Куприн Александр

Поединок - английский и русский параллельные тексты

A. KUPRIN

Александр Куприн

THE DUEL

Поединок

I

I

THE 6th Company's afternoon drill was nearly over, and the junior officers looked with increasing frequency at their watches, and with growing impatience.

Вечерние занятия в шестой роте приходили к концу, и младшие офицеры все чаще и нетерпеливее посматривали на часы.

The rank and file of the new regiment were being instructed in garrison duty.

Изучался практически устав гарнизонной службы.

Along the whole of the extensive parade-ground the soldiers stood in scattered groups: by the poplars that bordered the causeway, by the gymnastic apparatus, by the door of the company's school, and in the neighbourhood of the butts.

По всему плацу солдаты стояли вразброс: около тополей, окаймлявших шоссе, около гимнастических машин, возле дверей ротной школы, у прицельных станков.

All these places were to represent during the drill the most important buildings in the garrison-the commander's residence, the headquarters, the powder magazine, the administration department, etc.

Все это были воображаемые посты, как, например, пост у порохового погреба, у знамени, в караульном доме, у денежного ящика.

Sentries were posted and relieved; patrols marched here and there, shouting at and saluting each other in military fashion; harsh non-commissioned officers visited and examined the sentries on duty, trying, sometimes by a trick, sometimes by pretended threats, to fool the soldiers into infringing the rules, e.g. to quit their posts, give up their rifles, to take charge of contraband articles, etc.

Между ними ходили разводящие и ставили часовых; производилась смена караулов; унтер-офицеры проверяли посты и испытывали познания своих солдат, стараясь то хитростью выманить у часового его винтовку, то заставить его сойти с места, то всучить ему на сохранение какую-нибудь вещь, большею частью собственную фуражку.

The older men, who had had previous experience of such practical jokes, were very seldom taken in, but answered rudely,

Старослуживые, тверже знавшие эту игрушечную казуистику, отвечали в таких случаях преувеличенно суровым тоном:

"The Tsar alone gives orders here," etc., etc.

"Отходи! Не имею полного права никому отдавать ружье, кроме как получу приказание от самого государя императора".

The young recruits, on the other hand, often enough fell into the snare set for them.

Но молодые путались. Они еще не умели отделить шутки, примера от настоящих требований службы и впадали то в одну, то в другую крайность.

"Khliabnikov!" a stout little "non-com." cried angrily in a voice which betrayed a passion for ruling.

- Хлебников! Дьявол косорукой!- кричал маленький, круглый и шустрый ефрейтор Шаповаленко, и в голосе его слышалось начальственное страдание.

"What did I tell you just now, simpleton?

- Я ж тебя учил-учил, дурня!

Did I put you under arrest?

Ты же чье сейчас приказанье сполнил? Арестованного?

What are you sticking there for, then?

А, чтоб тебя!..

Why don't you answer?"

Отвечай, для чего ты поставлен на пост?

In the third platoon a tragi-comic scene took place.

В третьем взводе произошло серьезное замешательство.

Moukhamedjinov, a young soldier, Tartar by birth, was not yet versed in the Russian language. He got more and more confused under the commander's irritating and insidious questions.

Молодой солдат Мухамеджинов, татарин, едва понимавший и говоривший по-русски, окончательно был сбит с толку подвохами своего начальства - и настоящего и воображаемого.

At last he lost his head entirely, brought his rifle to the charge, and threatened all the bystanders with the bayonet.

Он вдруг рассвирепел, взял ружье на руку и на все убеждения и приказания отвечал одним решительным словом: - З-заколу!

"Stop, you madman!" roared Sergeant Bobuilev.

-Да постой... да дурак ты... - уговаривал его унтер-офицер Бобылев.

"Can't you recognize your own commander, your own captain?"

- Ведь я кто? Я же твой караульный начальник, стало быть...

"Another step and you are a dead man!" shouted the Tartar, in a furious rage. His eyes were bloodshot, and he nervously repelled with his bayonet all who approached him.

- Заколу! - кричал татарин испуганно и злобно и с глазами, налившимися кровью, нервно совал штыком во всякого, кто к нему приближался.

Round about him, but at a respectful distance, a crowd of soldiers flocked together, accepting with joy and gratitude this interesting little interlude in the wearisome drill.

Вокруг него собралась кучка солдат, обрадовавшихся смешному приключению и минутному роздыху в надоевшем ученье.

Sliva, the captain of the company, approached to see what was going on.

Ротный командир, капитан Слива, пошел разбирать дело.

While he was on the opposite side of the parade-ground, where, with bent back and dragging steps, he tottered slowly backwards and forwards, a few young officers assembled in a small group to smoke and chatter.

Пока он плелся вялой походкой, сгорбившись и волоча ноги, на другой конец плаца, младшие офицеры сошлись вместе поболтать и покурить.

They were three, all told: Lieutenant Vi?tkin, a bald, moustached man of thirty-three, a jovial fellow, chatterbox, singer, and particularly fond of his glass; Sub-Lieutenant Romashov, who had hardly served two years in the regiment; and, lastly, Sub-Ensign Lbov, a lively, well-shaped young man, with an expression of shrewd geniality in his pale eyes and an eternal smile on his thick, innocent lips. He passed for a peripatetic storehouse of anecdotes, specially crammed with old and worn-out officers' stories.

Их было трое: поручик Веткин - лысый, усатый человек лет тридцати трех, весельчак, говорун, певун и пьяница, подпоручик Ромашов, служивший всего второй год в полку, и подпрапорщик Лбов, живой стройный мальчишка с лукаво-ласково-глупыми глазами и с вечной улыбкой на толстых наивных губах, - весь точно начиненный старыми офицерскими анекдотами.

"This is an out-and-out scandal," said Vi?tkin, as he looked at his dainty little watch, the case of which he angrily closed with a little click.

- Свинство, - сказал Веткин, взглянув на свои мельхиоровые часы и сердито щелкнув крышкой.

"What the devil does he mean by keeping the company all this time?"

- Какого черта он держит до сих пор роту? Эфиоп!

"You should ask him that question, Pavel Pavlich," replied Lbov, with a sly look.

- А вы бы ему это объяснили, Павел Павлыч, -посоветовал с хитрым лицом Лбов.

"Oh, go to the devil!

- Черта с два.

Go and ask him yourself.

Подите, объясняйте сами.

But the point which I want to emphasize is that the whole business is utterly futile; there is always this fuss before the review, and every time they overdo it.

Главное - что? Главное - ведь это все напрасно. Всегда они перед смотрами горячку порют. И всегда переборщат.

The soldiers are so worried and badgered, that at the review they stand like blockheads.

Задергают солдата, замучат, затуркают, а на смотру он будет стоять, как пень.

Do you know that story about the two captains who made a pretty heavy bet as to which of them had in his company the best trencher-man?

Знаете известный случай, как два ротных командира поспорили, чей солдат больше съест хлеба?

When one of the 'champions' had consumed seven pounds of bread he was obliged to acknowledge himself beaten. His Captain, furious with indignation, sent for his sergeant-major, and said: 'What made you send me a creature like that? After his seventh pound he had to give up, and I've lost my wager!'

Выбрали они оба жесточайших обжор. Пари было большое - что-то около ста рублей. Вот один солдат съел семь фунтов и отвалился, больше не может. Ротный сейчас на фельдфебеля: "Ты что же, такой, разэтакий, подвел меня?"

The poor sergeant-major stared at his superior.

А фельдфебель только глазами лупает:

'I don't know what could have happened to him, your Excellency.

"Так что не могу знать, вашескородие, что с ним случилось.

This very morning I rehearsed with him, and then he ate eight pounds without any ado.' It's the same case here, gentlemen. We rehearse without mercy and common-sense up to the very last, and thus, when the tug-of-war comes, the soldier drops down from sheer weariness."

Утром делали репетицию - восемь фунтов стрескал в один присест..." Так вот и наши... Репетят без толку, а на смотру сядут в калошу.

"Last night," began Lbov, who could hardly get his words out for laughing-"last night, when the drill was over, I went to my quarters. It was past eight, and quite dark then.

- Вчера... - Лбов вдруг прыснул от смеха. - Вчера, уж во всех ротах кончили занятия, я иду на квартиру, часов уже восемь, пожалуй, темно совсем.

As I was approaching the barracks of the 11th Company I heard some ear-piercing music from there.

Смотрю, в одиннадцатой роте сигналы учат.

I go there and am told that the men are being taught our horn signals. All the recruits were obliged to sing in chorus.

Хором. "На-ве-ди, до гру-ди, по-па-ди!"

It was a hideous concert, and I asked Lieutenant Andrusevich how any one could put up with such a row so late at night.

Я спрашиваю поручика Андрусевича: "Почему это у вас до сих пор идет такая музыка?"

He answered laughingly,

А он говорит:

'Why shouldn't we now and then, like the dogs, howl at the moon?'"

"Это мы, вроде собак, на луну воем".

"Now I can't stand this any longer," interrupted Vi?tkin, with a yawn.

- Все надоело, Кука! - сказал Веткин и зевнул.

"But who's that riding down there?

- Постойте-ка, кто это едет верхом?

It looks like Biek."

Кажется, Бек?

"Yes, it's Biek-Agamalov," replied sharp-sighted Lbov.

- Да. Бек-Агамалов, - решил зоркий Лбов.

"Look how beautifully he rides."

- Как красиво сидит.

"Yes, he does," chimed in Romashov.

- Очень красиво, - согласился Ромашов.

"To my thinking, he rides better than any other of our cavalrymen.

- По-моему, он лучше всякого кавалериста ездит.

But just look at his horse dancing.

О-о-о! Заплясала.

Biek is showing off."

Кокетничает Бек.

An officer, wearing an Adjutant's uniform and white gloves, was riding quietly along the causeway.

По шоссе медленно ехал верхом офицер в белых перчатках и в адъютантском мундире.

He was sitting on a high, slim-built horse with a gold-coloured and short-clipped tail, after the English fashion.

Под ним была высокая длинная лошадь золотистой масти с коротким, по-английски, хвостом.

The spirited animal pirouetted under his rider, and impatiently shook its branch-bit by the violent tossings of its long and nobly formed neck.

Она горячилась, нетерпеливо мотала крутой, собранной мундштуком шеей и часто перебирала тонкими ногами.

"Pavel Pavlich, is it a fact that Biek is a Circassian by birth?" asked Romashov.

- Павел Павлыч, это правда, что он природный черкес? - спросил Ромашов у Веткина.

"Yes, I think so," answered Vi?tkin.

- Я думаю, правда.

"Armenians pretend sometimes that they are Circassians or Lezghins, but nobody can be deceived with regard to Biek.

Иногда действительно армяшки выдают себя за черкесов и за лезгин, но Бек вообще, кажется, не врет.

Only look how he carries himself on horseback."

Да вы посмотрите, каков он на лошади!

"Wait, I'll call him," said Lbov.

- Подожди, я ему крикну, - сказал Лбов.

Lbov put his hands to his mouth, and tried to form out of them a sort of speaking-tube, and shouted in a suppressed voice, so as not to be heard by the Commander-

Он приложил руки ко рту и закричал сдавленным голосом, так, чтобы не слышал ротный командир:

"Lieutenant Biek-Agamalov!"

-Поручик Агамалов! Бек!

The officer on horseback pulled the reins, stopped for a second, and swung in the saddle towards the right.

Офицер, ехавший верхом, натянул поводья, остановился на секунду и обернулся вправо.

Then he also turned his horse to the right, bent slightly forward, and, with a springy and energetic movement, jumped the ditch, and rode in a short gallop up to the officers.

Потом, повернув лошадь в эту сторону и слегка согнувшись в седле, он заставил ее упругим движением перепрыгнуть через канаву и сдержанным галопом поскакал к офицерам.

He was a man somewhat below the medium height, lean, muscular, and very powerful.

Он был меньше среднего роста, сухой, жилистый, очень сильный.

His countenance, with its receding forehead, delicate, aquiline nose, and strong, resolute lines about the mouth, was manly and handsome, and had not yet got the pale and sickly hue that is so characteristic of the Oriental when he is getting on in years.

Лицо его, с покатым назад лбом, топким горбатым носом и решительными, крепкими губами, было мужественно и красиво в еще до сих пор не утратило характерной восточной бледности -одновременно смуглой и матовой.

"Good-day, Biek," was Vi?tkin's greeting.

- Здравствуй, Бек, - сказал Веткин.

"Who was the girl for whom you were exercising your arts of seduction down there, you lady-killer?"

- Ты перед кем там выфинчивал? Дэвыцы?

Biek-Agamalov shook hands with the officers, whilst with an easy and graceful movement he bent slightly forward in the saddle.

Бек-Агамалов пожимал руки офицерам, низко и небрежно склоняясь с седла.

He smiled, and his gleaming white and even row of teeth cast a sort of lustre over the lower part of his face, with its black and splendidly cultivated moustache.

Он улыбнулся, и казалось, что его белые стиснутые зубы бросили отраженный свет на весь низ его лица и на маленькие черные, холеные усы...

"Two or three little Jewess girls were there, but what is that to do with me?

- Ходили там две хорошенькие жидовочки. Да мне что?

I took no notice of them."

Я нуль внимания.

"Ah! we know well enough how you play the game with ladies," said Vi?tkin jestingly.

- Знаем мы, как вы плохо в шашки играете! -мотнул головой Веткин.

"I say!" interrupted Lbov, with a laugh; "have you heard what General Dokturov remarked about the Adjutants in the infantry?

- Послушайте, господа, - заговорил Лбов и опять заранее засмеялся. - Вы знаете, что сказал генерал Дохтуров о пехотных адъютантах?

It ought to interest you, Biek.

Это к тебе, Бек, относится.

He said they were the most dare-devil riders in the whole world."

Что они самые отчаянные наездники во всем мире...

"No lies, now, ensign," replied Biek, as he gave his horse the reins and assumed an expression as if he intended to ride down the joker.

- Не ври, фендрик! - сказал Бек-Агамалов. Он толкнул лошадь шенкелями и сделал вид, что хочет наехать на подпрапорщика.

"It's true, by God it is!

- Ей-богу же!

'They ride,' said he, 'the most wretched "crocks" in the world-spavined "roarers"-and yet, only give the order, and off they fly at the maddest speed over stocks and stones, hedges and ditches-reins loose, stirrups dropped, cap flying, ah!-veritable cantaurs.'"

У всех у них, говорит, не лошади, а какие-то гитары, шкапы - с запалом, хромые, кривоглазые, опоенные. А дашь ему приказание - знай себе жарит, куда попало, во весь карьер. Забор - так забор, овраг - так овраг. Через кусты валяет. Поводья упустил, стремена растерял, шапка к черту! Лихие ездоки!

"What news, Biek?" asked Vi?tkin.

- Что слышно нового, Бек? - спросил Веткин.

"What news?

- Что нового?

None.

Ничего нового.

Ah! stay. A little while ago the Commander of the regiment ran across Lieutenant-Colonel Liekh at mess.

Сейчас, вот только что, застал полковой командир в собрании подполковника Леха. Разорался на него так, что на соборной площади было слышно.

Liekh, as drunk as a lord, was wobbling against the wall with his hands behind him, and hardly able to stammer out a syllable.

А Лех пьян, как змий, не может папу-маму выговорить. Стоит на месте и качается, руки за спину заложил.

Shulgovich rushed at him like an infuriated bull, and bellowed in such a way that it might be heard over the whole market-place:

А Шульгович как рявкнет на него:

'Please remove your hands from the small of your back when you stand in the presence of your commanding officer.'

"Когда разговариваете с полковым командиром, извольте руки на заднице не держать!"

And all the servants witnessed this edifying scene."

И прислуга здесь же была.

"Ah! that is detestable," chimed in Vi?tkin, laughing.

- Крепко завинчено! - сказал Веткин с усмешкой -не то иронической, не то поощрительной.

"Yesterday, when he favoured the 4th Company with a visit, he shouted:

- В четвертой роте он вчера, говорят, кричал:

'Who dares to thrust the regulations in my face?

"Что вы мне устав в нос тычете?

I am your regulations. Not a word more.

Я - для вас устав, и никаких больше разговоров!

Here I'm your Tsar and your God.'"

Я здесь царь и бог!"

Lbov was again laughing at his own thoughts.

Лбов вдруг опять засмеялся своим мыслям.

"Gentlemen, have you heard what happened to the Adjutant of the 4th Regiment?"

- А вот еще, господа, был случай с адъютантом в N-ском полку...

"Keep your eternal stories to yourself, Lbov," exclaimed Vi?tkin, interrupting him in a severe tone.

- Заткнитесь, Лбов, - серьезно заметил ему Веткин.

"To-day you're worse than usual."

- Эко вас прорвало сегодня.

"I have some more news to tell," Biek-Agamalov went on to say, as he again facetiously threatened Lbov with his horse, which, snorting and shaking its head, beslavered all around it with foam.

- Есть и еще новость, - продолжал Бек-Агамалов; Он снова повернул лошадь передом ко Лбову и, шутя, стал наезжать на него. Лошадь мотала головой и фыркала, разбрасывая вокруг себя пену.

"The Commander has taken it into his head that the officers of all the companies are to practise sabre-cutting at a dummy.

- Есть и еще новость. Командир во всех ротах требует от офицеров рубку чучел.

He has aroused a fearful animosity against himself in the 9th Company.

В девятой роте такого холоду нагнал, что ужас.

Epifanov was arrested for having neglected to sharpen his sabre. But what are you frightened of, Lbov?

Епифанова закатал под арест за то, что шашка оказалась не отточена... Чего ты трусишь, фендрик! - крикнул вдруг Бек-Агамалов на подпрапорщика.

He isn't dangerous, and you must teach yourself to make friends with these noble animals.

- Привыкай.

It may, you know, some day fall to your lot to be Adjutant; but then, I suppose, you will sit your horse as securely as a roast sparrow on a dish."

Сам ведь будешь когда-нибудь адъютантом.

"Retro, Satanas!" cried Lbov, who had some difficulty in protecting himself against the horse's froth-covered muzzle.

Будешь сидеть на лошади, как жареный воробей на блюде.

"You've heard, I suppose, what happened to an Adjutant of the 4th Regiment who bought himself a circus-horse?

- Ну ты, азиат!..

At the review itself, right before the eyes of the inspecting General, the well-trained beast began to exhibit its proficiency in the

Убирайся со своим одром дохлым, - отмахивался Лбов от лошадиной морды.

'Spanish walk.'

- Ты слыхал, Бек, как в N-ском полку один адъютант купил лошадь из цирка?

You know, I suppose, what that is?

Выехал на ней на смотр, а она вдруг перед самим командующим войсками начала испанским шагом парадировать.

At every step the horse's legs are swung high in the air from one side to the other.

Знаешь, так: ноги вверх и этак с боку на бок.

At last, both horse and rider alighted in the thick of the company.

Врезался, наконец, в головную роту - суматоха, крик, безобразие.

Shrieks, oaths, universal confusion, and a General, half-dead with rage, who at last, by a supreme effort, managed to hiss out:

А лошадь - никакого внимания, знай себе испанским шагом разделывает.

'Lieutenant and Adjutant, for this exhibition of your skill in riding you have twenty-one days' arrest. March!'"

Так Драгомиров сделал рупор - вот так вот - и кричит: "Поручи-ик, тем же аллюром на гауптвахту, на двадцать один день, ма-арш!.."

"What rot!" interrupted Vi?tkin in an indignant tone.

- Э, пустяки, - сморщился Веткин.

"I say, Biek, the news of the sabre-cutting was by no means a surprise to us.

- Слушай, Век, ты нам с этой рубкой действительно сюрприз преподнес.

It means that we do not get any free time at all.

Это значит что же? Совсем свободного времени не останется?

Turn round and see what an abortion some one brought here yesterday."

Вот и нам вчера эту уроду принесли.

He concluded his sentence by a significant gesture towards the middle of the parade-ground, where a monstrously ugly figure of raw clay, lacking both arms and legs, had been erected.

Он показал на середину плаца, где стояло сделанное из сырой глины чучело, представлявшее некоторое подобие человеческой фигуры, только без рук и без ног.

"Ha! look there-already.

- Что же вы?

Well, have you tried it?" asked Biek, his interest excited.

Рубили? - спросил с любопытством Бек-Агамалов.

"Have you had a go at it yet, Romashov?"

- Ромашов, вы не пробовали?

"Not yet."

- Нет еще.

"Don't you think I've something better to do than occupy myself with rubbish of that sort?" exclaimed Vi?tkin angrily.

- Тоже! Стану я ерундой заниматься, - заворчал Веткин.

"When am I to find time for that?

- Когда это у меня время, чтобы рубить?

From nine in the morning to six at night I have to be here, there, and everywhere, and hardly manage to get a bite or sup.

С девяти утра до шести вечера только и знаешь, что торчишь здесь. Едва успеешь пожрать и водки выпить.

Besides, thank God!

Я им, слава богу, не мальчик дался...

I've still my wits about me." "What silly talk!

- Чудак.

An officer ought to be able to handle his sabre."

Да ведь надо же офицеру уметь владеть шашкой.

"Why? if I may ask.

- Зачем это, спрашивается?

You surely know that in warfare, with the firearms now in use, one never gets within a range of a hundred paces of the enemy.

На войне? При теперешнем огнестрельном оружии тебя и на сто шагов не подпустят.

What the devil's the use of a sabre to me?

На кой мне черт твоя шашка?

I'm not a cavalryman.

Я не кавалерист.

When it comes to the point, I shall seize hold of a rifle and-bang!

А понадобится, я уж лучше возьму ружье да прикладом - бац-бац по башкам.

So the matter's simple enough.

Это вернее.

People may say what they please; the bullet is, after all, the safest." "Possibly so; but, even in time of peace, there are still many occasions when the sabre may come in useful-for instance, if one is attacked in street riots, tumults, etc." "And you think I should condescend to exchange cuts with the tag-rag of the streets? No, thank you, my good friend. In such a case I prefer to give the command,

- Ну, хорошо, а в мирное время? Мало ли сколько может быть случаев. Бунт, возмущение там или что... - Так что же? При чем же здесь опять-таки шашка? Не буду же я заниматься черной работой, сечь людям головы.

' Aim, fire'-and all's said and done."

Ро-ота, пли! - и дело в шляпе...

Biek-Agamalov's face darkened.

Бек-Агамалов сделал недовольное лицо.

"You are talking nonsense, Pavel Pavlich.

- Э, ты все глупишь, Павел Павлыч.

Now answer me this: Suppose, when you are taking a walk, or are at a theatre or restaurant, some coxcomb insults you or a civilian boxes your ears.

Нет, ты отвечай серьезно. Вот идешь ты где-нибудь на гулянье или в театре, или, положим, тебя в ресторане оскорбил какой-нибудь шпак... возьмем крайность - даст тебе какой-нибудь штатский пощечину.

What will you do then?"

Ты что же будешь делать?

Vi?tkin shrugged his shoulders and protruded his under lip contemptuously.

Веткин поднял кверху плечи и презрительно поджал губы.

"In the first place, that kind of man only attacks those who show that they are afraid of him, and, in the second, I have my-revolver."

- Н-ну! Во-первых, меня никакой шпак не ударит, потому что бьют только того, кто боится, что его побьют. А во-вторых... ну, что же я сделаю? Бацну в него из револьвера.

"But suppose the revolver were left at home?" remarked Lbov.

- А если револьвер дома остался? - спросил Лбов.

"Then, naturally, I should have to go home and fetch it. What stupid questions!

- Ну, черт... ну, съезжу за ним... Вот глупости.

You seem to have clean forgotten the incident of a certain cornet who was insulted at a music-hall by two civilians.

Был же случай, что оскорбили одного корнета в кафешантане.

He drove home for his revolver, returned to the music-hall, and cheerfully shot down the pair who had insulted him-simple enough."

И он съездил домой на извозчике, привез револьвер и ухлопал двух каких-то рябчиков. И все!..

Biek-Agamalov made an indignant gesture.

Бек-Агамалов с досадой покачал головой.

"We know-we have heard all that, but in telling the story you forget that the cornet in question was convicted of deliberate murder.

- Знаю. Слышал. Однако суд признал, что он действовал с заранее обдуманным намерением, и приговорил его.

Truly a very pretty business.

Что же тут хорошего?

If I had found myself in a similar situation, I should have--"

Нет, уж я, если бы меня кто оскорбил или ударил...

He did not finish his sentence, but the little, well-formed hand in which he held the reins was clenched so hard that it trembled.

Он не договорил, но так крепко сжал в кулак свою маленькую руку, державшую поводья, что она задрожала.

Lbov was seized with one of his usual paroxysms of laughter.

Лбов вдруг затрясся от смеха и прыснул.

"Ah! you're at it again," Vi?tkin remarked severely.

- Опять! - строго заметил Веткин.

"Pardon me, gentlemen, but I really couldn't-ha, ha, ha!

-Господа... пожалуйста... Ха-ха-ха!

I happened to think of a tragi-comic scene that was enacted in the 17th Regiment.

В М-ском полку был случай.

Sub-Ensign Krause on one occasion had a row with some one in an aristocratic club.

Подпрапорщик Краузе в Благородном собрании сделал скандал.

The steward, to prevent further mischief, seized him so violently by the shoulder-knot that the latter was torn off, whereupon Krause drew his revolver and put a bullet through the steward's skull.

Тогда буфетчик схватил его за погон и почти оторвал. Тогда Краузе вынул револьвер - р-раз ему в голову! На месте!

A little lawyer who incautiously mixed himself up in the game shared the same fate.

Тут ему еще какой-то адвокатишка подвернулся, он и его бах!

The rest of the party rushed out of the room like so many frightened hens.

Ну, понятно, все разбежались.

But Krause quietly proceeded to the camp, and was then challenged by the sentry. 'Who goes there?' shouted the sentry.

А тогда Краузе спокойно пошел себе в лагерь, на переднюю линейку, к знамени. Часовой окрикивает: "Кто идет?"

'Sub-Ensign Krause, who is coming to die by the colours of his regiment'; whereupon he walked straight up to the colours, laid himself down on the ground, and fired a bullet through his left arm.

- "Подпрапорщик Краузе, умереть под знаменем!" Лег и прострелил себе руку.

The court afterwards acquitted him."

Потом суд его оправдал.

"That was a fine fellow," exclaimed Biek-Agamalov.

- Молодчина! - сказал Бек-Агамалов.

Then began the young officers' usual favourite conversation on duels, fights, and other sanguinary scenes, whereupon it was stated with great satisfaction that such transgressions of law and municipal order always went unpunished.

Начался обычный, любимый молодыми офицерами разговор о случаях неожиданных кровавых расправ на месте и о том, как эти случаи проходили почти всегда безнаказанно.

Then, for instance, a story was told about how a drunken, beardless cornet had drawn his sword at random on a small crowd of Jews who were returning from keeping the Passover; how a sub-lieutenant in the infantry had, at a dancing-hall, stabbed to death an undergraduate who happened to elbow him at the buffet, how an officer at St. Petersburg or Moscow shot down like a dog a civilian who dared to make the impertinent observation that decent people were not in the habit of accosting ladies with whom they are not acquainted.

В одном маленьком городишке безусый пьяный корнет врубился с шашкой в толпу евреев, у которых он предварительно "разнес пасхальную кучку". В Киеве пехотный подпоручик зарубил в танцевальной зале студента насмерть за то, что тот толкнул его локтем у буфета. В каком-то большом городе - не то в Москве, не то в Петербурге - офицер застрелил, "как собаку", штатского, который в ресторане сделал ему замечание, что порядочные люди к незнакомым дамам не пристают.

Romashov, who, up to now, had been a silent listener to these piquant stories, now joined in the conversation; but he did so with every sign of reluctance and embarrassment. He cleared his throat, slowly adjusted his eyeglass, though that was not absolutely necessary then, and finally, in an uncertain voice, spoke as follows-

Ромашов, который до сих пор молчал, вдруг, краснея от замешательства, без надобности поправляя очки и откашливаясь, вмешался в разговор:

"Gentlemen, allow me to submit to you this question: In a dispute of that sort it might happen, you know, that the civilian chanced to be a respectable man, even perhaps a person of noble birth.

