed to be a socialist, isn't he?

- Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю?

So why areall the priests praying for him?'

При чем же здесь попы?

' Look out!'

- Выбачайте.

'Give the fathers twenty-five roubles, and they'll say a mass for the devil himself

- Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.

'We ought to go straight off to the bazaar now and smash in some of the Yids' shop windows.

- Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить.

I once did . . .'

Самый раз...

' Don't speak Russian.'

-Я на вашей мови не размовляю.

' This woman's suffocating!

- Душат женщину, женщину душат...

Clear a space!'

- Га-а-а-а...

'Kha-a-a-a

Га-а-а-а...

Shoulder to shoulder, unable to turn, from the side chapels, from the choir-lofts, down step after step the crowd slowly moved out of the cathedral in one heaving mass.

Из боковых заколонных пространств, с хор, со ступени на ступень, плечо к плечу, не повернуться, не шелохнуться, тащило к дверям, вертело.

On the wall frescoes the brown painted figures of fat-legged buffoons, of unknown antiquity, danced and played the bagpipes.

Коричневые с толстыми икрами скоморохи неизвестного века неслись, приплясывая и наигрывая на дудках, на старых фресках на стенах.

Half suffocated, half intoxicated by carbon dioxide, smoke and incense the crowd

Через все проходы, в шорохе, гуле, несло полузадушенную, опьяненную углекислотой, дымом и ладаном толпу.

flowed noisily out of the doors, the general hum occasionally pierced by the strangled cries of women in pain.

То и дело в гуще вспыхивали короткие болезненные крики женщин.

Pickpockets, hat brims pulled low, worked hard and with steady concentration, their skilled hands slipping expertly between sticky clumps of compressed human flesh.

Карманные воры с черными кашне работали сосредоточенно, тяжело, продвигая в слипшихся комках человеческого давленного мяса ученые виртуозные руки.

The crowd rustled and buzzed above the scraping of a thousand feet.

Хрустели тысячи ног, шептала, шуршала толпа.

' Oh Lord God . . .'

- Господи, боже мой...

' Jesus Christ . . .

- Иисусе Христе...

Holy Mary, queen of heaven . . .'

Царица небесная, матушка...

' I wish I hadn't come.

-И не рад, что пошел.

What is supposed to be happening?'

Что же это делается?

' I don't care if you are being crushed . . .'

- Чтоб тебя, сволочь, раздавило...

'My watch! My silver watch! It's gone!

- Часы, голубчики, серебряные часы, братцы родные.

I only bought it yesterday . . .'

Вчера купил...

' This may be the last service in this cathedral . . .'

- Отлитургисали, можно сказать...

'What language were they holding the service in, I didn't understand?'

- На каком же языке служили, отцы родные, не пойму я?

' In God's language, dear.'

- На божественном, тетка.

'It's been strictly forbidden to use Russian in church any more.'

- От строго заборонють, щоб не було бильш московской мови.

' What's that?

- Что ж это, позвольте, как же?

Aren't we allowed to use our own Orthodox language any more?'

Уж и на православном, родном языке говорить не разрешается?

'They pulled her ear-rings off and tore half her ears away at the same time . . .'

- С корнями серьги вывернули. Пол-уха оборвали...

' Hey, cossacks, stop that man!

- Большевика держите, казаки!

He's a spy!

Шпиен!

A Bolshevik spy!'

Большевицкий шпиен!

' This isn't Russia any longer, mister.

- Це вам не Россия, добродию.

This is the Ukraine now.'

- Ох, боже мой, с хвостами...

'Oh my God, look at those soldiers - wearing pigtails .!

Глянь, в галунах, Маруся.

' Oh, I'm going ... to faint . . .'

- Дур... но мне...

' This woman's feeling bad.'

- Дурно женщине.

'We're all feeling bad, dear.

- Всем, матушка, дурно.

Everybody's feeling terrible.

Всему народу чрезвычайно плохо.

Look out, you'll poke my eye out - stop pushing!

Глаз, глаз выдушите, не напирайте.

What's the matter with you?

Что вы взбесились, анафемы?!

Gone crazy?'

- Геть!

'Down with Russia!

В Россию!

Up the Ukraine!'

Геть с Украины!

'There ought to be a police cordon here, Ivan Ivanovich. Do you remember the celebrations in 1912?

- Иван Иванович, тут бы полиции сейчас наряды, помните, бывало, в двунадесятые праздники...

Ah, those were the days . . .'

Эх, хо, хо.

' So you want Bloody Nicholas back again, do you?

- Николая вам кровавого давай?

Ah, we know your sort ... we know what you're thinking.'

Мы знаем, мы все знаем, какие мысли у вас в голове находятся.

'Keep away from me, for Christ's sake.

- Отстаньте от меня, ради Христа.

I'm not in your way, so keep your hands to yourself . .!

Я вас не трогаю. -Господи, хоть бы выход скорей...

'God, let's hope we get out of here soon . . . get a breath of fresh air.'

Воздуху живого глотнуть.

' I won't make it.

- Не дойду.

I shall die of suffocation in a moment.'

Помру.

Like soda-water from a bottle the crowd burst swirling out of the main doors. Hats fell off, people groaned with relief, crossed themselves.

Через главный выход напором перло и выпихивало толпу, вертело, бросало, роняли шапки, гудели, крестились.

Through the side door, where two panes of glass were broken in the crush, came the religious procession, silver and gold, the priests breathless and confused, followed by the choir.

Через второй боковой, где мгновенно выдавили два стекла, вылетел, серебряный с золотом, крестный, задавленный и ошалевший, ход с хором.

Flashes of gold among the black vestments, mitres bobbed, sacred banners were held low to pass under the doorway, then straightened and floated on upright.

Золотые пятна плыли в черном месиве, торчали камилавки и митры, хоругви наклонно вылезали из стекол, выпрямлялись и плыли торчком.

There was a heavy frost, a day when smoke rose slowly and heavily above the City.

Был сильный мороз. Город курился дымом.

The cathedral courtyard rang to the ceaseless stamp of thousands of feet.

Соборный двор, топтанный тысячами ног, звонко, непрерывно хрустел.

Frosty clouds of breath swayed in the freezing air and rose up towards the belfry.

Морозная дымка веяла в остывшем воздухе, поднималась к колокольне.

The great bell of St Sophia boomed out from the tallest bell-tower, trying to drown the awful, shrieking confusion.

Софийский тяжелый колокол на главной колокольне гудел, стараясь покрыть всю эту страшную, вопящую кутерьму.

The smaller bells tinkled away at random, dissonant and tuneless, as though Satan had climbed into the belfry and the devil in a cassock was amusing himself by raising bedlam.

Маленькие колокола тявкали, заливаясь, без ладу и складу, вперебой, точно сатана влез на колокольню, сам дьявол в рясе и, забавляясь, поднимал гвалт.

Through the black slats of the multi-storied belfry, which had once warned of the coming of the slant-eyed Tartars, the smaller bells could be seen swinging and yelping like mad dogs on a chain.

В черные прорези многоэтажной колокольни, встречавшей некогда тревожным звоном косых татар, видно было, как метались и кричали маленькие колокола, словно яростные собаки на цепи.

The frost crunched and steamed.

Мороз хрустел, курился.

Shocked by noise and cold, the black mob poured across the cathedral courtyard.

Расплавляло, отпускало душу на покаяние, и черным-черно разливался по соборному двору народушко.

In spite of the cruel frost, mendicant friars with bared heads, some bald as ripe pumpkins, some fringed with sparse orange-colored hair, were already sitting cross-legged in a row along the stone-flagged pathway leading to the main entrance of the old belfry of St Sophia and were chanting in a nasal whine.

Старцы божий, несмотря на лютый мороз, с обнаженными головами, то лысыми, как спелые тыквы, то крытыми дремучим оранжевым волосом, уже сели рядом по-турецки вдоль каменной дорожки, ведущей в великий пролет старо-софийской колокольни, и пели гнусавыми голосами.

Blind ballad-singers droned their eerie song about the Last Judgment, their tattered peaked caps lying upwards to catch the sparse harvest of greasy rouble bills and battered coppers.

Слепцы-лирники тянули за душу отчаянную песню о Страшном суде, и лежали донышком книзу рваные картузы, и падали, как листья, засаленные карбованцы, и глядели из картузов трепанные гривны.

Oh, that day, that dreadful day, When the end of the world will come.

Ой, когда конец века искончается,

The judgment day . . .

А тогда Страшный суд приближается...

The terrible heart-rending sounds floated up from the crunching, frosty ground, wrenched whining from these yellow-toothed old instruments with their palsied, crooked limbs.

Страшные, щиплющие сердце звуки плыли с хрустящей земли, гнусаво, пискливо вырываясь из желтозубых бандур с кривыми ручками.

'Oh my brethren, oh my sisters, have mercy on my poverty, for the love of Christ, and give alms.'

- Братики, сестрички, обратите внимание на убожество мое. Подайте, Христа ради, что милость ваша будет.

'Run on to the square and keep a place, Fedosei Petrovich, or we'll be late.'

- Бегите на площадь, Федосей Петрович, а то опоздаем.

' There's going to be an open-air service.'

- Молебен будет.

'Procession . . .'

- Крестный ход.

'They're going to pray for victory for the revolutionary people's army of the Ukraine.'

- Молебствие о даровании победы и одоления революционному оружию народной украинской армии.

'What victory?

- Помилуйте, какие же победы и одоление?

They've already won.'

Победили уже.

' And they'll win again!'

- Еще побеждать будут!

'There's going to be a campaign.'

- Поход буде.

' Where to?'

- Куды поход?

' To Moscow.'

- На Москву.

'Which Moscow?'

- На какую Москву?

' The usual.'

- На самую обыкновенную.

' They'll never make it.'

- Руки коротки.

'What did you say?

- Як вы казалы?

Say that again!

Повторить, як вы казалы?

Hey, lads, listen to what this Russian's saying!'

Хлопцы, слухайте, що вин казав!

' I didn't say anything!'

- Ничего я не говорил!

' Arrest him! Stop, thief!'

- Держи, держи его, вора, держи!!

'Run through that gateway, Marusya, otherwise we'll never get through this crowd.

- Беги, Маруся, через те ворота, здесь не пройдем.

They say Petlyura's in the square.

Петлюра, говорят, на площади.

Let's go and see him.'

Петлюру смотреть.

' You fool, Petlyura's in the cathedral.'

- Дура, Петлюра в соборе.

' Fool yourself.

- Сама ты дура.

They say he's riding on a white horse.'

Он на белом коне, говорят, едет.

' Hurrah for Petlyura!

- Слава Петлюри!

Hurrah for the Ukrainian People's Republic!'

Украинской Народной Республике слава!!!

Bong . . . bong . . . bong . . . tinkle - clang-clang . . . Bong-clang-bong . . . raged the bells.

-Дон... дон... дон... Дон-дон-дон... Тирли-бомбом. Дон-бом-бом, - бесились колокола.

'Have pity on an orphan, Christian people, good people ...

- Воззрите на сироток, православные граждане, добрые люди...

A blind man ...

Слепому...

A poor man . . .'

Убогому...

Dressed in black, his hindquarters encased in leather like a broken beetle, a legless man wriggled between the legs of the crowd, clutching at the trampled snow with his sleeves to pull himself along.

Черный, с обшитым кожей задом, как ломанный жук, цепляясь рукавицами за затоптанный снег, полез безногий между ног.

Crippled beggars displayed the sores on their bruised shins, shook their heads as though from tic douloureux or paralysis, rolled the whites of their eyes pretending to be blind.

Калеки, убогие выставляли язвы на посиневших голенях, трясли головами, якобы в тике и параличе, закатывали белесые глаза, притворяясь слепыми.

Tearing at the heart-strings of the crowd, reminding them of poverty, deceit, despair, hopelessness and sheer animal misery, creaking and groaning, they howled the refrain of the damned.

Изводя душу, убивая сердце, напоминая про нищету, обман, безнадежность, безысходную дичь степей, скрипели, как колеса, стонали, выли в гуще проклятые лиры. - Вернися, сиротко, далекий свит зайдешь...

Shivering dishevelled old women with crutches thrust out their desiccated, parchment-like hands as they moaned:

Косматые, трясущиеся старухи с клюками совали вперед иссохшие пергаментные руки, выли:

' God give you good health, handsome gentleman!'

- Красавец писаный! Дай тебе бог здоровечка!

'Have pity on a poor old woman . . .'

- Барыня, пожалей старуху, сироту несчастную.

'Give to the poor, my dear, and God will be good to you . . .'

- Голубчики, милые, господь бог не оставит вас...

Capes, coats, bonnets with ear-flaps, peasants in sheepskin caps, red-cheeked girls, retired civil servants with a pale mark on their cap where the badge had been removed, elderly women with protruding bellies, nimble-footed children, cossacks in greatcoats and shaggy fur hats with tops of different colors - blue, red, green, magenta with gold and silver piping, with tassels from the fringes of coffin-palls: they poured out on to the cathedral courtyard like a black sea, yet the cathedral doors still gave forth wave upon wave.

Салопницы на плоских ступнях, чуйки в чепцах с ушами, мужики в бараньих шапках, румяные девушки, отставные чиновники с пыльными следами кокард, пожилые женщины с выпяченным мысом животом, юркие ребята, казаки в шинелях, в шапках с хвостами цветного верха, синего, красного, зеленого, малинового с галуном, золотыми и серебряными, с кистями золотыми с углов гроба, черным морем разливались по соборному двору, а двери собора все источали и источали новые волны.

Heartened by the fresh air, the procession gathered its forces, rearranged itself, straightened up and glided off in an orderly and proper sequence of heads wearing check scarves, mitres, stovepipe hats, bareheaded deacons with their long flowing hair, skullcapp-ed monks, painted crosses on gilded poles, banners of Christ the Saviour and the Virgin and Child and a host of ikons in curved and wrought covers, gold, magenta, covered in Slavonic script.

На воздухе воспрянул духом, глотнул силы крестный ход, перестроился, подтянулся, и поплыли в стройном чине и порядке обнаженные головы в клетчатых платках, митры и камилавки, буйные гривы дьяконов, скуфьи монахов, острые кресты на золоченых древках, хоругви Христа-спасителя и божьей матери с младенцем, и поплыли разрезные, кованые, золотые, малиновые, писанные славянской вязью хвостатые полотнища.

Now like a gray snake winding its way through the City, now like brown turbulent rivers flowing along the old streets, the innumerable forces of Petlyura made their way to the parade on St Sophia's Square.

То не серая туча со змеиным брюхом разливается по городу, то не бурые, мутные реки текут по старым улицам - то сила Петлюры несметная на площадь старой Софии идет на парад.

First, shattering the frost with the roaring of trumpets and the clash of glittering cymbals, cutting through the black river of the crowd, marched the tight ranks of the Blue Division.

Первой, взорвав мороз ревом труб, ударив блестящими тарелками, разрезав черную реку народа, пошла густыми рядами синяя дивизия.

In blue greatcoats and blue-topped astrakhan caps set at a jaunty angle the Galicians marched past.

В синих жупанах, в смушковых, лихо заломленных шапках с синими верхами, шли галичане.

Slanting forward between bared sabres two blue and yellow standards glided along behind a large brass band and after the standards, rhythmically stamping the crystalline snow, rank on rank of men marched jauntily along dressed in good, sound German cloth.

Два двуцветных прапора, наклоненных меж обнаженными шашками, плыли следом за густым трубным оркестром, а за прапорами, мерно давя хрустальный снег, молодецки гремели ряды, одетые в добротное, хоть немецкое сукно.

After the first battalion ambled a body of men in long black cloaks belted at the waist with ropes, with German steel helmets on their heads, and the brown thicket of bayonets crept on parade like a bristling swarm.

За первым батальоном валили черные в длинных халатах, опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков колючей тучей лезла на парад.

In uncountable force marched the ragged gray regiments of Cossack riflemen and battalion on battalion of haidamak infantrymen; prancing high in the gaps between them rode the dashing regimental, battalion and company commanders.

Несчитанной силой шли серые обшарпанные полки сечевых стрельцов. Шли курени гайдамаков, пеших, курень за куренем, и, высоко танцуя в просветах батальонов, ехали в седлах бравые полковые, куренные и ротные командиры.

Bold, brassy, confident marches blared out like nuggets of gold in a bright, flashing stream.

Удалые марши, победные, ревущие, выли золотом в цветной реке.

After the infantry detachments came the cavalry regiments riding at a collected trot.

За пешим строем, облегченной рысью, мелко прыгая в седлах, покатили конные полки.

The excited crowd was dazzled by rank on rank of crumpled, battered fur caps with blue, green and red tops and gold tassels.

Ослепительно резнули глаза восхищенного народа мятые, заломленные папахи с синими, зелеными и красными шлыками с золотыми кисточками.

Looped on to the riders' right hands, their lances bobbed rhythmically like rows of needles.

Пики прыгали, как иглы, надетые петлями на правые руки.

Jingling gaily, the bell-hung hetmen's standards jogged along among the ranks of horsemen and the horses of officers and trumpeters strained forward to the sound of martial music.

Весело гремящие бунчуки метались среди конного строя, и рвались вперед от трубного воя кони командиров и трубачей.

Fat and jolly as a rubber ball, Colonel Bolbotun pranced ahead of his regiment, his low, sweating forehead and his jubilant, puffed-out cheeks thrusting forward into the frosty air.

Толстый, веселый, как шар, Болботун катил впереди куреня, подставив морозу блестящий в сале низкий лоб и пухлые радостные щеки.

His chestnut mare, rolling her bloodshot eyes, champing at the bit and scattering flecks of foam, reared now and again on her hind legs, shaking even the 200-pound weight of Bolbotun and making his curved sabre rattle in its scabbard as the colonel lightly touched her nervous flanks with his spurs.

Рыжая кобыла, кося кровавым глазом, жуя мундштук, роняя пену, поднималась на дыбы, то и дело встряхивая шестипудового Болботуна, и гремела, хлопая ножнами, кривая сабля, и колол легонько шпорами полковник крутые нервные бока.

For our headmen are with us, Shoulder to shoulder Alongside as brothers . . .

Бо старшины з нами, З нами, як з братами! -

chorused the bold haidamaks as they trotted along, pigtails jogging.

разливаясь, на рыси пели и прыгали лихие гайдамаки, и трепались цветные оселедцы.

With their bullet-torn yellow-and-blue standard fluttering and accordions playing, rode the regiment of the dark, moustached Colonel Kozyr-Leshko mounted on a huge charger.

Трепля простреленным желто-блакитным знаменем, гремя гармоникой, прокатил полк черного, остроусого, на громадной лошади, полковника Козыря-Лешко.

The colonel looked grim, scowling and slashing at the rump of his stallion with a whip.

Был полковник мрачен и косил глазом и хлестал по крупу жеребца плетью.

The colonel had cause to be angry - in the misty early hours of that morning the rifle-fire from Nai-Turs' detachment on the Brest-Litovsk highway had hit Kozyr's best troops hard and as the regiment trotted into the square its ranks had been closed up to conceal the gaps in them.

Было от чего сердиться полковнику - побили най-турсовы залпы в туманное утро на Брест-Литовской стреле лучшие Козырины взводы, и шел полк рысью и выкатывал на площадь сжавшийся, поредевший строй.

Behind Kozyr came the brave, hitherto unbeaten 'Hetman Mazeppa' regiment of cavalry.

За Козырем пришел лихой, никем не битый черноморский конный курень имени гетмана Мазепы.

The name of the glorious hetman, who had almost destroyed Peter the Great at the battle of Poltava, glittered in gold letters on a sky-blue silk standard.

Имя славного гетмана, едва не погубившего императора Петра под Полтавой, золотистыми буквами сверкало на голубом шелке.

Streams of people flowed around the gray and yellow walls, people pushed forward and climbed on to advertisement-hoardings, little boys clambered up the lamp-posts and sat on the crossbars, stood on rooftops, whistled and shouted hurrah . . .

Народ тучей обмывал серые и желтые стены домов, народ выпирал и лез на тумбы, мальчишки карабкались на фонари и сидели на перекладинах, торчали на крышах, свистали, кричали: ура...ура...

' Hurrah!

- Слава!

Hurrah!' they shouted from the sidewalks.

Слава! - кричали с тротуаров.

Faces crowded behind glassed-in balconies and window-panes.

Лепешки лиц громоздились в балконных и оконных стеклах.

Cab-drivers climbed unsteadily on to the boxes of the sleighs, waving their whips.

Извозчики, балансируя, лезли на козлы саней, взмахивая кнутами.

' They said Petlyura's troops were just a rabble . . .

- Ото казалы банды...

Some rabble.

Вот тебе и банды.

Hurrah!'

Ура!

' Hurrah!

- Слава!

Hurrah for Petlyura!

Слава Петлюри!

Hurrah for our Leader!'

Слава нашему Батько!

' Hurrah!'

- Ур-ра...

'Look, Manya, look!

- Маня, глянь, глянь...

There's Petlyura himself, look, on the grayhorse.

Сам Петлюра, глянь, на серой.

Isn't he handsome . . .'

Какой красавец...

' That's not Petlyura, ma'am, that's a colonel.'

- Що вы, мадам, це полковник.

' Oh, really?

- Ах, неужели?

Then where is Petlyura?'

А где же Петлюра?

'Petlyura's at the palace receiving the French emissaries fromOdessa.'

- Петлюра во дворце принимает французских послов с Одессы.

'What's the matter with you, mister, gone crazy? What emissaries?'

- Що вы, добродию, сдурели, яких послов?

'Pyotr Vasilievich, they say Petlyura (whisper) is in Paris, did you know?'

- Петлюра, Петр Васильевич, говорят (шепотом), в Париже, а, видали?

' Some rabble . . . there's a million men in this army.'

-Вот вам и банды... Меллиен войску.

' Where's Petlyura?

-Где же Петлюра? Голубчики, где Петлюра?

If they'd only give us one look at him.'

Дайте хоть одним глазком взглянуть.

'Petlyura, madam, is on the square at this moment taking the salute as the parade marches past.'

- Петлюра, сударыня, сейчас на площади принимает парад.

'Nothing of the sort.

- Ничего подобного.

Petlyura's in Berlin at the moment meeting the president to sign a treaty.'

Петлюра в Берлине президенту представляется по случаю заключения союза.

'What president?

- Якому президенту?!

Are you trying to spread rumors, mister?'

Чего вы, добродию, распространяете провокацию.

' The president of Germany.

- Берлинскому президенту...

Didn't you know? Germany's been declared a republic.'

По случаю республики...

'Did you see him?

- Видали?

Did you see him?

Видали?

He looked splendid .. .

Який важный...

He's just driven down Rylsky Street in a coach and six horses.'

Вин по Рыльскому переулку проехал у кареты. Шесть лошадей...