- А вот, господа, что я скажу с своей стороны. Буфетчика я, положим, не считаю... да... Но если штатский... как бы это сказать?.. Да... Ну, если он порядочный человек, дворянин и так далее... зачем же я буду на него, безоружного, нападать с шашкой?

Might it not, in that case, be more correct to demand of him an explanation or satisfaction?

Отчего же я не могу у него потребовать удовлетворения?

We should both belong to the cultured class, so to speak."

Все-таки же мы люди культурные, так сказать...

"You're talking nonsense, Romashov," interrupted Vi?tkin.

- Э, чепуху вы говорите, Ромашов, - перебил его Веткин.

"If you want satisfaction from such scum you'll most certainly get the following answer, which is little gratifying:

- Вы потребуете удовлетворения, а он скажет:

'Ah, well, my good sir, I do not give satisfaction.

"Нет... э-э-э... я, знаете ли, вээбще... э-э... не признаю дуэли.

That is contrary to my principles. I loathe duels and bloodshed-and besides, you can have recourse, you know, to the Justice of the Peace, in the event of your feeling yourself wronged.' And then, for the whole of your life, you must carry the delightful recollection of an unavenged box on the ears from a civilian."

Я противник кровопролития... И кроме того, э-э... у нас есть мировой судья..." Вот и ходите тогда всю жизнь с битой мордой.

Biek-Agamalov smiled in approbation, and with more than his usual generosity showed his whole row of gleaming white teeth.

Бек-Агамалов широко улыбнулся своей сияющей улыбкой.

"Hark you, Vi?tkin, you ought really to take some interest in this sabre-cutting.

- Что? Ага! Соглашаешься со мной? Я тебе, Веткин, говорю: учись рубке.

With us at our home in the Caucasus we practise it from childhood-on bundles of wattles, on water-spouts, the bodies of sheep."

У нас на Кавказе все с детства учатся. На прутьях, на бараньих тушах, на воде...

"And men's bodies," remarked Lbov.

-А на людях? - вставил Лбов.

"And on men's bodies," repeated Agamalov with unruffled calm.

-И на людях, - спокойно ответил Бек-Агамалов.

"And such strokes, too!

- Да еще как рубят!

In a twinkling they cleave a fellow from his shoulder to the hip."

Одним ударом рассекают человека от плеча к бедру, наискось.

"Biek, can you perform a test of strength like that?"

Вот это удар! А то что и мараться. -А ты, Век, можешь так?

Biek-Agamalov sighed regretfully.

Бек-Агамалов вздохнул с сожалением:

"No, alas! A sheep, or a calf; I can say I could cleave to the neck by a single stroke, but to cut a full-grown man down to the waist is beyond my power.

-Нет, не могу... Барашка молодого пополам пересеку... пробовал даже телячью тушу... а человека, пожалуй, нет... не разрублю. Голову снесу к черту, это я знаю, а так, чтобы наискось... нет.

To my father it would be a trifle."

Мой отец это делал легко.

"Come, gentlemen, and let us try our strength and sabres on that scarecrow," said Lbov, in a determined tone and with flashing eyes.

- А ну-ка, господа, пойдемте попробуем, - сказал Лбов молящим тоном, с загоревшимися глазами.

"Biek, my dear boy, come with us."

- Бек, милочка, пожалуйста, пойдем...

The officers went up to the clay figure that had been erected a little way off.

Офицеры подошли к глиняному чучелу.

Vi?tkin was the first to attack it.

Первым рубил Веткин.

After endeavouring to impart to his innocent, prosaic face an expression of wild-beast ferocity, he struck the clay man with all his might and with an unnecessarily big flourish of his sabre.

Придав озверелое выражение своему доброму, простоватому лицу, он изо всей силы, с большим, неловким размахом, ударил по глине.

At the same time he uttered the characteristic sound "Khryass!" which a butcher makes when he is cutting up beef.

В то же время он невольно издал горлом тот характерный звук - хрясь! - который делают мясники, когда рубят говядину.

The weapon entered about a quarter of an inch into the clay, and Vi?tkin had some trouble to extricate his brave sabre.

Лезвие вошло в глину на четверть аршина, и Веткин с трудом вывязил его оттуда!

"Wretchedly done," exclaimed Agamalov, shaking his head.

- Плохо! - заметил, покачав головой, Бек-Агамалов.

"Now, Romashov, it's your turn."

- Вы, Ромашов...

Romashov drew his sabre from its sheath, and adjusted his eyeglass with a hesitating movement.

Ромашов вытащил шашку из ножен и сконфуженно поправил рукой очки.

He was of medium height, lean, and fairly strong in proportion to his build, but through constitutional timidity and lack of interest not much accustomed to handling the weapon.

Он был среднего роста, худощав, и хотя довольно силен для своего сложения, но от большой застенчивости неловок.

Even as a pupil at the Military Academy he was a bad swordsman, and after a year and a half's service in the regiment he had almost completely forgotten the art.

Фехтовать на эспадронах он не умел даже в училище, а за полтора года службы и совсем забыл это искусство.

He raised his sabre high above his head, but stretched out, simultaneously and instinctively, his left arm and hand.

Занеся высоко над головой оружие, он в то же время инстинктивно выставил вперед левую руку.

"Mind your hand!" shouted Agamalov.

- Руку! - крикнул Бек-Агамалов.

But it was too late then.

Но было уже поздно.

The point of the sabre only made a slight scratch on the clay, and Romashov, to his astonishment, who had mis-reckoned on a strong resistance to the steel entering the clay, lost his balance and stumbled forward, whereupon the blade of the sabre caught his outstretched hand and tore off a portion of skin at the lower part of his little finger, so that the blood oozed.

Конец шашки только лишь слегка черкнул по глине. Ожидавший большего сопротивления, Ромашов потерял равновесие и пошатнулся. Лезвие шашки, ударившись об его вытянутую вперед руку, сорвало лоскуток кожи у основания указательного пальца. Брызнула кровь.

"There!

-Эх!

See what you've done!" cried Biek angrily as he dismounted from his charger.

Вот видите! - воскликнул сердито Бек-Агамалов, слезая с лошади.

"How can any one handle a sabre so badly?

- Так и руку недолго отрубить.

You very nearly cut off your hand, you know.

Разве же можно так обращаться с оружием?

Well, that wound is a mere trifle, but you'd better bind it up with your handkerchief.

Да ничего, пустяки, завяжите платком потуже.

Ensign, hold my horse.

Институтка. Подержи коня, фендрик.

And now, gentlemen, bear this in mind.

Вот, смотрите.

The force or effect of a stroke is not generated either in the shoulder or the elbow, but here, in the wrist."

Главная суть удара не в плече и не в локте, а вот здесь, в сгибе кисти.

He made, as quick as lightning, a few rotary movements of his right hand, whereupon the point of his sabre described a scintillating circle above his head.

- Он сделал несколько быстрых кругообразных движений кистью правой руки, и клинок шашки превратился над его головой в один сплошной сверкающий круг.

"Now look, I put my left hand behind my back.

- Теперь глядите: левую руку я убираю назад, за спину.

When the stroke itself is to be delivered it must not be done by a violent and clumsily directed blow, but by a vigorous cut, in which the arm and sabre are jerked slightly backwards. Do you understand?

Когда вы наносите удар, то не бейте и не рубите предмет, а режьте его, как бы пилите, отдергивайте шашку назад... Понимаете?

Moreover, it is absolutely necessary that the plane of the sabre exactly coincides with the direction of the stroke.

И притом помните твердо: плоскость шашки должна быть непременно наклонна к плоскости удара, непременно. От этого угол становится острее.

Look, here goes!"

Вот, смотрите.

Biek took two steps backwards from the manikin, to which he seemed, as it were, to fasten himself tightly by a sharp, penetrating glance. Suddenly the sabre flashed in the air, and a fearful stroke, delivered with a rapidity that the eye could not follow, struck like lightning the clay figure, the upper part of which rolled, softly but heavily, down to the ground.

Бек-Агамалов отошел на два шага от глиняного болвана, впился в него острым, прицеливающимся взглядом и вдруг, блеснув шашкой высоко в воздухе, страшным, неуловимым для глаз движением, весь упав наперед, нанес быстрый удар. Ромашов слышал только, как пронзительно свистнул разрезанный воздух, и тотчас же верхняя половина чучела мягко и тяжело шлепнулась на землю.

The cut made by the sabre was as smooth and even as if it had been polished.

Плоскость отреза была гладка, точно отполированная.

"The deuce, that was something like a cut!" cried the enthusiastic Lbov in wild delight.

-Ах, черт! Вот это удар!- воскликнул восхищенный Лбов.

"Biek, my dear fellow, of your charity do that over again."

- Бек, голубчик, пожалуйста, еще раз.

"Yes, do, Biek," chimed in Vi?tkin.

- А ну-ка, Бек, еще, - попросил Веткин.

But Agamalov, who was evidently afraid of destroying the effect he had produced, smiled as he replaced the sabre in its scabbard.

Но Бек-Агамалов, точно боясь испортить произведенный эффект, улыбаясь, вкладывал шашку в ножны.

He breathed heavily, and at that moment, by his bloodthirsty, wildly staring eyes, his hawk's nose, and set mouth, he put one in mind of a proud, cruel, malignant bird of prey.

Он тяжело дышал, и весь он в эту минуту, с широко раскрытыми злобными глазами, с горбатым носом и с оскаленными зубами, был похож на какую-то хищную, злую и гордую птицу.

"That was really nothing remarkable," he exclaimed in a tone of assumed contempt.

- Это что? Это разве рубка? - говорил он с напускным пренебрежением.

"At home in the Caucasus my old father, although he is over sixty-six, could cut off a horse's head in a trice.

- Моему отцу, на Кавказе, было шестьдесят лет, а он лошади перерубал шею. Пополам!

You see, my children, everything can be acquired by practice and perseverance.

Надо, дети мои, постоянно упражняться.

At my home we practise on bundles of fagots tightly twisted together, or we try to cut through a water-spout without the least splash being noticeable.

У нас вот как делают: поставят ивовый прут в тиски и рубят, или воду пустят сверху тоненькой струйкой и рубят. Если нет брызгов, значит, удар был верный.

Well, Lbov, it's your turn now."

Ну, Лбов, теперь ты.

At that very moment, however, Bobuilev, the "non-com.," rushed up to Vi?tkin, with terror depicted on every feature.

К Веткину подбежал с испуганным видом унтер-офицер Бобылев.

"Your Honour! The Commander of the regiment is here."

- Ваше благородие... Командир полка едут!

"Attention!" cried Captain Sliva's sharp voice from the other side of the parade-ground.

- Сми-иррна! - закричал протяжно, строго и возбужденно капитан Слива с другого конца площади.

The officers hastily made their way to their respective detachments.

Офицеры торопливо разошлись по своим взводам.

A large open carriage slowly approached the avenue and stopped at the parade-ground.

Большая неуклюжая коляска медленно съехала с шоссе на плац и остановилась.

Out of it stepped the Commander with great trouble and agony amidst a loud moaning and groaning from the side of the poor carriage. The Commander was followed by his Adjutant, Staff-Captain Federovski, a tall, slim officer of smart appearance.

Из нее с одной стороны тяжело вылез, наклонив весь кузов набок, полковой командир, а с другой легкой соскочил на землю полковой адъютант, поручик Федоровский - высокий, щеголеватый офицер.

"Good day, 7th Company," was his greeting in a careless, indistinct voice.

- Здорово, шестая! - послышался густой, спокойный голос полковника.

An ear-splitting chorus of soldiers, dispersed over the whole extent of the ground, replied instantly:

Солдаты громко и нестройно закричали с разных углов плаца:

"God preserve your Excellency!"

- Здравия желаем, ваш-о-о-о!

The officers touched their caps.

Офицеры приложили руки к козырькам фуражек.

"Proceed with the drill," ordered the Commander, as he went up to the nearest platoon.

- Прошу продолжать занятия, - сказал командир полка и подошел к ближайшему взводу.

Colonel Shulgovich was evidently not in a good humour.

- Полковник Шульгович был сильно не в духе.

He wandered about the platoons, growling and swearing, all the while repeatedly trying to worry the life out of the unhappy recruits by catch-questions from the "Military Regulations." Time after time he was heard to reel out the most awful strings of insults and threats, and in this he displayed an inventive power and mastery that could hardly be surpassed.

Он обходил взводы, предлагал солдатам вопросы из гарнизонной службы и время от времени ругался матерными словами с той особенной молодеческой виртуозностью, которая в этих случаях присуща старым фронтовым служакам.

The soldiers stood before him, transfixed with terror, stiff, motionless, scarcely daring to breathe, and, as it were, hypnotized by the incessant, steadfast glances, as hard as marble, from those senile, colourless, severe eyes.

Солдат точно гипнотизировал пристальный, упорный взгляд его старчески бледных, выцветших, строгих глаз, и они смотрели на него, не моргая, едва дыша, вытягиваясь в ужасе всем телом.

Colonel Shulgovich, although much troubled with fatness and advanced in years, nevertheless still contrived to carry his huge, imposing figure.

Полковник был огромный, тучный, осанистый старик.

His broad, fleshy face, with its bloated cheeks and deeply receding forehead, was surrounded below by a thick, silvery, pointed beard, whereby the great head came very closely to resemble an awe-inspiring rhomboid.

Его мясистое лицо, очень широкое в скулах, суживалось вверх, ко лбу, а внизу переходило в густую серебряную бороду заступом и таким образом имело форму большого, тяжелого ромба.

The eyebrows were grey, bushy, and threatening.

Брови были седые, лохматые, грозные.

He always spoke in a subdued tone, but his powerful voice-to which alone he owed his comparatively rapid promotion-was heard all the same as far as the most distant point of the parade-ground, nay! even out on the highroad.

Говорил он почти не повышая тона, но каждый звук его необыкновенного, знаменитого в дивизии голоса - голоса, которым он, кстати сказать, сделал всю свою служебную карьеру, - был ясно слышен в самых дальних местах обширного плаца и даже по шоссе.

"Who are you?" asked the Colonel, suddenly halting in front of a young soldier named Sharafutdinov, who was on sentry duty near the gymnastic apparatus.

- Ты кто такой? - отрывисто спросил полковник, внезапно остановившись перед молодым солдатом Шарафутдиновым, стоявшим у гимнастического забора.

"Recruit in the 6th Company, Sharafutdinov, your Excellency," the Tartar answered in a strained and hoarse voice.

- Рядовой шестой роты Шарафутдинов, ваша высокоблагородия! - старательно, хрипло крикнул татарин.

"Fool!

- Дурак!

I mean, of course, what post are you supposed to occupy?"

Я тебя спрашиваю, на какой пост ты наряжен?

The soldier, who was frightened by his Commander's angry tone, was silent: he could only produce one or two nervous twitchings of the eyebrows.

Солдат, растерявшись от окрика и сердитого командирского вида, молчал и только моргал веками.

"Well?" Shulgovich raised his voice.

- Н-ну? - возвысил голос Шульгович.

"I-am-standing-on guard," the Tartar at last spluttered out, chancing it.

-Который лицо часовой... неприкосновенно...-залепетал наобум татарин.

"I cannot-understand, your Excellency," he went on to say, but he relapsed into silence again, and stood motionless.

- Не могу знать, ваша высокоблагородия, -закончил он вдруг тихо и решительно.

The Colonel's face assumed a dark brick colour, a shade with a touch of blue about it, and his bushy eyebrows began to pucker in an alarming way.

Полное лицо командира покраснело густым кирпичным старческим румянцем, а его кустистые брови гневно сдвинулись.

Beside himself with fury, he turned round and said in a sharp tone-

Он обернулся вокруг себя и резко спросил:

"Who is the youngest officer here?"

- Кто здесь младший офицер?

Romashov stepped forward and touched his cap.

Ромашов выдвинулся вперед и приложил руку к фуражке.

"I am, Colonel."

- Я, господин полковник.

"Ha-Sub-lieutenant Romashov, you evidently train your men well.

- А-а! Подпоручик Ромашов. Хорошо вы, должно быть, занимаетесь с людьми.

Stand at attention and stretch your legs," bawled Shulgovich suddenly, his eyes rolling.

Колени вместе! - гаркнул вдруг Шульгович, выкатывая глаза.

"Don't you know how to stand in the presence of your commanding officer?

- Как стоите в присутствии своего полкового командира?

Captain Sliva, I beg to inform you that your subaltern officer has been lacking in the respect due to his chief. And you, you miserable cur," he now turned towards the unhappy Sharafutdinov, "tell me the name of your Commander."

Капитан Слива, ставлю вам на вид, что ваш субалтерн-офицер не умеет себя держать перед начальством при исполнении служебных обязанностей... Ты, собачья душа, - повернулся Шульгович к Шарафутдинову, - кто у тебя полковой командир?

"I don't know," replied Sharafutdinov quickly, but in a firm tone in which, nevertheless, a melancholy resignation might be detected.

- Не могу знать, - ответил с унынием, но поспешно и твердо татарин.

"Oh, I ask you the name of your Colonel.

-У!.. Я тебя спрашиваю, кто твой командир полка?

Do you know who I am?

Кто - я?

I-I-I!" and Shulgovich drummed with the flat of his hand several times on his broad chest.

Понимаешь, я, я, я, я, я!.. - И Шульгович несколько раз изо всей силы ударил себя ладонью по груди.

"I don't know."

- Не могу знать...

The Colonel delivered himself of a string of about twenty words of cynical abuse.

-........ - ...- выругался полковник длинной, вдвадцать слов, запутанной и циничной фразой.

"Captain Sliva, I order you at once to exhibit this son of a sea-cook, so that all may see him, with rifle and heavy accoutrements, and let him stand there till he rots.

- Капитан Слива, извольте сейчас же поставить этого сукина сына под ружье с полной выкладкой. Пусть сгниет, каналья, под ружьем.

And as for you, Sub-lieutenant, I know well enough that loose women and flirtation interest you more than the service does.

Вы, подпоручик, больше о бабьих хвостах думаете, чем о службе-с.

In waltzing and reading Paul de Kock you're said to be an authority, but as to performing your duties, instructing your men-that, of course, is beneath your dignity. Just look at this creature" (he gave Sharafutdinov a sound slap on the mouth)-"is this a Russian soldier?

Вальсы танцуете? Поль де Коков читаете?.. Что же это - солдат, по-вашему? - ткнул он пальцем в губы Шарафутдинову. - Это - срам, позор, омерзение, а не солдат.

No, he's a brute beast, who does not even recognize his own commanding officer. You ought to be ashamed of yourself."

Фамилию своего полкового командира не знает... У-д-дивляюсь вам, подпоручик!..

Romashov stared speechlessly at his chief's red and rage-distorted countenance. He felt his heart threatening to burst with shame and indignation. Suddenly, almost unconsciously, he burst out in a hollow voice-

Ромашов глядел в седое, красное, раздраженное лицо и чувствовал, как у него от обиды и от волнения колотится сердце и темнеет перед глазами... И вдруг, почти неожиданно для самого себя, он сказал глухо:

"Colonel, this fellow is a Tartar and does not understand a word of our language, and besides...." But he did not finish his sentence.

- Это - татарин, господин полковник. Он ничего не понимает по-русски, и кроме того...

Shulgovich's features had that very instant undergone a ghastly change. His whole countenance was as white as a corpse's, his withered cheeks were transfused with sharp, nervous puckers, and his eyes assumed a terrible expression.

У Шульговича мгновенно побледнело лицо, запрыгали дряблые щеки и глаза сделались совсем пустыми и страшными.

"Wh-at!" roared he in a voice so unnatural and awe-inspiring that a little crowd of Jew boys, who, some distance from the causeway, were sitting on the fence on which they had swarmed, were scattered like sparrows-"you answer back?

- Что?! - заревел он таким неестественно оглушительным голосом, что еврейские мальчишки, сидевшие около шоссе на заборе, посыпались, как воробьи, в разные стороны. -Что? Разговаривать?

Silence!

Ма-ал-чать!

A raw young ensign permits himself to-- Lieutenant Federovski, enter in my day-book that I have ordered Sub-lieutenant Romashov four days' arrest in his room for breach of discipline.

Молокосос, прапорщик позволяет себе... Поручик Федоровский, объявите в сегодняшнем приказе о том, что я подвергаю подпоручика Ромашова домашнему аресту на четверо суток за непонимание воинской дисциплины.

And Captain Sliva is to be severely rebuked for neglecting to instil into his junior officers 'a true military spirit.'"

А капитану Сливе объявляю строгий выговор за то, что не умеет внушить своим младшим офицерам настоящих понятий о служебном долге.

The Adjutant saluted respectfully without any sign of fear.

Адъютант с почтительным и бесстрастным видом отдал честь.

Captain Sliva stood the whole time bending slightly forward, with his hand to his cap, and quivering with emotion, though without altering a feature of his wooden face.

Слива, сгорбившись, стоял с деревянным, ничего не выражающим лицом и все время держал трясущуюся руку у козырька фуражки.

"I cannot help being surprised at you, Captain Sliva," again grunted Shulgovich, who had now to some extent regained his self-control.

- Стыдно вам-с, капитан Слива-с, - ворчал Шульгович, постепенно успокаиваясь.

"How is it possible that you, who are one of the best officers in the regiment, and, moreover, old in the service, can let your youngsters run so wild?

- Один из лучших офицеров в полку, старый служака - и так распускаете молодежь. Подтягивайте их, жучьте их без стеснения.

They want breaking in.

Нечего с ними стесняться.

It is no use to treat them like young ladies and being afraid of hurting them."

Не барышни, не размокнут...

With these words he turned his back on the Captain, and, followed by the Adjutant, proceeded to the carriage awaiting him.

Он круто повернулся и, в сопровождении адъютанта, пошел к коляске.

Whilst he was getting into the carriage, and till the latter had turned round behind the corner of the regimental school, a dull, painful silence reigned in the parade-ground.

И пока он садился, пока коляска повернула на шоссе и скрылась за зданием ротной школы, на плацу стояла робкая, недоумелая тишина.

"Ah! you dear old ducky," exclaimed Captain Sliva in a dry tone and with deep contempt, when the officers had, some minutes later, separated.

- Эх, ба-тень-ка! - с презрением, сухо и недружелюбно сказал Слива несколько минут спустя, когда офицеры расходились по домам.

"Now, gentlemen, I suppose I, too, ought to say a couple of loving words to you.

- Дернуло вас разговаривать.

Learn to stand at attention and hold your jaw even if the sky falls-etc.

Стояли бы и молчали, если уж бог убил.

To-day I've had a wigging for you before the whole of my company.

Теперь вот мне из-за вас в приказе выговор.

Who saddled me with you? Who asked for your services? Not I, at any rate.

И на кой мне черт вас в роту прислали?

You are, for me and my company, about as necessary as a fifth leg is to a dog.

Нужны вы мне, как собаке пятая нога.

Go to the deuce, and return to your feeding-bottle."

Вам бы сиську сосать, а не...

He finished his bitter lecture with a weary, contemptuous movement of his hand, and dragged himself slowly away in the direction of his dark, dirty, cheerless bachelor quarters.

Он не договорил, устало махнул рукой и, повернувшись спиной к молодому офицеру, весь сгорбившись, опустившись, поплелся домой, в свою грязную, старческую холостую квартиру.

Romashov cast a long glance at him, and gazing at the tall, thin figure, already bent with age, as well as by the affront just endured, he felt a deep pity for this lonely, embittered man whom nobody loved, who had only two interests in the whole world-correct "dressing" of the 6th Company when marching at a review, and the dear little schnapps bottle which was his trusty and sole companion till bedtime.

Ромашов поглядел ему вслед, на его унылую, узкую и длинную спину, и вдруг почувствовал, что в его сердце, сквозь горечь недавней обиды и публичного позора, шевелится сожаление к этому одинокому, огрубевшему, никем не любимому человеку, у которого во всем мире остались только две привязанности: строевая красота своей роты и тихое, уединенное ежедневное пьянство по вечерам - "до подушки", как выражались в полку старые запойные бурбоны.

And whereas Romashov also had the absurd, silly habit, which is often peculiar to young people, viz. in his introspection to think of himself as a third party, and then weave his noble personality into a sentimental and stilted phrase from novelettes, our soft-hearted lieutenant now expressed his opinion of himself in the following touching manner-

И так как у Ромашова была немножко смешная, наивная привычка, часто свойственная очень молодым людям, думать о самом себе в третьем лице, словами шаблонных романов, то и теперь он произнес внутренне:

"And over his kindly, expressive eyes fell the shadow of grief."

"Его добрые, выразительные глаза подернулись облаком грусти..."

II

II

THE soldiers marched home to their quarters in platoon order.

Солдаты разошлись повзводно на квартиры.

The square was deserted.

Плац опустел.

Romashov stood hesitating for a moment at the causeway.

Ромашов некоторое время стоял в нерешимости на шоссе.

It was not the first time during the year and a half he had been in the service he had experienced that painful feeling of loneliness, of being lost among strangers either hostile or indifferent, or that distressful hesitation as to where one shall spend the evening.

Уже не в первый раз за полтора года своей офицерской службы испытывал он это мучительное сознание своего одиночества и затерянности среди чужих, недоброжелательных или равнодушных людей, - это тоскливое чувство незнания, куда девать сегодняшний вечер.

To go home or spend the evening at the officers' mess was equally distasteful to him.

Мысли о своей квартире, об офицерском собрании были ему противны.

At the latter place, at that time of day, there was hardly a soul, at most a couple of ensigns who, whilst they drank ale and smoked to excess and indulged in as many oaths and unseemly words as possible, played pyramids in the wretched little narrow billiard-room; in addition to all this, the horrible smell of food pervading all the rooms.

В собрании теперь пустота; наверно, два подпрапорщика играют на скверном, маленьком бильярде, пьют пиво, курят и над каждым шаром ожесточенно божатся и сквернословят; в комнатах стоит застарелый запах плохого кухмистерского обеда - скучно!..

"I shall go down to the railway-station," said Romashov at last.

"Пойду на вокзал, - сказал сам себе Ромашов.

"That will be something to do."

- Все равно".

In the poor little town, the population of which mainly consisted of Jews, the only decent restaurant was that at the railway-station.

В бедном еврейском местечке не было ни одного ресторана.

There were certainly two clubs-one for officers, the other for the civilian "big-wigs" of the community. They were both, however, in a sorry plight, and on these grounds the railway restaurant had become the only place where the inhabitants assembled to shake off the dust of everyday life, and to get a drink or a game at cards.

Клубы, как военный, так и гражданский, находились в самом жалком, запущенном виде, и поэтому вокзал служил единственным местом, куда обыватели ездили частенько покутить и встряхнуться и даже поиграть в карты.

Even the ladies of the place accompanied their male protectors there, chiefly, however, to witness the arrival of the trains and scrutinize the passengers, which always offered a little change in the dreary monotony of provincial life.

Ездили туда и дамы к приходу пассажирских поездов, что служило маленьким разнообразием в глубокой скуке провинциальной жизни.

Romashov liked to go down to the railway-station of an evening at the time when the express arrived, which made its last stop before reaching the Prussian frontier.

Ромашов любил ходить на вокзал по вечерам, к курьерскому поезду, который останавливался здесь в последний раз перед прусской границей.

With a curious feeling of excitement and tension, he awaited the moment when the train flashed round a sharp curve of the line, the locomotive's fiery, threatening eye grew rapidly in size and intensity, and, at the next second, thundered past him a whole row of palatial carriages. "Like a monstrously huge giant that suddenly checks himself in the middle of a furious leap," he thought, the train came to an abrupt stop before the platform.

Со странным очарованием, взволнованно следил он, как к станции, стремительно выскочив из-за поворота, подлетал на всех парах этот поезд, состоявший всего из пяти новеньких, блестящих вагонов, как быстро росли и разгорались его огненные глаза, бросавшие вперед себя на рельсы светлые пятна, и как он, уже готовый проскочить станцию, мгновенно, с шипением и грохотом, останавливался - "точно великан, ухватившийся с разбега за скалу", - думал Ромашов.