'But will they recognise the Orthodox Church?'

- Виноват, разве они в архиереев верят?

'I don't know. Work it out for yourself . . .' 'Thefact is that the priests are praying for him, anyway . .!

- Я не кажу, верят - не верят... Кажу - проехал, и больше ничего. Самы истолкуйте факт...

'He'll be stronger if he keeps the priests on his side . .!

-Факт тот, что попы служат сейчас... -С попами крепче...

'Petlyura.

- Петлюра.

Petlyura.

Петлюра.

Petlyura.

Петлюра.

Petlyura . . .'

Петлюра. Петлюра...

There was a fearsome rumbling of heavy wheels and rattling limbers and after the ten regiments of cavalry rolled an endless stream of artillery.

Гремели страшные тяжкие колеса, тарахтели ящики, за десятью конными куренями шла лентами бесконечная артиллерия.

Blunt-muzzled, fat mortars, small-caliber howitzers; the crews sat on the limbers, cheerful, well-fed, victorious, the drivers riding calmly and sedately.

Везли тупые, толстые мортиры, катились тонкие гаубицы; сидела прислуга на ящиках, веселая, кормленая, победная, чинно и мирно ехали ездовые.

Straining and creaking, the six-inch guns rumbled past, hauled by teams of powerful, well-fed, big-rumped horses and smaller hard-working peasant ponies that looked like pregnant fleas.

Шли, напрягаясь, вытягиваясь, шестидюймовые, сытые кони, крепкие, крутокрупые, и крестьянские, привычные к работе, похожие на беременных блох, коняки.

The light mountain artillery clattered briskly along, the little guns bouncing up and down between their jaunty crews.

Легко громыхала конно-горная легкая, и пушечки подпрыгивали, окруженные бравыми всадниками.

'Who said Petlyura only had fifteen thousand men?

- Эх... эх... вот тебе и пятнадцать тысяч...

It was all a lie.

Что же это наврали нам.

Just a rabble, they said, no more than fifteen thousand and demoralised . . .

Пятнадцать... бандит... разложение...

God, there are so many I've lost count already.

Господи, не сочтешь.

Another battery . . . and another . . .'

Еще батарея... еще, еще...

His sharp nose thrust into the upturned collar of his student's greatcoat, Nikolka was shoved and jostled by the crowd until he finally succeeded in climbing up into a niche in a wall and installed himself.

Толпа мяла и мяла Николку, и он, сунув птичий нос в воротник студенческой шинели, влез, наконец, в нишу в стене и там утвердился.

A jolly little peasant woman in felt boots was already in the niche and said cheerfully to Nikolka:

Какая-то веселая бабенка в валенках уже находилась в нише и сказала Николке радостно:

'You hold on to me, mister, and I'll hang on to this brick and we'll be all right.'

- Держитесь за меня, панычу, а я за кирпич, а то звалимся.

'Thanks,' Nikolka sniffled dejectedly inside his frozen collar, 'I'll hold on to this hook.'

- Спасибо, - уныло просопел Николка в заиндевевшем воротнике, - я вот за крюк буду.

'Where's Petlyura?' the talkative woman babbled on. 'Oh, I do want to see Petlyura.

- Де ж сам Петлюра? - болтала словоохотливая бабенка, - ой, хочу побачить Петлюру.

They say he's the handsomest man you've ever seen.'

Кажуть, вин красавец неописуемый.

'Yes,' Nikolka mumbled vaguely into the beaver fur, 'so they say . . .' ('Another battery . . .

- Да, - промычал Николка неопределенно в барашковом мехе, - неописуемый. "Еще батарея...

God, now I understand . . .')

Вот, черт... Ну, ну, теперь я понимаю..."

'Look, there he goes, driving in that open car . . .

- Вин на автомобиле, кажуть, проехав, - тут...

Didn't you see?'

Вы не бачили?

'He's at Vinnitsa', Nikolka replied in a dry, dull voice, wriggled his freezing toes inside his boots.

- Он в Виннице, - гробовым и сухим голосом ответил Николка, шевеля замерзшими в сапогах пальцами.

'Why the hell didn't I put felt boots on?

"Какого черта я валенки не надел.

Hellish cold.'

Вот мороз".

'Look, look, there's Petlyura.'

- Бач, бач, Петлюра.

'That's not Petlyura, that's the commander of the bodyguard.'

-Та який Петлюра, це начальник варты.

'Petlyura has a palace in Belaya Tserkov.

- Петлюра мае резиденцию в Билой Церкви.

Belaya Tserkov will be the capital now.'

Теперь Била Церковь буде столицей.

'Won't he come to the City, then?'

- А в Г ород они разве не придут, позвольте вас спросить?

'He'll come in his own good time.'

- Придут своевременно.

' I see, I see . . .'

- Так, так, так...

Clang, clank, clank.

Лязг, лязг, лязг.

The muffled boom of kettledrums rolled across St Sophia's Square; then down the street, machine-guns thrust menacingly from their gun-ports, swaying slightly from the weight of their turrets, rolled the four terrible armored cars.

Глухие раскаты турецких барабанов неслись с площади Софии, а по улице уже ползли, грозя пулеметами из амбразур, колыша тяжелыми башнями, четыре страшных броневика.

But the enthusiastic, pink-cheeked Lieutenant Strashkevich was no longer inside the leading car.

Но румяного энтузиаста Страшкевича уже не было внутри.

A dishevelled and far from pink-cheeked Strashkevich, waxy-gray and motionless, was lying in the Mariinsky Park at Pechyorsk, immediately inside the park gates.

Лежал еще до сих пор не убранный и совсем уже не румяный, а грязно-восковой, неподвижный Страшкевич на Печерске, в Мариинском парке, тотчас за воротами.

There was a small hole in Strashkevich's forehead and another, plugged with clotted blood, behind his ear.

Во лбу у Страшкевича была дырочка, другая, запекшаяся, за ухом.

The lieutenant's naked feet stuck out of the snow and his glassy eyes stared straight up into the sky through the bare branches of a maple tree.

Босые ноги энтузиаста торчали из-под снега, и глядел остекленевшими глазами энтузиаст прямо в небо сквозь кленовые голые ветви.

It was very quiet round about, there was not a living soul in the park and scarcely anyone was to be seen even on the street; the sound of music from St Sophia's Square did not reach as far as here, so there was nothing to upset the complete calm on the lieutenant's face.

Кругом было очень тихо, в парке ни живой души, да и на улице редко кто показывался, музыка сюда не достигала от старой Софии, поэтому лицо энтузиаста было совершенно спокойно.

Hooting and scattering the crowd, the armored cars rolled onward to where Bogdan Khmelnitzky sat and pointed northeastwards with a mace, black against the pale sky.

Броневики, гудя, разламывая толпу, уплыли в поток туда, где сидел Богдан Хмельницкий и булавой, чернея на небе, указывал на северо-восток.

The great bell was still sending thick, oily waves of sound over the snowbound hills and roofs of the City; in the thick of the parade the drums thumped untiringly and little boys, maddened with excitement, swarmed around the hooves of the black Bogdan.

Колокол еще плыл густейшей масляной волной по снежным холмам и кровлям города, и бухал, бухал барабан в гуще, и лезли остервеневшие от радостного возбуждения мальчишки к копытам черного Богдана.

Next in the parade was a line of trucks, snow-chains clanking on their wheels, carrying choirs and dancing groups in Ukrainian costume -brightly colored embroidered skirts under sheepskin tunics, plaited straw wreaths on the girls' heads and the boys in baggy blue trousers tucked into their boot-tops . . .

А по улицам уже гремели грузовики, скрипя цепями, и ехали на площадках в украинских кожухах, из-под которых торчали разноцветные плахты, ехали с соломенными венками на головах девушки и хлопцы в синих шароварах под кожухами, пели стройно и слабо...

At that moment a volley of rifle-fire came from Rylsky Street.

А в Рыльском переулке в то время грохнул залп.

Just before it there had been a sudden whirlwind of peasant women screaming in the crowd.

Перед залпом закружились метелицей бабьи визги в толпе.

There was a shriek and someone started running, then a staccato, breathless, rather hoarse voice shouted:

Кто-то побежал с воплем: - Ой, лышечко! Кричал чей-то голос, срывающийся, торопливый, сиповатый:

' I know those men!

- Я знаю.

Kill them!

Тримай их!

They're officers!

Офицеры. Офицеры. Офицеры...

I've seen them in uniform!'

Я их бачив в погонах!

A troop of the 10th Cavalry Regiment, waiting their turn to march into the square, forced their way into the crowd and seized a man.

Во взводе десятого куреня имени Рады, ожидавшего выхода на площадь, торопливо спешились хлопцы, врезались в толпу, хватая кого-то.

Women screamed.

Кричали женщины.

The man who had been seized, Captain Pleshko, cried out weakly and jerkily:

Слабо, надрывно вскрикивал схваченный за руки капитан Плешко:

' I'm not an officer.

-Я не офицер.

Nothing of the sort.

Ничего подобного. Ничего подобного.

What are you doing?

Что вы?

I'm a bank clerk.'

Я служащий в банке.

Beside him another man was arrested, white-faced and silent, who wriggled in the soldiers' grip.

Хватили с ним рядом кого-то, тот, белый, молчал и извивался в руках...

Then the crowd scattered down the street, jostling each other like animals let out of a sack, running away in terror, leaving an empty space on the street that was completely white except for one black blob -someone's lost hat.

Потом хлынуло по переулку, словно из прорванного мешка, давя друг друга. Бежал ошалевший от ужаса народ. Очистилось место совершенно белое, с одним только пятном -брошенной чьей-то шапкой.

A flash and a bang, and Captain Pleshko, who had thrice denied himself, paid for his curiosity to see the parade.

В переулке сверкнуло и трахнуло, и капитан Плешко, трижды отрекшийся, заплатил за свое любопытство к парадам.

He lay face upward by the fence of the presbytery of St Sophia's cathedral, spreadeagled, whilst the other, silent man fell across his legs with his face to the ground.

Он лег у палисадника церковного софийского дома навзничь, раскинув руки, а другой, молчаливый, упал ему на ноги и откинулся лицом в тротуар.

Just then came a roll of drums from the corner of the square, the crowd surged back again and the band struck up with a boom and a crash.

И тотчас лязгнули тарелки с угла площади, опять попер народ, зашумел, забухал оркестр.

A confident voice roared:

Резнул победный голос:

' Walk-march!'

"Кроком рушь!"

Rank upon rank, gold-tasselled caps glittering, the 10th Cavalry Regiment moved off. #

И ряд за рядом, блестя хвостатыми галунами, тронулся конный курень Рады.

Quite suddenly a gray patch between the domes of the cathedral broke open and the sun burst through the dull, overcast sky.

Совершенно внезапно лопнул в прорезе между куполами серый фон, и показалось в мутной мгле внезапное солнце.

The sun was bigger than anyone had ever seen it in the Ukraine and quite red, like pure blood.

Было оно так велико, как никогда еще никто на Украине не видал, и совершенно красно, как чистая кровь.

Streaks of clotted blood and plasma flowed steadily from that distant globe as it struggled to shine through the screen of clouds.

От шара, с трудом сияющего сквозь завесу облаков, мерно и далеко протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы.

The sun reddened the dome of St Sophia with blood, casting a strange shadow from it on to the square, so that in that shadow Bogdan turned violet, and made the seething crowd of people look even blacker, even denser, even more confused.

Солнце окрасило в кровь главный купол Софии, а на площадь от него легла странная тень, так что стал в этой тени Богдан фиолетовым, а толпа мятущегося народа еще чернее, еще гуще, еще смятеннее.

And gray men in long coats belted with rope and waving bayonets could be seen climbing up the steps leading up the side of the rock and trying to smash the inscription that stared down from the black granite plinth.

И было видно, как по скале поднимались на лестницу серые, опоясанные лихими ремнями и штыками, пытались сбить надпись, глядящую с черного гранита.

But the bayonets broke or slithered uselessly away from the granite, and Bogdan wrenched his horse away from the rock at a gallop as he tried to fly away from the people who were clinging on to the hooves of his horse and weighing them down.

Но бесполезно скользили и срывались с гранита штыки. Скачущий же Богдан яростно рвал коня со скалы, пытаясь улететь от тех, кто навис тяжестью на копытах.

His face, turned directly towards the red globe, was furious and he continued steadfastly to point his mace into the distance.

Лицо его, обращенное прямо в красный шар, было яростно, и по-прежнему булавой он указывал в дали.

At that moment a man was raised on to the slippery frozen basin of the fountain, above the rumbling, shifting crowd facing the statue of Bogdan.

И в это время над гудящей растекающейся толпой напротив Богдана, на замерзшую, скользкую чашу фонтана, подняли руки человека.

He was wearing a dark overcoat with a fur collar and despite the frost he took off his fur hat and held it in his hands.

Он был в темном пальто с меховым воротником, а шапку, несмотря на мороз, снял и держал в руках.

The square still hummed and seethed like an ant-heap, but the belfry of St Sophia had stopped ringing and the bands had marched off in various directions down the snowbound streets.

Площадь по-прежнему гудела и кишела, как муравейник, но колокольня на Софии уже смолкла, и музыка уходила в разные стороны по морозным улицам.

An enormous crowd had collected around the base of the fountain:

У подножия фонтана сбилась огромная толпа.

'Petka, who's that up on the fountain?'

- Петька, Петька. Кого это подняли?..

' Looks like Petlyura.'

- Кажись, Петлюра.

'Petlyura's making a speech.'

- Петлюра речь говорит...

'Rubbish . . . that's just an ordinary speaker . . .'

- Що вы брешете... Це простый оратор...

'Look, Marusya, the man's going to make a speech.

- Маруся, оратор.

Look, look . . .'

Гляди... Гляди...

'He's going to read a proclamation . . .'

- Декларацию обявляют...

'No, he's going to read the Universal.'

- Ни, це Универсал будут читать.

' Long live the free Ukraine!'

- Хай живе вильна Украина!

With an inspired glance above the thousands of heads towards the point in the sky where the sun's disc was emerging even more clearly and gilding the crosses with thick red gold, the man waved his arm and shouted in a weak voice:

Поднятый человек глянул вдохновенно поверх тысячной гущи голов куда-то, где все явственнее вылезал солнечный диск и золотил густым, красным золотом кресты, взмахнул рукой и слабо выкрикнул:

' Hurrah for the Ukrainian people!'

- Народу слава!

'Petlyura . . .

- Петлюра...

Petlyura ..."

Петлюра.

' That's not Petlyura.

- Да який Петлюра.

What are you talking about?'

Що вы сказились?

'Why should Petlyura have to climb up on a fountain?'

- Чего на фонтан Петлюра полезет?

'Petlyura's in Kharkov.'

- Петлюра в Харькове.

'Petlyura's just gone to the palace for a banquet . . .'

- Петлюра только что проследовал во дворец на банкет...

'Nonsense, there aren't going to be any banquets.'

- Не брешить, никаких банкетов не буде.

'Hurrah for the Ukrainian people!' the man repeated, at which a lock of fair hair flicked up and dangled over his forehead.

- Слава народу!- повторял человек, и тотчас прядь светлых волос прыгнула, соскочила ему на лоб.

' Quiet!'

- Тише!

The man's voice grew louder and began to make itself heard clearly above the murmur of the crowd and the crunch of feet on snow, above the retreating clatter of the parade, above the distant beat of drums.

Голос светлого человека окреп и был слышен ясно сквозь рокот и хруст ног, сквозь гуденье и прибой, сквозь отдаленные барабаны.

' Have you seen Petlyura?'

- Видели Петлюру?

' Of course I have -just now.'

- Как же, господи, только что.

' Ah, you're lucky.

- Ах, счастливица.

What's he like?'

Какой он? Какой?

'Black moustaches pointing upward like Kaiser Wilhelm, and wearing a helmet.

- Усы черные кверху, как у Вильгельма, и в шлеме.

Look, there he is, look, look Maria Fyodorovna, look - riding on a horse . . .'

Да вот он, вон он, смотрите, смотрите, Марья Федоровна, глядите, глядите - едет...

'What d'you mean by spreading rumors like that?

- Що вы провокацию робите!

That's the chief of the City fire brigade.'

Це начальник Городской пожарной команды.

'Petlyura's in Belgium, madame.'

- Сударыня, Петлюра в Бельгии.

'Why should he go to Belgium?'

- Зачем же в Бельгию он поехал?

' To sign a treaty with the Allies . . .'

- Улаживать союз с союзниками...

'No, no.

- Та ни.

He's gone to the Duma with a mounted escort.'

Вин сейчас с эскортом поехал в Думу.

' What for?'

- Чого?..

' To take the oath . . .'

- Присяга...

'Will he take an oath?'

- Он будет присягать?

' Why should he take an oath?

- Зачем он?

They are going to swear anoath to him.'

Ему будут присягать.

'Well, I'd rather die, (whisper) I won't swear . . .'

- Ну, я скорей умру (шепот), а не присягну...

'No need for you.

- Та вам и не надо...

They won't touch women.'

Женщин не тронут.

' They'll touch the Jews all right, that's for sure . . .'

- Жидов тронут, это верно...

' And the officers.

- И офицеров.

They'll rip their guts out.'

Всем им кишки повыпустят.

' And the landlords!

- И помещиков.

Down with 'em!'

Долой!!

' Quiet!'

- Тише!

With a strange look of agony and determination in his eyes the fair-haired orator pointed at the sun.

Светлый человек с какой-то страшной тоской и в то же время решимостью в глазах указал на солнце.

'Citizens, brothers, comrades!' he began. 'You heard the cossacks singing

- Вы чулы, громадяне, браты и товарищи, -заговорил он, - як козаки пели:

"Our leaders are with us, with us like brothers".

"Бо старшины з нами, з нами, як з братами".

Yes, they are with us!'

З нами.

The speaker thumped his chest with his hat, which was adorned with a huge red ribbon. 'They are with us.

З нами воны! - человек ударил себя шапкой в грудь, на которой алел громадной волной бант, - з нами.

Because our leaders are men of the people, they were born among the people and will die with them.

Бо тии старшины з народу, з ним родились, з ним и умрут.

They stood beside us freezing in the snow when we were besieging the City and now they've captured it -and the red flag is already flying over our towns and villages here in the Ukraine . . .'

З нами воны мерзли в снегу при облоге Города и вот доблестно узяли его, и прапор червонный уже висит над теми громадами...

' Hurrah!'

- Ура!

' What red flag?

- Який червонный?

What's he saying?

Що вин каже?

He means yellow and blue.'

Жовто-блакитный.

' The Bolsheviks' flag is red.'

- У большаков тэ ж червонный.

' Quiet!'

- Тише!

' Hurrah!'

Слава!

' He speaks bad Ukrainian, that fellow.'

- А вин погано размовляе на украинской мови...

' Comrades!

- Товарищи!

You are now faced by a new task-to raise and strengthen the independent Ukrainian republic for the good of the toiling masses, the workers and peasants, because only those who have watered our native soil with their fresh blood and sweat have the right to rule it!'

Перед вами теперь новая задача - поднять и укрепить новую незалежну Республику, для счастия усих трудящихся элементов - рабочих и хлеборобов, бо тильки воны, полившие своею свежею кровью и потом нашу ридну землю, мають право владеть ею!

'Hear, hear!

- Верно!

Hurrah!'

Слава!

' Did you hear that? He called us "comrades".

-Ты слышишь, "товарищами" называет?

That's funny . . .'

Чудеса-а...

' Qui-et.'

- Ти-ше.

'Therefore, citizens, let us swear an oath now in the joyous hour of the people's victory.' The speaker's eyes began to flash, he stretched his arms towards the sky in mounting excitement and the Ukrainian words in his speech grew fewer and fewer - 'and let us take an oath that we will not lay down our arms until the red flag - the symbol of liberty - is waving over a world in which the workers have been victorious.'

- Поэтому, дорогие граждане, присягнем тут в радостный час народной победы, - глаза оратора начали светиться, он все возбужденнее простирал руки к густому небу и все меньше в его речи становилось украинских слов, - и дадим клятву, що мы не зложим оружие, доки червонный прапор- символ свободы - не буде развеваться над всем миром трудящихся.

' Hurrah!

- Ура!

Hurrah! . . .

Ура! Ура!..

The "Internationale" . . .'

Питер...

'Shut up, Vasya.

- Васька, заткнись.

Have you gone crazy?'

Что ты сдурел?

' Quiet, you!'

- Щур, что вы, тише!

'No, I can't help it, Mikhail Semymovich, I'm going tosing it: "Arise, ye starvelings from your slumbers . .!! !

- Ей-богу, Михаил Семенович, не могу выдержать- вставай... прокл...

The black sideburns disappeared into their owner's thick beaver collar and all that could be seen were his eyes glancing nervously towards his excited companion in the crowd, eyes which were strangely similar to those of the late Lieutenant Shpolyansky who had died on the night of December 14th.

Черные онегинские баки скрылись в густом бобровом воротнике, и только видно было, как тревожно сверкнули в сторону восторженного самокатчика, сдавленного в толпе, глаза, до странности похожие на глаза покойного прапорщика Шполянского, погибшего в ночь на четырнадцатое декабря.

His hand in a yellow glove reached out and pulled Shchur's arm down . . .

Рука в желтой перчатке протянулась и сдавила руку Щура...

'All right, all right, I won't', muttered Shchur, staring intently at the fair-haired man.

- Ладно. Ладно, не буду, - бормотал Щур, въедаясь глазами в светлого человека.

The speaker, who was now well into his stride and had gripped the attention of the mass of people nearest to him, was shouting:

А тот, уже овладев собой и массой в ближайших рядах, вскрикивал:

'Long live the Soviets of workers', peasants' and cossacks' deputies.

- Хай живут советы рабочих, селянских и казачьих депутатов.

Long live . . .'

Да здравствует...

Suddenly the sun went in and a shadow fell on the domes of St Sophia; Bogdan's face and the speaker's face were more sharply outlined.

Солнце вдруг угасло, и на Софии и куполах легла тень; лицо Богдана вырезалось четко, лицо человека тоже.

His blond lock of hair could be seen bouncing on his forehead.

Видно было, как прыгал светлый кок над его лбом...

' Aaah . . . aaah . . .' murmured the crowd.

- Га-а. Га-а-а, - зашумела толпа...

'. . . the Soviets of workers', peasants' and Red Army soldiers' deputies.

- ...советы рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов.

Workers of the world, unite!'

Пролетарии всех стран, соединяйтесь...

' What's that?

-Как? Как?

What?

Что?!

Hurrah!'

Слава!!

A few men's voices and one high, resonant voice at the back of the crowd began singing 'The Red Flag'.

В задних рядах несколько мужских и один голос тонкий и звонкий запели "Як умру, то...". - Ур-ра! - победно закричали в другом месте.

Suddenly, in another part of the crowd a whirlpool of noise and movement burst into life.

Вдруг вспыхнул водоворот в третьем.

' Kill him!

- Тримай його!

Kill him!' shouted an angry, quavering, tearful man's voice in Ukrainian 'Kill him!

Тримай! - закричал мужской надтреснутый и злобный и плаксивый голос. - Тримай!

It's a put-up job!

Це провокация.

He's a Bolshevik!

Большевик!

From Moscow!

Москаль!

Kill him!

Тримай!

You heard what he said . . .'

Вы слухали, що вин казав...

A pair of arms shot up into the air.

Всплеснули чьи-то руки в воздухе.

The orator leaned sideways, then his legs, torso and finally his head, still wearing its hat, disappeared.

Оратор кинулся набок, затем исчезли его ноги, живот, потом исчезла и голова, покрываясь шапкой.

'Kill him!' shouted a thin tenor voice in response to the other. 'He's a traitor!

- Тримай! - кричал в ответ первому второй тонкий тенор. - Це фальшивый оратор.

Get him, lads!'

Бери его, хлопцы, берить, громадяне. - Га, га, га.

' Stop!

Стой!

Who's that?

Кто?

Who's that you've got there?

Кого поймали? Кого?

Not him - he's the wrong one!'

Та никого!!!

The owner of the thin tenor voice lunged toward the fountain, waving his arms as though trying to catch a large, slippery fish.

Обладатель тонкого голоса рванулся вперед к фонтану, делая такие движения руками, как будто ловил скользкую большую рыбу.

But Shchur, wearing a tanned sheepskin jerkin and fur hat, was swaying around in front of him shouting

Но бестолковый Щур в дубленом полушубке и треухе завертелся перед ним с воплем:

' Kill him!' Then he suddenly screamed:

"Тримай!" - и вдруг гаркнул:

' Hey, stop him! He's taken my watch!'

- Стой, братцы, часы срезали!

At the same moment a woman was kicked, letting out a terrible shriek.

Какой-то женщине отдавили ногу, и она взвыла страшным голосом.

'Whose watch?

- Кого часы?

Where?

Где?

Stop thief!'

Врешь - не уйдешь!

Someone standing behind the man with the thin voice grabbed him by the belt and held him whilst a large cold palm, weighing a good pound and a half, fetched him a ringing smack across his nose and mouth.

Кто-то сзади обладателя тонкого голоса ухватил за пояс и придержал, в ту минуту большая, холодная ладонь разом и его нос и губы залепила тяжелой оплеухой фунта в полтора весом.

'Ow!' screamed the thin voice, turning as pale as death and realising that his fur hat had been knocked off.

- Уп! - крикнул тонкий голос и стал бледный как смерть, и почувствовал, что голова его голая, что на ней нет шапки.

In that second he felt the violent sting of a second blow on the face and someone shouting:

В ту же секунду его адски резнула вторая оплеуха, и кто-то взвыл в небесах:

' That's him, the dirty little thief, the son of a bitch!

- Вот он, ворюга, марвихер, сукин сын.

Beat him

Бей его!!

'Hey!' whined the thin voice. 'What are you hitting me for?

- Що вы?! - взвыл тонкий голос. - Що вы меня бьете?!

I'm not the one!

Це не я! Не я!

You should stop him - that Bolshevik!

Це большевика держать треба!

- Ow!' he howled.

О-о! - завопил он...

'Oh my God, Marusya, let's get out of here, what's going on?'

- Ой, боже мой, боже мой, Маруся, бежим скорей, что же это делается?

There was a furious, whirling scuffle in the crowd by the fountain, fists flew, someone screamed, people scattered. And the orator had vanished.

В толпе, близ самого фонтана, завертелся и взбесился винт, и кого-то били, и кто-то выл, и народ раскидывало, и, главное, оратор пропал.

He had vanished as mysteriously and magically as though the ground had swallowed him up.

Так пропал чудесно, колдовски, что словно сквозь землю провалился.

A man was dragged from the centre of the melee but it turned out to be the wrong one: the traitorous Bolshevik orator had been wearing a black fur hat, and this man's hat was gray.

Кого-то вынесло из винта, а впрочем, ничего подобного, оратор фальшивый был в черной шапке, а этот выскочил в папахе.

Within three minutes the scuffle had died down of its own accord as though it had never begun, because a new speaker had been lifted up on to the fountain and people were drifting back from all directions to hear him until, layer by layer around the central core, the crowd had built up again to almost two thousand people. *

И через три минуты винт улегся сам собой, как будто его и не было, потому что нового оратора уже поднимали на край фонтана, и со всех сторон слушать его лезла, наслаиваясь на центральное ядро, толпа мало-мало не в две тысячи человек.

By the fence in the white, snow-covered side-street, now deserted as the gaping crowd streamed after the departing troops, Shchur could no longer hold in his laughter and collapsed helplessly and noisily on to the sidewalk where he stood,

В белом переулке у палисадника, откуда любопытный народ уже схлынул вслед за расходящимся войском, смешливый Щур не вытерпел и с размаху сел прямо на тротуар.

' Oh, I can't help it!' he roared, clutching his sides.

- Ой, не могу, - загремел он, хватаясь за живот.

Laughter cascaded out of him, his white teeth glittering. 'I'll die laughing!

Смех полетел из него каскадами, причем рот сверкал белыми зубами, - сдохну со смеху, как собака.

God, when I think how they turned on him - the wrong man! -and beat him up!'

Как же они его били, господи Иисусе!

'Don't sit around here for too long, Shchur, we can't take too many risks', said his companion, the unknown man in the beaver collar who looked the very image of the late, distinguished Lieutenant Shpolyansky, chairman of The Magnetic Triolet.

- Не очень-то рассаживайтесь, Щур, - сказал спутник его, неизвестный в бобровом воротнике, как две капли воды похожий на знаменитого покойного прапорщика и председателя "Магнитного Триолета" Шполянского.

'Coming, coming', groaned Shchur as he rose to his feet.

- Сейчас, сейчас, - затормошился Щур, приподнимаясь.

'Give me a cigarette, Mikhail Semymovich', said Shchur's other companion, a tall man in a black overcoat.

- Дайте, Михаил Семенович, папироску, - сказал второй спутник Щура, высокий человек в черном пальто.

He pushed his gray fur hat on to the back of his head and a lock of fair hair fell down over his forehead.

Он заломил папаху на затылок, и прядь волос светлая налезла ему на брови.

He was breathing hard and looked hot, despite the frosty weather.

Он тяжело дышал и отдувался, словно ему было жарко на морозе.

'What?

-Что?

Had enough?' the other man asked kindly as he thrust back the skirt of his overcoat, pulled out a small gold cigarette-case and offered a short, stubby German cigarette. Cupping his hands around the flame, the fair-haired man lit one, and only when he had exhaled the smoke did he say:

Натерпелись? - ласково спросил неизвестный, отогнул полу пальто и, вытащив маленький золотой портсигар, предложил светлому безмундштучную немецкую папироску; тот закурил, поставив щитком руки, от огонька на спичке и, только выдохнув дым, молвил:

' Whew!'

-Ух! Ух!

Then all three set off rapidly, swung round the corner and vanished.

Затем все трое быстро двинулись, свернули за угол и исчезли.

Two figures in student uniforms turned into the side-street from the square.

В переулочек с площади быстро вышли две студенческие фигуры.

One short, stocky and neat in gleaming rubber overshoes.

Один маленький, укладистый, аккуратный, в блестящих резиновых галошах.

The other tall, broad-shouldered, with legs as long as a pair of dividers and a stride of nearly seven feet.

Другой высокий, широкоплечий, ноги длинные циркулем и шагу чуть не в сажень.

Both of them wore their collars turned right up to their peaked caps, and the tall man's clean-shaven mouth and chin were swathed in a woollen muffler - a wise precaution in the frosty weather.

У обоих воротники надвинуты до краев фуражек, а у высокого даже и бритый рот прикрыт кашне; не мудрено - мороз.

As if at a word of command both figures turned their heads together and looked at the corpse of Captain Pleshko and the other man lying face downward across him, his knees crumpled awkwardly to one side. Without a sound they passed on.

Обе фигуры словно по команде повернули головы, глянули на труп капитана Плешко и другой, лежащий ничком, уткнувши в сторону разметанные колени, и, ни звука не издав, прошли мимо.

Then, when the two students had turned from Rylsky Street into Zhitomirskaya Street, the tall one turned to the shorter one and said in a husky tenor:

Потом, когда из Рыльского студенты повернули к Житомирской улице, высокий повернулся к низкому и молвил хрипловатым тенором.

'Did you see that?

- Видал-миндал?

Did you see that, I say?'

Видал, я тебя спрашиваю?

The shorter man did not reply but shrugged and groaned as though one of his teeth had suddenly started aching.

Маленький ничего не ответил, но дернулся так и так промычал, точно у него внезапно заболел зуб.

'I'll never forget it as long as I live,' went on the tall man, striding along, 'I shall remember that.'

- Сколько жив буду, не забуду, - продолжал высокий, идя размашистым шагом, - буду помнить.

The shorter man followed him in silence.

Маленький молча шел за ним.

'Well, at least they've taught us a lesson.

- Спасибо, выучили.

Now if I ever meet that swine . . . the Hetman . . . again . . .' - A hissing sound came from behind the muffler - 'I'll . . .' The tall man let out a long, complicated and obscene expletive.

Ну, если когда-нибудь встретится мне эта самая каналья... гетман... - Из-под кашне послышалось сипение, - я его, - высокий выпустил страшное трехэтажное ругательство и не кончил.

As they turned into Bolshaya Zhitomirskaya Street their way was barred by a kind of procession making its way towards the main police station in the Old City precinct.

Вышли на Большую Житомирскую улицу, и двум преградила путь процессия, направляющаяся к Старо-Городскому участку с каланчой.

To pass into the square the procession only had to go straight ahead, but Vladimirskaya Street, where it crossed Bolshaya Zhitomirskaya, was still blocked by cavalry marching away after the parade, so the procession, like everyone else, was obliged to stop.

Путь ей с площади был, в сущности говоря, прям и прост, но Владимирскую еще запирала не успевшая уйти с парада кавалерия и процессия дала крюк, как и все.

It was headed by a horde of little boys, running, leapfrogging and letting out piercing whistles.

Открывалась она стаей мальчишек. Они бежали и прыгали задом и свистали пронзительно.

Next along the trampled snow of the roadway came a man with despairing terror-stricken eyes, no hat, and a torn, unbuttoned fur coat.

Затем шел по истоптанной мостовой человек с блуждающими в ужасе и тоске глазами в расстегнутой и порванной бекеше и без шапки.

His face was streaked with blood and tears were streaming from his eyes.

Лицо у него было окровавлено, а из глаз текли слезы.

From his wide, gaping mouth came a thin, hoarse voice, shouting in an absurd mixture of Russian and Ukrainian:

Расстегнутый открывал широкий рот и кричал тонким, но совершенно осипшим голосом, мешая русские и украинские слова:

' You have no right to do this to me!

- Вы не маете права!

I'm a famous Ukrainian poet!

Я известный украинский поэт.

My name's Gorbolaz.

Моя фамилия Горболаз.

I've published an anthology of Ukrainian poetry.

Я написал антологию, украинской поэзии.

I shall complain to the chairman of the Rada and to the minister.

Я жаловаться буду председателю Рады и министру.

This is an outrage!'

Це неописуемо!

'Beat him up - the pickpocket!' came shouts from the sidewalk.

- Бей его, стерву, карманщика, - кричали с тротуаров.

Turning desperately to all sides, the bloodstained man shouted: 'But I was trying to arrest a Bolshevik agitator . . .'

- Я, - отчаянно надрываясь и поворачиваясь во все стороны, кричал окровавленный, - зробив попытку задержать большевика-провокатора...

' What? What's that?'

- Что, что, что, - гремело на тротуарах.

'Who's he?'

- Кого это?!

' Tried to shoot Petlyura.'

- Покушение на Петлюру.

'What?'

-Ну?!

' Took a shot at Petlyura, the son of a bitch.'

- Стрелял, сукин сын, в нашего батько.

'But he's a Ukrainian.'

-Так вин же украинец.

'He's no Ukrainian, the swine', rumbled a bass voice. 'He's a pickpocket.'

- Сволочь он, не украинец, - бубнил чей-то бас, -кошельки срезал.

' Phee-eew!' whistled the little boys contemptuously.

- Ф-юх, - презрительно свистали мальчишки.

'What are you doing?

- Что такое?

What right have you to do this to me?'

По какому праву?

'We've caught a Bolshevik agitator.

- Большевика-провокатора поймали.

He ought to be shot on the spot.'

Убить его, падаль, на месте.

Behind the bloodstained man came an excited crowd, amongst them an army fur hat with a gold-braided tassel and the tips of two bayonets.

Сзади окровавленного ползла взволнованная толпа, мелькал на папахе золотогалунный хвост и концы двух винтовок.

A man with a tightly-belted coat was striding alongside the bloodstained man and occasionally, whenever the victim screamed particularly loudly, mechanically punched him on the neck. Then the wretched prisoner, at the end of his tether, stopped shouting and instead began to sob violently but soundlessly.

Некто, туго перепоясанный цветным поясом, шел рядом с окровавленным развалистой походкой и изредка, когда тот особенно громко кричал, механически ударял его кулаком по шее; тогда злополучный арестованный, хотевший схватить неуловимое, умолкал и начинал бурно, но беззвучно рыдать.

The two students stepped back to let the procession go by.

Двое студентов пропустили процессию.

When it had passed, the tall one seized the short one by the armand whispered with malicious pleasure:

Когда она отошла, высокий подхватил под руку низенького и зашептал злорадным голосом:

' Serve him right.

-Так его, так его.

A sight for sore eyes.

От сердца отлегло.

Well, I can tell you one thing, Karas - you have to hand it to those Bolsheviks.

Ну, оно тебе скажу, Карась, молодцы большевики.

They really know their stuff.

Клянусь честью - молодцы.

What a brilliant piece of work!

Вот работа, так работа!

Did you notice how cleverly they fixed things so that their speaker got clean away? They're tough and by God, they're clever.

Видал, как ловко орателя сплавили? И смелы.

That's why I admire them - for their brazen impudence, God damn them.'

За что люблю - за смелость, мать их за ногу.

The shorter man said in a low voice:

Маленький сказал тихо:

' If I don't get a drink in a moment I shall pass out.'

- Если теперь не выпить, повеситься можно.

'That's a thought.

- Это мысль.

Brilliant idea', the tall man agreed cheerfully. 'How much do you have on you?'

Мысль, - оживленно подтвердил высокий. - У тебя сколько?

' Two hundred.'

- Двести.

'I have a hundred and fifty.

- У меня полтораста.

Let's go to Tamara's bar and get a couple of bottles . .!

Зайдем к Тамарке, возьмем полторы...

'It's shut.'

- Заперто.

' They'll open up for us.'

- Откроет.

The two men turned on to Vladimirskaya Street and walked on until they came to a two-storey house with a sign that read:

Двое повернули на Владимирскую, дошли до двухэтажного домика с вывеской:

' Grocery' Alongside it was another:

"Бакалейная торговля", а рядом

' Tamara's Castle - Wine Cellars.'

"Погреб - замок Тамары".

Sidling down the steps to the basement the two men began to tap cautiously on the glass of the double door.

Нырнув по ступеням вниз, двое стали осторожно постукивать в стеклянную, двойную дверь.

Seventeen

17

Throughout the last few days, since events had rained down on his family like stones, Nikolka had been preoccupied with a solemn obligation, an act bound up with the last words of his commanding officer, who had died stretched out on the snow. Nikolka succeeded in discharging that obligation, but to do so he had had to spend the whole of the day before the parade running around the city and calling on no less than nine addresses.

Заветной цели, о которой Николка думал все эти три дня, когда события падали в семью, как камни, цели, связанной с загадочными последними словами распростертого на снегу, цели этой Николка достиг. Но для этого ему пришлось весь день перед парадом бегать по городу и посетить не менее девяти адресов.

Several times during this hectic chase Nikolka had lost his presence of mind, had given up in despair, then started again, until eventually he succeeded.

И много раз в этой беготне Николка терял присутствие духа, и падал и опять поднимался, и все-таки добился.

In a little house on Litovskaya Street at the very edge of town he found another cadet who had served in the second company of their detachment and from him he learned the first name, patronymic and address of Colonel Nai-Turs.

На самой окраине, в Литовской улице, в маленьком домишке он разыскал одного из второго отделения дружины и от него узнал адрес, имя и отчество Ная.

As he tried to cross St Sophia's Square, Nikolka struggled against swirling waves of people.

Николка боролся часа два с бурными народными волнами, пытаясь пересечь Софийскую площадь.

It was impossible to get across the square.

Но площадь нельзя было пересечь, ну просто немыслимо!

Frozen, Nikolka then lost a good half-hour as he tried to struggle free of the grip of the crowd and return to his starting point - St Michael's Monastery.

Тогда около получаса потерял иззябший Николка, чтобы выбраться из тесных клещей и вернуться к исходной точке - к Михайловскому монастырю.

From there Nikolka tried, by making a wide detour along Kostelnaya Street, to work his way round to the lower end of the Kreshchatik, and from there to get through to Malo-Provalnaya Street by devious backstreets.

От него по Костельной пытался Николка, дав большого крюку, пробраться на Крещатик вниз, а оттуда окольными, нижними путями на Мало-Провальную.

This too proved impossible.

И это оказалось невозможным!

Like everywhere else, Kostelnaya Street was blocked by troops moving uphill towards the parade.

По Костельной вверх, густейшей змеей, шло, так же как и всюду, войско на парад.

Then Nikolka made an even bigger and more curving sweep away from the center until he found himself completely alone on St Vladimir's Hill.

Тогда еще больший и выпуклый крюк дал Николка и в полном одиночестве оказался на Владимирской горке.

There, along the terraces and avenues of the park, Nikolka trudged on between walls of white snow.

По террасам и аллеям бежал Николка, среди стен белого снега, пробираясь вперед.

His way took him past the open space around St Vladimir's statue, where there was much less snow, and from where he could see, in the sea of snow on the hills opposite, the Imperial Gardens. Further away to the left, stretching towards Chernigov, lay the endless plains in their deep winter sleep divided from him by the river Dnieper - white and majestic between its frozen banks.

Попадал и на площадки, где снегу было уже не так много. С террас был виден в море снега залегший напротив на горах Царский сад, а далее, влево, бесконечные черниговские пространства в полном зимнем покое за рекой Днепром - белым и важным в зимних берегах.

It was peaceful and utterly calm, but Nikolka had no time for calm.

Был мир и полный покой, но Николке было не до покоя.

Fighting his way through the snow he made his way down from terrace after terrace, surprised by the occasional tracks in the snow which meant that someone beside himself had been wandering about the park in the depths of winter.

Борясь со снегом, он одолевал и одолевал террасы одну за другой и только изредка удивлялся тому, что снег кое-где уже топтан, есть следы, значит, кто-то бродит по Горке и зимой.

Finally, at the end of an avenue, Nikolka sighed with relief as he saw that there were no troops at this end of the Kreshchatik, and he made straight for the long-sought goal: No.

По аллее спустился, наконец, Николка, облегченно вздохнул, увидел, что войска на Крещатике нет, и устремился к заветному, искомому месту.

21 Malo-Provalnaya Street.

"Мало-Провальная, 21".

This was the address that Nikolka had taken so much trouble to find and although he had not written it down, that address was deeply etched into his brain.

Таков был Николкой добытый адрес, и этот незаписанный адрес крепко врезан в Николкином мозгу.

Nikolka felt both excited and shy.

Николка волновался и робел...

' Who should I ask for?

"Кого же и как спросить получше?

I don't know anything about them . . .'

Ничего не известно...

He rang the bell of a side door at the far end of a terraced garden.

Позвонил у двери флигеля, приютившегося в первом ярусе сада.

For a long time there was no answer, but at last came the slap of footsteps and the door opened a little to the extent of a short chain.

Долго не откликались, но, наконец, зашлепали шаги, и дверь приоткрылась немного под цепочкой.

A woman's face with a pince-nez peered out and asked brusquely from the darkness of the lobby:

Выглянуло женское лицо в пенсне и сурово спросило из тьмы передней:

' What d'you want?'

- Вам что надо?

'Could you tell me, please - does the Nai-Turs family live here?'

- Позвольте узнать... Здесь живут Най-Турс?

The woman's face became even grimmer and more unwelcoming, and the lenses of her pince-nez glittered.

Женское лицо стало совсем неприветливым и хмурым, стекла блеснули.

'There's no one here called Turs', said the woman in a low voice.

- Никаких Турс тут нету, - сказала женщина низким голосом.

Blushing, Nikolka felt miserable and embarrassed.

Николка покраснел, смутился и опечалился...

' This is Apartment 5, isn't it?'

- Это квартира пять...

'Well, yes, it is', the woman replied suspiciously and reluctantly. 'Tell me what you want.'

- Ну да, - неохотно и подозрительно ответила женщина, - да вы скажите, вам что.

' I was told that the Nai-Turs family lived here . . .'

- Мне сообщили, что Турс здесь живут...

The face thrust itself out a little further and glanced rapidly around the garden in an attempt to see whether there was anyone else standing behind Nikolka . . .

Лицо выглянуло больше и пытливо шмыгнуло по садику глазом, стараясь узнать, есть ли еще кто-нибудь за Николкой...

Nikolka found himself staring at a fat female double chin.

Николка разглядел тут полный, двойной подбородок дамы.

' So what d'you want?

- Да вам что?..

Tell me . . .'

Вы скажите мне.

With a sigh Nikolka glanced around and said:

Николка вздохнул и, оглянувшись, сказал:

'I've come about Felix Felixovich ... I have news.'

-Я насчет Феликс Феликсовича... у меня сведения.

The expression on the face changed abruptly.

Лицо резко изменилось.

The woman blinked and said:

Женщина моргнула и спросила:

'Who are you?'

-Вы кто?

' A student.'

- Студент.

'Wait there.' The door slammed and footsteps died away.

- Подождите здесь, - захлопнулась дверь, и шаги стихли.

Half a minute later came the click of heels from behind the door, which opened to let Nikolka in.

Через полминуты за дверью застучали каблуки, дверь открылась совсем и впустила Николку.

A light from the drawing-room fell into the lobby and Nikolka was able to make out the edge of a soft upholstered armchair and then the woman in the pince- nez.

Свет проникал в переднюю из гостиной, и Николка разглядел край пушистого мягкого кресла, а потом даму в пенсне.

Nikolka took off his cap, at which another woman appeared, short, thin, with traces of a faded beauty in her face.