From the dazzling, illuminated carriages, that resembled a fairy palace, stepped beautiful and elegant ladies in wonderful hats, gentlemen dressed according to the latest Paris fashion, who, in perfect French or German, greeted one another with compliments or pointed witticisms.

Из вагонов, сияющих насквозь веселыми праздничными огнями, выходили красивые, нарядные и выхоленные дамы в удивительных шляпах, в необыкновенно изящных костюмах, выходили штатские господа, прекрасно одетые, беззаботно самоуверенные, с громкими барскими голосами, с французским и немецким языком, с свободными жестами, с ленивым смехом.

None of the passengers took the slightest notice of Romashov, who saw in them a striking little sample of that envied and unattainable world where life is a single, uninterrupted, triumphal feast.

Никто из них никогда, даже мельком, не обращал внимания на Ромашова, но он видел в них кусочек какого-то недоступного, изысканного, великолепного мира, где жизнь - вечный праздник и торжество...

After an interval of eight minutes a bell would ring, the engine would whistle, and the train de luxe would flit away into the darkness.

Проходило восемь минут. Звенел звонок, свистел паровоз, и сияющий поезд отходил от станции.

The station would be soon deserted after this, and the lights lowered in the buffet and on the platform, where Romashov would remain gazing with melancholy eyes, after the lurid gleam of the red lamp of the rear coach, until it disappeared in the gloom like an extinguished spark.

Торопливо тушились огни на перроне и в буфете. Сразу наступали темные будни. И Ромашов всегда подолгу с тихой, мечтательной грустью следил за красным фонариком, который плавно раскачивался сзади последнего вагона, уходя во мрак ночи и становясь едва заметной искоркой.

"I shall go to the station for a while," Romashov repeated to himself once more, but when he cast a glance at his big, clumsy goloshes, bespattered with clay and filth, he experienced a keen sense of shame.

"Пойду на вокзал", - подумал Ромашов. Но тотчас же он поглядел на свои калоши и покраснел от колючего стыда. Это были тяжелые резиновые калоши в полторы четверти глубиной, облепленные доверху густой, как тесто, черной грязью.

All the other officers in the regiment wore the same kind of goloshes.

Такие калоши носили все офицеры в полку.

Then he noticed the worn buttonholes of his shabby cloak, its many stains, and the fearfully torn lower border that almost degenerated into a sort of fringe at the knees, and he sighed.

Потом он посмотрел на свою шинель, обрезанную, тоже ради грязи, по колени, с висящей внизу бахромой, с засаленными и растянутыми петлями, и вздохнул.

One day in the previous week he had, as usual, been promenading the platform, looking with curiosity at the express train that had just arrived, when he noticed a tall, extraordinarily handsome lady standing at the open door of a first-class carriage.

На прошлой неделе, когда он проходил по платформе мимо того же курьерского поезда, он заметил высокую, стройную, очень красивую даму в черном платье, стоявшую в дверях вагона первого класса.

She was bare-headed, and Romashov managed to distinguish a little, straight, piquant nose, two charming, pouting lips, and a splendid, gleaming black head of hair which, parted in the middle of her forehead, stole down to her coquettish little ears.

Она была без шляпы, и Ромашов быстро, но отчетливо успел разглядеть ее тонкий, правильный нос, прелестные маленькие и полные губы и блестящие черные волнистые волосы, которые от прямого пробора посредине головы спускались вниз к щекам, закрывая виски, концы бровей и уши.

Behind her, and looking over her shoulder, stood a gigantic young man in a light suit, with a scornful look, and moustaches after the style affected by Kaiser Wilhelm. In fact, he bore a certain resemblance to Wilhelm.

Сзади нее, выглядывая из-за ее плеча, стоял рослый молодой человек в светлой паре, с надменным лицом и с усами вверх, как у императора Вильгельма, даже похожий несколько на Вильгельма.

The lady looked at Romashov, it seemed to him with an expression of interest, and he said to himself:

Дама тоже посмотрела на Ромашова, и, как ему показалось, посмотрела пристально, со вниманием, и, проходя мимо нее, подпоручик подумал, по своему обыкновению:

"The fair unknown's eyes rested with pleasure on the young warrior's tall, well-formed figure."

"Глаза прекрасной незнакомки с удовольствием остановились на стройной, худощавой фигуре молодого офицера".

But when, after walking on a few steps, he turned round to catch the lady's eyes again, he saw that both she and her companion were looking after him and laughing.

Но когда, пройдя десять шагов, Ромашов внезапно обернулся назад, чтобы еще раз встретить взгляд красивой дамы, он увидел, что и она и ее спутник с увлечением смеются, глядя ему вслед.

In that moment he saw himself from outside, as it were-his awful goloshes, his cloak, pale face, stiff, angular figure-and experienced a feeling of shame and indignation at the thought of the bombastic, romantic phrase he had just applied to himself.

Тогда Ромашов вдруг с поразительной ясностью и как будто со стороны представил себе самого себя, свои калоши, шинель, бледное лицо, близорукость, свою обычную растерянность и неловкость, вспомнил свою только что сейчас подуманную красивую фразу и покраснел мучительно, до острой боли, от нестерпимого стыда.

Ah! even at this moment, when he was walking along the road in the gloomy spring evening, he flushed at that torturing recollection.

И даже теперь, идя один в полутьме весеннего вечера, он опять еще раз покраснел от стыда за этот прошлый стыд.

"No, I shall not go to the station," he whispered to himself with bitter hopelessness.

- Нет, куда уж на вокзал, - прошептал с горькой безнадежностью Ромашов.

"I'll take a little stroll and then go straight home."

- Похожу немного, а потом домой...

It was in the beginning of April.

Было начало апреля.

The dusk was deepening into night.

Сумерки сгущались незаметно для глаза.

The poplars that bordered the road, the small white houses with their red-tiled roofs, the few wanderers one met in the street at this hour-all grew darker, lost colour and perspective. All objects were changed into black shadow, the lines of which, however, still showed distinctly against the dark sky.

Тополи, окаймлявшие шоссе, белые, низкие домики с черепичными крышами по сторонам дороги, фигуры редких прохожих - все почернело, утратило цвета и перспективу; все предметы обратились в черные плоские силуэты, но очертания их с прелестной четкостью стояли в смуглом воздухе.

Far away westwards, outside the town, the sunset still gleamed fiery red.

На западе за городом горела заря.

Vast dark-blue clouds melted slowly down into a glowing crater of streaming, flaming gold, and then assumed a blood-red hue with rays of violet and amber.

Точно в жерло раскаленного, пылающего жидким золотом вулкана сваливались тяжелые сизые облака и рдели кроваво-красными, и янтарными, и фиолетовыми огнями.

But above the volcano, like a dome of varying green, turquoise and beryl, arose the boundless sky of a luminous spring night.

А над вулканом поднималось куполом вверх, зеленея бирюзой и аквамарином, кроткое вечернее весеннее небо.

Romashov looked steadily at this enchanting picture whilst he slowly and laboriously dragged himself and his goloshes along the causeway.

Медленно идя по шоссе, с трудом волоча ноги в огромных калошах, Ромашов неотступно глядел на этот волшебный пожар.

As he always did, even from childhood, he even now indulged in fancies of a mysterious, marvellous world that waited for and beckoned to him in the far distance, beyond the sunset.

Как и всегда, с самого детства, ему чудилась за яркой вечерней зарей какая-то таинственная, светозарная жизнь.

Just there-there behind the clouds and the horizon-is hidden a wonderfully beautiful city lighted up by the beams of a sun invisible from here, and protected against our eyes by heavy, inexorable, threatening clouds.

Точно там, далеко-далеко за облаками и за горизонтом, пылал под невидимым отсюда солнцем чудесный, ослепительно-прекрасный город, скрытый от глаз тучами, проникнутыми внутренним огнем.

There the human eye is blinded by streets paved with gold; there, to a dazzling height, the dome-capped towers rise above the purple-hued roofs, where the palace windows shimmer in the sun like innumerable gems, where countless flags and banners resplendent with colour sway in the breeze.

Там сверкали нестерпимым блеском мостовые из золотых плиток, возвышались причудливые купола и башни с пурпурными крышами, сверкали брильянты в окнах, трепетали в воздухе яркие разноцветные флаги.

And in this fairy city throng bands of rejoicing people, whose whole life is nothing but an endless, intoxicating feast, a chord of harmony and bliss vibrating for ever and ever.

И чудилось, что в этом далеком и сказочном городе живут радостные, ликующие люди, вся жизнь которых похожа на сладкую музыку, у которых даже задумчивость, даже грусть -очаровательно нежны и прекрасны.

In paradisaical parks and gardens, amidst fountains and flowers, stroll godlike men and women fair as the day, who have never yet known an unfulfilled desire, who have never yet experienced sorrow and struggle and shame.

Ходят они по сияющим площадям, по тенистым садам, между цветами и фонтанами, ходят, богоподобные, светлые, полные неописуемой радости, не знающие преград в счастии и желаниях, не омраченные ни скорбью, ни стыдом, ни заботой...

Romashov suddenly called to mind the painful scene in the parade-ground, the Commander's coarse invectives and that outrageous insult in the presence of his comrades and subordinates.

Неожиданно вспомнилась Ромашову недавняя сцена на плацу, грубые крики полкового командира, чувство пережитой обиды, чувство острой и в то же время мальчишеской неловкости перед солдатами.

Ah! what affected him most bitterly of all was that a person had railed at him before the soldiers in the same rough and ruthless way as he himself, alas! had only too often done to his subordinates. This he felt almost as a degradation, nay, even as a debasement of his dignity as a human being.

Всего больнее было для него то, что на него кричали совсем точно так же, как и он иногда кричал на этих молчаливых свидетелей его сегодняшнего позора, и в этом сознании было что-то уничтожавшее разницу положений, что-то принижавшее его офицерское и, как он думал, человеческое достоинство.

Then awoke within him, exactly as was the case in his early youth-alas! in many respects he still much resembled a big child-feelings at once revengeful, fantastic, and intoxicating.

И в нем тотчас же, точно в мальчике, - в нем и в самом деле осталось еще много ребяческого, -закипели мстительные, фантастические, опьяняющие мечты.

"Stuff and nonsense!" he shouted out to himself. "All my life is before me." And, as it were, in keeping with his thoughts, he took firmer strides, and breathed more deeply.

"Глупости! Вся жизнь передо мной! - думал Ромашов, и, в увлечении своими мыслями, он зашагал бодрее и задышал глубже.

"To-morrow to spite them all I shall rise with the sun, stick to my books, and force an entrance into the Military Academy.

- Вот, назло им всем, завтра же с утра засяду за книги, подготовлюсь и поступлю в академию.

Hard work?

Труд!

I can work hard if I like.

О, трудом можно сделать все, что захочешь.

I must take myself in hand, that is all.

Взять только себя в руки.

I'll read and cram like fury, early and late, and then, some fine day, to every one's astonishment, I shall pass a brilliant examination.

Буду зубрить, как бешеный... И вот, неожиданно для всех, я выдерживаю блистательно экзамен.

And then, of course, every one will say: 'This was nothing unexpected, we might have foretold that long ago.

И тогда наверно все они скажут: "Что же тут такого удивительного? Мы были заранее в этом уверены.

Such an energetic, talented young man!'"

Такой способный, милый, талантливый молодой человек"".

And our Romashov already saw himself in his mind's eye with a snug Staff appointment and unlimited possibilities in the future. His name stood engraved on the golden tablet of the Military Academy.

И Ромашов поразительно живо увидел себя ученым офицером генерального штаба, подающим громадные надежды... Имя его записано в академии на золотую доску.

The professors had predicted a brilliant career for him, tried to retain him as a lecturer at the Academy, etc. etc.-but in vain.

Профессора сулят ему блестящую будущность, предлагают остаться при академии, но - нет - он идет в строи.

All his tastes were for the practical side, for troop service.

Надо отбывать срок командования ротой.

He had also first to perform his duties as company officer, and as a matter of course-yes, as a matter of course-in his old regiment.

Непременно, уж непременно в своем полку.

He would, therefore, have to make another appearance here-in this disgusting little out-of-the-way hole-as a Staff officer uncommonly learned and all-accomplished, in every respect unsurpassable, well-bred and elegant, inexorably severe to himself, but benevolently condescending towards others, a pattern for all, envied by all, etc. etc.

Вот он приезжает сюда - изящный, снисходительно-небрежный, корректный и дерзко-вежливый, как те офицеры генерального штаба, которых он видел на прошлогодних больших маневрах и на съемках.

He had seen at the manoeuvres in the previous year a similar prodigy, who stood millions of miles above the rest of mankind, and who, therefore, kept himself far apart from his comrades at the officers' mess.

От общества офицеров он сторонится.

Cards, dice, heavy drinking and noisy buffoonery were not in his line; he had higher views. Besides, he had only honoured with a short visit that miserable place, which for him was only a stage, a step-ladder on the road to honour-and decorations.

Грубые армейские привычки, фамильярность, карты, попойки - нет, это не для него: он помнит, что здесь только этап на пути его дальнейшей карьеры и славы.

And Romashov pursued his fancies. The grand manoeuvres have begun, and the battalion is busy.

Вот начались маневры. Большой двухсторонний бой.

Colonel Shulgovich, who never managed to make out the strategical or tactical situation, gets more and more muddled in his orders, commands and countermands, marches his men aimlessly here and there, and has already got two orderlies at him, bringing severe reprimands from the Commander of the corps.

Полковник Шульгович не понимает диспозиции, путается, суетит людей и сам суетится, - ему уже делал два раза замечание через ординарцев командир корпуса.

"Look here, Captain," says Shulgovich, turning to his former sub-lieutenant, "help me out of this.

"Ну, капитан, выручайте, - обращается он к Ромашову.

We are old and good friends, you know-well, we did have a little difference on one occasion.

- Знаете, по старой дружбе. Помните, хе-хе-хе, как мы с вами ссорились!

Now tell me what I ought to do."

Уж, пожалуйста".

His face is red with anxiety and vexation; but Romashov sits straight in the saddle, salutes stiffly, and in a respectful but freezing tone replies:

Лицо сконфуженное и заискивающее. Но Ромашов, безукоризненно отдавая честь и подавшись вперед на седле, отвечает с спокойно-высокомерным видом:

"Pardon, Colonel. Your duty is to advance your regiment in accordance with the Commander's order; mine is only to receive your instructions and to carry them out to the best of my ability." In the same moment a third orderly from the Commander approaches at a furious gallop.

"Виноват, господин полковник... Это - ваша обязанность распоряжаться передвижениями полка. Мое дело - принимать приказания и исполнять их..." А уж от командира корпуса летит третий ординарец с новым выговором.

Romashov, the brilliant Staff officer, rises higher and higher towards the pinnacles of power and glory. A dangerous strike has taken place at a steel manufactory.

Блестящий офицер генерального штаба Ромашов идет все выше и выше по пути служебной карьеры... Вот вспыхнуло возмущение рабочих на большом сталелитейном заводе.

Romashov's company is charged with the difficult and hazardous task of restoring peace and order amongst the rioters.

Спешно вытребована рота Ромашова.

Night and gloom, incendiarism, a flaming sea of fire, an innumerable, hooting, bloodthirsty mob, a shower of stones. A stately young officer steps in front of the company, his name is Romashov.

Ночь, зарево пожара, огромная воющая толпа, летят камни... Стройный, красивый капитан выходит вперед роты. Это - Ромашов.

"Brothers," cries he, in a strong but melodious voice, "for the third and last time I beseech you to disperse, otherwise-I shall fire."

"Братцы, - обращается он к рабочим, - в третий и последний раз предупреждаю, что буду стрелять!.."

Wild shouts, derisive laughter, whistling. A stone hits Romashov on the shoulder, but his frank, handsome countenance maintains its unalterable calm.

Крики, свист, хохот... Камень ударяет в плечо Ромашову, но его мужественное, открытое лицо остается спокойным.

Slowly he turns towards his soldiers, whose eyes scintillate with rage at the insolent outrage that some one had dared to commit on their idolized Captain.

Он поворачивается назад, к солдатам, у которых глаза пылают гневом, потому что обидели их обожаемого начальника.

A few brief, energetic words of command are heard, "Line and aim-fire!"

"Прямо по толпе, пальба ротою... Рота-а, пли!.."

A crashing report of rifles, immediately followed by a roar of rage and despair from the crowd.

Сто выстрелов сливаются в один... Рев ужаса.

A few score dead and wounded lie where they have fallen; the rest flee in disorder or beg for mercy and are taken prisoners.

Десятки мертвых и раненых валятся в кучу... Остальные бегут в беспорядке, некоторые становятся на колени, умоляя о пощаде.

The riot is quelled, and Romashov awaits a gracious token of the Tsar's gratitude and favour, together with a special reward for the heroism he displayed.

Бунт усмирен. Ромашова ждет впереди благодарность начальства и награда за примерное мужество.

Then comes the longed-for war. Nay, even before the war he is sent by the War Office to Germany as a spy on the enemy's military power near the frontier.

А там война... Нет, до войны лучше Ромашов поедет военным шпионом в Германию.

Perfectly familiar with the German language, he enters upon his hazardous career.

Изучит немецкий язык до полного совершенства и поедет.

How delightful is such an adventure to a brave and patriotic man!

Какая упоительная отвага!

Absolutely alone, with a German passport in his pocket and a street organ on his back, he wanders from town to town, from village to village, grinds out tunes, collects coppers, plays the part of a simple lout, and meanwhile obtains, in all secrecy, plans and sketches of fortresses, stores, barracks, camps, etc., etc.

Один, совсем один, с немецким паспортом в кармане, с шарманкой за плечами. Обязательно с шарманкой. Ходит из города в город, вертит ручку шарманки, собирает пфенниги, притворяется дураком и в то же время потихоньку снимает планы укреплений, складов, казарм, лагерей.

Foes and perils lie in wait for him every minute.

Кругом вечная опасность.

His own Government has left him helpless and unprotected.

Свое правительство отступилось от него, он вне законов.

He is virtually an outlaw. If he succeeds in his purpose, honours and rewards of all kinds await him. Should he be unmasked, he will be condemned straight off to be shot or hanged. He sees himself standing in the dark and gloomy trench, confronted by his executioners.

Удастся ему достать ценные сведения - у него деньги, чины, положение, известность, нет - его расстреляют без суда, без всяких формальностей, рано утром во рву какого-нибудь косого капонира.

Out of compassion they fasten a white cloth before his eyes; but he tears it away and throws it to the ground with the proud words,

Вот ему сострадательно предлагают завязать глаза косынкой, но он с гордостью швыряет ее на землю.

"Do you not think an officer can face death?"

"Разве вы думаете, что настоящий офицер боится поглядеть в лицо смерти?"

An old Colonel replies, in a quivering voice:

Старый полковник говорит участливо:

"Listen, my young friend. I have a son of the same age as you. I will spare you.

"Послушайте, вы молоды, мой сын в таком же возрасте, как и вы.

Tell us your name-tell us, at any rate, your nationality, and the death sentence will be commuted to imprisonment."

Назовите вашу фамилию, назовите только вашу национальность, и мы заменим вам смертную казнь заключением".

"I thank you, Colonel; but it is useless.

Но Ромашов перебивает его с холодной вежливостью: "Это напрасно, полковник, благодарю вас.

Do your duty."

Делайте свое дело".

Then he turns to the soldiers, and says to them in a firm voice in German: "Comrades, there is only one favour I would crave: spare my face, aim at my heart."

Затем он обращается ко взводу стрелков. "Солдаты, - говорит он твердым голосом, конечно, по-немецки, - прошу вас о товарищеской услуге: цельтесь в сердце!"

The officer in command, deeply moved, raises his white pocket-handkerchief-a crashing report-and Romashov's story is ended.

Чувствительный лейтенант, едва скрывая слезы, машет белым платком. Залп...

This picture made such a lively impression on his imagination that Romashov, who was already very excited and striding along the road, suddenly stopped short, trembling all over. His heart beat violently, and he clenched his hands convulsively.

Эта картина вышла в воображении такой живой и яркой, что Ромашов, уже давно шагавший частыми, большими шагами и глубоко дышавший, вдруг задрожал и в ужасе остановился на месте со сжатыми судорожно кулаками и бьющимся сердцем.

He gained, however, command over himself immediately, and smiling compassionately at himself, he continued on his way in the darkness.

Но тотчас же, слабо и виновато улыбнувшись самому себе в темноте, он съежился и продолжал путь.

But it was not long before he began to conjure up fresh pictures in his imagination.

Но скоро быстрые, как поток, неодолимые мечты опять овладели им.

The cruel war with Prussia and Austria, long expected and prepared for, had come.

Началась ожесточенная, кровопролитная война с Пруссией и Австрией.

An enormous battlefield, corpses everywhere, havoc, annihilation, blood, and death.

Огромное поле сражения, трупы, гранаты, кровь, смерть!

It was the chief battle, on the issue of which the whole war depended.

Это генеральный бой, решающий всю судьбу кампании.

The decisive moment had arrived. The last reserves had been brought up, and one was waiting anxiously for the Russian flanking column to arrive in time to attack the enemy in the rear.

Подходят последние резервы, ждут с минуты на минуту появления в тылу неприятеля обходной русской колонны.

At any cost the enemy's frantic attack must be met without flinching.

Надо выдержать ужасный натиск врага, надо отстояться во что бы то ни стало.

The most important and threatened position on the field was occupied by the Kerenski regiment, which was being decimated by the concentrated fire of the enemy.

И самый страшный огонь, самые яростные усилия неприятеля направлены на Керенский полк.

The soldiers fight like lions without yielding an inch, although the whole line is being mowed down by a murderous fire of shells.

Солдаты дерутся, как львы, они ни разу не поколебались, хотя ряды их с каждой секундой тают под градом вражеских выстрелов.

Every one feels that he is passing through an historical moment.

Исторический момент!

A few more seconds of heroic endurance and victory will be snatched out of the enemy's hands.

Продержаться бы еще минуту, две - и победа будет вырвана у противника.

But Colonel Shulgovich wavers. He is a brave man-that must be admitted-but the perils of a fight like this are too much for his nerves.

Но полковник Шульгович в смятении; он храбр -это бесспорно, но его нервы не выдерживают этого ужаса.

He turns pale and trembles. The next moment he signals to the bugler to sound the retreat, and the latter has already put the bugle to his lips, when, that very moment, Colonel Romashov, chief of the Staff, comes dashing from behind the hill on his foaming Arab steed.

Он закрывает глаза, содрогается, бледнеет... Вот он уже сделал знак горнисту играть отступление, вот уже солдат приложил рожок к губам, но в эту секунду из-за холма на взмыленной арабской лошади вылетает начальник дивизионного штаба, полковник Ромашов.

"Colonel, we dare not retreat.

"Полковник, не сметь отступать!

The fate of Russia will be decided here."

Здесь решается судьба России!.."

Shulgovich begins blustering.

Шульгович вспыхивает:

"Colonel Romashov, it is I who am in command and must answer to God and the Tsar.

"Полковник! Здесь я командую, и я отвечаю перед богом и государем!

The regiment must retire-blow the bugle."

Горнист, отбой!"

But Romashov snatches the bugle from the bugler's hand and hurls it to the ground.

Но Ромашов уже выхватил из рук трубача рожок.

"Forward, my children!" he shouts; "the eyes of your Emperor and your fellow-countrymen are fixed on you."

"Ребята, вперед! Царь и родина смотрят на вас!

"Hurrah!"

Ура!"

With a deafening shout of joy the soldiers, led by Romashov, rush at the foe.

Бешено, с потрясающим криком ринулись солдаты вперед, вслед за Ромашовым.

Everything disappears in a chasm of fire and smoke.

Все смешалось, заволоклось дымом, покатилось куда-то в пропасть.

The enemy wavers, and soon his lines are broken; but behind him gleam the Russian bayonets.

Неприятельские ряды дрогнули и отступают в беспорядке. А сзади их, далеко за холмами, уже блестят штыки свежей, обходной колонны.

"The victory is ours! Hurrah, comrades"--

"Ура, братцы, победа!.."

Romashov, who no longer walked but ran, gesticulating wildly, at last stopped and gradually became himself again.

Ромашов, который теперь уже не шел, а бежал, оживленно размахивая руками, вдруг остановился и с трудом пришел в себя.

It seemed to him as if some one with fingers cold as ice had suddenly passed them over his back, arms, and legs, his hair bristled, and his strong excitement had brought tears to his eyes.

По его спине, по рукам и ногам, под одеждой, по голому телу, казалось, бегали чьи-то холодные пальцы, волосы на голове шевелились, глаза резало от восторженных слез.

He had no notion how he suddenly found himself near his quarters, and, as he recovered from his mad fancies, he gazed with astonishment at the street door he knew so well, at the neglected fruit-garden within which stood the little whitewashed wing where he lodged.

Он и сам не заметил, как дошел до своего дома, и теперь, очнувшись от пылких грез, с удивлением глядел на хорошо знакомые ему ворота, на жидкий фруктовый сад за ними и на белый крошечный флигелек в глубине сада.

"How does all this nonsense get into my head?" said he, with a sense of shame and a shrug of his shoulders in self-contempt.

- Какие, однако, глупости лезут в башку! -прошептал он сконфуженно. И его голова робко ушла в приподнятые кверху плечи.

III

III

WHEN Romashov reached his room he threw himself, just as he was, with cap and sabre, on his bed, and for a long time he lay there motionless, staring up at the ceiling.

Придя к себе, Ромашов, как был, в пальто, не сняв даже шашки, лег на кровать и долго лежал, не двигаясь, тупо и пристально глядя в потолок.

His head burned, his back ached; and he suffered from a vacuum within him as profound as if his mind was incapable of harbouring a feeling, a memory, or a thought. He felt neither irritation nor sadness, but he was sensible of a suffocating weight on his heart, of darkness and indifference.

У него болела голова и ломило спину, а в душе была такая пустота, точно там никогда не рождалось ни мыслей, ни воспоминаний, ни чувств; не ощущалось даже ни раздражения, ни скуки, а просто лежало что-то большое, темное и равнодушное. За окном мягко гасли грустные и нежные зеленоватые апрельские сумерки.

The shades of a balmy April night fell. He heard his servant quietly occupied with some metal object in the hall.

В сенях тихо возился денщик, осторожно гремя чем-то металлическим.

"Curiously enough," said he to himself, "I have read somewhere or other that one cannot live a single second without thinking.

"Вот странно, - говорил про себя Ромашов, -где-то я читал, что человек не может ни одной секунды не думать.

But here I lie and think about absolutely nothing.

А я вот лежу и ни о чем не думаю.

Isn't that so?

Так ли это?

Perhaps it is just this: I am thinking that I am thinking about nothing. It even seems as if a tiny wheel in my brain is in motion.

Нет, я сейчас думал о том, что ничего не думаю, -значит, все-таки какое-то колесо в мозгу вертелось.

And see here a new reflection, an objective introspection-I am also thinking of--"

И вот сейчас опять проверяю себя, стало быть, опять-таки думаю..."

He lay so long and tortured himself with such forced mental images that returned in an eternal circle that it finally became physically repulsive to him. It was just as if a great loathsome spider, from which he could not extricate himself, was softly groping about under his brain.

И он до тех пор разбирался в этих нудных, запутанных мыслях, пока ему вдруг не стало почти физически противно: как будто у него под черепом расплылась серая, грязная паутина, от которой никак нельзя было освободиться.

At last he raised his head from the pillows and called out-

Он поднял голову с подушки и крикнул:

"Hain?n."

- Гайнан!..

At that very moment was heard a tremendous crash of something falling and rolling on the floor. It was probably the funnel belonging to the samovar which had dropped.

В сенях что-то грохнуло и покатилось - должно быть, самоварная труба.