Николка снял фуражку, и тотчас перед ним очутилась сухонькая другая невысокая дама, со следами увядшей красоты на лице.

From several slight, indefinable features about her -her forehead, the color of her hair - Nikolka realised that this was Nai-Turs' mother, and he was suddenly appalled - how could he tell her . . .

По каким-то незначительным и неопределенным чертам, не то на висках, не то по цвету волос, Николка сообразил, что это мать Ная, и ужаснулся - как же он сообщит...

The women stared at him with a steady, bright gaze which embarrassed Nikolka even more.

Дама на него устремила упрямый, блестящий взор, и Николка пуще потерялся.

Another woman appeared, young and with the same family resemblance.

Сбоку еще очутился кто-то, кажется, молодая и тоже очень похожая.

'Well, say what you have to say', said the mother firmly.

- Ну, говорите же, ну... - упрямо сказала мать...

Nikolka crumpled his cap in his hands, turned to look at the older woman and stammered:

Николка смял фуражку, взвел на даму глазами и вымолвил:

' I . . . I . . .'

-Я... я...

The mother gave Nikolka a look that was black and, so it seemed to him, full of hatred, and suddenly she cried out in a voice so piercing that it resounded from the glass doorway behind Nikolka:

Сухонькая дама - мать метнула в Николку взор черный и, как показалось ему, ненавистный и вдруг крикнула звонко, так, что отозвалось сзади Николки в стекле двери:

' Felix has been killed!'

- Феликс убит!

She clenched her fists, shook them in front of Nikolka's face and shouted:

Она сжала кулаки, взмахнула ими перед лицом Николки и закричала:

'He's been killed . . .

- Убили...

Do you hear, Irina?

Ирина, слышишь?

Felix has been killed!'

Феликса убили!

Nikolka's eyes clouded with fear and he thought despairingly:

У Николки в глазах помутилось от страха, и он отчаянно подумал:

' My God . . . and I haven't even said a word!'

"Я ж ничего не сказал... Боже мой!"

Instantly the fat woman slammed the door behind Nikolka.

Толстая в пенсне мгновенно захлопнула за Николкой дверь.

Then she rushed to the thin, older woman, took her by the shoulders and whispered hurriedly:

Потом быстро, быстро подбежала к сухонькой даме, охватила ее плечи и торопливо зашептала:

'Maria Frantsevna my dear, calm yourself . . .' She leaned towards Nikolka and asked: 'Perhaps he isn't dead after all?

- Ну, Марья Францевна, ну, голубчик, успокойтесь... - Нагнулась к Николке, спросила: -Да, может быть, это не так?..

Oh, lord . . .

Господи...

You tell us - is he ... ?'

Вы же скажите... Неужели?..

Nikolka could say nothing but look helplessly ahead of him towards the edge of the armchair.

Николка ничего на это не мог сказать... Он только отчаянно глянул вперед и опять увидал край кресла.

'Hush, Maria Frantsevna, hush my dear . . .

- Тише, Марья Францевна, тише, голубчик...

For heaven's sake -They'll hear next door . . . it's the will of God . . .' stammered the fat woman.

Ради бога... Услышат... Воля божья... - лепетала толстая.

Nai-Turs' mother collapsed backwards, screaming:

Мать Най-Турса валилась навзничь и кричала:

'Four years!

- Четыре года!

Four years I've been waiting for him . . . waiting . . .' The younger woman rushed past Nikolka towards her mother and caught her.

Четыре года! Я жду, все жду... Жду! - Тут молодая из-за плеча Николки бросилась к матери и подхватила ее.

Nikolka should have helped them, but quite unexpectedly he burst into violent, uncontrollable sobbing and could not stop.

Николке нужно было бы помочь, но он неожиданно бурно и неудержимо зарыдал и не мог остановиться.

The blinds were drawn on all the windows, the drawing-room was in semi-darkness and complete silence; there was a nauseating smell of medicine.

Окна завешаны шторами, в гостиной полумрак и полное молчание, в котором отвратительно пахнет лекарством...

Finally the young woman broke the silence: she was Nai-Turs' sister.

Молчание нарушила наконец молодая - эта самая сестра.

She turned away from the window and walked over to Nikolka, who rose from his chair still clutching the cap which he could not bring himself to relinquish in this appalling situation.

Она повернулась от окна и подошла к Николке. Николка поднялся с кресла, все еще держа в руках фуражку, с которой не мог разделаться в этих ужасных обстоятельствах.

The sister mechanically patted her black curls, grimaced and asked:

Сестра поправила машинально завиток черных волос, дернула ртом и спросила:

'How did he die?'

- Как же он умер?

'He died,' Nikolka replied in his very best voice, 'he died, you know, like a hero ...

- Он умер, - ответил Николка самым своим лучшим голосом, - он умер, знаете ли, как герой...

A real hero .. .

Настоящий герой...

He saw to it that all the cadets were in safety and then, at the very last moment, he himself,' -Nikolka wept as he told the story - 'he himself gave them covering fire.

Всех юнкеров вовремя прогнал, в самый последний момент, а сам, - Николка, рассказывая, плакал, - а сам их прикрыл огнем.

I was nearly killed with him.

И меня чуть-чуть не убили вместе с ним.

We were caught by machine-gun fire' - Nikolka wept and talked at the same time - 'we . . . there were only us two left, and he tried to make me run for it and swore at me and fired the machine-gun . . .

Мы попали под пулеметный огонь, - Николка и плакал и рассказывал в одно время, - мы... только двое остались, и он меня гнал и ругал и стрелял из пулемета...

There was cavalry coming at us from every direction, because we had been caught in a trap.

Со всех сторон наехала конница, потому что нас посадили в западню.

Literally from every direction.'

Положительно, со всех сторон.

' And then he was wounded?'

- А вдруг его только ранили?

'No,' Nikolka answered firmly and began wiping his eyes, nose and mouth with a dirty handkerchief, 'no, he was killed.

- Нет, - твердо ответил Николка и грязным платком стал вытирать глаза и нос и рот, - нет, его убили.

I felt him myself.

Я сам его ощупывал.

He was hit in the head and in the chest.'

В голову попала пуля и в грудь.

It had grown still darker. There was not a sound from the next room; Maria Frantsevna was silent. In the drawing-room three people stood whispering in a tight group: Nai's sister Irina; the fat woman with the pince-nez, Lydia Pavlovna, who Nikolka discovered was the owner of the apartment; and Nikolka himself.

Еще больше потемнело, из соседней комнаты не доносилось ни звука, потому что Мария Францевна умолкла, а в гостиной, тесно сойдясь, шептались трое: сестра Ная - Ирина, та толстая в пенсне - хозяйка квартиры Лидия Павловна, как узнал Николка, и сам Николка.

'I haven't any money on me', whispered Nikolka. 'If necessary I can run and get some right away, then we can go.'

- У меня с собой денег нет, - шептал Николка, -если нужно, я сейчас сбегаю за деньгами, и тогда поедем.

'I'll give you the money now,' said Lydia Pavlovna, 'the money's not important. The important thing is that you succeed.

- Я денег дам сейчас, - гудела Лидия Павловна, -деньги-то это пустяки, только вы, ради бога, Добейтесь там.

Irina, don't say a word to her about where and how ...

Ирина, ей ни слова не говори, где и что...

I really don't know quite what to do . . .'

Я прямо и не знаю, что и делать...

'I'll go with him,' Irina whispered, 'and we'll manage it somehow.

- Я с ним поеду, - шептала Ирина, - и мы добьемся.

You said he was in the barracks and that we have to get permission to see his body.'

Вы скажете, что он лежит в казармах и что нужно разрешение, чтобы его видеть.

'Well, that can be arranged . . .'

- Ну, ну... Это хорошо... хорошо...

The fat woman then tiptoed into the next-door room, and her voice could be heard whispering persuasively:

Толстая - тотчас засеменила в соседнюю комнату, и оттуда послышался ее голос, шепчущий, убеждающий:

'Now lie still, Maria Frantsevna, for God's sake . . .

- Мария Францевна, ну, лежите, ради Христа...

They're going now and they'll find out everything.

Они сейчас поедут и все узнают.

The cadet says that he's lying in the barracks.'

Это юнкер сообщил, что он в казармах лежит.

'On planks?' asked the penetrating and, to Nikolka, hate-filled voice.

-На нарах?.. - спросил звонкий и, как показалось опять Николке, ненавистный голос.

'No, of course not my dear, in the chapel, in the chapel . . .'

- Что вы, Марья Францевна, в часовне он, в часовне...

'He may still be lying at that crossroads, with the dogs gnawing at him.'

- Может, лежит на перекрестке, собаки его грызут.

'What nonsense, Maria Frantsevna . . . you lie down quietly my dear, I beg of you . . .'

-Ах, Марья Францевна, ну, что вы говорите... Лежите спокойно, умоляю вас...

'Mama simply hasn't been normal these last three days . . .' whispered Nai's sister, pushing back the same unruly curl and staring past Nikolka. 'But then, nothing is normal any longer . . .'

- Мама стала совсем ненормальной за эти три дня... - зашептала сестра Ная и опять отбросила непокорную прядь волос и посмотрела далеко куда-то за Николку, - а впрочем, теперь все вздор.

'I'm going with them', rang out the voice from the next room.

- Я поеду с ними, - раздалось из соседней комнаты...

The sister turned round with a start and ran.

Сестра моментально встрепенулась и побежала.

'Mama, mama, you're not coming.

- Мама, мама, ты не поедешь.

You're not coming.

Ты не поедешь.

The cadet will refuse to help us if you come.

Юнкер отказывается хлопотать, если ты поедешь.

He may be arrested.

Его могут арестовать.

Lie there, I beg you, mama . . .'

Лежи, лежи, я тебя прошу...

'Ah Irina, Irina, Irina,' came the voice, 'he's dead, they've killed him and what can you do now?

- Ну, Ирина, Ирина, Ирина, Ирина, - раздалось из соседней комнаты, - убили, убили его, а ты что ж?

What's to become of you, Irina?

Что же?.. Ты, Ирина...

And what am I to do now that Felix is dead?

Что я буду делать теперь, когда Феликса убили?

Dead . . . lying in the snow . . .

Убили... И лежит на снегу...

Do you think . . .' There was the sound of sobbing, the bed creaked and Lydia Pavlovna's voice said:

Думаешь ли ты... - Опять началось рыдание, и заскрипела кровать, и послышался голос хозяйки:

'Calm yourself and be brave, Maria Frantsevna . . .'

- Ну, Марья Францевна, ну, бедная, ну, терпите, терпите...

'Oh God, oh God', said the young woman as she ran through the drawing-room.

- Ах, господи, господи, - сказала молодая и быстро пробежала через гостиную.

In horror and despair Nikolka thought dimly:

Николка, чувствуя ужас и отчаяние, подумал в смятении:

' Whatever will happen if we can't find him?'

"А как не найдем, что тогда?"

By that terrible doorway, where despite the frost they could already smell the dreadful, suffocating stench, Nikolka stopped and said:

У самых ужасных дверей, где, несмотря на мороз, чувствовался уже страшный тяжелый запах, Николка остановился и сказал:

'Perhaps you'd better sit down here.

- Вы, может быть, посидите здесь... А...

There's such a smell in there that it may make you sick.'

А то там такой запах, что, может быть, вам плохо будет.

Irina looked at the green door, then at Nikolka and said:

Ирина посмотрела на зеленую дверь, потом на Николку и ответила:

'No, I'm coming with you.'

- Нет, я с вами пойду.

Nikolka pulled at the handle of the heavy door and they went in.

Николка потянул за ручку тяжелую дверь, и они вошли.

At first it was dark.

Вначале было темно.

Then they began to make out endless rows of empty coat-hooks.

Потом замелькали бесконечные ряды вешалок пустых.

A dim lamp hung overhead.

Вверху висела тусклая лампа.

Nikolka turned round anxiously to his companion, but she was walking beside him apparently unperturbed; only her face was pale and her brows were drawn together in a frown.

Николка тревожно обернулся на свою спутницу, но та - ничего - шла рядом с ним, и только лицо ее было бледно, а брови она нахмурила.

She frowned in a way that reminded Nikolka of Nai-Turs, although the resemblance was fleeting -Nai-Turs had iron features, a plain and manly face, whilst his sister was a beautiful girl, with a beauty that was not so much Russian as somehow foreign.

Так нахмурила, что напомнила Николке Най-Турса, впрочем, сходство мимолетное - у Ная было железное лицо, простое и мужественное, а эта - красавица, и не такая, как русская, а, пожалуй, иностранка.

An astounding, remarkable girl.

Изумительная, замечательная девушка.

The smell, which Nikolka feared so much, was everywhere.

Этот запах, которого так боялся Николка, был всюду.

The floors, the wall, the wooden coat-hooks all smelled of it.

Пахли полы, пахли стены, деревянные вешалки.

The stench was so awful that it was almost visible.

Ужасен этот запах был до того, что его можно было даже видеть.

It seemed as if the walls were greasy and sticky, and the coat-hooks sticky, the floors greasy and the air thick and saturated, reeking of decaying flesh.

Казалось, что стены жирные и липкие, а вешалки лоснящиеся, что полы жирные, а воздух густой и сытный, падалью пахнет.

He very soon got used to the smell itself, but he felt it safer not to look too hard at the surroundings and not to think too much.

К самому Запаху, впрочем, привыкнешь очень быстро, но уже лучше не присматриваться и не думать.

The chief thing was to stop oneself from thinking, or nausea would quickly follow.

Самое главное не думать, а то сейчас узнаешь, что значит тошнота.

A student in an overcoat hurried past and disappeared.

Мелькнул студент в пальто и исчез.

Over to the left, behind the row of coat-hooks, a door creaked open and a man came out, wearing boots.

За вешалками слева открылась со скрипом дверь, и оттуда вышел человек в сапогах.

Nikolka looked at him and quickly looked away again to avoid seeing the man's jacket.

Николка посмотрел на него и быстро отвел глаза, чтобы не видеть его пиджака.

Like the coat-hooks his jacket glistened, and the man's hands were glistening too.

Пиджак лоснился, как вешалка, и руки человека лоснились.

'What do you want?' asked the man sternly.

- Вам что? - спросил человек строго...

'We have come,' said Nikolka, 'to see the man in charge. . .

- Мы пришли, - заговорил Николка, - по делу, нам бы заведующего...

We have to find the body of a man who has been killed.

Нам нужно найти убитого.

Would he be here?'

Здесь он, вероятно?

'What man?' the man asked, staring suspiciously.

- Какого убитого?- спросил человек и поглядел исподлобья...

'He was killed here in the City, three days ago.'

- Тут вот на улице, три дня, как его убили...

'Aha, I suppose he was a cadet or an officer ... and the haidamaks caught him.

-Ага, стало быть, юнкер или офицер... И гайдамаки попадали.

Who is he?'

Он - кто?

Nikolka was afraid to admit that Nai-Turs had been an officer, so he said:

Николка побоялся сказать, что Най-Турс именно офицер, и сказал так:

'Well yes, he was killed too . . .'

- Ну да, и его тоже убили...

'He was an officer serving under the Hetman', said Irina as she approached the man. 'His name is Nai-Turs.'

- Он офицер, мобилизованный гетманом, - сказала Ирина, - Най-Турс, - и пододвинулась к человеку.

The man, who obviously could not have cared who Nai-Turs was, glanced side-ways at Irina, coughed, spat on the floor and replied:

Тому было, по-видимому, все равно, кто такой Най-Турс, он боком глянул на Ирину и ответил, кашляя и плюя на пол:

' I don't really know what to do.

-Я не знаю, як тут быть.

It's past working hours now, and there's nobody here.

Занятия уже кончены, и никого в залах нема.

All the other janitors have gone.

Другие сторожа ушли.

It will be difficult to find him, very difficult.

Трудно искать. Очень трудно.

All the bodies have been transferred down to the cellars.

Бо трупы перенесли в нижние кладовки.

It's difficult, very difficult . . .'

Трудно, дуже трудно...

Irina Nai-Turs unfastened her handbag, took out some money and handed it to the janitor.

Ирина Най расстегнула сумочку, вынула денежную бумажку и протянула сторожу.

Nikolka turned away, afraid that the man might be honest and protest against this.

Николка отвернулся, боясь, что честный человек сторож будет протестовать против этого.

But the janitor did not protest.

Но сторож не протестовал...

'Thanks, miss', he said, and at once grew livelier and more businesslike. 'We might be able to find him.

- Спасибо, барышня, - сказал он и оживился, -найти можно.

Only we shall need permission.

Только разрешение нужно.

We can do it if the professor allows it.'

Если профессор дозволит, можно забрать труп.

'Where's the professor?' asked Nikolka.

- А где же профессор?.. - спросил Николка.

' He's here, only he's busy.

- Они здесь, только они заняты.

I don't know whether I ought to announce you or not .!

Я не знаю... доложить?..

'Please, please inform the professor at once,' beggedNikolka, 'I shall be able to recognise the body at once!

- Пожалуйста, пожалуйста, доложите ему сейчас же, - попросил Николка, - я его сейчас же узнаю, убитого...

' All right', said the janitor and led them away.

- Доложить можно, - сказал сторож и повел их.

They went up some stairs to a corridor, where the smell was even more overpowering.

Они поднялись по ступенькам в коридор, где запах стал еще страшнее.

Then they went down the corridor and turned left; the smell grew fainter and the corridor lighter as it passed under a glass roof.

Потом по коридору, потом влево, и запах ослабел, и посветлело, потому что коридор был под стеклянной крышей.

Here the doors to right and left were painted white.

Здесь и справа и слева двери были белы.

At one of them the janitor stopped, knocked, then took off his cap and entered.

У одной из них сторож остановился, постучал, потом снял шапку и вошел.

It was quiet in the corridor, and a diffused light came through the glass ceiling.

В коридоре было тихо, и через крышу сеялся свет.

Twilight was gradually beginning to set in.

В углу вдали начинало смеркаться.

At last the janitor came out again and said:

Сторож вышел и сказал:

' Come in.'

- Зайдите сюда.

Nikolka went in, followed by Irina Nai-Turs.

Николка вошел туда, за ним Ирина Най...

Nikolka took off his cap, noticing the gleaming black blinds drawn down over the windows and a beam of painfully bright light falling on to a desk, behind which was a black beard, a crumpled, exhausted face, and a hooked nose.

Николка снял фуражку и разглядел первым долгом черные пятна лоснящихся штор в огромной комнате и пучок страшного острого света, падавшего на стол, а в пучке черную бороду и изможденное лицо в морщинах и горбатый нос.

Then he glanced nervously around the walls at the line of shiny, glass-fronted cabinets containing rows of monstrous things in bottles, brown and yellow, like hideous Chinese faces.

Потом, подавленный, оглянулся по стенам. В полутьме поблескивали бесконечные шкафы, и в них мерещились какие-то уроды, темные и желтые, как страшные китайские фигуры.

Further away stood a tall man, priest-like in a leather apron and black rubber gloves, who was bending over a long table.

Еще вдали увидал высокого человека в жреческом кожаном фартуке и черных перчатках.

There like guns, glittering with polished brass and reflecting mirrors in the light of a low green-shaded lamp, stood a row of microscopes.

Тот склонился над длинным столом, на котором стояли, как пушки, светлея зеркалами и золотом в свете спущенной лампочки, под зеленым тюльпаном, микроскопы.

'What do you want?' asked the professor.

- Что вам? - спросил профессор.

From his weary face and beard Nikolka realised that this was the professor, and the priest-like figure presumably his assistant.

Николка по изможденному лицу и этой бороде узнал, что он именно профессор, а тот жрец меньше - какой-то помощник.

He stared at the patch of bright light that streamed from the shiny, strangely contorted lamp, and at the other things: at the nicotine-stained fingers and at the repulsive object lying in front of the professor - a human neck and lower jaw stripped down to the veins and tendons, stuck with dozens of gleaming surgical needles and forceps.

Николка кашлянул, все глядя на острый пучок, который выходил из лампы, странно изогнутой -блестящей, и на другие вещи - на желтые пальцы от табаку, на ужасный отвратительный предмет, лежащий перед профессором, - человеческую шею и подбородок, состоящие из жил и ниток, утыканных, увешанных десятками блестящих крючков и ножниц...

' Are you relatives?' asked the professor.

- Вы родственники? - спросил профессор.

He had a dull, husky voice which went with his exhausted face and his beard.

У него был глухой голос, соответствующий изможденному лицу и этой бороде.

He looked up and frowned at Irina Nai-Turs, at her fur coat and boots.

Он поднял голову и прищурился на Ирину Най, на ее меховую шубку и ботики.

'I am his sister', she said, trying not to look at the thing lying on the professor's desk.

- Я его сестра, - сказала Най, стараясь не смотреть на то, что лежало перед профессором.

'There, you see how difficult it is, Sergei Nikolaevich.

- Вот видите, Сергей Николаевич, как с этим трудно.

And this isn't the first case . . .

Уж не первый случай...

Yes, the body may still be here.

Да, может, он еще и не у нас.

Have they all been transferred to the general mortuary?'

В чернорабочую ведь возили трупы?

'It's possible', said the tall man, throwing aside an instrument.

- Возможно, - отозвался тот высокий и бросил какой-то инструмент в сторону...

' Fyodor!' shouted the professor. #

- Федор! - крикнул профессор...

'No, wait here.

- Нет, вы туда...

You mustn't go in there . . .

Туда вам нельзя...

I'll go . . .' said Nikolka timidly.

Я сам... - робко молвил Николка...

'I shouldn't go, miss, if I were you', the janitor agreed. 'Look,' he said, 'you can wait here.'

- Сомлеете, барышня, - подтвердил сторож. -Здесь, - добавил он, - можно подождать.

Nikolka took the man aside, gave him some more money and asked him to find a clean stool for the lady to sit on.

Николка отвел его в сторону, дал ему еще две бумажки и попросил его посадить барышню на чистый табурет.

Reeking of cheap home-grown tobacco, the janitor produced a stool from a corner where there stood a green-shaded standard lamp and several skeletons.

Сторож, пыхтя горящей махоркой, вынес табурет откуда-то, где стояли зеленая лампа и скелеты.

'Not a medical man, are you, sir?

- Вы не медик, панычу?

Medical gentlemen soon get used to it.' He opened the big door and clicked the light switch. A globe-shaped lamp shone brightly under the glass ceiling.

Медики, те привыкают сразу, - и, открыв большую дверь, щелкнул выключателем, Шар загорелся вверху под стеклянным потолком.

The room exuded a heavy stench.

Из комнаты шел тяжкий запах.

White zinc tables stood in rows.

Цинковые столы белели рядами.

They were empty and somewhere water was dripping noisily into a basin.

Они были пусты, и где-то со стуком падала вода в раковину.

The stone floor gave a hollow echo under their feet.

Под ногами гулко звенел каменный пол.