The door was opened hastily and shut again with a loud bang. The servant burst into the room, making as much noise in opening and shutting the door as if we were running away from some one.

В комнату ворвался денщик, так быстро и с таким шумом отворив и затворив дверь, точно за ним гнались сзади.

"It is I, your Honour," shrieked Hain?n in a fear-stricken voice.

-Я, ваше благородие!- крикнул Гайнан испуганным голосом.

"Has there been any message from Lieutenant Nikol?iev?"

- От поручика Николаева никто не был?

"No, your Excellency," replied Hain?n in the same shrieking tone.

- Никак нет, ваше благородие! - крикнул Гайнан.

Between the officer and his servant there existed a certain simple, sincere, affectionately familiar relationship.

Между офицером и денщиком давно уже установились простые, доверчивые, даже несколько любовно-фамильярные отношения.

When the question only required the usual stereotyped, official answer, e.g. "Yes, your Excellency," "No, your Excellency," etc., then Hain?n shrieked the words in the same wooden, soulless, and unnatural way as soldiers always do in the case of their officers, and which, from their first days in the recruit school, becomes ineradicably ingrained in them as long as they live.

Но когда дело доходило до казенных официальных ответов, вроде "точно так", "никак нет", "здравия желаю", "не могу знать", то Гайнан невольно выкрикивал их тем деревянным, сдавленным, бессмысленным криком, каким всегда говорят солдаты с офицерами в строю. Это была бессознательная привычка, которая въелась в него с первых дней его новобранства и, вероятно, засела на всю жизнь.

Hain?n was by birth a Circassian, and by religion an idolater.

Гайнан был родом черемис, а по религии -идолопоклонник.

This latter circumstance gave great satisfaction to Romashov, because among the young officers of the regiment the silly and boyish custom prevailed of training their respective servants to be something unique, or of teaching them certain semi-idiotic answers and phrases.

Последнее обстоятельство почему-то очень льстило Ромашову. В полку между молодыми офицерами была распространена довольно наивная, мальчишеская, смехотворная игра: обучать денщиков разным диковинным, необыкновенным вещам.

For instance, when his friends paid him a visit, Vi?tkin used to say to his orderly, a Moldavian,

Веткин, например, когда к нему приходили в гости товарищи, обыкновенно спрашивал своего денщика-молдаванина:

"Busioskul, have we any champagne in the cellar?"

"А что, Бузескул, осталось у нас в погребе еще шампанское?"

And Busioskul would answer with imperturbable gravity,

Бузескул отвечал на это совершенно серьезно:

"No, your Excellency. Last night you were pleased to drink up the last dozen."

"Никак нет, ваше благородие, вчера изволили выпить последнюю дюжину".

Another officer, Sub-lieutenant Epifanov, amused himself by putting to his servant learned and difficult questions which he himself could hardly answer.

Другой офицер, подпоручик Епифанов, любил задавать своему денщику мудреные, пожалуй, вряд ли ему самому понятные вопросы.

"Listen, my friend, what are your views on the restoration of the monarchy in France at the present day?"

"Какого ты мнения, друг мой, - спрашивал он, - о реставрации монархического начала в современной Франции?"

The servant answers,

И денщик, не сморгнув, отвечал:

"Your Honour, it will, I think, succeed."

"Точно так, ваше благородие, это выходит очень хорошо".

Lieutenant Bobetinski had written down a whole catechism for his flunkey, and the latter trained genius replied frankly and unhesitatingly to the most absurd questions, e.g.

Поручик Бобетинский учил денщика катехизису, и тот без запинки отвечал на самые удивительные, оторванные от всего вопросы:

"Why is this important for the third?"

"Почему сие важно в-третьих?" -

Answer-"For the third this is not important."

"Сие в-третьих не важно", или:

"What is Holy Church's opinion about it?"

"Какого мнения о сем святая церковь?" -

Answer-"Holy Church has no opinion about it."

"Святая церковь о сем умалчивает".

The same servant would declaim, with the quaintest, semi-tragical gestures, Pinen's r?le in

У него же денщик декламировал с нелепыми трагическими жестами монолог Пимена из

"Boris-Gudunov."

"Бориса Годунова".

It was also usual and much appreciated to make him express himself in French: "Bong shure, musseur. Bon nuite, moussier. Vulley vous du tay, musseur?" etc. etc., in that style. All these follies naturally arose from the dullness of that little garrison town, and the narrowness of a life from which all interests were excluded except those belonging to the service.

Распространена была также манера заставлять денщиков говорить по-французски: бонжур, мусье; бонн нюит, мусье; вуле ву дюте, мусье,[1 -Здравствуйте, сударь; доброй ночи, сударь; хотите чаю, сударь (фр.)] - и все в том же роде, что придумывалось, как оттяжка, от скуки, от узости замкнутой жизни, от отсутствия других интересов, кроме служебных.

Romashov often talked to Hain?n about his gods-about whom the Circassian had only dim and meagre ideas; but it amused him greatly to make Hain?n tell the story of how he took the oath of allegiance to the Tsar and Russia-a story well worth hearing now and then.

Ромашов часто разговаривал с Гайнаном о его богах, о которых, впрочем, сам черемис имел довольно темные и скудные понятия, а также, в особенности, о том, как он принимал присягу на верность престолу и родине. А принимал он присягу действительно весьма оригинально.

At that time the oath of allegiance was, for the Orthodox, administered by a priest of the Greek Church; for Catholics, by the ksends; for Protestants, when a Lutheran pastor was not available, by Staff-Captain Ditz; and for Mohammedans, by Lieutenant Biek-Agamalov.

В то время когда формулу присяги читал православным - священник, католикам - ксендз, евреям - раввин, протестантам, за неимением пастора - штабс-капитан Диц, а магометанам -поручик Бек-Агамалов, - с Гайнаном была совсем особая история.

For Hain?n and two of his fellow-countrymen a particular and highly original form had been authorized. The three soldiers were ordered to march in turn up to the Adjutant of the regiment, and from the point of the sabre held towards them they were required to bite off, with deep reverence, a piece of bread that had been dipped in salt. Under no circumstances was the bread to be touched by their hands.

Подковой адъютант поднес поочередно ему и двум его землякам и единоверцам по куску хлеба с солью на острие шашки, и те, не касаясь хлеба руками, взяли его ртом и тут же съели.

The symbolism of this curious ceremony was as follows: When the Circassian had eaten his lord's-the Tsar's-bread and salt in this peculiar way he was ruthlessly condemned to die by the sword if he ever failed in loyalty and obedience.

Символический смысл этого обряда, был, кажется, таков: вот я съел хлеб и соль на службе у нового хозяина, - пусть же меня покарает железо, если я буду неверен.

Hain?n was evidently very proud of having thus taken his oath of allegiance to the Tsar, and he never got tired of relating the circumstance; but as every time he told his story he adorned it with fresh inventions and absurdities, it became at last a veritable M?nchausen affair, which was always received with Homeric laughter by Romashov and his guests.

Гайнан, по-видимому, несколько гордился этим исключительным обрядом и охотно о нем вспоминал. А так как с каждым новым разом он вносил в свой рассказ все новые и новые подробности, то в конце концов у него получилась какая-то фантастическая, невероятно нелепая и вправду смешная сказка, весьма занимавшая Ромашова и приходивших к нему подпоручиков.

Hain?n now thought that his master would start his usual questions about gods and Adjutants, and stood ready to begin with a cunning smile on his face, when Romashov said-

- Г айнан и теперь думал, что поручик сейчас же начнет с ним привычный разговор о богах и о присяге, и потому стоял и хитро улыбался в ожидании. Но Ромашов сказал вяло:

"That will do; you can go."

- Ну, хорошо... ступай себе...

"Shall I not lay out your Honour's new uniform?" asked the ever-attentive Hain?n.

- Суртук тебе новый приготовить, ваше благородие? - заботливо спросил Гайнан.

Romashov was silent and pondered.

Ромашов молчал и колебался.

First he would say "Yes," then "No," and again "Yes."

Ему хотелось сказать - да... потом - нет, потом опять - да.

At last, after a long, deep sigh, uttered in the descending scale, he replied in a tone of resignation-

Он глубоко, по-детски, в несколько приемов, вздохнул и ответил уныло:

"No, Hain?n, never mind about that-get the samovar ready and then run off to the mess for my supper."

-Нет уж, Гайнан... зачем уж... бог с ним... Давай, братец, самовар, да потом сбегаешь в собрание за ужином.

"I will stay away to-day," whispered he to himself.

Что уж! "Сегодня нарочно не пойду, - упрямо, но бессильно подумал он.

"It doesn't do to bore people to death by calling on them like that every day.

- Невозможно каждый день надоедать людям, да и... вовсе мне там, кажется, не рады".

And, besides, it is plain I am not a man people long for." His resolution to stay at home that evening seemed fixed enough, and yet an inner voice told him that even to-day, as on most other days during the past three months, he would go to the Nikol?ievs'.

В уме это решение казалось твердым, но где-то глубоко и потаенно в душе, почти не проникая в сознание, копошилась уверенность, что он сегодня, как и вчера, как делал это почти ежедневно в последние три месяца, все-таки пойдет к Николаевым.

Every time he bade these friends of his good-bye at midnight, he had, with shame and indignation at his own weakness and lack of character, sworn to himself on his honour that he would not pay another call there for two or three weeks. Nay, he had even made up his mind to give up altogether these uncalled-for visits.

Каждый день, уходя от них в двенадцать часов ночи, он, со стыдом и раздражением на собственную бесхарактерность, давал себе честное слово пропустить неделю или две, а то и вовсе перестать ходить к ним.

And all the while he was on his way home, whilst he was undressing, ah! even up to the moment he fell asleep, he believed it would be an easy matter for him to keep his resolution.

И пока он шел к себе, пока ложился в постель, пока засыпал, он верил тому, что ему будет легко сдержать свое слово.

The night went by, the morning dawned, and the day dragged on slowly and unwillingly, evening came, and once more an irresistible force drew him to this handsome and elegant abode, with its warm, well-lighted, comfortable rooms, where peace, harmony, cheerful and confidential conversation, and, above all, the delightful enchantment of feminine beauty awaited him.

Но проходила ночь, медленно и противно влачился день, наступал вечер, и его опять неудержимо тянуло в этот чистый, светлый дом, в уютные комнаты, к этим спокойным и веселым людям и, главное, к сладостному обаянию женской красоты, ласки и кокетства.

Romashov sat on the edge of his bed.

Ромашов сел на кровати.

It was already dark, but he could, nevertheless, easily discern the various objects in his room.

Становилось темно, но он еще хорошо видел всю свою комнату.

Oh, how he loathed day by day his mean, gloomy dwelling, with its trumpery, tasteless furniture!

О, как надоело ему видеть каждый день все те же убогие немногочисленные предметы его "обстановки".

His lamp, with its ugly shade that resembled a night-cap, on the inconvenient, rickety writing-table, looked haughtily down on the nerve-torturing alarm-clock and the dirty, vulgar inkstand that had the shape of a badly modelled pug-dog. Over his head something intended to represent a wall decoration-a piece of felt on which had been embroidered a terrible tiger and a still more terrible Arab riding on horseback, armed with a spear. In one corner a tumbledown bookstand, in the other the fantastic silhouette of a hideous violoncello case. Over the only window the room could boast a curtain of plaited straw rolled up into a tube. Behind the door a clothes-stand concealed by a sheet that had been white in prehistoric times.

Лампа с розовым колпаком-тюльпаном на крошечном письменном столе, рядом с круглым, торопливо стучащим будильником и чернильницей в виде мопса; на стене вдоль кровати войлочный ковер с изображением тигра и верхового арапа с копьем; жиденькая этажерка с книгами в одном углу, а в другом фантастический силуэт виолончельного футляра; над единственным окном соломенная штора, свернутая в трубку; около двери простыня, закрывающая вешалку с платьем.

Every unmarried subaltern officer had the same articles about him, with the exception of the violoncello which Romashov had borrowed from the band attached to the regiment-in which it was completely unnecessary-with the intention of developing on it his musical talent. But as soon as he had tried in vain to teach himself the C major scale, he tired of the thing altogether, and the 'cello had now stood for more than a year, dusty and forgotten, in its dark corner.

У каждого холостого офицера, у каждого подпрапорщика были неизменно точно такие же вещи, за исключением, впрочем, виолончели; ее Ромашов взял из полкового оркестра, где она была совсем не нужна, но, не выучив даже мажорной гаммы, забросил и ее и музыку еще год тому назад.

More than a year ago Romashov, who had just left the military college, had taken both pride and joy in furnishing his modest lodgings.

Г од тому назад с небольшим Ромашов, только что выйдя из военного училища, с наслаждением и гордостью обзаводился этими пошлыми предметами.

To have a room of his own, his own things, to choose and buy household furniture according to his own liking, to arrange everything according to his own consummate taste-all that highly flattered the amour propre of that young man of two-and-twenty. It seemed only yesterday that he sat on the school form, or marched in rank and file with his comrades off to the general mess-room to eat, at the word of command, his frugal breakfast. To-day he was his own master. And how many hopes and plans sprang into his brain in the course of those never-to-be-forgotten days when he furnished and "adorned" his new home!

Конечно - своя квартира, собственные вещи, возможность покупать, выбирать по своему усмотрению, устраиваться по своему вкусу - все это наполняло самолюбивым восторгом душу двадцатилетнего мальчика, вчера только сидевшего на ученической скамейке и ходившего к чаю и завтраку в строю, вместе с товарищами. И как много было надежд и планов в то время, когда покупались эти жалкие предметы роскоши!..

What a severe programme he composed for his future!

Какая строгая программа жизни намечалась!

The first two years were to be devoted chiefly to a thorough study of classical literature, French and German, and also music.

В первые два года - основательное знакомство с классической литературой, систематическое изучение французского и немецкого языков, занятия музыкой.

After that, a serious preparation for entering the Staff College was to follow.

В последний год - подготовка к академии.

It was necessary to study sociology and society life, and to be abreast of modern science and literature. Romashov therefore felt himself bound at least to subscribe to a newspaper and to take in a popular monthly magazine.

Необходимо было следить за общественной жизнью, за литературой и наукой, и для этого Ромашов подписался на газету и на ежемесячный популярный журнал.

The bookstand was adorned with Wundt's Psychology, Lewes's Physiology, and Smiles's Self-Help, etc., etc.

Для самообразования были приобретены: "Психология" Вундта, "Физиология" Льюиса, "Самодеятельность" Смайльса...

But for nine long months have the books lain undisturbed on their shelves, forgotten by Hain?n, whose business it is to dust them. Heaps of newspapers, not even stripped of their wrappers, lie cast in a pile beneath the writing-table, and the aesthetic magazine to which we just referred has ceased to reach Romashov on account of repeated "irregularities" with regard to the half-yearly payment. Sub-Lieutenant Romashov drinks a good deal of vodka at mess; he has a tedious and loathsome liaison with a married woman belonging to the regiment, whose consumptive and jealous husband he deceives in strict accordance with all the rules of art; he plays schtoss, and more and more frequently comes into unpleasant collisions both in the service and also in the circles of his friends and acquaintances.

И вот книги лежат уже девять месяцев на этажерке, и Гайнан забывает сметать с них пыль, газеты с неразорванными бандеролями валяются под письменным столом, журнал больше не высылают за невзнос очередной полугодовой платы, а сам подпоручик Ромашов пьет много водки в собрании, имеет длинную, грязную и скучную связь с полковой дамой, с которой вместе обманывает ее чахоточного и ревнивого мужа, играет в штосе и все чаще и чаще тяготится и службой, и товарищами, и собственной жизнью.

"Pardon me, your Honour," shouted his servant, entering the room noisily.

-Виноват, ваше благородие! - крикнул денщик, внезапно с грохотом выскочив из сеней.

Then he added in a friendly, simple, good-natured tone: "I forgot to mention that a letter has come from Mrs. Peterson.

Но тотчас же он заговорил совершенно другим, простым и добродушным тоном: - Забыл сказать. Тебе от барыни Петерсон письма пришла.

The orderly who brought it is waiting for an answer."

Денщик принес, велел тебе ответ писать.

Romashov frowned, took the letter, tore open a long, slender, rose-coloured envelope, in a corner of which fluttered a dove with a letter in its beak.

Ромашов, поморщившись, разорвал длинный, узкий розовый конверт, на углу которого летел голубь с письмом в клюве.

"Light the lamp, Hain?n," said he to his servant.

- Зажги лампу, Гайнан, - приказал он денщику.

My dear darling irresistible little Georgi (read Romashov in the sloping, crooked lines he knew so well),-For a whole week you have not been to see me, and yesterday I was so miserable without you that I lay and wept the whole night.

"Милый, дорогой, усатенький Жоржик, - читал Ромашов хорошо знакомые ему, катящиеся вниз, неряшливые строки. - Ты не был у нас вот уже целую неделю, и я так за тобой скучилась, что всю прошлую ночь проплакала.

Remember that if you fool me or deceive me I shall not survive it.

Помни одно, что если ты хочешь с меня смеяться, то я этой измены не перенесу.

One single drop of poison and I shall be freed from my tortures for ever; but, as for you, conscience shall gnaw you for ever and ever.

Один глоток с пузырька с морфием, и я перестану навек страдать, а тебя сгрызет совесть.

You must-must come to me to-night at half-past seven.

Приходи непременно сегодня в 7 1/2 часов вечера.

He is not at home, he is somewhere-on tactical duty or whatever it is called.

Его не будет дома, он будет на тактических занятиях, и я тебя крепко, крепко, крепко расцелую, как только смогу.

Do come!

Приходи же.

I kiss you a thousand thousand times.

Целую тебя 1.000.000.000... раз.

Yours always, Raisa.

Вся твоя Раиса.

P.S.-

P.S.

Have you forgotten the river fast rushing, Under the willow-boughs wending its way, Kisses you gave me, dear, burning and crushing, When in your strong arms I tremblingly lay?

Помнишь ли, милая, ветки могучие □ ПИвы над этой рекой, ППТы мне дарила лобзания жгучие, □ □Их разделял я с тобой.

P.SS.-You must absolutely attend the soir?e next Saturday at the officers' mess.

P.P.S. Вы непременно, непременно должны быть в собрании на вечере в следующую субботу.

I will give you the third quadrille.

Я вас заранее приглашаю на 3-ю кадриль.

You understand.

По значению!!!!!!

A long way down on the fourth page lay written-

Д.Р." И наконец в самом низу четвертой страницы было изображено следующее:

I have kissed here.

Я здесь поцеловала.

This delightful epistle wafted the familiar perfume of Persian lilac, and drops of that essence had, here and there, left yellow stains behind them on the letter, in which the characters had run apart in different directions.

От письма пахло знакомыми духами - персидской сиренью; капли этих духов желтыми пятнами засохли кое-где на бумаге, и под ними многие буквы расплылись в разные стороны.

This stale scent, combined with the tasteless, absurdly sentimental tone throughout this letter from a little, immoral, red-haired woman, excited in Romashov an intolerable feeling of disgust.

Этот приторный запах, вместе с пошло-игривым тоном письма, вместе с выплывшим в воображении рыжеволосым, маленьким, лживым лицом, вдруг поднял в Ромашове нестерпимое отвращение.

With a sort of grim delight he first tore the letter into two parts, laid them carefully together, tore them up again, laid the bits of paper once more together, and tore them again into little bits till his fingers got numb, and then, with clenched teeth and a broad, cynical grin, threw the fragments under his writing-table.

Он со злобным наслаждением разорвал письмо пополам, потом сложил и разорвал на четыре части, и еще, и еще, и когда, наконец, рукам стало трудно рвать, бросил клочки под стол, крепко стиснув и оскалив зубы.

At the same time, according to his old habit, he had time to think of himself in the third person-

И все-таки Ромашов в эту секунду успел по своей привычке подумать о самом себе картинно в третьем лице:

"And he burst out into a bitter, contemptuous laugh."

"И он рассмеялся горьким, презрительным смехом".

A moment later he realized that he would have to go that evening to the Nikol?ievs'.

Вместе с тем он сейчас же понял, что непременно пойдет к Николаевым.

"But this is the last time." After he had tried to deceive himself by these words, he felt for once happy and calm.

"Но это уж в самый, самый последний раз!" -пробовал он обмануть самого себя. И ему сразу стало весело и спокойно:

"Hain?n, my clothes."

- Гайнан, одеваться!

He made his toilet hastily and impatiently, put on his elegant new tunic, and sprinkled a few drops of eau-de-Cologne on a clean handkerchief; but when he was dressed, and ready to go, he was stopped suddenly by Hain?n.

Он с нетерпением умылся, надел новый сюртук, надушил чистый носовой платок цветочным одеколоном. Но когда он, уже совсем одетый, собрался выходить, его неожиданно остановил Гайнан.

"Your Honour," said the Circassian, in an unusually meek and supplicating tone, as he began to execute a most curious sort of dance before his master.

- Ваше благородие! - сказал черемис необычным мягким и просительным тоном и вдруг затанцевал на месте.

Whilst he was performing a kind of "march on the spot" he lifted his knees right up, one after the other, rocking his shoulders, nodding his head, and making a series of convulsive movements in the air with his arms and fingers. Hain?n was in the habit of giving vent to his excited feelings by curious gestures of that sort.

Он всегда так танцевал, когда сильно волновался или смущался чем-нибудь: выдвигал то одно, то другое колено вперед, поводил плечами, вытягивал и прямил шею и нервно шевелил пальцами опущенных рук.

"What do you want now?"

- Что тебе еще?

"Your Honour," stammered Hain?n, "I want to ask you something; please give me the white gentleman."

- Ваше благородие, хочу тебе, поджаласта, очеяь попросить. Подари мне белый господин.

"The white gentleman?

- Что такое?

What white gentleman?"

Какой белый господин?

"The one you ordered me to throw away-the one standing in that corner."

- А который велел выбросить. Вот этот, вот...

Hain?n pointed with his fingers to the stove-corner, where a bust of Pushkin was standing on the floor.

Он показал пальцем за печку, где стоял на полу бюст Пушкина, приобретенный как-то Ромашовым у захожего разносчика.

This bust, which Romashov had obtained from a wandering pedlar, really did not represent the famous poet, but merely reproduced the forbidding features of an old Jew broker. Badly modelled, so covered with dust and fly dirt as to be unrecognizable, the stone image aroused Romashov's aversion to such an extent that he had at last made up his mind to order Hain?n to throw it into the yard.

Этот бюст, кстати, изображавший, несмотря на надпись на нем, старого еврейского маклера, а не великого русского поэта, был так уродливо сработан, так засижен мухами и так намозолил Ромашову глаза, что он действительно приказал на днях Гайнану выбросить его на двор.

"What do you want with it?" asked Romashov, laughing.

- Зачем он тебе? - спросил подпоручик смеясь.

"But take it by all means, take it, I am only too pleased.

- Да бери, сделай милость, бери. Я очень рад.

I don't want it, only I should like to know what you are going to do with it."

Мне не нужно. Только зачем тебе?

Hain?n smiled and changed from one foot to the other.

Гайнан молчал и переминался с ноги на ногу.

"Well, take him, then; I wish you joy of it.

- Ну, да ладно, бог с тобой, - сказал Ромашов.

By the way, do you know who it is?"

- Только ты знаешь, кто это?

Hain?n smiled in an embarrassed way, and infused still more energy into his caperings.

Г айнан ласково и смущенно улыбнулся и затанцевал пуще прежнего.

"No-don't know." Hain?n rubbed his lips with his coat sleeve.

-Я не знай... - И утер рукавом губы.

"So you don't know. Well, listen.

- Не знаешь - так знай.

This is Pushkin-Alexander Sergievich Pushkin.

Это - Пушкин. Александр Сергеич Пушкин.

Did you understand me?

Понял?

Now repeat-'Alexander Sergievich--'"

Повтори за мной: Александр Сергеич...

"Besi?ev," repeated Hain?n in a determined tone.

- Бесиев, - повторил решительно Гайнан.

"Besi?ev?

- Бесиев?

Well, call him Besi?ev if you like.

Ну, пусть будет Бесиев, - согласился Ромашов.

Now I am off.

- Однако я ушел.

Should any message come from Mr. and Mrs. Peterson, say I'm not at home, and you don't know where I have gone.

Если придут от Петерсонов, скажешь, что подпоручик ушел, а куда - неизвестно.

Do you understand?

Понял?

But if any one wants me in the way of business connected with the regiment, run down at once for me at Lieutenant Nikol?iev's.

А если что-нибудь по службе, то беги за мной на квартиру поручика Николаева.

You may fetch my supper from the mess and eat it yourself. Good-bye, old fellow."

Прощай, старина!.. Возьми из собрания мой ужин, и можешь его съесть.

Romashov gave his servant a friendly smack on his shoulder, which was answered by a broad, happy, familiar smile.

Он дружелюбно хлопнул по плечу черемиса, который в ответ молча улыбнулся ему широко, радостно и фамильярно.

IV

IV

WHEN Romashov reached the yard it was quite dark. He stumbled like a blind man into the street, his huge goloshes sank deep into the thick, stiff mud, and every step he took was accompanied by a smacking noise.

На дворе стояла совершенно черная, непроницаемая ночь, так что сначала Ромашову приходилось, точно слепому, ощупывать перед собой дорогу. Ноги его в огромных калошах уходили глубоко в густую, как рахат-лукум, грязь и вылезали оттуда со свистом и чавканьем.

Now and again one golosh stuck so fast in the mud of the road that it remained there, and he had all the difficulty in the world, whilst balancing himself wildly on his other foot, to recover his treasure. The little town seemed to him to be absolutely dead.

Иногда одну из калош засасывало так сильно, что из нее выскакивала нога, и тогда Ромашову приходилось, балансируя на одной ноге, другой ногой впотьмах наугад отыскивать исчезнувшую калошу.

Not a sound was heard, even the dogs were silent.

Местечко точно вымерло, даже собаки не лаяли.

Here and there a gleam of light streamed from the small, low-pitched, white house, against which the window-sills sharply depicted their shapes in the yellowish-brown mire.

Из окон низеньких белых домов кое-где струился туманными прямыми полосами свет и длинными косяками ложился на желто-бурую блестящую землю.

From the wet and sticky palings along which Romashov slowly worked his way, from the raw, moist bark of the poplars, from the dirty road itself, there arose a strong, refreshing scent of spring, which aroused a certain unconscious sense of joy and comfort.

Но от мокрых и липких заборов, вдоль которых все время держался Ромашов, от сырой коры тополей, от дорожной грязи пахло чем-то весенним, крепким, счастливым, чем-то бессознательно и весело раздражающим.

Nay, even with the tormenting gale which swept violently through the streets seemed mingled a youthful, reawakened desire of life, and the gusts of wind chased one another like boisterous and sportive children in a "merry-go-round."

Даже сильный ветер, стремительно носившийся по улицам, дул по-весеннему неровно, прерывисто, точно вздрагивая, путаясь и шаля.

When Romashov reached the house where the Nikol?ievs dwelt, he stopped, despondent and perplexed.

Перед домом, который занимали Николаевы, подпоручик остановился, охваченный минутной слабостью и колебанием.

The close, cinnamon-coloured curtains were let down, but behind them one could, nevertheless, distinguish the clear, even glow of a lamp.

Маленькие окна были закрыты плотными коричневыми занавесками, но за ними чувствовался ровный, яркий свет.

On one side the curtain curved inwards and formed a long, small chink against the window-sill.

В одном месте портьера загнулась, образовав длинную, узкую щель.

Romashov pressed his face cautiously against the window, and hardly dared to breathe for fear of betraying his presence.

Ромашов припал головой к стеклу, волнуясь и стараясь дышать как можно тише, точно его могли услышать в комнате.

He could distinguish Alexandra Petrovna's head and shoulders. She was sitting in a stooping attitude on that green rep divan that he knew so well.

Он увидел лицо и плечи Александры Петровны, сидевшей глубоко и немного сгорбившись на знакомом диване из зеленого рипса.

From her bowed head and slight movements he concluded that she was occupied with some needlework.

По этой позе и по легким движениям тела, по опущенной низко голове видно было, что она занята рукодельем.

Suddenly she straightened herself up, raised her head, and drew a long breath. Her lips moved.

Вот она внезапно выпрямилась, подняла голову кверху и глубоко передохнула... Губы ее шевелятся...

"What is she saying?" thought Romashov.

"Что она говорит? - думал Ромашов.

"And look! now she's smiling.

- Вот улыбнулась.

How strange to see through a window a person talking, and not to be able to catch a word of what she says."

Как это странно - глядеть сквозь окно на говорящего человека и не слышать его!"

The smile, however, suddenly disappeared from Alexandra Petrovna's face; her forehead puckered, and her lips moved rapidly and vehemently. Directly afterwards she smiled again, but wickedly and maliciously, and with her head made a slow gesture of disapproval.

Улыбка внезапно сошла с лица Александры Петровны, лоб нахмурился. Опять быстро, с настойчивым выражением зашевелились губы, и вдруг опять улыбка - шаловливая и насмешливая. Вот покачала головой медленно и отрицательно.

"Perhaps they are talking about me," thought Romashov, not without a certain disagreeable anxiety; but he knew how something pure, chaste, agreeably soothing and benevolent beamed on him from this young woman who, at that moment, made the same impression on him as a charming canvas, the lovely picture of which reminded him of happy, innocent days of long ago.

"Может быть, это про меня?" - робко подумал Ромашов. Чем-то тихим, чистым, беспечно-спокойным веяло на него от этой молодой женщины, которую он рассматривал теперь, точно нарисованную на какой-то живой, милой давно знакомой картине.

"Shurochka," whispered Romashov tenderly.

"Шурочка!" - прошептал Ромашов нежно.

At that moment Alexandra Petrovna lifted her face from her work and cast a rapid, searching, despondent glance at the window.

Александра Петровна неожиданно подняла лицо от работы и быстро, с тревожным выражением повернула его к окну.

Romashov thought she was looking him straight in the face.

Ромашову показалось, что она смотрит прямо ему в глаза.

It felt as if a cold hand had seized his heart, and in his fright he hid himself behind a projection of the wall.

У него от испуга сжалось и похолодело сердце, и он поспешно отпрянул за выступ стены.

Again he was irresolute and ill at ease, and he was just about to return home, when, by a violent effort of the will, he overcame his pusillanimity and walked through a little back-door into the kitchen.

На одну минуту ему стало совестно. Он уже почти готов был вернуться домой, но преодолел себя и через калитку прошел в кухню.

The Nikol?ievs' servant relieved him of his muddy goloshes, and wiped down his boots with a kitchen rag. When Romashov pulled out his pocket-handkerchief to remove the mist from his eyeglass he heard Alexandra Petrovna's musical voice from the drawing-room.

В то время как денщик Николаевых снимал с него грязные калоши и очищал ему кухонной тряпкой сапоги, а он протирал платком запотевшие в тепле очки, поднося их вплотную к близоруким глазам, из гостиной послышался звонкий голос Александры Петровны:

"Stepan, have they brought the orders of the day yet?"

- Степан, это приказ принесли?

"She said that with an object," thought Romashov to himself.

"Это она нарочно! - подумал, точно казня себя, подпоручик.

"She knows well enough that I'm in the habit of coming about this time."

- Знает ведь, что я всегда в такое время прихожу".

"No, it is I, Alexandra Petrovna," he answered aloud, but in an uncertain voice, through the open drawing-room door.

- Нет, это я, Александра Петровна! - крикнул он в дверь фальшивым голосом.

"Oh, it's you, Romashov.

- А! Ромочка!

Well, come in, come in.

Ну, входите, входите.

What are you doing at the side entrance?

Чего вы там застряли?

Volodya, Romashov is here."

Володя, это Ромашов пришел.

Romashov stepped in, made an awkward bow, and began, so as to hide his embarrassment, to wipe his hands with his handkerchief.

Ромашов вошел, смущенно и неловко сгорбившись и без нужды потирая руки.

"I am afraid I bore you, Alexandra Petrovna."

- Воображаю, как я вам надоел, Александра Петровна.

He tried to say this in an easy and jocose tone, but the words came out awkwardly, and as it seemed to him, with a forced ring about them.

Он сказал это, думая, что у него выйдет весело и развязно, но вышло неловко и, как ему тотчас же показалось, страшно неестественно.

"What nonsense you talk!" exclaimed Alexandra Petrovna.

- Опять за глупости! - воскликнула Александра Петровна.

"Sit down, please, and let us have some tea."

- Садитесь, будем чай пить.

Looking him straight in the face with her clear, piercing eyes, she squeezed as usual his cold fingers with her little soft, warm hand.

Глядя ему в глаза внимательно и ясно, она, по обыкновению энергично пожала своей маленькой, теплой и мягкой рукой его холодную руку.

Nikol?iev sat with his back to them at the table that was almost hidden by piles of books, drawings, and maps.

Николаев сидел спиной к ним, у стола, заваленного книгами атласами и чертежами.

Before the year was out he had to make another attempt to get admitted to the Staff College, and for many months he had been preparing with unremitting industry for this stiff examination in which he had already twice failed.

Он в этом году должен был держать экзамен в академию генерального штаба и весь год упорно, без отдыха готовился к нему. Это был уже третий экзамен, так как два года подряд он проваливался.

Staring hard at the open book before him, he stretched his arm over his shoulder to Romashov without turning round, and said, in a calm, husky voice-

Не оборачиваясь назад, глядя в раскрытую перед ним книгу, Николаев протянул Ромашову руку через плечо и сказал спокойным, густым голосом:

"How do you do, Yuri Alexievich?

- Здравствуйте, Юрий Алексеич.

Is there any news?

Новостей нет?

Shurochka, give him some tea.

Шурочка! Дай ему чаю.

Excuse me, but I am, as you see, hard at work."

Уж простите меня, я занят.

"What a fool I am!" cried poor Romashov to himself. "What business had I here?" Then he added out loud:

"Конечно, я напрасно пришел, - опять с отчаянием подумал Ромашов. - О, я дурак!"

"Bad news. There are ugly reports circulating at mess with regard to Lieutenant-Colonel Liech.

- Нет, какие же новости... Центавр разнес в собрании подполковника Леха.

He is said to have been as tight as a drum.

Тот был совсем пьян, говорят.

The resentment in the regiment is widespread, and a very searching inquiry is demanded. Epifanov has been arrested."

Везде в ротах требует рубку чучел... Епифана закатал под арест.

"Oh!" remarked Nikol?iev in an absent tone.

- Да? - рассеянно переспросил Николаев.

"But excuse my interruption. You don't say so!"

- Скажите пожалуйста.

"I, too, have been rewarded with four days. But that is stale news."

- Мне тоже влетело - на четверо суток... Одним словом; новости старые.

Romashov thought at that moment that his voice sounded peculiar and unnatural, as if he were being throttled.

Ромашову казалось, что голос у него какой-то чужой и такой сдавленный, точно в горле что-то застряло.

"What a wretched creature I am in their eyes!" thought he, but in the next moment consoled himself by the help of that forced special pleading to which weak and timid persons usually have recourse in similar predicaments.

"Каким я, должно быть, кажусь жалким!" -подумал он, но тотчас же успокоил себя тем обычным приемом, к которому часто прибегают застенчивые люди:

"Such you always are; something goes wrong; you feel confused, embarrassed, and at once you fondly imagine that others notice it, though only you yourself can be clearly conscious of it," etc., etc.

"Ведь это всегда, когда конфузишься, то думаешь, что все это видят, а на самом деле только тебе это заметно, а другим вовсе нет".

He sat down on a chair near Shurochka, whose quick crochet needle was in full swing again.

Он сел на кресло рядом с Шурочкой, которая, быстро мелькая крючком, вязала какое-то кружево.

She never sat idle, and all the table-covers, lamp-shades, and lace curtains were the product of her busy fingers.

Она никогда не сидела без дела, и все скатерти, салфеточки, абажуры и занавески в доме были связаны ее руками.

Romashov cautiously took up the long crochet threads hanging from the ball, and said-

Ромашов осторожно взял пальцами нитку, шедшую от клубка к ее руке, и спросил:

"What do you call this sort of work?"

- Как называется это вязанье?

"Guipure.

- Гипюр.

This is the tenth time you have asked me that."

Вы в десятый раз спрашиваете.

Shurochka glanced quickly at him, and then let her eyes fall on her work; but before long she looked up again and laughed.

Шурочка вдруг быстро, внимательно взглянула на подпоручика и так же быстро опустила глаза на вязанье. Но сейчас же опять подняла их и засмеялась.

"Now then, now then, Yuri Alexievich, don't sit there pouting. 'Straighten your back!' and 'Head up!' Isn't that how you give your commands?"

-Да вы ничего, Юрий Алексеич... вы посидите и оправьтесь немного. "Оправьсь!" - как у вас командуют.

But Romashov only sighed and looked out of the corner of his eye at Nikol?iev's brawny neck, the whiteness of which was thrown into strong relief by the grey collar of his old coat.

Ромашов вздохнул и покосился на могучую шею Николаева, резко белевшую над воротником серой тужурки.

"By Jove! Vladimir Yefimovich is a lucky dog.

- Счастливец Владимир Ефимыч, - сказал он.

Next summer he's going to St. Petersburg, and will rise to the heights of the Academy."

- Вот летом в Петербург поедет... в академию поступит.

"Oh, that remains to be seen," remarked Shurochka, somewhat tartly, looking in her husband's direction.

- Ну, это еще надо посмотреть! - задорно, по адресу мужа, воскликнула Шурочка.

"He has twice been plucked at his examination, and with rather poor credit to himself has had to return to his regiment.

- Два раза с позором возвращались в полк.

This will be his last chance."

Теперь уж в последний.

Nikol?iev turned round suddenly; his handsome, soldierly, moustached face flushed deeply, and his big dark eyes glittered with rage.

Николаев обернулся назад. Его воинственное и доброе лицо с пушистыми усами покраснело, а большие, темные, воловьи глаза сердито блеснули.

"Don't talk rubbish, Shurochka.

- Не болтай глупостей, Шурочка!

When I say I shall pass my examination, I shall pass it, and that's enough about it."

Я сказал: выдержу - и выдержу.

He struck the side of his outstretched hand violently on the table.

- Он крепко стукнул ребром ладони по столу.

"You are always croaking.

- Ты только сидишь и каркаешь.

I said I should-"

Я сказал!..

"Yes, 'I said I should,'" his wife repeated after him, whilst she struck her knee with her little brown hand.

-Я сказал! - передразнила его жена и тоже, как и он, ударила маленькой смуглой ладонью по колену.

"But it would be far better if you could answer the following question: 'What are the requisites for a good line of battle?'

- А ты вот лучше скажи-ка мне, каким условиям должен удовлетворять боевой порядок части?

Perhaps you don't know" (she turned with a roguish glance towards Romashov) "that I am considerably better up in tactics than he.

Вы знаете, - бойко и лукаво засмеялась она глазами Ромашову, - я ведь лучше его тактику знаю.

Well, Volodya-Staff-General that is to be-answer the question now."

Ну-ка, ты, Володя, офицер генерального штаба, -каким условиям?

"Look here, Shurochka, stop it," growled Nikol?iev in a bad temper.

- Глупости, Шурочка, отстань, - недовольно буркнул Николаев.

But suddenly he turned round again on his chair towards his wife, and in his wide-open, handsome, but rather stupid eyes might be read an amusing helplessness, nay, even a certain terror.

Но вдруг он вместе со стулом повернулся к жене, и в его широко раскрывшихся красивых и глуповатых глазах показалось растерянное недоумение, почти испуг.

"Wait a bit, my little woman, and I will try to remember.

- Постой, девочка, а ведь я и в самом деле не все помню.

' Good fighting order'?

Боевой порядок?

A good fighting order must be arranged so that one does not expose oneself too much to the enemy's fire; that one can easily issue orders, that-that-wait a minute."

Боевой порядок должен быть так построен, чтобы он как можно меньше терял от огня, потом, чтобы было удобно командовать... Потом... постой...

"That waiting will be costly work for you in the future, I think," said Shurochka, interrupting him, in a serious tone.

- За постой деньги платят, - торжествующе перебила Шурочка.

Then, with head down and her body rocking, she began, like a regular schoolgirl, to rattle off the following lesson without stumbling over a single word-

И она заговорила скороговоркой, точно первая ученица, опустив веки и покачиваясь:

"'The requisites of "good fighting order" are simplicity, mobility, flexibility, and the ability to accommodate itself to the ground. It ought to be easy to be inspected and led. It must, as far as possible, be out of reach of the enemy's fire, easy to pass from one formation to another, and able to be quickly changed from fighting to marching order.' Done!"

- Боевой порядок должен удовлетворять следующим условиям: поворотливости, подвижности, гибкости, удобству командования, приспособляемости к местности; он должен возможно меньше терпеть от огня, легко свертываться и развертываться и быстро переходить в походный порядок... Все!..

She opened her eyes, took a deep breath, and, as she turned her lively, smiling countenance to Romashov, said-

Она открыла глаза, с трудом перевела дух и, обратив смеющееся, подвижное лицо к Ромашову, спросила:

"Was that all right?"

- Хорошо?

"What a memory!" exclaimed Nikol?iev enviously, as he once more plunged into his books.

- Черт, какая память! - завистливо, но с восхищением произнес Николаев, углубляясь в свои тетрадки.

"We study together like two comrades," explained Shurochka.

- Мы ведь все вместе, - пояснила Шурочка.

"I could pass this examination at any time.

- Я бы хоть сейчас выдержала экзамен.

The main thing"-she made an energetic motion in the air with her crochet needle-"the main thing is to work systematically or according to a fixed plan.

Самое главное, - она ударила по воздуху вязальным крючком, - самое главное - система.

Our system is entirely my own invention, and I say so with pride.

Наша система - это мое изобретение, моя гордость.

Every day we go through a certain amount of mathematics and the science of war-I may remark, by the way, that artillery is not my forte; the formulae of projectiles are to me specially distasteful-besides a bit out of the Drill and Army Regulations Book.

Ежедневно мы проходим кусок из математики, кусок из военных наук - вот артиллерия мне, правда, не дается: все какие-то противные формулы, особенно в баллистике, - потом кусочек из уставов.

Moreover, every other day we study languages, and on the days we do not study the latter we study history and geography."

Затем через день оба языка и через день география с историей.

"And Russian too?" asked Romashov politely.

- А русский? - спросил Ромашов из вежливости.

"Russian, do you say?

- Русский?

Yes, that does not give us much trouble; we have already mastered Groth's Orthography, and so far as the essays are concerned, year after year they are after the eternal stereotyped pattern: Para pacem, para bellum; characteristics of Ony?gin and his epoch, etc., etc."

Это - пустое. Правописание по Гроту мы уже одолели. А сочинения ведь известно какие. Одни и те же каждый год. "Para pacem, para bellum".[2 -"Если хочешь мира, готовься к войне" (лат.)] "Характеристика Онегина в связи с его эпохой"...

Suddenly she became silent, and snatched by a quick movement the distracting crochet needle from Romashov's fingers. She evidently wanted to monopolize the whole of his attention to what she now intended to say. After this she began to speak with passionate earnestness of what was at present the goal of all her thoughts and aims.

И вдруг, вся оживившись, отнимая из рук подпоручика нитку как бы для того, чтобы его ничто не развлекало, она страстно заговорила о том, что составляло весь интерес, всю главную суть ее теперешней жизни.

"Romochka, please, try to understand me. I cannot-cannot stand this any longer.

- Я не могу, не могу здесь оставаться, Ромочка! Поймите меня!

To remain here is to deteriorate. To become a 'lady of the regiment,' to attend your rowdy soir?es, to talk scandal and intrigue, to get into tempers every day, and wear out one's nerves over the housekeeping, money and carriage bills, to serve in turn, according to precedency, on ladies' committees and benevolent associations, to play whist, to-no, enough of this. You say that our home is comfortable and charming.

Остаться здесь - это значит опуститься, стать полковой дамой, ходить на ваши дикие вечера, сплетничать, интриговать и злиться по поводу разных суточных и прогонных... каких-то грошей!.. бррр... устраивать поочередно с приятельницами эти пошлые "балки", играть в винт... Вот, вы говорите, у нас уютно.

But just examine this bourgeois happiness.

Да посмотрите же, ради бога, на это мещанское благополучие!

These eternal embroideries and laces; these dreadful clothes which I have altered and modernized God knows how often; this vulgar, 'loud'-coloured sofa rug composed of rags from every spot on earth-all this has been hateful and intolerable to me.

Эти филе и гипюрчики - я их сама связала, это платье, которое я сама переделывала, этот омерзительный мохнатенький ковер из кусочков... все это гадость, гадость!

Don't you understand, my dear Romochka, that it is society-real society-that I want, with brilliant drawing-rooms, witty conversation, music, flirtation, homage.

Поймите же, милый Ромочка, что мне нужно общество, большое, настоящее общество, свет, музыка, поклонение, тонкая лесть, умные собеседники.

As you are well aware, our good Volodya is not one to set the Thames on fire, but he is a brave, honourable, and industrious fellow.

Вы знаете, Володя пороху не выдумает, но он честный, смелый, трудолюбивый человек.

If he can only gain admission to the Staff College I swear to procure him a brilliant career.

Пусть он только пройдет в генеральный штаб, и -клянусь - я ему сделаю блестящую карьеру.

I am a good linguist; I can hold my own in any society whatever; I possess-I don't know how to express it-a certain flexibility of mind or spirit that helps me to hold my own, to adapt myself everywhere. Finally, Romochka, look at me, gaze at me carefully.

Я знаю языки, я сумею себя держать в каком угодно обществе, во мне есть - я не знаю, как это выразить, - есть такая гибкость души, что я всюду найдусь, ко всему сумею приспособиться... Наконец, Ромочка, поглядите на меня, поглядите внимательно.

Am I, as a human being, so uninteresting? Am I, as a woman, so devoid of all charms that I deserve to be doomed to stay and be soured in this hateful place, in this awful hole which has no place on the map?"

Неужели я уж так неинтересна как человек и некрасива как женщина, чтобы мне всю жизнь киснуть в этой трущобе, в этом гадком местечке, которого нет ни на одной географической карте!

She suddenly covered her face with her handkerchief, and burst into tears of self-pity and wounded pride.

И она, поспешно закрыв лицо платком, вдруг расплакалась злыми, самолюбивыми, гордыми слезами.

Nikol?iev sprang from his chair and hastened, troubled and distracted, to his wife; but Shurochka had already succeeded in regaining her self-control and took her handkerchief away from her face.

Муж, обеспокоенный, с недоумевающим и растерянным видом, тотчас же подбежал к ней. Но Шурочка уже успела справиться с собой и отняла платок от лица.

There were no tears in her eyes now, but the glint of wrath and passion had not yet died out of them.

Слез больше не было, хотя глаза ее еще сверкали злобным, страстным огоньком.

"It is all right, Volodya. Dear, it is nothing." She pushed him nervously away.

- Ничего, Володя, ничего, милый, - отстранила она его рукой.

Immediately afterwards she turned with a little laugh to Romashov, and whilst she was again snatching the thread from him, she said to him coquettishly:

И, уже со смехом обращаясь к Ромашову и опять отнимая у него из рук нитку, она спросила с капризным и кокетливым смехом:

"Answer me candidly, you clumsy thing, am I pretty or not?

- Отвечайте же, неуклюжий Ромочка, хороша я или нет?

Remember, though, it is the height of impoliteness not to pay a woman the compliment she wants."

Если женщина напрашивается на комплимент, то не ответить ей - верх невежливости!

"Shurochka, you ought to be ashamed of yourself!" exclaimed Nikol?iev reprovingly, from his seat at the writing-table.

- Шурочка, ну как тебе не стыдно, - рассудительно произнес с своего места Николаев.

Romashov smiled with a martyr's air of resignation. Suddenly he replied, in a melancholy and quavering voice-

Ромашов страдальчески-застенчиво улыбнулся, но вдруг ответил чуть-чуть задрожавшим голосом, серьезно и печально:

"You are very beautiful."

- Очень красивы!..

Shurochka looked at him roguishly from her half-closed eyes, and a turbulent curl got loose and fell over her forehead.

Шурочка крепко зажмурила глаза и шаловливо затрясла головой, так что разбившиеся волосы запрыгали у нее по лбу.

"Romochka, how funny you are!" she twittered in a rather thin, girlish voice.

- Ро-омочка, какой вы смешно-ой! - пропела она тоненьким детским голоском.

The sub-lieutenant blushed and thought according to his wont-

А подпоручик, покраснев, подумал про себя, по обыкновению:

"And his heart was cruelly lacerated."

"Его сердце было жестоко разбито..."

Nobody said a word.

Все помолчали.

Shurochka went on diligently crocheting.

Шурочка быстро мелькала крючком.

Vladimir Yefimovich, who was bravely struggling with a German translation, now and then mumbled out some German words.

Владимир Ефимович, переводивший на немецкий язык фразы из самоучителя Туссена и Лангеншейдта, тихонько бормотал их себе под нос.

One heard the flame softly sputtering and fizzing in the lamp, which displayed a great yellow silk shade in the form of a tent.

Слышно было, как потрескивал и шипел огонь в лампе, прикрытой желтым шелковым абажуром в виде шатра.

Romochka had again managed to possess himself of the crochet-cotton, which, almost without thinking about it, he softly and caressingly drew through the young woman's fingers, and it afforded him a delightful pleasure to feel how Shurochka unconsciously resisted his mischievous little pulls.

Ромашов опять завладел ниткой и потихоньку, еле заметно для самого себя, потягивал ее из рук молодой женщины. Ему доставляло тонкое и нежное наслаждение чувствовать, как руки Шурочки бессознательно сопротивлялись его осторожным усилиям.

It seemed to him as if mysterious, magnetic currents, now and again, rushed backwards and forwards through the delicate white threads.

Казалось, что какой-то таинственный, связывающий и волнующий ток струился по этой нитке.

Whilst he was steadily gazing at her bent head, he whispered to himself, without moving his lips, as if he were carrying on a tender and impassioned conversation-

В то же время он сбоку, незаметно, но неотступно глядел на ее склоненную вниз голову и думал, едва-едва шевеля губами, произнося слова внутри себя, молчаливым шепотом, точно ведя с Шурочкой интимный и чувственный разговор:

"How boldly you said to me, 'Am I pretty?'

"Как она смело спросила; хороша ли я?

Ah, you are most beautiful!

О! Ты прекрасна! Милая!

Here I sit looking at you. What happiness!

Вот я сижу и гляжу на тебя - какое счастье!

Now listen. I am going to tell you how you look-how lovely you are.

Слушай же: я расскажу тебе, как ты красива.

But listen carefully.

Слушай.

Thy face is as dark as the night, yet pale.

У тебя бледное и смуглое лицо.

It is a face full of passion.

Страстное лицо.

Thy lips are red and warm and good to kiss, and thine eyes surrounded by a light yellowish shadow. When thy glance is directed straight before thee, the white of thine eyes acquires a bluish shade, and amidst it all there beams on me a great dark blue mysteriously gleaming pupil.

И на нем красные, горящие губы - как они должны целовать! - и глаза, окруженные желтоватой тенью... Когда ты смотришь прямо, то белки твоих глаз чуть-чуть голубые, а в больших зрачках мутная, глубокая синева.

A brunette thou art not; but thou recallest something of the gipsy.

Ты не брюнетка, но в тебе есть что-то цыганское.

But thy hair is silky and soft, and braided at the back in a knot so neat and simple that one finds a difficulty in refraining from stroking it.

Но зато твои волосы так чисты и тонки и сходятся сзади в узел с таким аккуратным, наивным и деловитым выражением, что хочется тихонько потрогать их пальцами.

You little ethereal creature, I could lift you like a little child in my arms; but you are supple and strong, your bosom is as firm as a young girl's, and in all thy being there is something quick, passionate, compelling.

Ты маленькая, ты легкая, я бы поднял тебя на руки, как ребенка. Но ты гибкая и сильная, у тебя грудь, как у девушки, и ты вся - порывистая, подвижная.

A good way down on your left ear sits a charming little birthmark that is like the hardly distinguishable scar after a ring has been removed. What charm--"

На левом ухе, внизу, у тебя маленькая родинка, точно след от сережки, - это прелестно!.."

"Have you read in the newspapers about the duel between two officers?" asked Shurochka suddenly.

- Вы не читали в газетах об офицерском поединке? - спросила вдруг Шурочка.

Romashov started as he awoke from his dreams, but he found it hard to remove his gaze from her.

Ромашов встрепенулся и с трудом отвел от нее глаза.

"No, I've not read about it, but I have heard talk of it.

- Нет, не читал. Но слышал.

What about it?"

А что?

"As usual, of course, you read nothing.

- Конечно, вы, по обыкновению, ничего не читаете.

Truly, Yuri Alexeitch, you are deteriorating.

Право, Юрий Алексеевич, вы опускаетесь.

In my opinion the proceedings were ridiculous.

По-моему, вышло что-то нелепое.

I quite understand that duels between officers are as necessary as they are proper."

Я понимаю: поединки между офицерами -необходимая и разумная вещь.

Shurochka pressed her crochet to her bosom with a gesture of conviction.

- Шурочка убедительно прижала вязанье к груди.

"But why all this unnecessary and stupid cruelty?

- Но зачем такая бестактность?

Just listen. A lieutenant had insulted another officer.

Подумайте: один поручик оскорбил другого.

The insult was gross, and the Court of Honour considered a duel necessary.

Оскорбление тяжелое, и общество офицеров постановляет поединок.

Now, there would have been nothing to say about it, unless the conditions themselves of the duel had been so fixed that the latter resembled an ordinary execution: fifteen paces distance, and the fight to last till one of the duellists was hors de combat.

Но дальше идет чепуха и глупость. Условия -прямо вроде смертной казни: пятнадцать шагов дистанции и драться до тяжелой раны... Если оба противника стоят на ногах, выстрелы возобновляются.

This is only on a par with ordinary slaughter, is it not?

Но ведь это - бойня, это... я не знаю что!

But hear what followed.

Но, погодите, это только цветочки.

On the duelling-ground stood all the officers of the regiment, many of them with ladies; nay, they had even put a photographer behind the bushes!

На место дуэли приезжают все офицеры полка, чуть ли даже не полковые дамы, и даже где-то в кустах помещается фотограф.

How disgusting!

Ведь это ужас, Ромочка!

The unfortunate sub-lieutenant or ensign-as Volodya usually says-a man of your youthful age, moreover the party insulted, and not the one who offered the insult-received, after the third shot, a fearful wound in the stomach, and died some hours afterwards in great torture.

И несчастный подпоручик, фендрик, как говорит Володя, вроде вас, да еще вдобавок обиженный, а не обидчик, получает после третьего выстрела страшную рану в живот и к вечеру умирает в мучениях.

By his deathbed stood his aged mother and sister, who kept house for him. Now tell me why a duel should be turned into such a disgusting spectacle.

А у него, оказывается, была старушка мать и сестра, старая барышня, которые с ним жили, вот как у нашего Михина... Да послушайте же: для чего, кому нужно было делать из поединка такую кровавую буффонаду?

Of course the immediate consequence" (Shurochka almost shrieked these words) "was that all those sentimental opponents of duelling-eugh, how I despise these 'liberal' weaklings and poltroons!-at once began making a noise and fuss about 'barbarism,' 'fratricide,' how 'duels are a disgrace to our times,' and more nonsense of that sort."

И это, заметьте, на самых первых порах, сейчас же после разрешения поединков. И вот поверьте мне, поверьте! - воскликнула Шурочка, сверкая загоревшимися глазами, - сейчас же сентиментальные противники офицерских дуэлей, - о, я знаю этих презренных либеральных трусов! - сейчас же они загалдят: "Ах, варварство! Ах, пережиток диких времен! Ах, братоубийство!"