Suffering horribly from the smell, which must have been hanging there for at least a hundred years, Nikolka walked along trying not to think.

Николка, страдая от запаха, оставшегося здесь, должно быть, навеки, шел, стараясь не думать.

The janitor led him through the door at the far end and into a dark corridor, where the janitor lit a small lamp and walked on a little further.

Они со сторожем вышли через противоположные двери в совсем темный коридор, где сторож зажег маленькую лампу, затем прошли немного дальше.

The janitor slid back a heavy bolt, opened an iron door and unlocked another door.

Сторож отодвинул тяжелый засов, открыл чугунную дверь и опять щелкнул.

Nikolka broke out in a cold sweat.

Холодом обдало Николку.

In the corner of the vast black room stood several huge metal drums filled to overflowing with lumps and scraps of human flesh, strips of skin, fingers and pieces of broken bone.

Громадные цилиндры стояли в углах черного помещения и доверху, так, что выпирало из них, были полны кусками и обрезками человеческого мяса, лоскутами кожи, пальцами, кусками раздробленных костей.

Nikolka turned away, gulping down his saliva, and the janitor said to him:

Николка отвернулся, глотая слюну, а сторож сказал ему:

' Take a sniff, sir.'

- Понюхайте, панычу.

Nikolka closed his eyes and greedily inhaled a lungful of unbearably strong sal ammoniac from a bottle.

Николка закрыл глаза, жадно втянул в нос нестерпимую резь - запах нашатыря из склянки.

Almost as though he were dreaming, screwing up his eyes, Nikolka heard Fyodor strike a match and smelled the delicious odour of a pipeful of home-grown shag.

Как в полусне, Николка, сощурив глаз, видел вспыхнувший огонек в трубке Федора и слышал сладостный дух горящей махорки.

Fyodor fumbled for a long time with the lock of the elevator door, opened it and then he and Nikolka were standing on the platform.

Федор возился долго с замком у сетки лифта, открыл его, и они с Николкой стали на платформу.

Fyodor pressed the button and the elevator creaked slowly downward.

Федор дернул ручку, и платформа пошла вниз, скрипя.

From below came an icy cold draft of air.

Снизу тянуло ледяным холодом.

The elevator stopped.

Платформа стала.

They passed into the huge storeroom.

Вошли в огромную кладовую.

Muzzily, Nikolka saw a sight that he had never seen before.

Николка мутно видел то, чего он никогда не видел.

Piled one upon another like logs of wood lay naked, emaciated human bodies. Despite the sal ammoniac, the stench of decay was intolerable.

Как дрова в штабелях, одни на других, лежали голые, источающие несносный, душащий человека, несмотря на нашатырь, смрад человеческого тела.

Rows of legs, some rigid, some slack, protruded in layers.

Ноги, закоченевшие или расслабленные, торчали ступнями.

Women's heads lay with tangled and matted hair, their breasts slack, battered and bruised.

Женские головы лежали со взбившимися и разметанными волосами, а груди их были мятыми, жеваными, в синяках.

'Right, now I'll turn them over and you look', said the janitor bending down.

- Ну, теперь будем ворочать их, а вы глядите, -сказал сторож, наклоняясь.

He grasped the corpse of a woman by the leg and the greasy body slithered to the floor with a thump.

Он ухватил за ногу труп женщины, и она, скользкая, со стуком сползла, как по маслу, на пол.

To Nikolka she seemed sticky and repulsive, yet at the same time horribly beautiful, like a witch.

Николке она показалась страшно красивой, как ведьма, и липкой.

Her eyes were open and stared straight at Fyodor. With difficulty Nikolka tore his fascinated gaze from the scar which encircled her waist like a red ribbon, and looked away.

Глаза ее были раскрыты и глядели прямо на Федора Николка с трудом отвел глаза от шрама, опоясывающего ее, как красной лентой, и глядел в стороны.

His eyes clouded and his head began to spin at the thought that they might have to turn over every layer of that pile of sticky bodies.

Его мутило, и голова кружилась при мысли, что нужно будет разворачивать всю эту многослитную груду слипшихся тел.

' That's enough.

- Не надо.

Stop', he said weakly to Fyodor and thrust the bottle of smelling salts into his pocket. 'There he is.

Стойте, - слабо сказал он Федору и сунул склянку в карман, - вон он.

I've found him.

Нашел.

On top.

Он сверху.

There, there.'

Вон, вон.

Moving carefully in order not to slip on the floor, Fyodor grasped Nai-Turs by the head and pulled hard.

Федор тотчас двинулся, балансируя, чтобы не поскользнуться на полу, ухватил Най-Турса за голову и сильно дернул.

A flat-chested, broad-hipped woman was lying face down across Nai's stomach. There was a cheap little comb in the hair at the back of her neck, glittering dully, like a fragment of glass.

На животе у Ная ничком лежала плоская, широкобедрая женщина, и в волосах у нее тускло, как обломок стекла, светился в затылке дешевенький, забытый гребень.

Without stopping what he was doing Fyodor deftly pulled it out, dropped it into the pocket of his apron and gripped Nai-Turs under the armpits.

Федор ловко, попутно выдернул его, бросил в карман фартука и перехватил Ная под мышки.

As it was pulled out of the pile his head lolled back, his sharp, unshaven chin pointed upwards and one arm slipped from the janitor's grasp.

Голова того, вылезая со штабеля, размоталась, свисла, и острый, небритый подбородок задрался кверху, одна рука соскользнула.

Fyodor did not toss Nai aside as he had tossed the woman, but carefully holding him under the armpits and bending the dangling body, turned him so that Nai's legs swung round on the floor until the body directly faced Nikolka. He said:

Федор не швырнул Ная, как швырнул женщину, а бережно, под мышки, сгибая уже расслабленное тело, повернул его так, что ноги Ная загребли по полу, к Николке лицом, и сказал:

' Take a good look and see if it's him or not.

- Вы смотрите - он?

We don't want any mistakes . . .'

Чтобы не было ошибки...

Nikolka looked straight into Nai's glassy, wide-open eyes which stared back at him senselessly.

Николка глянул Наю прямо в глаза, открытые, стеклянные глаза Ная отозвались бессмысленно.

His left cheek was already tinged green with barely detectable decay and several large, dark patches of what was probably blood were congealed on his chest and stomach.

Левая щека у него была тронута чуть заметной зеленью, а по груди, животу расплылись и застыли темные широкие пятна, вероятно, крови.

' That's him', said Nikolka.

- Он, - сказал Николка.

Still gripping him under the armpits Fyodor dragged Nai to the elevator and dropped him at Nikolka's feet.

Федор так же под мышки втащил Ная на платформу лифта и опустил его к ногам Николки.

The dead man's arm was flung out wide and once again his chin pointed upwards.

Мертвый раскинул руки и опять задрал подбородок.

Fyodor entered the elevator, pushed the button and the cage moved upward. #

Федор взошел сам, тронул ручку, и платформа ушла вверх.

That night in the chapel everything was done as Nikolka had wanted it, and his conscience was quite calm, though sad and austere.

В ту же ночь в часовне все было сделано так, как Николка хотел, и совесть его была совершенно спокойна, но печальна и строга.

The light shone in the bare, gloomy anatomical theater attached to the chapel.

При анатомическом театре в часовне, голой и мрачной, посветлело.

The lid was placed on another coffin standing in the corner, containing an unknown man, so that this ugly unpleasant stranger should not disturb Nai's rest.

Гроб какого-то неизвестного в углу закрыли крышкой, и тяжелый, неприятный и страшный чужой покойник сосед не смущал покоя Ная.

Lying in his coffin, Nai himself had taken on a distinctly more cheerful look.

Сам Най значительно стал радостнее и повеселел в гробу.

Nai, washed by two well bribed and talkative janitors; Nai, clean, in a tunic without badges; Nai, with a wreath on his forehead and three candles at the head of the bier; and, best of all, Nai wearing the bright ribbon of the St George's Cross which Nikolka himself had arranged under the shirt on the cold, clammy chest and looped through one buttonhole.

Най - обмытый сторожами, довольными и словоохотливыми, Най - чистый, во френче без погон, Най с венцом на лбу под тремя огнями, и, главное, Най с аршином пестрой георгиевской ленты, собственноручно Николкой уложенной под рубаху на холодную его вязкую грудь.

Her head shaking, Nai's old mother turned aside from the three candles to Nikolka and said to him:

Старуха мать от трех огней повернула к Николке трясущуюся голову и сказала ему:

' My son.

- Сын мой.

Thank you, my dear.'

Ну, спасибо тебе.

At this Nikolka burst into tears and went out of the chapel into the snow.

И от этого Николка опять заплакал и ушел из часовни на снег.

All around, above the courtyard of the anatomical theater, was the night, the snow, criss-crossed stars and the white Milky Way.

Кругом, над двором анатомического театра, была ночь, снег, и звезды крестами, и белый Млечный путь.

Eighteen

18

Alexei Turbin began dying on the morning of December 22nd.

Турбин стал умирать днем двадцать второго декабря.

The day was a dull white and overcast, and full of the advent of Christmas.

День этот был мутноват, бел и насквозь пронизан отблеском грядущего через два дня рождества.

This was particularly noticeable in the shine on the parquet floor in the drawing-room, polished by the joint efforts of Anyuta, Nikolka and Lariosik, who had spent the whole of the day before silently rubbing back and forth.

В особенности этот отблеск чувствовался в блеске паркетного пола в гостиной, натертого совместными усилиями Анюты, Николки и Лариосика, бесшумно шаркавших накануне.

There was an equally Christmassy look about the silver holders of the ikon lamps, polished by Anyuta's hands.

Так же веяло рождеством от переплетиков лампадок, начищенных Анютиными руками.

And finally there was a smell of pine-needles and a bright display of greenery in the corner by the piano, where the music of Faust was propped up, as though forgotten for ever, above the open keys.

И, наконец, пахло хвоей и зелень осветила угол у разноцветного Валентина, как бы навеки забытого над открытыми клавишами... Я за сестру...

At about mid-day Elena came out of Alexei's room with slightly unsteady steps and passed silently through the dining-room where Karas, Myshlaevsky and Lariosik were sitting in complete silence.

Елена вышла около полудня из двери турбинской комнаты не совсем твердыми шагами и молча прошла через столовую, где в совершенном молчании сидели Карась, Мышлаевский и Лариосик.

Not one of them moved as she passed by, afraid to look into her face.

Ни один из них не шевельнулся при ее проходе, боясь ее лица.

Elena closed the door of her room behind her and the heavy portiere fell back motionless into place.

Елена закрыла дверь к себе в комнату, а тяжелая портьера тотчас улеглась неподвижно.

Myshlaevsky shifted in his seat.

Мышлаевский шевельнулся.

'Well,' he said in a hoarse whisper, 'the mortar regiment commander did his best, but he didn't manage to arrange for Alyosha to get away . . .'

- Вот, - сиплым шепотом промолвил он, - все хорошо сделал командир, а Алешку-то неудачно пристроил...

Karas and Lariosik had nothing to add to this.

Карась и Лариосик ничего к этому не добавили.

Lariosik blinked, mauve shadows spreading across his cheeks.

Лариосик заморгал глазами, и лиловатые тени разлеглись у него на щеках.

'Ah, hell', said Myshlaevsky. He stood up and tiptoed, swaying, to the door, then stopped irresolutely, turned round and winked toward Elena's door. 'Look, fellows, keep an eye on her ... or she may . . .'

-Э... черт, - добавил еще Мышлаевский, встал и, покачиваясь, подобрался к двери, потом остановился в нерешительности, повернулся, подмигнул на дверь Елены. - Слушайте, ребята, вы посматривайте... А то...

After a moment's hesitation he went out into the library, where his footsteps died away.

Он потоптался и вышел в книжную, там его шаги замерли.

A little later there came the sound of his voice and strange grieving noises from Nikolka's room.

Через некоторое время донесся его голос и еще какие-то странные ноющие звуки из Николкиной комнаты.

'Poor Nikolka is crying', Lariosik whispered in a despairing voice, then sighed, tiptoed to the door of Elena's room and bent over to the keyhole, but he could not see anything.

- Плачет, Никол, - отчаянным голосом прошептал Лариосик, вздохнул, на цыпочках подошел к Елениной двери, наклонился к замочной скважине, но ничего не разглядел.

He looked round helplessly at Karas and began making silent, questioning gestures.

Он беспомощно оглянулся на Карася, стал делать ему знаки, беззвучно спрашивать.

Karas walked over to the door, looked embarrassed, then plucked up courage and tapped on the door several times with his fingernail and said softly:

Карась подошел к двери, помялся, но потом стукнул все-таки тихонько несколько раз ногтем в дверь и негромко сказал:

'Elena Vasilievna, Elena . . .'

- Елена Васильевна, а Елена Васильевна...

'Don't worry about me', came Elena's muffled voice through the door. 'Don't come in.'

- Ах, не бойтесь вы, - донесся глуховато Еленин голос из-за двери, - не входите.

The tense expression on the two men's faces relaxed, and they both went back to their places, in chairs beside the Dutch stove, and sat down in silence. In Alexei Turbin's room there was nothing more for his friends and kin to do.

Карась отпрянул, и Лариосик тоже. Они оба вернулись на свои места - на стулья под печкой Саардама - и затихли. - Делать Турбиным и тем, кто с Турбиными был тесно и кровно связан, в комнате Алексея было нечего.

The three men in the room made it crowded enough.

Там и так стало тесно от трех мужчин.

One was the bear-like man with gold-rimmed spectacles; the other was young, clean-shaven and with a bearing more like a guards officer than a doctor, whilst the third was the gray-haired professor.

Это был тот золотоглазый медведь, другой, молодой, бритый и стройный, больше похожий на гвардейца, чем на врача, и, наконец, третий, седой профессор.

His skill had revealed to him and to the Turbin family the joyless news when he had first called on December 16th.

Его искусство открыло ему и турбинской семье нерадостные вести, сразу, как только он появился шестнадцатого декабря.

He had realised that Alexei had typhus and had said so at the time.

Он все понял и тогда же сказал, что у Турбина тиф.

Immediately the bullet wound near the left armpit seemed to become of secondary importance.

И сразу как-то сквозная рана у подмышки левой руки отошла на второй план.

An hour ago he had come out to Elena in the drawing-room and there, in answer to her urgent question, a question spoken not only with her tongue but with her dry eyes, her quivering lip and her disarranged hair, he had said that there was little hope, and had added, looking Elena straight in the eyes, with the gaze of a man of very great experience and therefore of very great compassion - 'very little'.

Он же час всего назад вышел с Еленой в гостиную и там, на ее упорный вопрос, вопрос не только с языка, но и из сухих глаз и потрескавшихся губ и развитых прядей, сказал, что надежды мало, и добавил, глядя в Еленины глаза глазами очень, очень опытного и всех поэтому жалеющего человека, - "очень мало".

Everybody, including Elena, knew that this meant that there was no hope at all and, therefore, that Alexei was dying.

Всем хорошо известно и Елене тоже, что это означает, что надежды вовсе никакой нет и, значит, Турбин умирает.

After Elena had gone into her brother's room and had stood for a long time looking at his face, and from this she too understood perfectly that there really was no hope.

После этого Елена прошла в спальню к брату и долго стояла, глядя ему в лицо, и тут отлично и сама поняла, что, значит, нет надежды.

Even without the skill and experience of that good, gray-haired old man it was obvious that Doctor Alexei Turbin was dying.

Не обладая искусством седого и доброго старика, можно было знать, что умирает доктор Алексей Турбин.

He lay there, still giving off a feverish heat, but a fever that was already wavering and unstable, and which was on the point of declining.

Он лежал, источая еще жар, но жар уже зыбкий и непрочный, который вот-вот упадет.

His face had already begun to take on an odd waxy tinge, his nose had changed and grown thinner, and in particular there was a suggestion of hopelessness about the bridge of his nose, which now seemed unnaturally prominent.

И лицо его уже начало пропускать какие-то странные восковые оттенки, и нос его изменился, утончился, и какая-то черта безнадежности вырисовывалась именно у горбинки носа, особенно ясно проступившей.

Elena's legs turned cold and she felt overcome with a moment of dull despair in the reeking, camphor-laden air of the bedroom, but the feeling quickly passed.

Еленины ноги похолодели, и стало ей туманно-тоскливо в гнойном камфарном, сытном воздухе спальни. Но это быстро прошло.

Something had settled in Alexei's chest like a stone and he whistled as he breathed, drawing in through bared teeth a sticky, thin stream of air that barely penetrated to his lungs.

Что-то в груди у Турбина заложило, как камнем, и дышал он с присвистом, через оскаленные зубы притягивая липкую, не влезающую в грудь струю воздуха.

He had long ago lost consciousness and neither saw nor understood what was going on around him.

Давно уже не было у него сознания, и он не видел и не понимал того, что происходило вокруг него.

Elena stood and looked.

Елена постояла, посмотрела.

The professor took her by the arm and whispered:

Профессор тронул ее за руку и шепнул:

'Go now, Elena Vasilievna, we'll do all there is to do.'

- Вы идите, Елена Васильевна, мы сами все будем делать.

Elena obeyed and went out.

Елена повиновалась и сейчас же вышла.

But the professor did not do anything more.

Но профессор ничего не стал больше делать.

He took off his white coat, wiped his hands with some damp balls of cotton wool and looked again into Alexei's face.

Он снял халат, вытер влажными ватными шарами руки и еще раз посмотрел в лицо Турбину.

The bluish shadow around the folds of his mouth and nose was growing deeper.

Синеватая тень сгущалась у складок губ и носа.

'Hopeless', the professor said very quietly into the ear of the clean-shaven man. 'Stay with him, please, Doctor Brodovich.'

- Безнадежен, - очень тихо сказал на ухо бритому профессор, - вы, доктор Бродович, оставайтесь возле него.

' Camphor?' asked Doctor Brodovich in a whisper.

- Камфару? - спросил Бродович шепотом.

'Yes, yes.'

- Да, да, да.

' A full syringe?'

- По шприцу?

'No.' The professor looked out of the window and thought a moment. 'No, just three grams at a time.

- Нет, - глянул в окно, подумал, - сразу по три грамма.

And often.' He thought again, then added: 'Telephone me in case of a termination' - the professor whispered very cautiously so that even through the haze of delirium Alexei should not hear him, - 'I'll be at the hospital.

И чаще. - Он подумал, добавил: - Вы мне протелефонируйте в случае несчастного исхода, -такие слова профессор шептал очень осторожно, чтобы Турбин даже сквозь завесу бреда и тумана не воспринял их, - в клинику.

Otherwise I'll come back here straight after my lecture.'

Если же этого не будет, я приеду сейчас же после лекции.

# Year after year, for as long as the Turbins could remember, the ikon lamps had been lit at dusk on December 24th, and in the evening they had lit the warm, twinkling candles on the Christmas tree in the drawing-room.

Из года в год, сколько помнили себя Турбины, лампадки зажигались у них двадцать четвертого декабря в сумерки, а вечером дробящимися, теплыми огнями зажигались в гостиной зеленые еловые ветви.

But now that insidious bullet-wound and the rattle of typhus had put everything out of joint, had hastened the lighting of the ikon lamp.

Но теперь коварная огнестрельная рана, хрипящий тиф все сбили и спутали, ускорили жизнь и появление света лампадки.

As she closed her bedroom door behind her, Elena went over to her bedside table, took from it a box of matches, climbed up on a chair and lit the wick in the lamp hanging on chains in front of the old ikon in its heavy metal covering.

Елена, прикрыв дверь в столовую, подошла к тумбочке у кровати, взяла с нее спички, влезла на стул и зажгла огонек в тяжелой цепной лампаде, висящей перед старой иконой в тяжелом окладе.

When the flame burned up brightly the halo above the dark face of the Virgin changed to gold and her eyes shone with a look of welcome.

Когда огонек созрел, затеплился, венчик над смуглым лицом богоматери превратился в золотой, глаза ее стали приветливыми.

The face, inclined to one side, looked at Elena.

Голова, наклоненная набок, глядела на Елену.

In the two square panes of the window was a silent, white December day, and the flickering tongue of flame helped to create a sense of the approaching festival. Elena got down from the chair, took the shawl from her shoulders and dropped onto her knees.

В двух квадратах окон стоял белый декабрьский, беззвучный день, в углу зыбкий язычок огня устроил предпраздничный вечер, Елена слезла со стула, сбросила с плеч платок и опустилась на колени.

She rolled back a corner of the carpet to reveal an open space of gleaming parquet and she silently bowed down until her forehead touched the floor.

Она сдвинула край ковра, освободила себе площадь глянцевитого паркета и, молча, положила первый земной поклон.

Myshlaevsky returned to the dining-room, followed by Nikolka, whose eyelids were puffy and red.

В столовой прошел Мышлаевский, за ним Николка с поблекшими веками.

They had just come from Alexei's room.

Они побывали в комнате Турбина.

As Nikolka returned to the dining-room he said to his companions:

Николка, вернувшись в столовую, сказал собеседникам:

'He's dying . . ,' and took a deep breath.

- Помирает... - набрал воздуху.

'Look,' said Myshlaevsky, 'hadn't we better call a priest?

- Вот что, - заговорил Мышлаевский, - не позвать ли священника?

Don't you agree, Nikol?

А, Никол?..

Otherwise he may die without confession . . .'

Что ж ему так-то, без покаяния...

'I shall have to tell Lena', Nikolka replied anxiously. 'I can't do it without her.

- Лене нужно сказать, - испуганно ответил Николка, - как же без нее.

And something seems to be the matter with her now .!

И еще с ней что-нибудь сделается...

'What does the doctor say?' asked Karas.

- А что доктор говорит? - спросил Карась.

' What is there to say?

- Да что тут говорить.

There's no more to say', said Myshlaevsky hoarsely.

Говорить более нечего, - просипел Мышлаевский.

For a long time they spoke in uneasy whispers, punctuated by the sighs of the pale, worried Lariosik.

Они долго тревожно шептались, и слышно было, как вздыхал бледный отуманенный Лариосик.

Again they consulted Doctor Brodovich, who came out into the lobby, lit a cigarette and whispered that the patient was in the terminal stage and that of course they could call a priest if they wanted to, he had no objec- tion since the patient was in any case unconscious and it could do him no harm.

Еще раз ходили к доктору Бродовичу. Тот выглянул в переднюю, закурил папиросу и прошептал, что это агония, что, конечно, священника можно позвать, что ему это безразлично, потому что больной все равно без сознания и ничему это не повредит.

' Silent confession . . .'

- Глухую исповедь...

They whispered and whispered but could not decide whether it was yet time to send for the priest. They knocked on Elena's door, and in a dull voice she replied:

Шептались, шептались, но не решились пока звать, а к Елене стучали, она через дверь глухо ответила:

' Don't come in yet . . . I'll come out later . . .'