"Good God! I could never believe that you were so bloodthirsty, Alexandra Petrovna," exclaimed Romashov, interrupting her.

- Однако вы кровожадны, Александра Петровна! -вставил Ромашов.

"I am by no means bloodthirsty," replied Shurochka, sharply.

- Не кровожадна, - нет! - резко возразила она.

"On the contrary, I am very tender-hearted.

- Я жалостлива.

If a beetle crawls on to my neck I remove it with the greatest caution so as not to inflict any hurt on it-but try and understand me, Romashov. This is my simple process of reasoning:

Я жучка, который мне щекочет шею, сниму и постараюсь не сделать ему больно. Но, попробуйте понять, Ромашов, здесь простая логика.

'Why have we officers?'

Для чего офицеры?

Answer: 'For the sake of war.'

Для войны.

'What are the most necessary qualities of an officer in time of war?'

Что для войны раньше всего требуется?

Answer: 'Courage and a contempt of death.'

Смелость, гордость, уменье не сморгнуть перед смертью.

'How are these qualities best acquired in time of peace?'

Где эти качества всего ярче проявляются в мирное время?

Answer: 'By means of duels.'

В дуэлях.

How can that be proved?

Вот и все. Кажется, ясно.

Duels are not required to be obligatory in the French Army, for a sense of honour is innate in the French officer; he knows what respect is due to himself and to others. Neither is duelling obligatory in the German Army, with its highly developed and inflexible discipline.

Именно не французским офицерам необходимы поединки, - потому что понятие о чести, да еще преувеличенное, в крови у каждого француза, - не немецким, - потому что от рождения все немцы порядочны и дисциплинированны, - а нам, нам, нам!

But with us-us, as long as among our officers are to be found notorious card-sharpers such as, for instance, Artschakovski; or hopeless sots, as our own Nasanski, when, in the officers' mess or on duty, violent scenes are of almost daily occurrence-then, such being the case, duels are both necessary and salutary. An officer must be a pattern of correctness; he is bound to weigh every word he utters.

Тогда у нас не будет в офицерской среде карточных шулеров, как Арчаковский, или беспросыпных пьяниц, вроде вашего Назанского; тогда само собой выведется амикошонство, фамильярное зубоскальство в собрании, при прислуге, это ваше взаимное сквернословие, пускание в голову друг другу графинов, с целью все-таки не попасть, а промахнуться. Тогда вы не будете за глаза так поносить друг друга. У офицера каждое слово должно быть взвешено. Офицер - это образец корректности.

And, moreover, this delicate squeamishness, the fear of a shot!

И потом, что за нежности: боязнь выстрела!

Your vocation is to risk your life-which is precisely the point."

Ваша профессия - рисковать жизнью. Ах, да что!

All at once she brought her long speech to a close, and with redoubled energy resumed her work.

Она капризно оборвала свою речь и с сердцем ушла в работу. Опять стало тихо.

"Shurochka, what is 'rival' in German?" asked Nikol?iev, lifting his head from the book.

- Шурочка, как перевести по-немецки -соперник? - спросил Николаев, подымая голову от книги.

"Rival?"

- Соперник?

Shurochka stuck her crochet-needle in her soft locks.

- Шурочка задумчиво потрогала крючком пробор своих мягких волос.

"Read out the whole sentence."

- А скажи всю фразу.

"It runs-wait-directly-directly-ah! it runs: 'Our rival abroad.'"

- Тут сказано... сейчас, сейчас... Наш заграничный соперник...

"Unser ausl?ndischer Nebenbuhler" translated Shurochka straight off.

- Unser auslandischer Nebenbuhler, - быстро, тотчас же перевела Шурочка.

"Unser," repeated Romashov in a whisper as he gazed dreamily at the flame of the lamp.

- Унзер, - повторил шепотом Ромашов, мечтательно заглядевшись на огонь лампы.

"When she is moved," thought he, "her words come like a torrent of hail falling on a silver tray.

"Когда ее что-нибудь взволнует, - подумал он, - то слова у нее вылетают так стремительно, звонко и отчетливо, точно сыплется дробь на серебряный поднос".

Unser-what a funny word! Unser-unser-unser."

Унзер - какое смешное слово... Унзер, унзер, унзер...

"What are you mumbling to yourself about, Romashov?" asked Alexandra Petrovna severely.

- Что вы шепчете, Ромочка? - вдруг строго спросила Александра Петровна.

"Don't dare to sit and build castles in the air whilst I am present."

- Не смейте бредить в моем присутствии.

He smiled at her with a somewhat embarrassed air.

Он улыбнулся рассеянной улыбкой.

"I was not building castles in the air, but repeating to myself 'Unser-unser.'

-Я не брежу... Я все повторял про себя: унзер, унзер.

Isn't it a funny word?"

Какое смешное слово...

"What rubbish you are talking! Unser.

- Что за глупости... Унзер?

Why is it funny?"

Отчего смешное?

"You see" (he made a slight pause as if he really intended to think about what he meant to say), "if one repeats the same word for long, and at the same time concentrates on it all his faculty of thought, the word itself suddenly loses all its meaning and becomes-how can I put it?"

-Видите ли... - Он затруднялся, как объяснить свою мысль. - Если долго повторять какое-нибудь одно слово и вдумываться в него, то оно вдруг потеряет смысл и станет таким... как бы вам сказать?..

"I know, I know!" she interrupted delightedly.

-Ах, знаю, знаю!- торопливо и радостно перебила его Шурочка.

"But it is not easy to do it now. When I was a child, now-how we used to love doing it!"

- Но только это теперь не так легко делать, а вот раньше, в детстве, - ах как это было забавно!..

"Yes-yes-it belongs to childhood-yes."

- Да, да, именно в детстве. Да.

"How well I remember it!

- Как же, я отлично помню.

I remember the word 'perhaps' particularly struck me.

Даже помню слово, которое меня особенно поражало: "может быть".

I could sit for a long time with eyes shut, rocking my body to and fro, whilst I was repeatedly saying over and over again,

Я все качалась с закрытыми глазами и твердила:

'Perhaps, perhaps.' And suddenly I quite forgot what the word itself meant. I tried to remember, but it was no use.

"Может быть, может быть..." И вдруг - совсем позабывала, что оно значит, потом старалась - и не могла вспомнить.

I saw only a little round, reddish blotch with two tiny tails.

Мне все казалось, будто это какое-то коричневое, красноватое пятно с двумя хвостиками.

Are you attending?"

Правда ведь?

Romashov looked tenderly at her.

Ромашов с нежностью поглядел на нее.

"How wonderful that we should think the same thoughts!" he exclaimed in a dreamy tone.

- Как это странно, что у нас одни и те же мысли, -сказал он тихо.

"But let us return to our unser. Does not this word suggest the idea of something long, thin, lanky, and having a sting-a long, twisting insect, poisonous and repulsive?"

- А унзер, понимаете, это что-то высокое-высокое, что-то худощавое и с жалом. Вроде как какое-то длинное, тонкое насекомое, и очень злое.

"Unser, did you say?"

- Унзер?

Shurochka lifted up her head, blinked her eyes, and stared obstinately at the darkest corner of the room. She was evidently striving to improve on Romashov's fanciful ideas.

- Шурочка подняла голову и, прищурясь, посмотрела вдаль, в темный угол комнаты, стараясь представить себе то, о чем говорил Ромашов.

"No, wait. Unser is something green and sharp.

- Нет, погодите: это что-то зеленое, острое.

Well, we'll suppose it is an insect-a grasshopper, for instance-but big, disgusting, and poisonous. But how stupid we are, Romochka!"

Ну да, ну да, конечно же - насекомое! Вроде кузнечика, только противнее и злее... Фу, какие мы с вами глупые, Ромочка.

"There's another thing I do sometimes, only it was much easier when I was a child," resumed Romashov in a mysterious tone.

- А то вот еще бывает, - начал таинственно Ромашов, - и опять-таки в детстве это было гораздо ярче.

"I used to take a word and pronounce it slowly, extremely slowly.

Произношу я какое-нибудь слово и стараюсь тянуть его как можно дольше.

Every letter was drawn out and emphasized interminably.

Растягиваю бесконечно каждую букву.

All of a sudden I was seized by a strangely inexpressible feeling: all-everything near me sank into an abyss, and I alone remained, marvelling that I lived, thought, and spoke."

И вдруг на один момент мне сделается так странно, странно, как будто бы все вокруг меня исчезло. И тогда мне делается удивительно, что это я говорю, что я живу, что я думаю.

"I, too, have had a similar sensation," interrupted Shurochka gaily, "yet not exactly the same.

- О, я тоже это знаю! - весело подхватила Шурочка. - Но только не так.

Sometimes I made violent efforts to hold my breath all the time I was thinking. 'I am not breathing, and I won't breathe again till, till'-then all at once I felt as if time was running past me.

Я, бывало, затаиваю дыхание, пока хватит сил, и думаю: вот я не дышу, и теперь еще не дышу, и вот до сих пор, и до сих, и до сих... И тогда наступало это странное. Я чувствовала, как мимо меня проходило время.

No, time no longer existed; it was as if-oh, I can't explain!"

Нет, это не то: может быть, вовсе времени не было. Это нельзя объяснить.

Romashov gazed into her enthusiastic eyes, and repeated in a low tone, thrilling with happiness-

Ромашов глядел на нее восхищенными глазами и повторял глухим, счастливым, тихим голосом:

"No, you can't explain it. It is strange-inexplicable."

-Да, да... этого нельзя объяснить... Это странно... Это необъяснимо...

Nikol?iev got up from the table where he had been working. His back ached, and his legs had gone dead from long sitting in the same uncomfortable position. The arteries of his strong, muscular body throbbed when, with arms raised high, he stretched himself to his full length. "Look here, my learned psychologists, or whatever I should call you, it is supper-time." A cold collation had been laid in the comfortable little dining-room, where, suspended from the ceiling, a china lamp with frosted glass shed its clear light.

- Ну, однако, господа психологи, или как вас там, довольно, пора ужинать, - сказал Николаев, вставая со стула. От долгого сиденья у него затекли ноги и заболела спина. Вытянувшись во весь рост, он сильно потянулся вверх руками и выгнул грудь, и все его большое, мускулистое тело захрустело в суставах от этого мощного движения. В крошечной, но хорошенькой столовой, ярко освещенной висячей фарфоровой матово-белой лампой, была накрыта холодная закуска.

Nikol?iev never touched spirits, but a little decanter of schnapps had been put on the table for Romashov.

Николаев не пил, но для Ромашова был поставлен графинчик с водкой.

Shurochka, contorting her pretty face by a contemptuous grimace, said, in the careless tone she so often adopted-

Собрав свое милое лицо в брезгливую гримасу, Шурочка спросила небрежно, как она и часто спрашивала:

"Of course, you can't do without that poison?"

- Вы, конечно, не можете без этой гадости обойтись?

Romashov smiled guiltily, and in his confusion the schnapps went the wrong way, and set him coughing.

Ромашов виновато улыбнулся и от замешательства поперхнулся водкой и закашлялся.

"Aren't you ashamed of yourself?" scolded his young hostess.

- Как вам не совестно! - наставительно заметила хозяйка.

"You can't even drink it without choking over it. I can forgive it in your adored Nasanski, who is a notorious drunkard, but for you, a handsome, promising young man, not to be able to sit down to table without vodka, it is really melancholy.

- Еще и пить не умеете, а тоже... Я понимаю, вашему возлюбленному Назанскому простительно, он отпетый человек, но вам-то зачем? Молодой такой, славный, способный мальчик, а без водки не сядете за стол... Ну зачем?

But that is Nasanski's doing too!"

Это все Назанский вас портит.

Her husband, who was glancing through the regimental orders that had just come in, suddenly called out-

Ее муж, читавший в это время только что принесенный приказ, вдруг воскликнул:

"Just listen! 'Lieutenant Nasanski has received a month's leave from the regiment to attend to his private affairs.'

- Ах, кстати: Назанский увольняется в отпуск на один месяц по домашним обстоятельствам.

Tut, tut!

Тю-тю-у!

What does that mean? He has been tippling again?

Это значит - запил.

You, Yuri Alexievich, are said, you know, to visit him.

Вы, Юрий Алексеич, наверно, его видели?

Is it a fact that he has begun to drink heavily?"

Что он, закурил?

Romashov looked embarrassed and lowered his gaze.

Ромашов смущенно заморгал веками.

"No, I have not observed it, but he certainly does drink a little now and again, you know."

- Нет, я-не заметил. Впрочем, кажется, пьет...

"Your Nasanski is offensive to me," remarked Shurochka in a low voice, trembling with suppressed bitterness.

- Ваш Назанский - противный! - с озлоблением, сдержанным низким голосом сказала Шурочка.

"If it were in my power I would have a creature like that shot as if he were a mad dog.

- Если бы от меня зависело, я бы этаких людей стреляла, как бешеных собак.

Such officers are a disgrace to their regiment."

Такие офицеры - позор для полка, мерзость!

Almost directly after supper was over, Nikol?iev, who in eating had displayed no less energy than he had just done at his writing-table, began to gape, and at last said quite plainly-

Тотчас же после ужина Николаев, который ел так же много и усердно, как и занимался своими науками, стал зевать и, наконец, откровенно заметил:

"Do you know, I think I'll just take a little nap.

- Господа, а что, если бы на минутку пойти поспать?

Or if one were to go straight off to the Land of Nod, as they used to express it in our good old novels--"

"Соснуть", как говорилось в старых добрых романах.

"A good idea, Vladimir Yefimovich," said Romashov, interrupting him in, as he thought, a careless, dreamy tone, but as he rose from table he thought sadly,

- Это совершенно справедливо, Владимир Ефимыч, - подхватил Ромашов с какой-то, как ему самому показалось, торопливой и угодливой развязностью. В то же время, вставая из-за стола, он подумал уныло:

"They don't stand on ceremony with me here.

"Да, со мной здесь не церемонятся.

Why on earth do I come?"

И только зачем я лезу?"

It seemed to him that it afforded Nikol?iev a particular pleasure to turn him out of the house; but just as he was purposely saying good-bye to his host first, he was already dreaming of the delightful moment when, in taking leave of Shurochka, he would feel at the same time the strong yet caressing pressure of a beloved one's hand.

У него было такое впечатление, как будто Николаев с удовольствием выгоняет его из дому. Но тем не менее, прощаясь с ним нарочно раньше, чем с Шурочкой, он думал с наслаждением, что вот сию минуту он почувствует крепкое и ласкающее пожатие милой женской руки.

When this longed-for moment at length arrived he found himself in such a state of happiness that he did not hear Shurochka say to him-

Об этом он думал каждый раз уходя. И когда этот момент наступил, то он до такой степени весь ушел душой в это очаровательное пожатие, что не слышал, как Шурочка сказала ему:

"Don't quite forget us.

- Вы, смотрите, не забывайте нас.

You know you are always welcome.

Здесь вам всегда рады.

Besides, it is far more healthy for you to spend your evenings with us than to sit drinking with that dreadful Nasanski.

Чем пьянствовать со своим Назанским, сидите лучше у нас.

Also, don't forget we stand on no ceremony with you."

Только помните: мы с вами не церемонимся.

He heard her last words as it were in a dream, but he did not realize their meaning till he reached the street.

Он услышал эти слова в своем сознании и понял их, только выйдя на улицу.

"Yes, that is true indeed; they don't stand on ceremony with me," whispered he to himself with the painful bitterness in which young and conceited persons of his age are so prone to indulge.

- Да, со мной не церемонятся, - прошептал он с той горькой обидчивостью, к которой так болезненно склонны молодые и самолюбивые люди его возраста.

V

V

ROMASHOV was still standing on the doorstep.

Ромашов вышел на крыльцо.

The night was rather warm, but very dark.

Ночь стала точно еще гуще, еще чернее и теплее.

He began to grope his way cautiously with his hand on the palings whilst waiting until his eyes got accustomed to the darkness.

Подпоручик ощупью шел вдоль плетня, держась за него руками, и дожидался, пока его глаза привыкнут к мраку.

Suddenly the kitchendoor of Nikol?iev's dwelling was thrown open, and a broad stream of misty yellow light escaped.

В это время дверь, ведущая в кухню Николаевых, вдруг открылась, выбросив на мгновение в темноту большую полосу туманного желтого света.

Heavy steps sounded in the muddy street, the next moment Romashov heard Stepan's, the Nikol?ievs' servant's, angry voice-

Кто-то зашлепал по грязи, и Ромашов услышал сердитый голос денщика Николаевых, Степана:

"He comes here every blessed day, and the deuce knows what he comes for."

- Ходить, ходить кажын день. И чего ходить, черт его знает!..

Another soldier, whose voice Romashov did not recognize, answered indifferently with a lazy, long-drawn yawn-

А другой солдатский голос, незнакомый подпоручику, ответил равнодушно, вместе с продолжительным, ленивым зевком:

"What business can it be of yours, my dear fellow?

- Дела, братец ты мой... С жиру это все.

Good-night, Stepan."

Ну, прощевай, что ли, Степан.

"Good-night to you, Ba?lin; look in when you like."

- Прощай, Баулин. Заходи когда.

Romashov's hands suddenly clung to the palings.

Ромашов прилип к забору.

An unendurable feeling of shame made him blush, in spite of the darkness. All his body broke out into a perspiration, and, in his back and the soles of his feet, he felt the sting of a thousand red-hot, pointed nails.

От острого стыда он покраснел, несмотря на темноту; все тело его покрылось сразу испариной, и точно тысячи иголок закололи его кожу на ногах и на спине.

"This chapter's closed; even the soldiers laugh at me," thought he with indescribable pain.

"Конечно! Даже денщики смеются", - подумал он с отчаянием.

Directly afterwards it flashed on his mind that that very evening, in many expressions used, in the tones of the replies, in glances exchanged between man and wife, he had seen a number of trifles that he had hitherto not noticed, but which he now thought testified only to contempt of him, and ridicule, impatience and indignation at the persistent visits of that insufferable guest.

Тотчас же ему припомнился весь сегодняшний вечер, и в разных словах, в тоне фраз, во взглядах, которыми обменивались хозяева, он сразу увидел много не замеченных им раньше мелочей, которые, как ему теперь казалось, свидетельствовали о небрежности и о насмешке, о нетерпеливом раздражении против надоедливого гостя.

"What a disgrace and scandal this is to me!" he whispered without stirring from the spot.

- Какой позор, какой позор! - шептал подпоручик, не двигаясь с места.

"Things have reached such a pitch that it is as much as the Nikol?ievs can do to endure my company."

- Дойти до того, что тебя едва терпят, когда ты приходишь... Нет, довольно. Теперь я уж твердо знаю, что довольно!

The lights in their drawing-room were now extinguished.

В гостиной у Николаевых потух огонь.

"They are in their bedroom now," thought Romashov, and at once he began fancying that Nikol?iev and Shurochka were then talking about him whilst making their toilet for the night with the indifference and absence of bashfulness at each other's presence that is characteristic of married couples.

"Вот они уже в спальне", - подумал Ромашов и необыкновенно ясно представил себе, как Николаевы, ложась спать, раздеваются друг при друге с привычным равнодушием и бесстыдством давно женатых людей и говорят о нем.

The wife is sitting in her petticoat in front of the mirror, combing her hair.

Она в одной юбке причесывает перед зеркалом на ночь волосы.

Vladimir Yefimovitch is sitting in his night-shirt at the edge of the bed, and saying in a sleepy but angry tone, whilst flushed with the exertion of taking off his boots:

Владимир Ефимович сидит в нижнем белье на кровати, снимает сапог и, краснея от усилия, говорит сердито и сонно:

"Hark you, Shurochka, that infernal bore, your dear Romashov, will be the death of me with his insufferable visits.

"Мне, знаешь, Шурочка, твой Ромашов надоел вот до каких пор.

And I really can't understand how you can tolerate him."

Удивляюсь, чего ты с ним так возишься?"

Then to this frank and candid speech Shurochka replies, without turning round, and with her mouth full of hairpins:

А Шурочка, не выпуская изо рта шпилек и не оборачиваясь, отвечает ему в зеркало недовольным тоном:

"Be good enough to remember, sir, he is not my Romochka, but yours."

"Вовсе он не мой, а твой!.."

Another five minutes elapsed before Romashov, still tortured by these bitter and painful thoughts, made up his mind to continue his journey.

Прошло еще пять минут, пока Ромашов, терзаемый этими мучительными и горькими мыслями, решился двинуться дальше.

Along the whole extent of the palings belonging to the Nikol?ievs' house he walked with stealthy steps, cautiously and gently dragging his feet from the mire, as if he feared he might be discovered and arrested as a common vagrant.

Мимо всего длинного плетня, ограждавшего дом Николаевых, он прошел крадучись, осторожно вытаскивая ноги из грязи, как будто его могли услышать и поймать на чем-то нехорошем.

To go straight home was not to his liking at all. Nay, he dared not even think of his gloomy, low-pitched, cramped room with its single window and repulsive furniture.

Домой идти ему не хотелось: даже было жутко и противно вспоминать о своей узкой и длинной, об одном окне, комнате со всеми надоевшими до отвращения предметами.

"By Jove! why shouldn't I look up Nasanski, just to annoy her?" thought he all of a sudden, whereupon he experienced the delightful satisfaction of revenge.

"Вот, назло ей, пойду к Назанскому, - решил он внезапно и сразу почувствовал в этом какое-то мстительное удовлетворение.

"She reproached me for my friendship with Nasanski. Well, I shall just for that very reason pay him a visit."

- Она выговаривала мне за дружбу с Назанским, так вот же назло! И пускай!.."

He raised eyes to heaven, and said to himself passionately, as he pressed his hands against his heart-

Подняв глаза к небу и крепко прижав руку к груди, он с жаром сказал про себя:

"I swear-I swear that to-day I have visited them for the last time.

"Клянусь, клянусь, что я в последний раз приходил к ним.

I will no longer endure this mortification."

Не хочу больше испытывать такого унижения. Клянусь!"

And immediately afterwards he added mentally, as was his ingrained habit-

И сейчас же, по своей привычке, прибавил мысленно:

"His expressive black eyes glistened with resolution and contempt."

"Его выразительные черные глаза сверкали решимостью и презрением!"

But Romashov's eyes, unfortunately, were neither "black" nor "expressive," but of a very common colour, slightly varying between yellow and green.

Хотя глаза у него были вовсе не черные, а самые обыкновенные - желтоватые, с зеленым ободком.

Nasanski tenanted a room in a comrade's-Lieutenant Si?gerscht's-house.

Назанский снимал комнату у своего товарища, поручика Зегржта.

This Si?gerscht was most certainly the oldest lieutenant in the whole Russian Army. Notwithstanding his unimpeachable conduct as an officer and the fact of his having served in the war with Turkey, through some unaccountable disposition of fate, his military career seemed closed, and every hope of further advancement was apparently lost.

Этот Зегржт был, вероятно, самым старым поручиком во всей русской армии, несмотря на безукоризненную службу и на участие в турецкой кампании. Каким-то роковым и необъяснимым образом ему не везло в чинопроизводстве.

He was a widower, with four little children and forty-eight roubles a month, on which sum, strangely enough, he managed to get along.

Он был вдов, с четырьмя маленькими детьми, и все-таки кое-как изворачивался на своем сорокавосьмирублевом жалованье.

It was his practice to hire large flats which he afterwards, in turn, let out to his brother officers. He took in boarders, fattened and sold fowls and turkeys, and no one understood better than he how to purchase wood and other necessaries cheap and at the right time.

Он снимал большие квартиры и сдавал их по комнатам холостым офицерам, держал столовников, разводил кур и индюшек, умел как-то особенно дешево и заблаговременно покупать дрова.

He bathed his children himself in a common trough, prescribed for them from his little medicine-chest when they were ill, and, with his sewing-machine, made them tiny shirts, under-vests, and drawers.

Детей своих он сам купал в корытцах, сам лечил их домашней аптечкой и сам шил им на швейной машине лифчики, панталончики и рубашечки.

Like many other officers, Si?gerscht had, in his bachelor days, interested himself in woman's work, and acquired a readiness with his needle that proved very useful in hard times.

Еще до женитьбы Зегржт, как и очень многие холостые офицеры, пристрастился к ручным женским работам, теперь же его заставляла заниматься ими крутая нужда.

Malicious tongues went so far as to assert that he secretly and stealthily sold his handiwork.

Злые языки говорили про него, что он тайно, под рукой отсылает свои рукоделия куда-то на продажу.

Notwithstanding all his economy and closeness, his life was full of troubles.

Но все эти мелочные хозяйственные ухищрения плохо помогали Зегржту.

Epidemic diseases ravaged his fowl-house, his numerous rooms stood unlet for long periods; his boarders grumbled at their bad food and refused to pay. The consequence of this was that, three or four times a year, Si?gerscht-tall, thin, and unshaven, with cheerless countenance and a forehead dripping with cold sweat-might be seen on his way to the town to borrow some small sum. And all recognized the low, regimental cap that resembled a pancake, always with its peak askew, as well as the antiquated cloak, modelled on those worn in the time of the Emperor Nicholas, which waved in the breeze like a couple of huge wings.

Домашняя птица дохла от повальных болезней, комнаты пустовали, нахлебники ругались из-за плохого стола и не платили денег, и периодически, раза четыре в год, можно было видеть, как худой, длинный, бородатый Зегржт с растерянным потным лицом носился по городу в чаянии перехватить где-нибудь денег, причем его блинообразная фуражка сидела козырьком на боку, а древняя николаевская шинель, сшитая еще до войны, трепетала и развевалась у него за плечами наподобие крыльев.

A light was burning in Si?gerscht's flat, and as Romashov approached the window, he saw him sitting by a round table under a hanging-lamp. The bald head, with its gentle, worn features, was bent low over a little piece of red cloth which was probably destined to form an integral part of a Little Russian roubashka.

Теперь у него в комнатах светился огонь, и, подойдя к окну, Ромашов увидел самого Зегржта. Он сидел у круглого стола под висячей лампой и, низко наклонив свою плешивую голову с измызганным, морщинистым и кротким лицом, вышивал красной бумагой какую-то полотняную вставку - должно быть, грудь для малороссийской рубашки.

Romashov went up and tapped at the window.

Ромашов побарабанил в стекло.

Si?gerscht started up, laid aside his work, rose from the table, and went up to the window.

Зегржт вздрогнул, отложил работу в сторону и подошел к окну.

"It is I, Adam Ivanich-open the window a moment."

- Это я, Адам Иванович. Отворите-ка на секунду, - сказал Ромашов.

Si?gerscht opened a little pane and looked out.

Зегржт влез на подоконник и просунул в форточку свой лысый лоб и свалявшуюся на один бок жидкую бороду.

"Well, it's you, Sub-Lieutenant Romashov.

- Это вы, подпоручик Ромашов?

What's up?"

А что?

"Is Nasanski at home?"

- Назанский дома?

"Of course he's at home-where else should he be?

- Дома, дома. Куда же ему идти?

Ah! your friend Nasanski cheats me nicely, I can tell you.

Ах, господи, - борода Зегржта затряслась в форточке, - морочит мне голову ваш Назанский.

For two months I have kept him in food, but, as for his paying for it, as yet I've only had grand promises.

Второй месяц посылаю ему обеды, а он все только обещает заплатить.

When he moved here, I asked him most particularly that, to avoid unpleasantness and misunderstandings, he should--"

Когда он переезжал, я его убедительно просил, во избежание недоразумений...

"Yes, yes, we know all about that," interrupted Romashov; "but tell me now how he is.

-Да, да, да... это... в самом деле...- перебил рассеянно Ромашов. - А, скажите, каков он?

Will he see me?"

Можно его видеть?

"Yes, certainly, that he will; he does nothing but walk up and down his room."

- Думаю, можно... Ходит все по комнате.

Si?gerscht stopped and listened for a second.

- Зегржт на секунду прислушался.

"You yourself can hear him tramping about.

- Вот и теперь ходит.