"Уйдите пока... я выйду..."

And they went away.

И они ушли.

From her knees Elena looked up at the fretted halo above the dark face with its clear eyes and she stretched out her arms and said in a whisper:

Елена с колен исподлобья смотрела на зубчатый венец над почерневшим ликом с ясными глазами и, протягивая руки, говорила шепотом:

'Holy Mother of God, intercede for us. You have sent us too much sorrow.

- Слишком много горя сразу посылаешь, мать-заступница.

In one year you have destroyed this family.

Так в один год и кончаешь семью.

Why?

За что?..

You have taken our mother away from us, my husband has gone and will not come back, I know, I see that clearly now.

Мать взяла у нас, мужа у меня нет и не будет, это я понимаю. Теперь уж очень ясно понимаю.

And now you are taking away our eldest.

А теперь и старшего отнимаешь.

Why?

За что?..

How will Nikolka and I survive, the two of us alone?

Как мы будем вдвоем с Николом?..

Look and see what is happening all around . . .

Посмотри, что делается кругом, ты посмотри...

Mother of God, intercede for us and have mercy on us

Мать-заступница, неужто ж не сжалишься?..

Perhaps we are sinful people, but why should we be punished like this?'

Может быть, мы люди и плохие, но за что же так карать-то?

She bowed down once more, fervently touching the floor with her forehead, crossed herself and stretching out her arms, prayed again:

Она опять поклонилась и жадно коснулась лбом пола, перекрестилась и, вновь простирая руки, стала просить:

'You are our only hope, Immaculate Virgin, you alone.

- На тебя одна надежда, пречистая дева. На тебя.

Pray to your Son, pray to the Lord God to perform a miracle ...'

Умели сына своего, умоли господа бога, чтоб послал чудо...

Elena's whispering grew more passionate, she stumbled over the words, but her prayer flowed on like an unbroken stream.

Шепот Елены стал страстным, она сбивалась в словах, но речь ее была непрерывна, шла потоком.

More and more often she bowed her forehead to the ground, shaking her head to throw back the lock of hair that escaped from its comb and fell over her eyes.

Она все чаще припадала к полу, отмахивала головой, чтоб сбить назад выскочившую на глаза из-под гребенки прядь.

Outside the square window-panes the daylight disappeared, the white falcon disappeared, the tinkling gavotte which the clock played as it struck three went unheard, as unheard as the coming of the One to whom Elena prayed through the intercession of the dark Virgin.

День исчез в квадратах окон, исчез и белый сокол, неслышным прошел плещущий гавот в три часа дня, и совершенно неслышным пришел тот, к кому через заступничество смуглой девы взывала Елена.

He appeared beside the open grave, arisen, merciful and barefoot.

Он появился рядом у развороченной гробницы, совершенно воскресший, и благостный, и босой.

Elena's breast seemed to have grown broader, feverish patches had spread over her cheeks, her eyes were filled with light, brimming with unshed tears.

Грудь Елены очень расширилась, на щеках выступили пятна, глаза наполнились светом, переполнились сухим бесслезным плачем.

She pressed her forehead and cheek to the floor, then, yearning with all her soul she stretched toward the ikon lamp, oblivious to the hard floor under her knees.

Она лбом и щекой прижалась к полу, потом, всей душой вытягиваясь, стремилась к огоньку, не чувствуя уже жесткого пола под коленями.

The lamp flared up, the dark face within the fretted halo grew more and more alive and the eyes inspired Elena to ceaseless prayer.

Огонек разбух, темное лицо, врезанное в венец, явно оживало, а глаза выманивали у Елены все новые и новые слова.

Outside there was complete silence, darkness was setting in with terrible speed and another momentary vision filled the room - the hard, glassy light of the sky, unfamiliar yellowish-red sandstone rocks, olive trees, the cold and the dark silence of centuries within the sanctuary of the temple.

Совершенная тишина молчала за дверями и за окнами, день темнел страшно быстро, и еще раз возникло видение - стеклянный свет небесного купола, какие-то невиданные, красно-желтые песчаные глыбы, масличные деревья, черной вековой тишью и холодом повеял в сердце собор.

'Holy Mother, intercede for us', Elena muttered fervently. 'Pray to Him.

- Мать-заступница, - бормотала в огне Елена, -упроси его.

He is there beside you.

Вон он.

What would it cost you?

Что же тебе стоит.

Have mercy on us.

Пожалей нас.

Have mercy.

Пожалей.

Your day, the festival of the birth of your Son is approaching.

Идут твои дни, твой праздник.

If Alexei lives he will do good for others, and I will not cease to pray for forgiveness of our sins.

Может, что-нибудь доброе сделает он, да и тебя умоляю за грехи.

Let Sergei not come back - take him away, if that is your will.

Пусть Сергей не возвращается...

But don't punish Alexei with death . . .

Отымаешь, отымай, но этого смертью не карай...

We are all guilty of this bloodshed, but do not punish us.

Все мы в крови повинны, но ты не карай.

Do not punish us.

Не карай.

There He is, your Son . . .'

Вон он, вон он...

The lamp began to flicker and one ray from it stretched out like a beam towards Elena.

Огонь стал дробиться, и один цепочный луч протянулся длинно, длинно к самым глазам Елены.

At that moment her wild, imploring eyes discerned that the lips on the image surrounded by its golden coif had parted and that the eyes had a look so unearthly that terror and intoxicated joy wrenched at her heart, she sank to the ground and did not rise again. #

Тут безумные ее глаза разглядели, что губы на лике, окаймленном золотой косынкой, расклеились, а глаза стали такие невиданные, что страх и пьяная радость разорвали ей сердце, она сникла к полу и больше не поднималась.

Alarm and disquiet wafted through the apartment like a dry, parching wind. Someone was tiptoeing through the dining-room.

По всей квартире сухим ветром пронеслась тревога, на цыпочках, через столовую пробежал кто-то.

Another person was tapping on the door, whispering:

Еще кто-то поцарапался в дверь, возник шепот:

' Elena . . .

"Елена...

Elena . . .

Елена...

Elena .. .'

Елена..."

Wiping the cold sweat from her forehead with the back of her hand, tossing back her stray lock of hair, she stood up, looking up ahead of her blindly, like a savage. Without looking back to the lamp-lit corner, she walked to the door with a heart of steel.

Елена, вытирая тылом ладони холодный скользкий лоб, отбрасывая прядь, поднялась, глядя перед собой слепо, как дикарка, не глядя больше в сияющий угол, с совершенно стальным сердцем прошла к двери.

Without waiting for her permission the door burst open of its own accord and Nikolka was standing in the frame made by the portiere.

Та, не дождавшись разрешения, распахнулась сама собой, и Никол предстал в обрамлении портьеры.

Nikolka's eyes bored into Elena with terror, and he seemed out of breath.

Николкины глаза выпятились на Елену в ужасе, ему не хватало воздуху.

'Elena . . . don't worry . . . don't be afraid . . . come here ... it seems as though . . .' *

- Ты знаешь, Елена... ты не бойся... не бойся... иди туда... кажется...

Waxen, like a candle that has been crushed and kneaded in sweaty hands, his bony hands with their unclipped finger nails thrust above the blanket, lay Doctor Alexei Turbin, his sharp chin pointing upwards.

Доктор Алексей Турбин, восковой, как ломаная, мятая в потных руках свеча, выбросив из-под одеяла костистые руки с нестрижеными ногтями, лежал, задрав кверху острый подбородок.

His body was bathed in sticky sweat, and his wet, emaciated chest was poking through the gaps in his shirt.

Тело его оплывало липким потом, а высохшая скользкая грудь вздымалась в прорезах рубахи.

He lowered his head, dug his chin into his chest, unclenched his yellowing teeth and half opened his eyes.

Он свел голову книзу, уперся подбородком в грудину, расцепил пожелтевшие зубы, приоткрыл глаза. В них еще колыхалась рваная завеса тумана и бреда, но уже в клочьях черного глянул свет.

In a thin, hoarse and very weak voice he said:

Очень слабым голосом, сиплым и тонким, он сказал:

' The crisis, Brodovich.

- Кризис, Бродович.

Well . . . am I going to live? . . .

Что... выживу?..

A-ha.'

А-га.

Karas was holding the lamp in shaking hands, and it lit up the gray shadows and folds of the crumpled bedclothes.

Карась в трясущихся руках держал лампу, и она освещала вдавленную постель и комья простынь с серыми тенями в складках.

With a slightly unsteady hand the clean-shaven doctor squeezed up a lump of flesh as he inserted the needle of a small hypodermic syringe into Alexei's arm.

Бритый врач не совсем верной рукой сдавил в щипок остатки мяса, вкалывая в руку Турбину иглу маленького шприца.

The doctor's forehead was beaded with small drops of sweat.

Мелкие капельки выступили у врача на лбу.

He was excited and almost unnerved.

Он был взволнован и потрясен.

Nineteen

19

Petlyura.

Пэтурра.

His days in the City numbered forty-seven.

Было его жития в Городе сорок семь дней.

Frozen, icy and dusted with snow, January 1919 flew over the heads of the Turbins, and February came, wrapped in a blizzard.

Пролетел над Турбиными закованный в лед и снегом запорошенный январь 1919 года, подлетел февраль и завертелся в метели.

On February 2nd a black figure with a shorn head covered by a black skull cap began to walk about the Turbins' apartment.

Второго февраля по турбинской квартире прошла черная фигура, с обритой головой, прикрытой черной Шелковой шапочкой.

It was Alexei, risen again.

Это был сам воскресший Турбин.

He was greatly changed.

Он резко изменился.

On his face two deep furrows had etched themselves, apparently for ever, into the corners of his mouth, there was a wax-like colour to his skin, his eyes were sunk in shadow and were permanently unsmiling and grim.

На лице, у углов рта, по-видимому, навсегда присохли две складки, цвет кожи восковой, глаза запали в тенях и навсегда стали неулыбчивыми и мрачными.

In the Turbins' drawing-room, just as he had done forty-seven days ago, he leaned against the window-pane and listened, and, as before, when all that could be seen were twinkling lights and snow, like an opera-set, there came the distant boom of gunfire.

В гостиной Турбин, как сорок семь дней тому назад, прижался к стеклу и слушал, и, как тогда, когда в окнах виднелись теплые огонечки, снег, опера, мягко слышны были дальние пушечные удары.

Frowning hard, Alexei leaned with all his weight on a stick and looked out at the street.

Сурово сморщившись, Турбин всею тяжестью тела налег на палку и глядел на улицу.

He noticed that the days had grown magically longer, and there was more light, despite the fact that there was a blizzard outside, swirling with millions of snowflakes.

Он видел, что дни колдовски удлинились, свету было больше, несмотря на то, что за стеклом валилась, рассыпаясь миллионами хлопьев, вьюга.

Harsh, clear and cheerless, his thoughts flowed on beneath the silk skullcap.

Мысли текли под шелковой шапочкой, суровые, ясные, безрадостные.

His head felt light and empty, like some strange, unfamiliar box sitting on his shoulders, and the thoughts seemed to enter his mind from outside and in a sequence chosen by them.

Г олова казалась легкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мысли эти приходили как будто извне и в том порядке, как им самим было желательно.

Alexei was glad to be alone by the window and stared out:

Турбин рад был одиночеству у окна и глядел...

'Petlyura . . .

"Пэтурра...

Tonight, at the latest, he will be thrown out and there will be no more Petlyura.

Сегодня ночью, не позже, свершится, не будет больше Пэтурры...

Did he ever even exist, though?

А был ли он?..

Or did I dream it all?

Или это мне все снилось?

No way of telling.

Неизвестно, проверить нельзя.

Lariosik is really very nice.

Лариосик очень симпатичный.

He fits into the family very well - in fact we need him.

Он не мешает в семье, нет, скорее нужен.

I must thank him for the way he helped to nurse me ...

Надо его поблагодарить за уход...

What about Shervinsky?

А Шервинский?

Oh, God knows . . .

А, черт его знает...

That's the trouble with women.

Вот наказанье с бабами.

Elena's bound to get tied up with him, it's inevitable

Обязательно Елена с ним свяжется, всенепременно...

What is it about him that makes him so attractive to women?

А что хорошего?

Is it his voice?

Разве что голос?

He has a splendid voice, but after all one can listen to someone's voice without marrying him, can't one?

Голос превосходный, но ведь голос, в конце концов, можно и так слушать, не вступая в брак, не правда ли...

But that's not really important.

Впрочем, неважно.

What is important, though?

А что важно?

Ah yes, it was Shervinsky himself who was saying that they had red stars in their caps ...

Да, тот же Шервинский говорил, что они с красными звездами на папахах...

I suppose that means trouble again in the City?

Вероятно, жуть будет в Городе?

Bound to be . . .

О да...

Well, tonight it must be.

Итак, сегодня ночью...

Their wagon-trains are already moving through the streets . . .

Пожалуй, сейчас обозы уже идут по улицам...

Nevertheless, I'll go, I'll go in daytime . . .

Тем не менее я пойду, пойду днем...

And take it to her . . .

И отнесу... Брынь. Тримай!

I'm a murderer.

Я убийца.

No, I fired in battle, in self-defense.

Нет, я застрелил в бою.

Or I wounded the man.

Или подстрелил...

Who does she live with?

С кем она живет?

Where is her husband?

Где ее муж?

And Malyshev.

Брынь. Малышев.

Where is he now?

Где он теперь?

Swallowed up by the ground.

Провалился сквозь землю.

And Maxim, the old school janitor . . . and what's become of the Alexander I High School?'

А Максим... Александр Первый?"

As his thoughts flowed on they were interrupted by the doorbell.

Текли мысли, но их прервал звоночек.

There was no one in the apartment besides Anyuta, they had all gone into town in the attempt to finish all they had to do while it was still light.

В квартире никого не было, кроме Анюты, все ушли в Г ород, торопясь кончить всякие дела засветло.

' If it's a patient, show him in, Anyuta.'

- Если это пациент, прими, Анюта.

' Very well, Alexei Vasilievich.'

- Хорошо, Алексей Васильевич.

A man followed Anyuta up the staircase, took off his mohair overcoat and went into the drawing-room.

Кто-то поднялся вслед за Анютой по лестнице, в передней снял пальто с козьим мехом и прошел в гостиную.

' Please come in here', said Alexei.

- Пожалуйте, - сказал Турбин.

A thin, yellowish young man in a gray tunic rose from his chair.

С кресла поднялся худенький и желтоватый молодой человек в сереньком френче.

His eyes were clouded and staring.

Глаза его были мутны и сосредоточенны.

In his white coat, Alexei stood aside and ushered the man into the consulting-room.

Турбин в белом халате посторонился и пропустил его в кабинет.

' Sit down, please.

- Садитесь, пожалуйста.

What can I do for you?'

Чем могу служить?

'I have syphilis', said the visitor in a husky voice, staring steadily and gloomily at Alexei.

- У меня сифилис, - хрипловатым голосом сказал посетитель и посмотрел на Турбина и прямо, и мрачно.

'Have you already had treatment?'

- Лечились уже?

' Yes, but the treatment was bad and ineffective.

- Лечился, но плохо и неаккуратно.

It didn't help much.'

Лечение мало помогало.

'Who sent you to me?'

- Кто направил вас ко мне?

'The vicar of St Nicholas' Church, Father Alexander.'

- Настоятель церкви Николая Доброго, отец Александр.

'What?'

-Как?

' Father Alexander.'

- Отец Александр.

' You mean you know him?'

-Вы что же, знакомы с ним?..

'I have been saying confession to him, and what the saintly old man has had to say to me has brought me great relief, explained the visitor, staring out at the sky. 'I didn't need treatment.

- Я у него исповедался, и беседа святого старика принесла мне душевное облегчение, - объяснил посетитель, глядя в небо. - Мне не следовало лечиться...

Or so I thought.

Я так полагал.

I should have patiently borne this trial visited upon me by God for my terrible sin, but the father persuaded me that my reasoning was false.

Нужно было бы терпеливо снести испытание, ниспосланное мне богом за мой страшный грех, но настоятель внушил мне, что я рассуждаю неправильно.

And I have obeyed him.'

И я подчинился ему.

Alexei gazed intently into the patient's pupils and began by testing his reflexes.

Турбин внимательнейшим образом вгляделся в зрачки пациенту и первым долгом стал исследовать рефлексы.

But the pupils of the owner of the mohair coat seemed to be normal, except that they were filled with a profound, black sadness.

Но зрачки у владельца козьего меха оказались обыкновенные, только полные одной печальной чернотой.

'Well, now', said Alexei as he put down his little hammer. 'You are obviously a religious man.'

- Вот что, - сказал Турбин, отбрасывая молоток, -вы человек, по-видимому, религиозный.

' Yes, I think about God night and day.

- Да, я день и ночь думаю о боге и молюсь ему.

He is my only refuge and comforter.'

Единственному прибежищу и утешителю.

'That is very good, of course,' said Alexei, without taking his gaze from the patient's eyes, 'and I respect your views, but this is ray advice to you: while you are undergoing treatment, give up thinking so hard about God.

- Это, конечно, очень хорошо, - отозвался Турбин, не спуская глаз с его глаз, - и я отношусь к этому с уважением, но вот что я вам посоветую: на время лечения вы уж откажитесь от вашей упорной мысли о боге.

The fact is that in your case it is beginning to develop into an idee fixe.

Дело в том, что она у вас начинает смахивать на идею фикс.

And in your condition that's harmful.

А в вашем состоянии это вредно.

You need fresh air, exercise and sleep.'

Вам нужны воздух, движение и сон.

' I pray at night.'

- По ночам я молюсь.

'No, you must change that.

- Нет, это придется изменить.

You must reduce the time you spend praying.

Часы молитвы придется сократить.

It will fatigue you, and you need rest.'

Они вас будут утомлять, а вам необходим покой.

The patient lowered his eyes in obedience.

Больной покорно опустил глаза.

He stood naked in front of Alexei and submitted himself to examination.

Он стоял перед Турбиным обнаженным и подчинялся осмотру.

'Have you been taking cocaine?'

- Кокаин нюхали?

'That too was one of the degrading sins in which I indulged.

- В числе мерзостей и пороков, которым я предавался, был и этот.

But I don't do it any longer.'

Теперь нет.

'God knows ... he may turn out to be a fraud and a thief . . . malingering. I'll have to make sure there are no fur coats missing from the lobby when he leaves.'

"Черт его знает... а вдруг жулик... притворяется; надо будет посмотреть, чтобы в передней шубы не пропали".

Alexei drew a question mark on the patient's chest with the handle of his hammer.

Турбин нарисовал ручкой молотка на груди у больного знак вопроса.

The white mark turned red.

Белый знак превратился в красный.

'Stop this obsession with religion.

- Вы перестаньте увлекаться религиозными вопросами.

In fact, give up thinking about things that are painful or disturbing.

Вообще поменьше предавайтесь всяким тягостным размышлениям.

Get dressed.

Одевайтесь.

From tomorrow I shall start you on a course of mercury injections, then after a week I shall give you the first transfusion.'

С завтрашнего дня начну вам впрыскивать ртуть, а через неделю первое вливание.

' Very well, doctor.'

- Хорошо, доктор.

'No cocaine.

- Кокаин нельзя.

No alcohol.

Пить нельзя.

And no women, either . . .'

Женщин тоже...

' I have given up women and intoxicants.

- Я удалился от женщин и ядов.

And I shun the company of evil men', said the patient as he buttoned up his shirt. 'The evil genius of my life, the forerunner of the Antichrist, has departed for the city of the devil.'

Удалился и от злых людей, - говорил больной, застегивая рубашку, - злой гений моей жизни, предтеча антихриста, уехал в город дьявола.

'My dear fellow, stop it,' Alexei groaned, 'or you'll end up in a psychiatric clinic.

- Батюшка, нельзя так, - застонал Турбин, - ведь вы в психиатрическую лечебницу попадете.

Who is this Antichrist you're talking about?'

Про какого антихриста вы говорите?

'I'm talking about his precursor, Mikhail Semyonovich Shpolyansky, a man with the eyes of a snake and black sideburns.

- Я говорю про его предтечу Михаила Семеновича Шполянского, человека с глазами змеи и с черными баками.

He has gone away to Moscow, to the kingdom of the Antichrist, to give the signal for a horde of fallen angels to descend on this City in punishment for the sins of its inhabitants.

Он уехал в царство антихриста в Москву, чтобы подать сигнал и полчища аггелов вести на этот Город в наказание за грехи его обитателей.

Just as once Sodom and Gomorrah . . .'

Как некогда Содом и Гоморра...

'By fallen angels I suppose you mean Bolsheviks?

- Это вы большевиков аггелами?

Agreed.

Согласен.

But I still insist you clear your mind of these thoughts

Но все-таки так нельзя...

You'd better take bromide.

Вы бром будете пить.

A teaspoonful three times a day.'

По столовой ложке три раза в день...

'He's young.

- Он молод.

But he is as full of corruption as a thousand-year-old devil.

Но мерзости в нем, как в тысячелетнем дьяволе.

He leads women into debauchery, young men to sin, and already the war-trumpets of the legions of evil are sounding and behind them is seen the countenance of Satan himself.'

Жен он склоняет на разврат, юношей на порок, и трубят уже трубят боевые трубы грешных полчищ и виден над полями лик сатаны, идущего за ним.

' Trotsky?'

- Троцкого?

' Yes, that is the name the Evil One has taken.

- Да, это имя его, которое он принял.

But his real name in Hebrew is Abaddonna, in Greek Apollyon, which means "the destroyer".'

А настоящее его имя по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион, что значит губитель.

'I'm telling you seriously that unless you stop thisyou, well . . . it's developing into a mania with you . .!

- Серьезно вам говорю, если вы не прекратите это, вы, смотрите... у вас мания развивается...

'No, doctor, I'm quite normal.

- Нет, доктор, я нормален.

What is the fee, doctor, for your sacred work?'

Сколько, доктор, вы берете за ваш святой труд?

'Look, why do you keep using the word "sacred"?

- Помилуйте, что у вас на каждом шагу слово "святой".

I see nothing particularly sacred in my work.

Ничего особенно святого я в своем труде не вижу.

I charge the same for a course of treatment as every other doctor.

Беру я за курс, как все.

If you want me to treat you, leave a deposit.'

Если будете лечиться у меня, оставьте задаток.

' Very well.'

- Очень хорошо.

He unbuttoned his tunic.

Френч расстегнулся.

'Perhaps you're short of money', muttered Alexei, glancing at the threadbare knees of his patient's trousers.

- У вас, может быть, денег мало, - пробурчал Турбин, глядя на потертые колени. -

'No, he's no swindler ... or burglar . . . but he may go out of his mind.'

"Нет, он не жулик... нет... но свихнется".

'No, doctor, I'll raise the money.

- Нет, доктор, найдутся.

In your own way you ease the lot of mankind.'

Вы облегчаете по-своему человечество.

' And sometimes very successfully.

- И иногда очень удачно.

Now please be sure and take exactly the prescribed amount of bromide.'

Пожалуйста, бром принимайте аккуратно.

'With respect, doctor, it is only above that we can obtain complete relief.' With an inspired gesture the patient pointed up to the white ceiling. 'Now we can all look forward to a time of trial such as we have never seen . . .

- Полное облегчение, уважаемый доктор, мы получим только там, - больной вдохновенно указал в беленький потолок. - А сейчас ждут нас всех испытания, коих мы еще не видали...

And it will come very soon.'

И наступят они очень скоро.

' Thanks for the warning.

- Ну, покорнейше благодарю.

I have already experienced quite enough of a trial.'

Я уже испытал достаточно.

'There will be no escaping it, doctor. No escape', muttered the patient, as he struggled into his mohair overcoat in the lobby. 'For it is written: the third angel poured out his vial upon the rivers and fountains of waters; and they became blood.'

- Нельзя зарекаться, доктор, ох, нельзя, - бормотал больной, напяливая козий мех в передней, - ибо сказано: третий ангел вылил чашу в источники вод, и сделалась кровь.

. . . Where have I heard that before?

"Где-то я уже слыхал это...

Ah yes, of course, when I was talking politics with the priest.

Ах, ну конечно, со священником всласть натолковался.

So he's found a kindred spirit - remarkable . . .

Вот подошли друг к другу - прелесть".

'Take my advice and don't spend so much time reading the Book of Revelations.

- Убедительно советую, поменьше читайте апокалипсис...

I repeat, it's doing you harm.

Повторяю, вам вредно.

Goodbye.

Честь имею кланяться.

Tomorrow at six, please.

Завтра в шесть часов, пожалуйста.

Anyuta, show the patient out, please . . .' *

Анюта, выпусти, пожалуйста...

' Don't refuse it...

- Вы не откажетесь принять это...

I wanted the person who saved my life to have something to remember me by . . . this bracelet belonged to my late mother . . .'

Мне хочется, чтобы спасшая мне жизнь хоть что-нибудь на память обо мне... это браслет моей покойной матери...

'No, you mustn't . . .

- Не надо...

What for? ...

Зачем это...

I don't want you to . . .' replied Julia Reiss, warding off Alexei with a gesture. But he insisted and fastened the dark, heavy metal bracelet around her pale wrist.

Я не хочу, - ответила Рейсс и рукой защищалась от Турбина, но он настоял и застегнул на бледной кисти тяжкий, кованый и темный браслет.

It made her look altogether more beautiful . . . even in the half-light he could see her blushing.

От этого рука еще больше похорошела и вся Рейсс показалась еще красивее... Даже в сумерках было видно, как розовеет ее лицо.

Unable to help himself, Alexei put his right arm around Julia's neck, drew her to him and kissed her several times on the cheek.

Турбин не выдержал, правой рукой обнял Рейсс за шею, притянул ее к себе и несколько раз поцеловал ее в щеку...

As he did so his walking-stick dropped from his weakened hand and it fell noisily against the legs of a chair.

При этом выронил из ослабевших рук палку, и она со стуком упала у ножки стола.

' Go . . .' whispered Julia, 'you must go now.

- Уходите... - шепнула Рейсс, - пора...

Before it's too late.

Пора.

Petlyura's wagons are driving through the streets.

Обозы идут на улице.

Take care they don't catch you.'

Смотрите, чтоб вас не тронули.

'You are very dear to me', whispered Alexei. 'Please let me come and see you again.'

- Вы мне милы, - прошептал Турбин. - Позвольте мне прийти к вам еще.

' Yes, do come . . .'

- Придите...

'Tell me, why are you alone and whose picture is that on the table?

- Скажите мне, почему вы одни и чья это карточка на столе?

The dark man with sideburns.'

Черный, с баками.

'That's my cousin', replied Julia, lowering her eyes.

- Это мой двоюродный брат... - ответила Рейсс и потупила свои глаза.

'What is his name?'

- Как его фамилия?

'Why do you want to know?'

- А зачем вам?

' You saved me ...

-Вы меня спасли...

I want to know.'

Я хочу знать.

'just because I saved you, does that give you the right to know?

- Спасла и вы имеете право знать?

His name is Shpolyansky.'

Его зовут Шполянский.

' Is he here?'

- Он здесь?

'No, he's left.

- Нет, он уехал...

Gone to Moscow.

В Москву.

How inquisitive you are.'

Какой вы любопытный.

Something stirred within Alexei and he stared for a long time at the black sideburns and black eyes.

Что-то дрогнуло в Турбине, и он долго смотрел на черные баки и черные глаза...

A gnawing, uncomfortable thought refused to leave him as he stared at the mouth and forehead of the chairman of the Magnetic Triolet club.

Неприятная, сосущая мысль задержалась дольше других, пока он изучал лоб и губы председателя "Магнитного Триолета".

But the thought was confused and indistinct . . .

Но она была неясна...

The forerunner.

Предтеча.

That wretched man in the mohair coat . . .

Этот несчастный в козьем меху...

What was it that was worrying him, nagging him?

Что беспокоит? Что сосет?

Still, who cares.

Какое мне дело.

To hell with him ...

Аггелы... Ах, все равно...

As long as Alexei could come again to this strange, silent little house with its portrait of a man wearing epaulettes . . .

Но лишь бы прийти еще сюда, в странный и тихий домик, где портрет в золотых эполетах.

' It's time you were going.' *

- Идите. Пора.

'Nikolka?

- Никол?

Is that you?'

Ты?

The brothers met face to face on the lowest terrace of the mysterious garden behind Malo-Provalnaya Street.

Братья столкнулись нос к носу в нижнем ярусе таинственного сада у другого домика.

Nikolka seemed embarrassed, as though he had somehow been caught red-handed.

Николка почему-то смутился, как будто его поймали с поличным.

'Alyosha! Yes, I've been to see the Nai-Turs family', he explained, with a look as though he had been found climbing the fence after stealing apples.

- А я, Алеша, к Най-Турсам ходил, - пояснил он и вид имел такой, как будто его поймали на заборе во время кражи яблок.

' Very right and proper.

- Что ж, дело доброе.

His mother is still alive, I hear.'

У него мать осталась?

'Yes. And his sister. You see, Alyosha . . . well, that's how it is.'

- И еще сестра, видишь ли, Алеша... Вообще.

Alexei gave Nikolka a sideways glance and did not ask any more questions.

Турбин покосился на Николку и более расспросам его не подвергал.

The brothers walked half of the way home without saying a word.

Полпути братья сделали молча.

Then Alexei broke the silence:

Потом Турбин прервал молчание.

'Obviously fate, in the person of Petlyura, has brought both of us to Malo-Provalnaya Street.

- Видно, брат, швырнул нас Пэтурра с тобой на Мало-Провальную улицу.

Well, I expect we'll both be going back there again.

А? Ну, что ж, будем ходить.

And who knows what may come of it.

А что из этого выйдет - неизвестно.

Eh?'

А?

Nikolka listened to this enigmatic remark with great interest and asked in his turn:

Николка с величайшим интересом прислушался к этой загадочной фразе и спросил в свою очередь:

'Have you been taking some news to somebody on Malo-Provalnaya too, Alyosha?'

- А ты тоже кого-нибудь навещал, Алеша? В Мало-Провальной?

'M'hm', answered Alexei. Turning up his coat collar, he buried his face in it and said no more until they reached home. *

- Угу, - ответил Турбин, поднял воротник пальто, скрылся в нем и до самого дома не произнес более ни одного звука.

They were all at the Turbins' for lunch on that historic day -Myshlaevsky, Karas and Shervinsky.

Обедали в этот важный и исторический день у Турбиных все - и Мышлаевский с Карасем, и Шервинский.

It was their first meal together since Alexei had been lying in bed wounded.

Это была первая общая трапеза с тех пор, как лег раненый Турбин.

And everything was as before, except for one thing -there were no more brooding, full-blown roses on the table, because the florist's shop no longer existed, its owner having vanished, probably to the same resting-place as Madame Anjou.

И все было по-прежнему, кроме одного - не стояли на столе мрачные, знойные розы, ибо давно уже не существовало разгромленной конфетницы Маркизы, ушедшей в неизвестную даль, очевидно, туда, где покоится и мадам Анжу.

There were no officers' epaulettes on the shoulders of any of the men sitting at table, because their epaulettes too had faded away and melted in the snowstorm outside.

Не было и погон ни на одном из сидевших за столом, и погоны уплыли куда-то и растворились в метели за окнами.

With mouths wide open, they were all listening to Shervinsky, even Anyuta, who had come from the kitchen and was leaning against the door.

Открыв рты, Шервинского слушали все, даже Анюта пришла из кухни и прислонилась к дверям.

'What sort of stars?' asked Myshlaevsky grimly.

- Какие такие звезды? - мрачно расспрашивал Мышлаевский.

'Little five-pointed stars, like badges, in their caps', said Shervinsky.

- Маленькие, как кокарды, пятиконечные, -рассказывал Шервинский, - на папахах.

' There were hordes of them, they say.

Тучей, говорят, идут...

In short, they'll be here by midnight . . .'

Словом, в полночь будут здесь...

'How do you know that it will be exactly at midnight?'

- Почему такая точность: в полночь...

But Shervinsky had no time to reply, as the door-bell rang and Vasilisa came into the apartment.

Но Шервинскому не удалось ответить - почему, так как после звонка в квартире появился Василиса.

Bowing to right and left, with handshakes for all and a specially warm one for Karas, Vasilisa made straight for the piano, his boots squeaking.

Василиса, кланяясь направо и налево и приветливо пожимая руки, в особенности Карасю, проследовал, скрипя рантом, прямо к пианино.

Smiling radiantly, Elena offered him her hand and with a jerky little bow Vasilisa kissed it.

Елена, солнечно улыбаясь, протянула ему руку, и Василиса, как-то подпрыгнув, приложился к ней.

'God knows why, but Vasilisa is somehow much nicer since he had his money stolen,' thought Nikolka, reflecting philosophically: 'Perhaps money stops people from being nice.

"Черт его знает, Василиса какой-то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли, -подумал Николка и мысленно пофилософствовал: - Может быть, деньги мешают быть симпатичным.

Nobody here has any money, for example, and they're all nice.'

Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные".

Vasilisa declined the offer of tea.

Василиса чаю не хочет.

No, thank you very much.

Нет, покорнейше благодарит.

Most kind. (Giggle) How cosy it is here, despite the terrible times.

Очень, очень хорошо. Хе, хе. Как это у вас уютно все так, несмотря на такое ужасное время.

(Giggle) No, really, thank you very much.

Э... хе... Нет, покорнейше благодарит.

Wanda Mikhailovna's sister had arrived from the country, and he had to go right back home.

К Ванде Михайловне приехала сестра из деревни, и он должен сейчас же вернуться домой.

He had only come to deliver a letter to Elena Vasilievna.

Он пришел затем, чтобы передать Елене Васильевне письмо.

He had just opened the letter-box at the front door and there it was.

Сейчас открывал ящик у двери, и вот оно.

' Thought I should bring it up right away.

"Счел своим долгом.

Goodbye.'

Честь имею кланяться".

With another little jerk, Vasilisa took his leave.

Василиса, подпрыгивая, попрощался.

Elena took the letter into the bedroom.

Елена ушла с письмом в спальню...

' A letter from abroad?

"Письмо из-за границы?

Can it really be?

Да неужели?

Obviously there are such letters - you only have to touch the envelope to feel the difference.

Вот бывают же такие письма. Только возьмешь в руки конверт, а уже знаешь, что там такое.

But how did it get here?

И как оно пришло?

No mail is being delivered.

Никакие письма не ходят.

Even from Zhitomir to the City letters have to be sent by hand.

Даже из Житомира в Город приходится посылать почему-то с оказией.

How stupid and crazy everything is in this country.

И как все у нас глупо, дико в этой стране.

After all, people still travel by train - why not letters?

Ведь оказия-то эта Самая тоже в поезде едет. Почему же, спрашивается, письма не могут ездить, пропадают?

Yet this one got here.

А вот это дошло.

Bad news can always be sure of getting through.

Не беспокойтесь, такое письмо дойдет, найдет адресата.

Where's it from? War . . .

Вар...

Warsaw.

Варшава. Варшава.

But the handwriting's not Talberg's.

Но почерк не Тальберга.

I don't like the look of it.'

Как неприятно сердце бьется".

Although the bedroom lamp was shaded, Elena had an unpleasant impression as if someone had ripped off the colored silk shade and the unshaded light had struck her eyes.

Хоть на лампе и был абажур, в спальне Елены стало так нехорошо, словно кто-то сдернул цветистый шелк и резкий свет ударил в глаза и создал хаос укладки.

The expression on Elena's face changed until it looked like the ancient face of the Virgin in the fretted silver ikon-cover.

Лицо Елены изменилось, стало похоже на старинное лицо матери, смотревшей из резной рамы.

Her lips trembled, then her mouth twitched and set into folds of contempt.

Губы дрогнули, но сложились презрительные складки. Дернула ртом.

The sheet of gray deckle-edged paper and its torn envelope lay in the pool of light. ...

Вышедший из рваного конверта листок рубчатой, серенькой бумаги лежал в пучке света.

I have only just heard that you have divorced your husband.

"...Тут только узнала, что ты развелась с мужем.

The Ostroumovs saw Sergei at the embassy - he was leaving for Paris with the Hertz family; they say he's going to marry Lydia Hertz. What strange things happen in all this muddle and chaos.

Остроумовы видели Сергея Ивановича в посольстве - он уезжает в Париж, вместе с семьей Герц; говорят, что он женится на Лидочке Герц; как странно все делается в этой кутерьме.

I'm sorry you didn't leave Russia, sorry for all of you left behind in the clutches of the muzhiks.

Я жалею, что ты не уехала. Жаль всех вас, оставшихся в лапах у мужиков.

The newspapers here are saying that Petlyura is advancing on the City. .We all hope the Germans won't let him . . .

Здесь в газетах, что будто бы Петлюра наступает на Город. Мы надеемся, что немцы его не пустят..."

A march tune which Nikolka was strumming next door thumped mechanically in Elena's head, as it came through the walls and the door muffled with its tapestry portiere that showed a smiling

В голове у Елены механически прыгал и стучал Николкин марш сквозь стены и дверь, наглухо завешенную Людовиком XIV.

Louis XIV, one arm thrust out and holding a long beribboned stick.

Людовик смеялся, откинув руку с тростью, увитой лентами.

The door-handle clicked, there was a knock and Alexei entered.

В дверь стукнула рукоять палки, и Турбин вошел, постукивая.

He glanced down at his sister's face, his mouth twitched in the same way as hers had done and he asked:

Он покосился на лицо сестры, дернул ртом так же, как и она, и спросил:

' From Talberg?'

- От Тальберга?

Elena was too ashamed and embarrassed to reply at first, but after a moment she pulled herself together and pushed the sheet of paper towards Alexei:

Елена помолчала, ей было стыдно и тяжело. Но потом сейчас же овладела собой и подтолкнула листок Турбину:

'From Olga ... in Warsaw . . .'

"От Оли... из Варшавы..."

Alexei stared at the letter, running his eyes along the lines until he had read it all, then read the opening words again:

Турбин внимательно вцепился глазами в строчки и забегал, пока не прочитал все до конца, потом еще раз обращение прочитал:

My dear Lena, I don't know whether this will reach you, but . . .

"Дорогая Леночка, не знаю, дойдет ли..."

Various colors played over his face: against a background of ashen-yellow his cheek bones were tinged with pink and his eyes changed from blue to black.

У него на лице заиграли различные краски. Так -общий тон шафранный, у скул розовато, а глаза из голубых превратились в черные.

'How I would like,' he ground out through clenched teeth, 'to punch him in the teeth . . .'

-С каким бы удовольствием...- процедил он сквозь зубы, - я б ему по морде съездил...

'Who?' asked Elena, twitching her nose to keep back the gathering tears.

- Кому? - спросила Елена и шмыгнула носом, в котором скоплялись слезы.

'Myself, Alexei replied, deeply ashamed. 'Myself, for having kissed him when he left.'

- Самому себе, - ответил, изнывая от стыда, доктор Турбин, - за то, что поцеловался тогда с ним.

Elena burst into tears.

Елена моментально заплакала.

'Do me a favor,' Alexei went on, 'and get rid of that thing.' He jabbed his finger at the portrait on the table.

- Сделай ты мне такое одолжение, - продолжал Турбин, - убери ты к чертовой матери вот эту штуку, - он рукоятью ткнул в портрет на столе.

Sobbing, Elena handed the portrait to her brother.

Елена подала, всхлипывая, портрет Турбину.

Alexei immediately ripped the photograph of Sergei Talberg out of the frame and tore it into shreds.

Турбин выдрал мгновенно из рамы карточку Сергея Ивановича и разодрал ее в клочья.

Elena moaned like a peasant woman, her shoulders heaving, and leaned her head against Alexei's starched shirt-front.

Елена по-бабьи заревела, тряся плечами, и уткнулась Турбину в крахмальную грудь.

With superstitious terror she glanced up at the brown image in the ikon, before which the lamp was still burning in its golden filigree holder.

Она косо, суеверно, с ужасом поглядывала на коричневую икону, перед которой все еще горела лампадочка в золотой решетке.

'Yes, I agreed ... when I prayed to you ... on this condition . .. don't be angry with me, Mother of God, don't be angry . . . thought the superstitious Elena.

"Вот помолилась... условие поставила... ну, что ж... не сердись... не сердись, матерь божия", -подумала суеверная Елена.

Alarmed, Alexei said:

Турбин испугался:

'Hush, my dear, hush ... it wouldn't do for the others to hear you.'

- Тише, ну тише... услышат они, что хорошего?

But no one in the drawing-room had heard her.

Но в гостиной не слыхали.

Nikolka was thumping out a march tune,

Пианино под пальцами Николки изрыгало отчаянный марш:

'The Double-Headed Eagle', and the others were laughing.

"Двуглавый орел", и слышался смех.

Twenty

20

Great was the year and terrible the year of Our Lord 1918, but the year 1919 was even more terrible.

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней.

On the night of February 2nd to the 3rd, at the snow-covered approach to the Chain Bridge across the Dnieper two men were dragging a man in a torn black overcoat, his face bruised and bloodstained. A cossack sergeant was running alongside them and hitting the man over the head with a ramrod.

В ночь со второго на третье февраля у входа на Цепной Мост через Днепр человека в разорванном и черном пальто с лицом синим и красным в потеках крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал с ним рядом и бил его шомполом по голове.

His head jerked at each blow, but the bloodstained man was past crying out and only groaned.

Г олова моталась при каждом ударе, но окровавленный уже не вскрикивал, а только ухал.

The ramrod cut hard and viciously into the tattered coat and each time the man responded with a hoarse cry.

Тяжко и хлестко впивался шомпол в разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сипло:

'Ah, you dirty Yid!' the sergeant roared in fury. 'We're going to see you shot!

- Ух... а... - А, жидовская морда! - исступленно кричал пан куренной, - к штабелям его, на расстрел!

I'll teach you to skulk in the dark corners.

Я тебе покажу, як по темным углам ховаться.

I'll show you!

Я т-тебе покажу!

What were you doing behind those piles of timber?

Что ты робив за штабелем?

Spy! . . .'

Шпион!..

But the bloodstained man did not reply to the cossack sergeant.

Но окровавленный не отвечал яростному пану куренному.

Then the sergeant ran ahead, and the two men jumped aside to escape the flailing rod with its heavy, glittering brass tip.

Тогда пан куренной забежал спереди, и хлопцы отскочили, чтобы самим увернуться от взлетевшей, блестящей трости.

Without calculating the force of his blow the sergeant brought down the ramrod like a thunderbolt on to the man's head.

Пан куренной не рассчитал удара и молниеносно опустил шомпол на голову.

Something cracked inside it and the man in black did not even groan.

Что-то в ней крякнуло, черный не ответил уже "ух"...

Thrusting up his arm, head lolling, he slumped from his knees to one side and with a wide sweep of his other arm he flung it out as though he wanted to scoop up more of the trampled and dung-stained snow.

Повернув руку и мотнув головой, с колен рухнул набок и, широко отмахнув другой рукой, откинул ее, словно хотел побольше захватить для себя истоптанной и унавоженной земли.

His fingers curled hook-wise and clawed at the dirty snow.

Пальцы крючковато согнулись и загребли грязный снег.

Then the figure lying in the dark puddle twitched convulsively a few times and lay still.

Потом в темной луже несколько раз дернулся лежащий в судороге и стих.

An electric lamp hissed above the prone body, the anxious shadows of the two pig-tailed haidamaks fluttered around him, and above the lamp was a black sky and blinking stars.

Над поверженным шипел электрический фонарь у входа на мост, вокруг поверженного метались встревоженные тени гайдамаков с хвостами на головах, а выше было черное небо с играющими звездами.

As the man slumped to the ground, the star that was the planet Mars suddenly exploded in the frozen firmament above the City, scattered fire and gave a deafening burst.

И в ту минуту, когда лежащий испустил дух, звезда Марс над Слободкой под Городом вдруг разорвалась в замерзшей выси, брызнула огнем и оглушительно ударила.

After the star the distant spaces across the Dnieper, the distance leading to Moscow, echoed to a long, low boom.

Вслед звезде черная даль за Днепром, даль, ведущая к Москве, ударила громом тяжко и длинно.

And immediately a second star plopped in the sky, though lower, just above the snow-covered roofs.

И тотчас хлопнула вторая звезда, но ниже, над самыми крышами, погребенными под снегом.

At that moment the Blue Division of the haidamaks marched over the bridge, into the City, through the City and out of it for ever.

И тотчас синяя гайдамацкая дивизия тронулась с моста и побежала в Город, через Город и навеки вон.

Behind the Blue Division, the frost-bitten horses of Kozyr-Leshko's cavalry regiment crossed the bridge at a wolfish lope followed by a rumbling, bouncing field-kitchen . . . then it all disappeared as if it had never been.

Следом за синей дивизией, волчьей побежкой прошел на померзших лошадях курень Козыря-Лешко, проплясала какая-то кухня... потом исчезло все, как будто никогда и не было.

All that remained was the stiffening corpse of a Jew on the approach to the bridge, some trampled hay and horse-dung.

Остался только стынущий труп еврея в черном у входа на мост, да утоптанные хлопья сена, да конский навоз.

And the corpse was the only evidence that Petlyura was not a myth but had really existed . . .

И только труп и свидетельствовал, что Пэтурра не миф, что он действительно был...