You see, I said to him, 'To prevent unpleasantness and misunderstandings, it will be best for--'"

Вы понимаете, я ему ясно говорил: во избежание недоразумений условимся, чтобы плата...

"Excuse me, Adam Ivanich; but we'll talk of that another time.

- Извините, Адам Иванович, я сейчас, - прервал его Ромашов. - Если позволите, я зайду в другой раз.

I'm in a bit of a hurry," said Romashov, interrupting him for the second time, and meanwhile continuing his way round the corner. A light was burning in one of Nasanski's windows; the other was wide open.

Очень спешное дело... Он прошел дальше и завернул за угол. В глубине палисадника, у Назанского горел огонь. Одно из окон было раскрыто настежь.

Nasanski himself was walking, in his shirt sleeves and without a collar, backwards and forwards with rapid steps.

Сам Назанский, без сюртука, в нижней рубашке, расстегнутой у ворота, ходи-л взад и вперед быстрыми шагами по комнате; его белая фигура и золотоволосая голова то мелькали в просветах окон, то скрывались за простенками.

Romashov crept nearer the wall and called him by name.

Ромашов перелез через забор палисадника и окликнул его.

"Who's there?" asked Nasanski in a careless tone, leaning out of the window.

- Кто это? - спокойно, точно он ожидал оклика, спросил Назанский, высунувшись наружу через подоконник.

"Oh, it's you, Georgie Alexievich.

- А, это вы, Георгий Алексеич?

Come in through the window. It's a long and dark way round through that door.

Подождите: через двери вам будет далеко и темно. Лезьте в окно.

Hold out your hand and I'll help you."

Давайте вашу руку.

Nasanski's dwelling was if possible more wretched that Romashov's.

Комната у Назанского была еще беднее, чем у Ромашова.

Along the wall by the window stood a low, narrow, uncomfortable bed, the bulging, broken bottom of which was covered by a coarse cotton coverlet; on the other wall one saw a plain unpainted table with two common chairs without backs.

Вдоль стены у окна стояла узенькая, низкая, вся вогнувшаяся дугой кровать, такая тощая, точно на ее железках лежало всего одно только розовое пикейное одеяло; у другой стены - простой некрашеный стол и две грубых табуретки.

High up in one corner of the room was a little cupboard fixed to the wall.

В одном из углов комнаты был плотно пригнан, на манер кивота, узенький деревянный поставец.

A brown leather trunk, plastered all over with address labels and railway numbers, lay in state.

В ногах кровати помещался кожаный рыжий чемодан, весь облепленный железнодорожными бумажками.

There was not a single thing in the room except these articles and the lamp.

Кроме этих предметов, не считая лампы на столе, в комнате не было больше ни одной вещи.

"Good-evening, my friend," said Nasanski, with a hearty hand-shake and a warm glance from his beautiful, deep blue eyes.

- Здравствуйте, мой дорогой, - сказал Назанский, крепко пожимая и встряхивая руку Ромашова и глядя ему прямо в глаза задумчивыми, прекрасными голубыми глазами.

"Please sit down on this bed.

- Садитесь-ка вот здесь, на кровать.

As you've already heard, I have handed in my sick-report."

Вы слышали, что я подал рапорт о болезни?

"Yes, I heard it just now from Nikol?iev."

- Да. Мне сейчас об этом говорил Николаев.

Again Romashov called to mind Stepan's insulting remark, the painful memory of which was reflected in his face.

Опять Ромашову вспомнились ужасные слова денщика Степана, и лицо его страдальчески сморщилось.

"Oh, you come from the Nikol?ievs," cried Nasanski and with visible interest.

- А! Вы были у Николаевых? - вдруг с живостью и с видимым интересом спросил Назанский.

"Do you often visit them?"

- Вы часто бываете у них?

The unusual tone of the question made Romashov uneasy and suspicious, and he instinctively uttered a falsehood. He answered carelessly-

Какой-то смутный инстинкт осторожности, вызванный необычным тоном этого вопроса, заставил Ромашова солгать, и он ответил небрежно:

"No, certainly not often.

- Нет, совсем не часто.

I just happened to look them up."

Так, случайно зашел.

Nasanski, who had been walking up and down the room during the conversation, now stopped before the little cupboard, the door of which he opened.

Назанский, ходивший взад и вперед по комнате, остановился около поставца и отворил его.

On one of its shelves stood a bottle of vodka, and beside it lay an apple cut up into thin, even slices.

Там на полке стоял графин с водкой и лежало яблоко, разрезанное аккуратными, тонкими ломтями.

Standing with his back to his guest, Nasanski poured out for himself a glass, and quickly drained it.

Стоя спиной к гостю, он торопливо налил себе рюмку и выпил.

Romashov noticed how Nasanski's back, under its thin linen shirt, quivered convulsively.

Ромашов видел, как конвульсивно содрогнулась его спина под тонкой полотняной рубашкой.

"Would you like anything?" asked Nasanski, with a gesture towards the cupboard.

- Не хотите ли? - предложил Назанский, указывая на поставец.

"My larder is, as you see, poor enough; but if you are hungry one can always try and procure an omelette.

- Закуска небогатая, но, если голодны, можно соорудить яичницу.

Anyhow, that's more than our father Adam had to offer."

Можно воздействовать на Адама, ветхого человека.

"Thanks, not now.

- Спасибо.

Perhaps later on."

Я потом.

Nasanski stuck his hands in his pockets, and walked about the room.

Назанский прошелся по комнате, засунув руки в карманы.

After pacing up and down twice he began talking as though resuming an interrupted conversation.

Сделав два конца, он заговорил, точно продолжая только что прерванную беседу:

"Yes, I am always walking up and down and thinking.

-Да. Так вот я все хожу и все думаю.

But I am quite happy.

И, знаете, Ромашов, я счастлив.

To-morrow, of course, they will say as usual in the regiment, 'He's a drunkard.'

В полку завтра все скажут, что у меня запой.

And that is true in a sense, but it is not the whole truth.

А что ж, это, пожалуй, и верно, только это не совсем так.

All the same, at this moment, I'm happy; I feel neither pain nor ailments. It is different, alas! in ordinary circumstances.

Я теперь счастлив, а вовсе не болен и не страдаю.

My mind and will-power are paralysed; I shall again become a cowardly and despicably mean creature, vain, shabby, hypocritical-a curse to myself and every one else.

В обыкновенное время мой ум и моя воля подавлены. Я сливаюсь тогда с голодной, трусливой серединой и бываю пошл, скучен самому себе, благоразумен и рассудителен.

I loathe my profession, but, nevertheless, I remain in it.

Я ненавижу, например, военную службу, но служу.

And why?

Почему я служу?

Ah! the devil himself could not explain that.

Да черт его знает почему!

Because I had it knocked into me in my childhood, and have lived since in a set where it is held that the most important thing in life is to serve the State, to be free from anxiety as to one's clothes and daily bread.

Потому что мне с детства твердили и теперь все кругом говорят, что самое главное в жизни - это служить и быть сытым и хорошо одетым.

And philosophy, people say, is mere rubbish, good enough for one who has nothing else to do or who has come into a goodly heritage from his dear mamma.

А философия, говорят они, это чепуха, это хорошо тому, кому нечего делать, кому маменька оставила наследство.

"Thus I, too, occupy myself with things in which I don't take the slightest interest, or issue orders that seem to me both harsh and unmeaning.

И вот я делаю вещи, к которым у меня совершенно не лежит душа, исполняю ради животного страха жизни приказания, которые мне кажутся порой жестокими, а порой бессмысленными.

My daily life is as monotonous and cheerless as an old deal board, as rough and hard as a soldier's regulation cap.

Мое существование однообразно, как забор, и серо, как солдатское сукно.

I dare scarcely think of, far less talk of, love, beauty, my place in the scheme of creation, of freedom and happiness, of poetry and God.

Я не смею задуматься, - не говорю о том, чтобы рассуждать вслух, - о любви, о красоте, о моих отношениях к человечеству, о природе, о равенстве и счастии людей, о поэзии, о боге.

They would only laugh ha! ha! ha! at me, and say:

Они смеются: ха-ха-ха, это все философия!..

'Oh, damn it! That, you know, is philosophy. It is not only ridiculous but even dangerous for an officer to show he holds any high views,' and at best the officer escapes with being dubbed a harmless, hopeless ass."

Смешно, и дико, и непозволительно думать офицеру армейской пехоты о возвышенных материях. Это философия, черт возьми, следовательно - чепуха, праздная и нелепая болтовня.

"And yet it is this that alone gives life any value," sighed Romashov.

- Но это - главное в жизни, - задумчиво произнес Ромашов.

"And now the happy hour is drawing nigh about which they tattle so heartlessly and with so much contempt," Nasanski went on to say without listening to Romashov's words.

- И вот наступает для меня это время, которое они зовут таким жестоким именем, - продолжал, не слушая его, Назанский.

He walked incessantly backwards and forwards, and interpolated his speech, every now and then, with striking gestures, which were not, however, addressed to Romashov, but were always directed to the two corners of the room which he visited in turn.

Он все ходил взад и вперед и по временам делал убедительные жесты, обращаясь, впрочем, не к Ромашову, а к двум противоположным углам, до которых по очереди доходил.

"Now comes my turn of freedom, Romashov-freedom for soul, thought, and will.

- Это время моей свободы, Ромашов, свободы духа, воли и ума!

Then I shall certainly live a peculiar, but nevertheless rich, inner life.

Я живу тогда, может быть, странной, но глубокой, чудесной внутренней жизнью. Такой полной жизнью!

All that I have seen, heard, and read will then gain a deeper meaning, will appear in a clear and more distinct light, and receive a deep, infinite significance.

Все, что я видел, о чем читал или слышал, - все оживляется во мне, все приобретает необычайно яркий свет и глубокий, бездонный смысл.

My memory will then be like a museum of rare curiosities.

Тогда память моя - точно музей редких откровений.

I shall be a very Rothschild.

Понимаете - я Ротшильд!

I take the first object within my reach, gaze at it long, closely, and with rapture.

Беру первое, что мне попадается, и размышляю о нем, долго, проникновенно, с наслаждением.

Persons, events, characters, books, women, love-nay, first and last, women and love-all this is interwoven in my imagination.

О лицах, о встречах, о характерах, о книгах, о женщинах - ах, особенно о женщинах и о женской любви!..

Now and then I think of the heroes and geniuses of history, of the countless martyrs of religion and science.

Иногда я думаю об ушедших великих людях, о мучениках науки, о мудрецах и героях и об их удивительных словах.

I don't believe in God, Romashov, but sometimes I think of the saints and martyrs and call to mind the Holy Scriptures and canticles."

Я не верю в бога, Ромашов, но иногда я думаю о святых угодниках, подвижниках и страстотерпцах и возобновляю в памяти каноны и умилительные акафисты. Я ведь, дорогой мой, в бурсе учился, и память у меня чудовищная. Думаю я обо всем об этом, и случается, так вдруг иногда горячо прочувствую чужую радость, или чужую скорбь, или бессмертную красоту какого-нибудь поступка, что хожу вот так, один... и плачу, -страстно, жарко плачу...

Romashov got up quietly from his seat at the edge of the bed and walked away to the open window, and then he sat down with his back resting against the sill.

Ромашов потихоньку встал с кровати и сел с ногами на открытое окно, так что его спина и его подошвы упирались в противоположные косяки рамы.

From that spot, from the lighted room, the night seemed to him still darker and more fraught with mystery.

Отсюда, из освещенной комнаты, ночь казалась еще темнее, еще глубже, еще таинственнее.

Tepid breezes whispered just beneath the window, amongst the dark foliage of the shrubs.

Теплый, порывистый, но беззвучный ветер шевелил внизу, под окном черные листья каких-то низеньких кустов.

And in this mild air, charged with the sharp, aromatic perfume of spring, under those gleaming stars, in this dead silence of the universe, one might fancy he felt the hot breath of reviving, generating, voluptuous Nature.

И в этом мягком воздухе, полном странных весенних ароматов, в этой тишине, темноте, в этих преувеличенно ярких и точно теплых звездах - чувствовалось тайное и страстное брожение, угадывалась жажда материнства и расточительное сладострастие земли, растений, деревьев - целого мира.

Nasanski continued all along his eternal wandering, and indulged in building castles in the air, without looking at Romashov, as if he were talking to the walls.

А Назанский все ходил по комнате и говорил, не глядя на Ромашова, точно обращаясь к стенам и к углам комнаты:

"In these moments my thoughts-seething, motley, original-chase one another.

- Мысль в эти часы бежит так прихотливо, так пестро и так неожиданно.

My senses acquire an unnatural acuteness; my imagination becomes an overwhelming flood.

Ум становится острым и ярким, воображение -точно поток!

Persons and things, living or dead, which are evoked by me stand before me in high relief and also in an extraordinarily intense light, as if I saw them in a camera obscura.

Все вещи и лица, которые я вызываю, стоят передо мною так рельефно и так восхитительно ясно, точно я вижу их в камер-обскуре.

I know, I know now, that all that is merely a super-excitation of the senses, an emanation of the soul flaming up like lightning, but in the next instant flickering out, being produced by the physiological influence of alcohol on the nervous system.

Я знаю, я знаю, мой милый, что это обострение чувств, все это духовное озарение - увы! - не что иное, как физиологическое действие алкоголя на нервную систему.

In the beginning I thought such psychic phenomena implied an elevation of my inner, spiritual Ego, and that even I might have moments of inspiration.

Сначала, когда я впервые испытал этот чудный подъем внутренней жизни, я думал, что это - само вдохновение.

But no; there was nothing permanent or of any value in this, nothing creative or fructifying.

Но нет: в нем нет ничего творческого, нет даже ничего прочного.

Altogether it was only a morbid, physiological process, a river wave that at every ebb that occurs sucks away with it and destroys the beach.

Это просто болезненный процесс. Это просто внезапные приливы, которые с каждым разом все больше и больше разъедают дно.

Yes, this, alas! is a fact.

Да.

But it is also equally indisputable that these wild imaginings procured me moments of ineffable happiness. And besides, let the devil keep for his share your much-vaunted high morality, your hypocrisy, and your insufferable rules of health. I don't want to become one of your pillar-saints nor do I wish to live a hundred years so as to figure as a physiological miracle in the advertisement columns of the newspapers. I am happy, and that suffices."

Но все-таки это безумие сладко мне, и... к черту спасительная бережливость и вместе с ней к черту дурацкая надежда прожить до ста десяти лет и попасть в газетную смесь, как редкий пример долговечия... Я счастлив - и все тут!

Nasanski again went up to the little cupboard, poured out and swallowed a "nip," after which he shut the cupboard door with much ceremony and an expression on his face as if he had fulfilled a religious duty.

Назанский опять подошел к поставцу и, выпив, аккуратно притворил дверцы.

Romashov walked listlessly up from the window to the cupboard, the life-giving contents of which he sampled with a gloomy and blas? air. This done, he returned to his seat on the window-bench.

Ромашов лениво, почти бессознательно, встал и сделал то же самое.

"What were you thinking about just before I came, Vasili Nilich?" asked Romashov, as he made himself as comfortable as possible.

- О чем же вы думали перед моим приходом, Василий Нилыч? - спросил он, садясь по-прежнему на подоконник.

Nasanski, however, did not hear his question.

Но Назанский почти не слыхал его вопроса.

"How sweet it is to dream of women!" he exclaimed with a grand and eloquent gesture.

- Какое, например, наслаждение мечтать о женщинах! - воскликнул он, дойдя до дальнего угла и обращаясь к этому углу с широким, убедительным жестом.

"But away with all unclean thoughts!

- Нет, не грязно думать.

And why?

Зачем?

Ah! because no one has any right, even in imagination, to make a human being a culprit in what is low, sinful, and impure.

Никогда не надо делать человека, даже в мыслях, участником зла, а тем более грязи.

How often I think of chaste, tender, loving women, of their bright tears and gracious smiles; of young, devoted, self-sacrificing mothers, of all those who have faced death for love; of proud, bewitching maidens with souls as pure as snow, knowing all, yet afraid of nothing.

Я думаю часто о нежных, чистых, изящных женщинах, об их светлых и прелестных улыбках, думаю о молодых, целомудренных матерях, о любовницах, идущих ради любви на смерть, о прекрасных, невинных и гордых девушках с белоснежной душой, знающих все и ничего не боящихся.

But such women do not exist-yet I am wrong, Romashov; such women do exist although neither you nor I have seen them.

Таких женщин нет. Впрочем, я не прав. Наверно, Ромашов, такие женщины есть, но мы с вами их никогда не увидим.

This may possibly be vouchsafed you; but to me-never!"

Вы еще, может быть, увидите, но я - нет.

He was now standing right in front of Romashov and staring him straight in the face, but by the far-off expression in his eyes, by the enigmatical smile that played on his lips, any one could observe that he did not even see to whom he was talking.

Он стоял теперь перед Ромашовым и глядел ему прямо в лицо, но по мечтательному выражению его глаз и по неопределенной улыбке, блуждавшей вокруг его губ, было заметно, что он не видит своего собеседника.

Never had Nasanski's countenance-even in his better and sober moments-seemed to Romashov so attractive and interesting as at this instant.

Никогда еще лицо Назанского, даже в его Лучшие, трезвые минуты, не казалось Ромашову таким красивым Си интересным.

His golden hair fell in luxuriant curls around his pure and lofty brow; his blond, closely clipped beard was curled in light waves, and his strong, handsome head on his bare, classically shaped neck reminded one of the sages and heroes of Greece, whose busts Romashov had seen in engravings and at museums.

Золотые волосы падали крупными цельными локонами вокруг его высокого, чистого лба, густая, четырехугольной формы, рыжая, небольшая борода лежала правильными волнами, точно нагофрированная, и вся его массивная и изящная голова, с обнаженной шеей благородного рисунка, была похожа на голову одного из тех греческих героев или мудрецов, великолепные бюсты которых Ромашов видел где-то на гравюрах.

Nasanski's bright, clever blue eyes glistened with moisture, and his well-formed features were rendered still more engaging by the fresh colour of his complexion, although a keen eye could not, I daresay, avoid noticing a certain flabbiness-the infallible mark of every person addicted to drink.

Ясные, чуть-чуть влажные голубые глаза смотрели оживленно, умно и кротко. Даже цвет этого красивого, правильного лица поражал своим ровным, нежным, розовым тоном, и только очень опытный взгляд различил бы в этой кажущейся свежести, вместе с некоторой опухлостью черт, результат алкогольного воспаления крови.

"Love-what an abyss of mystery is contained in the word, and what bliss lies hidden in its tortures!" Nasanski went on to say in an enraptured voice.

- Любовь! К женщине! Какая бездна тайны! Какое наслаждение и какое острое, сладкое страдание! - вдруг воскликнул восторженно Назанский.

In his violent excitement he caught hold of his hair with both hands, and took two hasty strides towards the other end of the room, but suddenly stopped, and turned round sharply to Romashov with a merry laugh.

Он в волнении схватил себя руками за волосы и опять метнулся в угол, но, дойдя до него, остановился, повернулся лицом к Ромашову и весело захохотал.

The latter observed him with great interest, but likewise not without a certain uneasiness.

Подпоручик с тревогой следил за ним.

"Just this moment I remember an amusing story" (Nasanski now dropped into his usual good-tempered tone), "but, ugh! how my wits go wool-gathering-now here, now there.

- Вспомнилась мне одна смешная история, -добродушно и просто заговорил Назанский. - Эх, мысли-то у меня как прыгают!..

Once upon a time I sat waiting for the train at Ryasan, and wait I did-I suppose half a day, for it was right in the middle of the spring floods, and the train had met with real obstacles. Well, you must know, I built myself a little nest in the waiting-room.

Сидел я однажды в Рязани на станции "Ока" и ждал парохода. Ждать приходилось, пожалуй, около суток, - это было во время весеннего разлива, - и я - вы, конечно, понимаете - свил себе гнездо в буфете.

Behind the counter stood a girl of eighteen-not pretty, being pockmarked, but brisk and pleasant. She had black eyes and a charming smile. In fact, she was a very nice girl.

А за буфетом стояла девушка, так лет восемнадцати, - такая, знаете ли, некрасивая, в оспинках, по бойкая такая, черноглазая, с чудесной улыбкой и в конце концов премилая.

We were three, all told, at the station: she, I, and a little telegraphist with white eyebrows and eyelashes.

И было нас только трое на станции: она, я и маленький белобрысый телеграфист.

Ah! excuse me, there was another person there-the girl's father, a fat, red-faced, grey-haired brute, who put me in mind of a rough old mastiff.

Впрочем, был и ее отец, знаете - такая красная, толстая, сивая подрядческая морда, вроде старого и свирепого меделянского пса.

But this attractive figure kept itself, as a rule, behind the scenes.

Но отец был как бы за кулисами.

Only rarely and for a few minutes did he put in an appearance behind the counter, to yawn, scratch himself under his waistcoat, and immediately afterwards disappear for a longish time. He spent his life in bed, and his eyes were glued together by eternally sleeping.

Выйдет на две минуты за прилавок и все зевает, и все чешет под жилетом брюхо, не может никак глаз разлепить. Потом уйдет опять спать.

The little telegraphist paid frequent and regular visits to the waiting-room, laid his elbows on the counter, but was, for the most part, as mute as the grave.

Но телеграфистик приходил постоянно. Помню, облокотился он на стойку локтями и молчит.

She, too, was silent and looked dreamily out of the window at the floods.

И она молчит, смотрит в окно, на разлив.

All of a sudden our youngster began humming-

А там вдруг юноша запоет говорком:

"'Love-love.

Лю-юбовь - что такое?

What is love?

Что тако-ое любовь?

Something celestial That drives us wild.'

Это чувство неземное, □ □ Что волнует нашу кровь.

"After this, again silence.

И опять замолчит.

A pause of five minutes, she begins, in her turn-

А через пять минут она замурлычет:

"'Love-love.

"Любовь - что такое?

What is love?' etc.

Что такое любовь?.."

"Both the sentimental words as well as the melody were taken from some musty old operetta that had perhaps been performed in the town, and had become a pleasant recollection to both the young people.

Знаете, такой пошленький-пошленький мотивчик. Должно быть, оба слышали его где-нибудь в оперетке или с эстрады... небось нарочно в город пешком ходили.

Then again the same wistful song and significant silence.

Да. Попоют и опять помолчат.

At last she steals softly a couple of paces to the window, all the while keeping one hand on the counter. Our Celadon quietly lays hold of the delicate fingers, one by one, and with visible trepidation gazes at them in profound devotion. And again the motif of that hackneyed operetta is heard from his lips.

А потом она, как будто незаметно, все поглядывая в окошечко, глядь - и забудет руку на стойке, а он возьмет ее в свои руки и перебирает палец за пальцем. И опять: "Лю-юбовь - что такое?.."

It was spring with all its yearning.

На дворе - весна, разлив, томность.

Then all this cloying 'love' only awoke in me nausea and disgust, but, since then, I have often thought with deep emotion of the vast amount of happiness this innocent love-making could bestow, and how it was most certainly the only ray of light in the dreary lives of these two human beings-lives, very likely, even more empty and barren than my own.

И так они круглые сутки. Тогда эта "любовь" мне порядком надоела, а теперь, знаете, трогательно вспомнить. Ведь таким манером они, должно быть, любезничали до меня недели две, а может быть, и после меня с месяц. И я только потом почувствовал, какое это счастие, какой луч света в их бедной, узенькой-узенькой жизни, ограниченной еще больше, чем наша нелепая жизнь - о, куда! - в сто раз больше!..

But, I beg your pardon, Romashov; why should I bore you with my silly, long-winded stories?"

Впрочем... Постойте-ка, Ромашов. Мысли у меня путаются. К чему это я о телеграфисте?

Nasanski again betook himself to the little cupboard, but he did not fetch out the schnapps bottle, but stood motionless with his back turned to Romashov. He scratched his forehead, pressed his right hand lightly to his temple, and maintained this position for a considerable while, evidently a prey to conflicting thoughts.

Назанский опять подошел к поставцу. Но он не вил, а, повернувшись спиной к Ромашову, мучительно тер лоб и крепко сжимал виски пальцами правой руки. И в этом нервном движении было что-то жалкое, бессильное, приниженное.

"You were speaking of women, love, abysses, mystery, and joy," remarked Romashov, by way of reminder.

- Вы говорили о женской любви - о бездне, о тайне, о радости, - напомнил Ромашов.

"Yes, love," cried Nasanski in a jubilant voice.

- Да, любовь! - воскликнул Назанский ликующим голосом.

He now took out the bottle, poured some of its contents out, and drained the glass quickly, as he turned round with a fierce glance, and wiped his mouth with his shirt sleeve.

Он быстро выпил рюмку, отвернулся с загоревшимися глазами от поставца и торопливо утер губы рукавом рубашки.

"Love! who do you suppose understands the infinite meaning of this holy word?

- Любовь! Кто понимает ее?

And yet-from it men have derived subjects for filthy, rubbishy operettas; for lewd pictures and statues, shameless stories and disgusting 'rhymes.'

Из нее сделали тему для грязных, помойных опереток, для похабных карточек, для мерзких анекдотов, для мерзких-мерзких стишков.

That is what we officers do.

Это мы, офицеры, сделали.

Yesterday I had a visit from Ditz.

Вчера у меня был Диц.

He sat where you are sitting now.

Он сидел на том же самом месте, где теперь сидите вы.

He toyed with his gold pince-nez and talked about women.

Он играл своим золотым пенсне и говорил о женщинах.

Romashov, my friend, I tell you that if an animal, a dog, for instance, possessed the faculty of understanding human speech, and had happened to hear what Ditz said yesterday, it would have fled from the room ashamed.

Ромашов, дорогой мой, если бы животные, например собаки, обладали даром понимания человеческой речи и если бы одна из них услышала вчера Дица, ей-богу, она ушла бы из комнаты от стыда.

Ditz, as you know, Romashov, is a 'good fellow,' and even the others are 'good,' for really bad people do not exist; but for fear of forfeiting his reputation as a cynic, 'man about town,' and 'lady-killer,' he dares not express himself about women otherwise than he does.

Вы знаете - Диц хороший человек, да и все хорошие, Ромашов: дурных людей нет. Но он стыдится иначе говорить о женщинах, стыдится из боязни потерять свое реноме циника, развратника и победителя.

Amongst our young men there is a universal confusion of ideas that often finds expression in bragging contempt, and the cause of this is that the great majority seek in the possession of women only coarse, sensual, brutish enjoyment, and that is the reason why love becomes to them only something contemptible, wanton-well, I don't know, damn it! how to express exactly what I mean-and, when the animal instincts are satisfied, coldness, disgust, and enmity are the natural result.

Тут какой-то общий обман, какое-то напускное мужское молодечество, какое-то хвастливое презрение к женщине. И все это оттого, что для большинства в любви, в обладании женщиной, понимаете, в окончательном обладании, - таится что-то грубо-животное, что-то эгоистичное, только для себя, что-то сокровенно-низменное, блудливое и постыдное - черт! - я не умею этого выразить. И оттого-то у большинства вслед за обладанием идет холодность, отвращение, вражда.

The man of culture has said good-night to love, just as he has done to robbery and murder, and seems to regard it only as a sort of snare set by Nature for the destruction of humanity."

Оттого-то люди и отвели для любви ночь, так же как для воровства и для убийства... Тут, дорогой мой, природа устроила для людей какую-то засаду с приманкой и с петлей.

"That is the truth about it," agreed Romashov quietly and sadly.

- Это правда, - тихо и печально согласился Ромашов.

"No, that is not true!" shouted Nasanski in a voice of thunder.

- Нет, неправда! - громко крикнул Назанский.

"Yes, I say it once more-it is a lie.

- А я вам говорю - неправда.

In this, as in everything else, Nature has revealed her wisdom and ingenuity.

Природа, как и во всем, распорядилась гениально.

The fact is merely that whereas Lieutenant Ditz finds in love only brutal enjoyment, disgust, and surfeit, Dante finds in it beauty, felicity, and harmony.