But why had he existed?

Дзынь... Трень... гитара, турок... кованый на Бронной фонарь... девичьи косы, метущие снег, огнестрельные раны, звериный вой в ночи, мороз... Значит, было. Он, Гриць, до работы... В Гриця порваны чоботы... А зачем оно было?

Nobody can say.

Никто не скажет.

Will anybody redeem the blood that he shed?

Заплатит ли кто-нибудь за кровь?

No.

Нет.

No one.

Никто.

The snow would just melt, the green Ukrainian grass would grow again and weave its carpet over the earth . . . The gorgeous sunrises would come again . . . The air would shimmer with heat above the fields and no more traces of blood would remain.

Просто растает снег, взойдет зеленая украинская трава, заплетет землю... выйдут пышные всходы... задрожит зной над полями, и крови не останется и следов.

Blood is cheap on those red fields and no one would redeem it.

Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет.

No one. #

Никто.

That evening they had stoked up the Dutch stove until it glowed, and it was still giving out heat late into the night.

С вечера жарко натопили Саардамские изразцы, и до сих пор, до глубокой ночи, печи все еще держали тепло.

The scribbled inscriptions had been cleaned from the tiles depicting Peter the Great as 'The Shipwright of Saardam', and only one had been left:

Надписи были смыты с Саардамского Плотника, и осталась только одна:

' Lena . . . I've bought tickets for Aid . . .'

"...Лен... я взял билет на Аид..."

The house on St Alexei's Hill, covered with snow like a White general's fur hat, slept on in a long, warm sleep that dozed away behind the blinds, stirred in the shadows.

Дом на Алексеевском спуске, дом, накрытый шапкой белого генерала, спал давно и спал тепло. Сонная дрема ходила за шторами, колыхалась в тенях.

Outside, there flourished the freezing, all-conquering night, as it glided soundlessly over the earth.

За окнами расцветала все победоноснее студеная ночь и беззвучно плыла над землей.

The stars glittered, contracting and broadening again, and especially high in the sky was Mars - red, five-pointed.

Играли звезды, сжимаясь и расширяясь, и особенно высоко в небе была звезда красная и пятиконечная - Марс.

Many were the dreams dreamed in the warm rooms of the house.

В теплых комнатах поселились сны.

Alexei slept in his bedroom, and a dream hovered over him like a blurred picture.

Турбин спал в своей спаленке, и сон висел над ним, как размытая картина.

The hallway of the school swayed in front of him and the Emperor Alexander I had come down from his picture to burn the list of names of the Mortar Regiment in the stove . . .

Плыл, качаясь, вестибюль, и император Александр I жег в печурке списки дивизиона...

Julia Reiss passed in front of him and laughed, other shadows leaped out at him shouting

Юлия прошла и поманила и засмеялась, проскакали тени, кричали:

' Kill him!'

"Тримай! Тримай!"

Soundlessly they fired their rifles at him and Alexei tried to run away from them, but his feet stuck to the sidewalk of Malo-Provalnaya Street and Alexei died in his dream.

Беззвучно стреляли, и пытался бежать от них Турбин, но ноги прилипали к тротуару на Мало-Провальной, и погибал во сне Турбин.

He awoke with a groan, heard Myshlaevsky snoring from the drawing-room, the quiet whistle of breathing from Karas and Lariosik in the library.

Проснулся со стоном, услышал храп Мышлаевского из гостиной, тихий свист Карася и Лариосика из книжной.

He wiped the sweat from his forehead, remembered where he was, then smiled weakly and stretched out for his watch.

Вытер пот со лба, опомнился, слабо улыбнулся, потянулся к часам.

It was three o'clock.

Было на часиках три.

' They must have gone by now . . .

- Наверно, ушли...

Petlyura . . .

Пэтурра...

Won't see him again.'

Больше не будет никогда.

And he went to sleep again. #

И вновь уснул.

The night flowed on.

Ночь расцветала.

Morning was already not far away and the house slept, buried under its shaggy cap of snow.

Тянуло уже к утру, и погребенный под мохнатым снегом спал дом.

The tormented Vasilisa lay asleep between cold sheets, warming them with his skinny body, and he dreamed a stupid, topsy-turvy dream.He dreamed that there had been no revolution, the whole thing was pure nonsense.

Истерзанный Василиса почивал в холодных простынях, согревая их своим похудевшим телом. Видел Василиса сон нелепый и круглый. Будто бы никакой революции не было, все была чепуха и вздор.

In his dream a dubious, insecure kind of happiness hovered over Vasilisa.

Во сне. Сомнительное, зыбкое счастье наплывало на Василису.

It was summer and Vasilisa had just bought a garden.

Будто бы лето и вот Василиса купил огород.

Instantly, fruit and vegetables sprang out of the ground.

Моментально выросли на нем овощи.

The beds were covered with gay little tendrils and bulbous green cucumbers were peeping through them.

Грядки покрылись веселыми завитками, и зелеными шишками в них выглядывали огурцы.

Vasilisa stood there in a pair of canvas trousers looking at the cheerful face of the rising sun, and scratching his stomach . . .

Василиса в парусиновых брюках стоял и глядел на милое, заходящее солнышко, почесывая живот...

Then Vasilisa dreamed of the stolen globe-shaped clock.

Тут Василисе приснились взятые круглые, глобусом, часы.

He wanted to feel regret at the loss of the clock, but the sun shone so sweetly that he could summon up no regret.

Василисе хотелось, чтобы ему стало жалко часов, но солнышко так приятно сияло, что жалости не получалось.

It was at this happy moment that a crowd of chubby pink piglets invaded the garden and began to root up the beds with their little round snouts.

И вот в этот хороший миг какие-то розовые, круглые поросята влетели в огород и тотчас пятачковыми своими мордами взрыли грядки.

The earth flew up in fountains.

Фонтанами полетела земля.

Vasilisa picked up a stick and started to chase the piglets away, but there turned out to be something frightening about these pigs - they had sharp fangs.

Василиса подхватил с земли палку и собирался гнать поросят, но тут же выяснилось, что поросята страшные - у них острые клыки.

They began to jump and snap at Vasilisa, leaping three feet into the air as they did so because they had springs inside them.

Они стали наскакивать на Василису, причем подпрыгивали на аршин от земли, потому что внутри у них были пружины.

Vasilisa moaned in his sleep. A large black fence-post fell on the pigs, they vanished into the earth and Vasilisa woke up to see his damp, dark bedroom floating in front of him. #

Василиса взвыл во сне, верным боковым косяком накрыло поросят, они провалились в землю, и перед Василисой всплыла черная, сыроватая его спальня...

The night flowed on.

Ночь расцветала.

The dream passed on over the City, flapping like a vague, white night-bird, flew past the cross held aloft by St Vladimir, crossed the Dnieper, into the thickest black of the night.

Сонная дрема прошла над городом, мутной белой птицей пронеслась, минуя сторонкой крест Владимира, упала за Днепром в самую гущу ночи и поплыла вдоль железной дуги.

It sped along the iron track to Darnitsa station and stopped above it.

Доплыла до станции Дарницы и задержалась над ней.

There, on track No. 3, stood an armored train.

На третьем пути стоял бронепоезд.

Its sides were fully armored right down to the wheels with gray steel plates.

Наглухо, до колес, были зажаты площадки в серую броню.

The locomotive rose up like a black, multi-faceted mass of metal, red-hot cinders dropping out of its belly on to the rails, so that from the side it looked as if the womb of the locomotive was stuffed with glowing coals.

Паровоз чернел многогранной глыбой, из брюха его вываливался огненный плат, разлегаясь на рельсах, и со стороны казалось, что утроба паровоза набита раскаленными углями.

As it hissed gently and malevolently, something was oozing through a chink in its side armor, while its blunt snout glowered silently toward the forest that lay between it and the Dnieper.

Он сипел тихонько и злобно, сочилось что-то в боковых стенках, тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские леса.

On the last flat-car the bluish-black muzzle of a heavy caliber gun, gagged with a muzzle-cover, pointed straight towards the City eight miles away.

С последили площадки в высь, черную и синюю, целилось широченное дуло в глухом наморднике верст на двенадцать и прямо в полночный крест.

The station was gripped in cold and darkness, pierced only by the light from dim, flickering yellow lamps.

Станция в ужасе замерла. На лоб надвинула тьму, и светилась в ней осовевшими от вечернего грохота глазками желтых огней.

Although it was almost dawn there was constant movement and activity on its platforms.

Суета на ее платформах была непрерывная, несмотря на предутренний час.

Three windows shone brightly in the low, single-storey yellow hut that housed the telegraph, and the ceaseless chatter of three morse-keys could be heard through the panes.

В низком желтом бараке телеграфа три окна горели ярко, и слышался сквозь стекла непрекращающийся стук трех аппаратов.

Regardless of the burning frost men ran up and down the platform, figures in knee-length sheepskin jerkins, army greatcoats and black reefer jackets.

По платформе бегали взад и вперед, несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках по колено, в шинелях и черных бушлатах.

On the next track alongside the armored train and stretching out far behind it, stood the heated cars of a troop-train, a constant unsleeping bustle as men called out, doors opened and slammed shut again.

В стороне от бронепоезда и сзади, растянувшись, не спал, перекликался и гремел дверями теплушек эшелон.

Beside the armored train, level with the locomotive and the steel sides of the first armored car, there marched up and down like a pendulum a man in a long greatcoat, torn felt boots and a sharp-pointed hood.

А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железным корпусом вагона, ходил, как маятник, человек в длинной шинели, в рваных валенках и остроконечном куколе-башлыке.

He cradled his rifle in his arms as tenderly as an exhausted mother holding her baby, and beside him, under the meager light of a station lamp, there marched over the snow the silent foreshortened black shadow of the man and his bayonet.

Винтовку он нежно лелеял на руке, как уставшая мать ребенка, и рядом с ним ходила меж рельсами, под скупым фонарем, по снегу, острая щепка черной тени и теневой беззвучный штык.

The man was very tired and suffering from the savage, inhuman cold.

Человек очень сильно устал и зверски, не по-человечески озяб.

In vain he thrust the wooden fingers of his cold, blue hands into his ragged sleeves to seek refuge and warmth.

Руки его, синие и холодные, тщетно рылись деревянными пальцами в рвани рукавов, ища убежища.

From the ragged, frozen black mouth of his cowl, fringed with white hoar frost, his eyes stared out from under frost-laden eyelashes.

Из окаймленной белой накипью и бахромой неровной пасти башлыка, открывавшей мохнатый, обмороженный рот, глядели глаза в снежных космах ресниц.

The eyes were blue, heavy with sleeplessness and pain.

Глаза эти были голубые, страдальческие, сонные, томные.

The man strode methodically up and down, swinging his bayonet, with only one thought in his mind: when would his hour of freezing torture be up? Then he could escape from the hideous cold into the heavenly warmth of the heated cars with their glowing stoves, where he could crawl into a crowded kennel-like compartment, collapse on to a narrow cot, cover himself up and stretch out.

Человек ходил методически, свесив штык, и думал только об одном, когда же истечет, наконец, морозный час пытки и он уйдет с озверевшей земли вовнутрь, где божественным жаром пышут трубы, греющие эшелоны, где в тесной конуре он сможет свалиться на узкую койку, прильнуть к ней и на ней распластаться.

The man and his shadow marched from the fiery glow of the armored belly as far as the dark wall of the first armored car, to the point where stood the black inscription:

Человек и тень ходили от огненного всплеска броневого брюха к темной стене первого боевого ящика, до того места, где чернела надпись:

' The Proletarian'

"Бронепоезд "Пролетарий".

Now growing, now hunching itself to the shape of a monster, but never losing its sharp point, the shadow dug into the snow with its black bayonet.

Тень, то вырастая, то уродливо горбатясь, но неизменно остроголовая, рыла снег своим черным штыком.

The bluish rays of the lamp shone feebly down behind the man.

Голубоватые лучи фонаря висели в тылу человека.

Like two blue moons, giving out no heat and trying to the eyes, two lamps burned, one at each end of the platform.

Две голубоватые луны, не грея и дразня, горели на платформе.

The man looked around for any source of heat, but there was none; having lost all hope of warming his toes, he could do nothing but wriggle them. He stared fixedly up at the stars.

Человек искал хоть какого-нибудь огня и нигде не находил его; стиснув зубы, потеряв надежду согреть пальцы ног, шевеля ими, неуклонно рвался взором к звездам.

The easiest star to see was Mars, shining in the sky ahead of them, above the City.

Удобнее всего ему было смотреть на звезду Марс, сияющую в небе впереди под Слободкой.

As he looked at it, the gaze from his eyes travelled millions of miles and stared unblinkingly at the livid, reddish light from the star.

И он смотрел на нее. От его глаз шел на миллионы верст взгляд и не упускал ни на минуту красноватой живой звезды.

It contracted and expanded, clearly alive, and it was five-pointed.

Она сжималась и расширялась, явно жила и была пятиконечная.

Occasionally, as he grew more and more tired, the man dropped his rifle-butt on to the snow, stopped, dozed off for a moment, but the black wall of the armored train did not depart from that sleep, nor did the sounds coming from the station But he began to hear new sounds.

Изредка, истомившись, человек опускал винтовку прикладом в снег, остановившись, мгновенно и прозрачно засыпал, и черная стена бронепоезда не уходила из этого сна, не уходили и некоторые звуки со станции. Но к ним присоединялись новые.

A vast sky opened out above him in his sleep, red, glittering, and spangled with countless red-pointed stars.

Вырастал во сне небосвод невиданный. Весь красный, сверкающий и весь одетый Марсами в их живом сверкании.

The man's soul was at once filled with happiness.

Душа человека мгновенно наполнялась счастьем.

A strange unknown man in chain-mail appeared on horseback and floated up to the man.

Выходил неизвестный, непонятный всадник в кольчуге и братски наплывал на человека.

The black armored train was just about to dissolve in the man's dream, and in its place rose up a village deep in snow - the village of Maliye Chugry.

Кажется, совсем собирался провалиться во сне черный бронепоезд, и вместо него вырастала в снегах зарытая деревня - Малые Чугры.

He, the man, was standing on the outskirts of Chugry, and a neighbor of his was coming toward him.

Он, человек, у околицы Чугров, а навстречу ему идет сосед и земляк.

'Zhilin?' said the man's brain, silently his lips motionless. At once a grim voice struck him in the chest with the words:

- Жилин? - говорил беззвучно, без губ, мозг человека, и тотчас грозный сторожевой голос в груди выстукивал три слова:

'Sentry . . . your post . . . keep moving . . . freeze to death.'

- Пост... часовой... замерзнешь...

With a superhuman effort the man gripped his rifle again, placed it on his arm, and began marching again with tottering steps.

Человек уже совершенно нечеловеческим усилием отрывал винтовку, вскидывал на руку, шатнувшись, отдирал ноги и шел опять.

Up and down.

Вперед - назад.

Up and down.

Вперед - назад.

The sky that he had seen in his sleep disappeared, the whole frozen world was again clothed in the silky, dark-blue night sky, pierced by the sinister black shape of a gun-barrel.

Исчезал сонный небосвод, опять одевало весь морозный мир синим шелком неба, продырявленного черным и губительным хоботом орудия.

The reddish star in the sky shone, twinkling, and in response to the rays of the blue, moon-like station lamp a star on the man's chest occasionally flashed.

Играла Венера красноватая, а от голубой луны фонаря временами поблескивала на груди человека ответная звезда.

The star was small and also five-pointed. *

Она была маленькая и тоже пятиконечная.

The urgent spirit of the night flew on and on above the Dnieper.

Металась и металась потревоженная дрема. Летела вдоль Днепра.

It flew over the deserted riverside wharves and descended on Podol, the Lower City.

Пролетела мертвые пристани и упала над Подолом.

There, all the lights had long been put out.

На нем очень давно погасли огни.

Everyone was asleep.

Все спали.

Only in a three-storey stone building on Volynskaya Street, in a room in the house of a librarian, like a room in a cheap hotel, the blue-eyed Rusakov sat beside a lamp with a green glass shade.

Только на углу Волынской в трехэтажном каменном здании, в квартире библиотекаря, в узенькой, как дешевый номер дешевенькой гостиницы, комнате, сидел голубоглазый Русаков у лампы под стеклянным горбом колпака.

In front of him lay a heavy book bound in yellow leather.

Перед Русаковым лежала тяжелая книга в желтом кожаном переплете.

His gaze travelled slowly and solemnly along the lines.

Глаза шли по строкам медленно и торжественно.

And I saw the dead small and great stand before God; and the books were opened: and another book was opened, which is the book of life: and the dead were judged out of those things which were written in the books, according to their works.

"И увидал я мертвых и великих, стоящих перед богом и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими.

And the sea gave up the dead which were in it; and death and hell delivered up the dead which were in them: and they were judged every man according to their works.

Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим.

And whosoever was not found written in the book of life was cast into the lake of fire.

и кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.

And I saw a new heaven and a new earth: for the first heaven and the first earth were passed away; and there was no more sea.

....................................... и увидел я новое небо иновую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали и моря уже нет".

As he read the shattering book his mind became like a shining sword, piercing the darkness.

По мере того как он читал потрясающую книгу, ум его становился как сверкающий меч, углубляющийся в тьму.

Illness and suffering now seemed to him unimportant, unreal.

Болезни и страдания казались ему неважными, несущественными.

The sickness had fallen away, like a scab from a withered, fallen branch in awood.

Недуг отпадал, как короста с забытой в лесу отсохшей ветви.

He saw the fathomless blue mist of the centuries, the endless procession of millenia.

Он видел синюю, бездонную мглу веков, коридор тысячелетий.

He felt no fear, only the wisdom of obedience and reverence.

И страха не испытывал, а мудрую покорность и благоговение.

Peace had entered his soul and in that state of peace he read on to the words: And God shall wipe away all tears from their eyes; and there shall be no more death, neither sorrow, nor crying, neither shall there be any more pain: for the former things are passed away. *

Мир становился в душе, и в мире он дошел до слов: "...слезу с очей, и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло".

The dim mist parted and revealed Lieutenant Shervinsky to Elena.

Смутная мгла расступилась и пропустила к Елене поручика Шервинского.

His slightly protuberant eyes smiled cheerfully.

Выпуклые глаза его развязно улыбались.

'I am a demon,' he said, clicking his heels, 'and Talberg is never coming back. I shall sing to you . . .'

- Я демон, - сказал он, щелкнув каблуками, - а он не вернется, Тальберг, - и я пою вам...

He took from his pocket a huge tinsel star and pinned it on to the left side of his chest.

Он вынул из кармана огромную сусальную звезду и нацепил ее на грудь с левой стороны.

The mists of sleep swirled around him, and his face looked bright and doll-like among the clouds of vapor.

Туманы сна ползли вокруг него, его лицо из клубов выходило ярко-кукольным.

In a piercing voice, quite unlike his waking voice, he sang:

Он пел пронзительно, не так, как наяву:

' We shall live, we shall live!'

- Жить, будем жить!!

'Then will come death, and we shall die', Nikolka chimed in as he joined them.

-А смерть придет, помирать будем... - пропел Николка и вошел.

He was holding a guitar, but his neck was covered in blood and on his forehead was the wreath worn by the dead.

В руках у него была гитара, но вся шея в крови, а на лбу желтый венчик с иконками.

Elena at once thought he had died, burst into bitter sobs and woke up in the night screaming:

Елена мгновенно подумала, что он умрет, и горько зарыдала и проснулась с криком в ночи:

'Nikolka!

- Николка.

Nikolka!'

О, Николка?

For a long time, sobbing, she listened to the muttering of the night.

И долго, всхлипывая, слушала бормотание ночи.

And the night flew on. *

И ночь все плыла.

Later Petka Shcheglov, the little boy next door, dreamed a dream too.

И, наконец, Петька Щеглов во флигеле видел сон.

Petka was very young, so he was not interested in the Bolsheviks, in Petlyura, or in any sort of demon.

Петька был маленький, поэтому он не интересовался ни большевиками, ни Петлюрой, ни Демоном.

His dream was as simple and joyful as the sun.

И сон привиделся ему простой и радостный: как солнечный шар.

Petka dreamed he was walking through a large green meadow, and in it lay a glittering, diamond ball, bigger than Petka himself.

Будто бы шел Петька по зеленому большому лугу, а на этом лугу лежал сверкающий алмазный шар, больше Петьки.

When grown-ups dream and have to run, their feet stick to the ground, they moan and groan as they try to pull their feet free of the quagmire.

Во сне взрослые, когда им нужно бежать, прилипают к земле, стонут и мечутся, пытаясь оторвать ноги от трясины.

But children's feet are free as air.

Детские же ноги резвы и свободны.

Petka ran to the diamond ball, and nearly choking with happy laughter, he clasped it in his arms.

Петька добежал до алмазного шара и, задохнувшись от радостного смеха, схватил его руками.

The ball sprinkled Petka with glittering droplets.

Шар обдал Петьку сверкающими брызгами.

And that was all there was of Petka's dream.

Вот весь сон Петьки.

He laughed aloud with pleasure in his sleep.

От удовольствия он расхохотался в ночи.

And the cricket behind the stove chirped gaily back at him.

И ему весело стрекотал сверчок за печкой.

Petka began dreaming more sweet, happy dreams, while the cricket sang its song somewhere in a crack, in the white corner behind the bucket, enlivening the night for the Shcheglov family.

Петька стал видеть иные, легкие и радостные сны, а сверчок все пел и пел свою песню, где-то в щели, в белом углу за ведром, оживляя сонную, бормочущую ночь в семье.

The night flowed on.

Последняя ночь расцвела.

During its second half the whole arc of the sky, the curtain that God had drawn across the world, was covered with stars.

Во второй половине ее вся тяжелая синева, занавес бога, облекающий мир, покрылась звездами.

It was as if a midnight mass was being celebrated in the measureless height beyond that blue altar-screen.

Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную.

The candles were lit on the altar and they threw patterns of crosses, squares and clusters on to the screen.

В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами.

Above the bank of the Dnieper the midnight cross of St Vladimir thrust itself above the sinful, bloodstained, snowbound earth toward the grim, black sky.

Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира.

From far away it looked as if the cross-piece had vanished, had merged with the upright, turning the cross into a sharp and menacing sword.

Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла - слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч.

But the sword is not fearful.

Но он не страшен.

Everything passes away - suffering, pain, blood, hunger and pestilence.

Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор.

The sword will pass away too, but the stars will still remain when the shadows of our presence and our deeds have vanished from the earth.

Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле.

There is no man who does not know that.

Нет ни одного человека, который бы этого не знал.

Why, then, will we not turn our eyes toward the stars?

Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них?

Why?

Почему?

Content

Булгаков Михаил Афанасьевич Белая гвардия - русский и английский параллельные тексты