То-то и дело, что для поручика Дица вслед за любовью идет брезгливость и пресыщение, а для Данте вся любовь - прелесть, очарование, весна!

True love is the heritage of the elect, and to understand this let us take another simile.

Нет, нет, не думайте: я говорю о любви в самом прямом, телесном смысле. Но она - удел избранников.

All mankind has an ear for music, but, in the case of millions, this is developed about as much as in stock-fish or Staff-Captain Vasilichenko. Only one individual in all these millions is a Beethoven.

Вот вам пример: все люди обладают музыкальным слухом, но у миллионов он, как у рыбы трески или как у штабс-капитана Васильченки, а один из этого миллиона -Бетховен.

And the same is the case in everything-in art, science, poetry. And so far as love is concerned, I tell you that even this has its peaks which only one out of millions is able to climb."

Так во всем: в поэзии, в художестве, в мудрости... И любовь, говорю я вам, имеет свои вершины, доступные лишь единицам из миллионов.

He walked to the window, and leaned his forehead against the sill where Romashov sat gazing out on the warm, dark, spring night. At last he said in a voice low, but vibrating with strong inward excitement-

Он подошел к окну, прислонился лбом к углу стены рядом с Ромашовым и, задумчиво глядя в теплый мрак весенней ночи, заговорил вздрагивающим, глубоким, проникновенным голосом:

"Oh, if we could see and grasp Love's innermost being, its supernatural beauty and charm-we gross, blind earth-worms!

- О, как мы не умеем ценить ее тонких, неуловимых прелестей, мы - грубые, ленивые, недальновидные.

How many know and feel what happiness, what delightful tortures exist in an undying, hopeless love?

Понимаете ли вы, сколько разнообразного счастия и очаровательных мучений заключается в нераздельной, безнадежной любви?

I remember, when I was a youth, how all my yearning took form and shape in this single dream: to fall in love with an ideally beautiful and noble woman far beyond my reach, and standing so high above me that every thought of possessing her I might harbour was mad and criminal; to consecrate to her all my life, all my thoughts, without her even suspecting it, and to carry my delightful, torturing secret with me to the grave; to be her slave, her lackey, her protector, or to employ a thousand arts just to see her once a year, to come close to her, and-oh, maddening rapture!-to touch the hem of her garment or kiss the ground on which she had walked--"

Когда я был помоложе, во мне жила одна греза: влюбиться в недосягаемую, необыкновенную женщину, такую, знаете ли, с которой у меня никогда и ничего не может быть общего. Влюбиться и всю жизнь, все мысли посвятить ей. Все равно: наняться поденщиком, поступить в лакеи, в кучера - переодеваться, хитрить, чтобы только хоть раз в год случайно увидеть ее, поцеловать следы ее ног на лестнице, чтобы - о, какое безумное блаженство! - раз в жизни прикоснуться к ее платью.

"And to wind up in a mad-house," exclaimed Romashov in a gloomy tone.

- И кончить сумасшествием, - мрачно сказал Ромашов.

"Oh, my dear fellow, what does that matter?" cried Nasanski passionately.

- Ах, милый мой, не все ли равно! - возразил с пылкостью Назанский и опять нервно забегал по комнате.

"Perhaps-who knows?-one might then attain to that state of bliss one reads of in stories.

- Может быть, - почем знать? - вы тогда-то и вступите в блаженную сказочную жизнь.

Which is best-to lose your wits through a love which can never be realized, or, like Ditz, to go stark mad from shameful, incurable diseases or slow paralysis?

Ну, хорошо: вы сойдете с ума от этой удивительной, невероятной любви, а поручик Диц сойдет с ума от прогрессивного паралича и от гадких болезней. Что же лучше?

Just think what felicity-to stand all night in front of her window on the other side of the street.

Но подумайте только, какое счастье - стоять целую ночь на другой стороне улицы, в тени, и глядеть в окно обожаемой женщины.

Look, there's a shadow visible behind the drawn curtain-can it be she?

Вот осветилось оно изнутри, на занавеске движется тень. Не она ли это?

What's she doing?

Что она делает?

What's she thinking of?

Что думает?

The light is lowered-sleep, my beloved, sleep in peace, for Love is keeping vigil.

Погас свет. Спи мирно, моя радость, спи, возлюбленная моя!.. И день уже полон - это победа!

Days, months, years pass away; the moment at last arrives when Chance, perhaps, bestows on you her glove, handkerchief, the concert programme she has thrown away.

Дни, месяцы, годы употреблять все силы изобретательности и настойчивости, и вот -великий, умопомрачительный восторг: у тебя в руках ее платок, бумажка от конфеты, оброненная афиша.

She is not acquainted with you, does not even know that you exist. Her glance passes over you without seeing you; but there you stand with the same unchangeable, idolatrous adoration, ready to sacrifice yourself for her-nay, even for her slightest whim, for her husband, lover, her pet dog, to sacrifice life, honour, and all that you hold dear.

Она ничего не знает о тебе, никогда не услышит о тебе, глаза ее скользят по тебе, не видя, но ты тут, подле, всегда обожающий, всегда готовый отдать за нее - нет, зачем за нее - за ее каприз, за ее мужа, за любовника, за ее любимую собачонку - отдать и жизнь, и честь, и все, что только возможно отдать!

Romashov, a bliss such as this can never fall to the lot of our Don Juans and lady-killers."

Ромашов, таких радостей не знают красавцы и победители.

"Ah, how true this is! how splendidly you speak!" cried Romashov, carried away by Nasanski's passionate words and gestures.

- О, как это верно! Как хорошо все, что вы говорите! - воскликнул взволнованный Ромашов.

Long before this he had got up from the window, and now he was walking, like his eccentric host, up and down the long, narrow room, pacing the floor with long, quick strides.

Он уже давно встал с подоконника и так же, как и Назанский, ходил по узкой, длинной комнате, ежеминутно сталкиваясь с ним и останавливаясь.

"Listen, Nasanski.

- Какие мысли приходят вам в голову!

I will tell you something-about myself.

Я вам расскажу про себя.

Once upon a time I fell in love with a woman-oh, not here; no, in Moscow. I was then a mere stripling.

Я был влюблен в одну... женщину. Это было не здесь, не здесь... еще в Москве... я был... юнкером.

Ah, well, she had no inkling of it, and it was enough for me to be allowed to sit near her when she sewed, and to draw quietly and imperceptibly, the threads towards me.

Но она не знала об этом. И мне доставляло чудесное удовольствие сидеть около нее и, когда она что-нибудь работала, взять нитку и тихонько тянуть к себе.

That was all, and she noticed nothing; but it was enough to turn my head with joy."

Только и всего. Она не замечала этого, совсем не замечала, а у меня от счастья дружилась голова.

"Ah, yes, how well I understand this!" replied Nasanski with a friendly smile, nodding his head all the time.

- Да, да, я понимаю, - кивал головой Назанский, весело и ласково улыбаясь. - Я понимаю вас.

"A delicate white thread charged with electrical currents.

Это - точно проволока, точно электрический ток?Да?

What a store of poetry is enshrined in that!

Какое-то тонкое, нежное общение?

My dear fellow, life is so beautiful!"

Ах, милый мой, жизнь так прекрасна!..

Nasanski, absorbed in profound reverie, grew silent, and his blue eyes were bright with tears.

Назанский замолчал, растроганный своими мыслями, и его голубые глаза, наполнившись слезами, заблестели.

Romashov also felt touched, and there was something nervous, hysterical, and spontaneous about this melancholy of his, but these expressions of pity were not only for Nasanski, but himself.

Ромашова также охватила какая-то неопределенная, мягкая жалость и немного истеричное умиление. Эти чувства относились одинаково и к Назанскому и к нему самому.

"Vasili Nilich, I admire you," cried he as he grasped and warmly pressed both Nasanski's hands.

- Василий Нилыч, я удивляюсь вам, - сказал он, взяв Назанского за обе руки и крепко сжимая их.

"But how can so gifted, far-sighted, and wide-awake a man as you rush, with his eyes open, to his own destruction?

- Вы - такой талантливый, чуткий, широкий человек, и вот... точно нарочно губите себя.

But I am the last person on earth who ought to read you a lesson on morals. Only one more question: supposing in the course of your life you happened to meet a woman worthy of you, and capable of appreciating you, would you then--?

О нет, нет, я не смею читать вам пошлой морали... Я сам... Но что, если бы вы встретили в своей жизни женщину, которая сумела бы вас оценить и была бы вас достойна.

I've thought of this so often."

Я часто об этом думаю...

Nasanski stopped and stared for a long time through the open window.

Назанский остановился и долго смотрел в раскрытое окно.

"A woman--" he uttered the word slowly and dreamily.

- Женщина... - протянул он задумчиво.

"I'll tell you a story," he continued suddenly and in an energetic tone.

- Да! Я вам расскажу! - воскликнул он вдруг решительно.

"Once in my life I met an exceptional-ah! wonderful-woman, a young girl, but as Heine somewhere says:

- Я встретился один-единственный раз в жизни с чудной, необыкновенной женщиной. С девушкой... Но знаете, как это у Гейне:

'She was worthy of being loved, and he loved her; but he was not worthy, and she did not love him.'

"Она была достойна любви, и он любил ее, но он был недостоин любви, и она не любила его".

Her love waned because I drank, or perhaps it was I drank because she did not love me.

Она разлюбила меня за то, что я пью... впрочем, я не знаю, может быть, я пью оттого, что она меня разлюбила.

She-by the way, it was not here that this happened.

Она... ее здесь тоже нет... это было давно.

It was a long time ago, and you possibly know that I first served in the infantry for three years, after that for four years with the reserves, and for a second time, three years ago, I came here.

Ведь вы знаете, я прослужил сначала три года, потом был четыре года в запасе, а потом три года тому назад опять поступил в полк.

Well, to continue, between her and me there was no romance whatever.

Между нами не было романа.

We met and had five or six chats together-that was all.

Всего десять - пятнадцать встреч, пять-шесть интимных разговоров.

But have you ever thought what an irresistible, bewitching might there is in the past, in our recollections?

Но - думали ли вы когда-нибудь о неотразимой, обаятельной власти прошедшего?

The memory of these few insignificant episodes of my life constitutes the whole of my wealth.

Так вот, в этих невинных мелочах - все мое богатство.

I love her even to this very day.

Я люблю ее до сих пор.

Wait, Romashov, you deserve to hear it-I will read out to you the first and only letter I ever received from her."

Подождите, Ромашов... Вы стоите этого. Я вам прочту ее единственное письмо - первое и последнее, которое она мне написала.

He crouched down before the old trunk, opened it, and began rummaging impatiently among a mass of old papers, during which he kept on talking.

Он сел на корточки перед чемоданом и стал неторопливо переворачивать в нем какие-то бумаги. В то же время он продолжал говорить:

"I know she never loved any one but herself.

- Пожалуй, она никогда и никого не любила, кроме себя.

There was a depth of pride, imperiousness, even cruelty about her, yet, at the same time, she was so good, so genuinely womanly, so infinitely pleasant and lovable.

В ней пропасть властолюбия, какая-то злая и гордая сила. И в то же время она - такая добрая, женственная, бесконечно милая.

She had two natures-the one egoistical and calculating, the other all heart and passionate tenderness.

Точно в ней два человека: один - с сухим, эгоистичным умом, другой - с нежным и страстным сердцем.

See here, I have it. Read it now, Romashov.

Вот оно, читайте, Ромашов.

The beginning will not interest you much" (Nasanski turned over a few lines of the letter), "but read from here; read it all."

Что сверху - это лишнее. - Назанский отогнул несколько строк сверху. - Вот отсюда. Читайте.

Romashov felt as if some one had struck him a stunning blow on the head, and the whole room seemed to dance before his eyes, for the letter was written in a large but nervous and compressed hand, that could only belong to Alexandra Petrovna-quaint, irregular, but by no means unsympathetic.

Что-то, казалось, постороннее ударило Ромашову в голову, и вся комната пошатнулась перед его глазами. Письмо было написано крупным, нервным, тонким почерком, который мог принадлежать только одной Александре Петровне - так он был своеобразен, неправилен и изящен.

Romashov, who had often received cards from her with invitations to small dinners and card parties, recognized this hand at once.

Ромашов, часто получавший от нее записки с приглашениями на обед и на партию винта, мог бы узнать этот почерк из тысячи различных писем.

"It is a bitter and hard task for me to write this," read Romashov under Nasanski's hand; "but only you yourself are to blame for our acquaintance coming to this tragic end.

"...и горько и тяжело произнести его, - читал он из-под руки Назанского. - Но вы сами сделали все, чтобы привести наше знакомство к такому печальному концу.

Lying I abominate more than anything else in life. It always springs from cowardice and weakness, and this is the reason why I shall also tell you the whole truth.

Больше всего в жизни я стыжусь лжи, всегда идущей от трусости и от слабости, и потому не стану вам лгать.

I loved you up to now; yes, I love you even now, and I know it will prove very hard for me to master this feeling.

Я любила вас и до сих пор еще люблю, и знаю, что мне не скоро и нелегко будет уйти от этого чувства.

But I also know that, in the end, I shall gain the victory.

Но в конце концов я все-таки одержу над ним победу.

What do you suppose our lot would be if I acted otherwise?

Что было бы, если бы я поступила иначе?

I confess I lack the energy and self-denial requisite for becoming the housekeeper, nurse-girl, or sister of mercy to a weakling with no will of his own.

Во мне, правда, хватило бы сил и самоотверженности быть вожатым, нянькой, сестрой милосердия при безвольном, опустившемся, нравственно разлагающемся человеке, но я ненавижу чувства жалости и постоянного унизительного всепрощения и не хочу, чтобы вы их во мне возбуждали.

I loathe above everything self-sacrifice and pity for others, and I shall let neither you nor any one else excite these feelings in me.

Я не хочу, чтобы вы питались милостыней сострадания и собачьей преданности.

I will not have a husband who would only be a dog at my feet, incessantly craving alms or proofs of affection.

А другим вы быть не можете, несмотря на ваш ум и прекрасную душу.

And you would never be anything else, in spite of your extraordinary talents and noble qualities. Tell me now, with your hand upon your heart, if you are capable of it.

Скажите честно, искренно, ведь не можете?

Alas! my dear Vasili Nilich, if you could.

Ах, дорогой Василий Нилыч, если бы вы могли! Если бы!

All my heart, all my life yearns for you. I love you.

К вам стремится все мое сердце, все мои желания, я люблю вас.

What is the obstacle, then? No one but yourself.

Но вы сами не захотели меня.

For a person one loves, one can, you know, sacrifice the whole world, and now I ask of you only this one thing; but can you?

Ведь для любимого человека можно перевернуть весь мир, а я вас просила так о немногом.

No, you cannot, and now I bid you good-bye for ever.

Вы не можете? Прощайте.

In thought I kiss you on your forehead as one kisses a corpse, and you are dead to me-for ever.

Мысленно целую вас в лоб... как покойника, потому что вы умерли для меня.

I advise you to destroy this letter, not that I blush for or fear its contents, but because I think it will be a source to you of tormenting recollections.

Советую это письмо уничтожить. Не потому, чтобы я чего-нибудь боялась, но потому, что со временем оно будет для вас источником тоски и мучительных воспоминаний.

I repeat once more--"

Еще раз повторяю..."

"The rest is of little interest to you," said Nasanski abruptly, as he took the letter from Romashov's hand.

- Дальше вам не интересно, - сказал Назанский, вынимая из рук Ромашова письмо.

"This, as I have just told you, was her only letter to me."

- Это было ее единственное письмо ко мне.

"What happened afterwards?" stammered Romashov awkwardly.

- Что же было потом? - с трудом спросил Ромашов.

"Afterwards?

- Потом?

We never saw one another afterwards.

Потом мы не видались больше.

She went her way and is reported to have married an engineer.

Она... она уехала куда-то и, кажется, вышла замуж за... одного инженера.

That, however, is another matter."

Это второстепенное.

"And you never visit Alexandra Petrovna?"

- И вы никогда не бываете у Александры Петровны?

Romashov uttered these words in a whisper, but both officers started at the sound of them, and gazed at each other a long time without speaking.

Эти слова Ромашов сказал совсем шепотом, но оба офицера вздрогнули от них и долго не могли отвести глаз друг от друга.

During these few seconds all the barriers raised by human guile and hypocrisy fell away, and the two men read each other's soul as an open book.

В эти несколько секунд между ними точно раздвинулись все преграды человеческой хитрости, притворства и непроницаемости, и они свободно читали в душах друг у друга.

Hundreds of things that had hitherto been for them a profound secret stood before them that moment in dazzling light, and the whole of the conversation that evening suddenly took a peculiar, deep, nay, almost tragic, significance.

Они сразу поняли сотню вещей, которые до сих пор таили про себя, и весь их сегодняшний разговор принял вдруг какой-то особый, глубокий, точно трагический смысл.

"What? you too?" exclaimed Nasanski at last, with an expression bordering on fear in his eyes, but he quickly regained his composure and exclaimed with a laugh,

- Как? И вы - тоже? - тихо, с выражением безумного страха в глазах, произнес наконец Назанский. Но он тотчас же опомнился и с натянутым смехом воскликнул:

"Ugh! what a misunderstanding!

- Фу, какое недоразумение!

We were discussing something quite different.

Мы с вами совсем удалились от темы.

That letter which you have just read was written hundreds of years ago, and the woman in question lived in Transcaucasia. But where was it we left off?"

Письмо, которое я вам показал, писано сто лет тому назад, и эта женщина живет теперь где-то далеко, кажется, в Закавказье... Итак, на чем же мы остановились?

"It is late, Vasili Nilich, and time to say good-night," replied Romashov, rising.

- Мне пора домой, Василий Нилыч. Поздно, -сказал Ромашов, вставая.

Nasanski did not try to keep him.

Назанский не стал его удерживать.

They separated neither in a cold or unfriendly way, but they were, as it seemed, ashamed of each other.

Простились они не холодно и не сухо, но точно стыдясь друг друга.

Romashov was now more convinced than ever that the letter was from Shurochka.

Ромашов теперь еще более был уверен, что письмо писано Шурочкой.

During the whole of his way home he thought of nothing except this letter, but he could not make out what feelings it aroused in him.

Идя домой, он все время думал об этом письме и сам не мог понять, какие чувства оно в нем возбуждало.

They were a mingling of jealousy of Nasanski-jealousy on account of what had been-but also a certain exultant pity for Nasanski, and in himself there awoke new hopes, dim and indefinite, but delicious and alluring.

Тут была и ревнивая зависть к Назанскому -ревность к прошлому, и какое-то торжествующее злое сожаление к Николаеву, но в то же время была и какая-то новая надежда - неопределенная, туманная, но сладкая и манящая.

It was as if this letter had put into his hand a mysterious, invisible clue that was leading him into the future.

Точно это письмо и ему давало в руки какую-то таинственную, незримую нить, идущую в будущее.

The breeze had subsided.

Ветер утих.

The tepid night's intense darkness and silence reminded one of soft, warm velvet.

Ночь была полна глубокой тишиной, и темнота ее казалась бархатной и теплой.

One felt, as it were, life's mystic creative force in the never-slumbering air, in the dumb stillness of the invisible trees, in the smell of the earth.

Но тайная творческая жизнь чуялась в бессонном воздухе, в спокойствии невидимых деревьев, в запахе земли.

Romashov walked without seeing which way he went, and it seemed to him as if he felt the hot breath of something strong and powerful, but, at the same time, sweet and caressing.

Ромашов шел, не видя дороги, и ему все представлялось, что вот-вот кто-то могучий, властный и ласковый дохнет ему в лицо жарким дыханием.

His thoughts went back with dull, harrowing pain to bygone happy springs that would never more return-to the blissful, innocent days of his childhood.

И была у него в душе ревнивая грусть по его прежним, детским, таким ярким и невозвратимым веснам, была тихая, беззлобная зависть к своему чистому, нежному прошлому...

When he reached home he found on the table another letter from Raisa Alexandrovna Peterson.

Придя к себе, он застал вторую записку от Раисы Александровны Петерсон.

In her usual bad taste she complained, in turgid, extravagant terms, of his "deceitful conduct" towards her. She "now understood everything," and the "injured woman" within her invoked on him all the perils of hatred and revenge.

Она нелепым и выспренним слогом писала о коварном-обмане, о том, что она все понимает, и о всех ужасах мести, на которые способно разбитое женское сердце.

Now I know what I have to do (the letter ran).

"Я знаю, что мне теперь делать! - говорилось в письме.

If I survive the sorrow and pain of your abominable conduct, you may be quite certain I shall cruelly avenge this insult. You seem to think that nobody knows where you are in the habit of spending your evenings.

- Если только я не умру на чахотку от вашего подлого поведения, то, поверьте, я жестоко отплачу вам. Может быть, вы думаете, что никто не знает, где вы бываете каждый вечер?

You are watched! and even walls have ears.

Слепец! И у стен есть уши.

Every step you take is known to me.

Мне известен каждый ваш шаг.

But all the same, you will never get anything there with all your soft, pretty speeches, unless N. flings you downstairs like a puppy.

Но, все равно, с вашей наружностью и красноречием вы там ничего не добьетесь, кроме того, что N вас вышвырнет за дверь, как щенка.

So far as I am concerned, you will be wise not to lull yourself into fancied security.

А со мною советую вам быть осторожнее.

I am not one of those women who let themselves be insulted with impunity.

Я не из тех женщин, которые прощают нанесенные обиды.

A Caucasian woman am I Who knows how to handle a knife.

Владеть кинжалом я умею, □ ПЯ близ Кавказа рождена!!!

-Once yours, now nobody's, Raisa.

Прежде ваша, теперь ничья Раиса.

PS.-I command you to meet me at the soir?e on Saturday and explain your conduct.

P.S. Непременно будьте в ту субботу в собрании. Нам надо объясниться.

The third quadrille will be kept for you; but mind, there is no special importance now in that.

Я для вас оставлю 3-ю кадриль, но уж теперь не по значению.

R. P.

Р.П."

To Romashov this ill-spelled, ungrammatical letter was a breath of the stupidity, meanness, and spiteful tittle-tattle of a provincial town.

Глупостью, пошлостью, провинциальным болотом и злой сплетней повеяло на Ромашова от этого безграмотного и бестолкового письма.

He felt for ever soiled from head to foot by this disgusting liaison, scarcely of six months' standing, with a woman he had never loved. He threw himself on his bed with an indescribable feeling of depression.

И сам себе он показался с ног до головы запачканным тяжелой, несмываемой грязью, которую на него наложила эта связь с нелюбимой женщиной - связь, тянувшаяся почти полгода.

He even felt as if he were torn to tatters by the events of the day, and he involuntarily called to mind Nasanski's words that very night: "his thoughts were as grey as a soldier's cloak."

Он лег в постель, удрученный, точно раздавленный всем нынешним днем, и, уже засыпая, подумал про себя словами, которые он слышал вечером от Назанского: "Его мысли были серы, как солдатское сукно".

He soon fell into a deep, heavy sleep.

Он заснул скоро, тяжелым сном.

As he had always done of late, when he had had bitter moments, he saw himself, even now in his dreams, as a little child.

И, как это всегда с ним бывало в последнее время после крупных огорчений, он увидел себя во сне мальчиком.

There were no impure impulses in him, no sense of something lacking, no weariness of life; his body was light and healthy, and his soul was luminous and full of joy and hope; and in this world of radiance and happiness he saw dear old Moscow's streets in the dazzling brightness that is presented to the eyes in dreamland.

Не было грязи, тоски, однообразия жизни, в теле чувствовалась бодрость, душа была светла и чиста и играла бессознательной радостью. И весь мир был светел и чист, а посреди его - милые, знакомые улицы Москвы блистали тем прекрасным сиянием, какое можно видеть только во сне.

But far away by the horizon, at the very verge of this sky that was saturated with light, there arose quickly and threateningly a dark, ill-boding wall of cloud, behind which was hidden a horrible provincial hole of a place with cruel and unbearable slavery, drills, recruit schools, drinking, false friends, and utterly corrupt women.

Но где-то на краю этого ликующего мира, далеко на горизонте, оставалось темное, зловещее пятно: там притаился серенький, унылый городишко с тяжелой и скучной службой, с ротными школами, с пьянством в собрании, с тяжестью и противной любовной связью, с тоской и одиночеством.

His life was nothing but joy and gladness, but the dark cloud was waiting patiently for the moment when it was to fold him in its deadly embrace.

Вся жизнь звенела и сияла радостью, но темное враждебное пятно тайно, как черный призрак, подстерегало Ромашова и ждало своей очереди.

And it so happened that little Romashov, amidst his childish babble and innocent dreams, bewailed in silence the fate of his "double."

И один маленький Ромашов - чистый, беззаботный, невинный - страстно плакал о своем старшем двойнике, уходящем, точно расплывающемся в этой злобной тьме.

He awoke in the middle of the night, and noticed that his pillow was wet with tears.

Среди ночи он проснулся и заметил, что его подушка влажна от слез.

Then he wept afresh, and the warm tears again ran down his cheeks in rapid streams.

Он не мог сразу удержать их, и они еще долго сбегали по его щекам теплыми, мокрыми, быстрыми струйками.

VI

VI

WITH the exception of a few ambitious men bent on making a career for themselves, all the officers regarded the service as an intolerable slavery to which they must needs submit.

За исключением немногих честолюбцев и карьеристов, все офицеры несли службу как принудительную, неприятную, опротивевшую барщину, томясь ею и не любя ее.

The younger of them behaved like veritable schoolboys; they came late to the drills, and wriggled away from them as soon as possible, provided that could be done without risk of serious consequences to themselves afterwards.

Младшие офицеры, совсем по-школьнически, опаздывали на занятия и потихоньку убегали с них, если знали, что им за это не достанется.

The captains, who, as a rule, were burdened with large families, were immersed in household cares, scandals, money troubles, and were worried the whole year through with loans, promissory notes, and other methods of raising the wind.

Ротные командиры, большею частью люди многосемейные, погруженные в домашние дрязги и в романы своих жен, придавленные жестокой бедностью и жизнью сверх средств, кряхтели под бременем непомерных расходов и векселей.

Many ventured-often at the instigation of their wives-secretly to divert to their own purposes the moneys belonging to the regiment and the soldiers' pay-nay, they even went so far as "officially" to withhold their men's private letters when the latter were found to contain money.

Они строили заплату на заплате, хватая деньги в одном месте, чтобы заткнуть долг в другом; многие из них решались - и чаще всего по настоянию своих жен - заимствовать деньги из ротных сумм или из платы, приходившейся солдатам за вольные работы; иные по месяцам и даже годам задерживали денежные солдатские письма, которые они, по правилам, должны были распечатывать.

Some lived by gambling-vint, schtoss, lansquenet-and certain rather ugly stories were told in connection with this-stories which high authorities had a good deal of trouble to suppress.

Некоторые только и жили, что винтом, штосом и ландскнехтом: кое-кто играл нечисто, - об этом знали, но смотрели сквозь пальцы.

In addition to all this, heavy drinking, both at mess and in their own homes, was widespread amongst the officers.

При этом все сильно пьянствовали как в собрании, так и в гостях друг у друга, иные же, вроде Сливы, - в одиночку.

With regard to the officers' sense of duty, that, too, was, as a rule, altogether lacking.

Таким образом, офицерам даже некогда было серьезно относиться к своим обязанностям.

The non-commissioned officers did all the work; the pay-sergeants set in motion and regulated the inner mechanism of the company, and were held responsible for the despatch of it; hence very soon, and quite imperceptibly, the commander became a mere marionette in the coarse, experienced hands of his subordinates.

Обыкновенно весь внутренний механизм роты приводил в движение и регулировал фельдфебель; он же вел всю канцелярскую отчетность и держал ротного командира незаметно, но крепко, в своих жилистых, многоопытных руках.

The senior officers, moreover, regarded the exercises of the troops with the same aversion as did their junior comrades, and if at any time they displayed their zeal by punishing an ensign, they only did it to gain prestige or-which was more seldom the case-to satisfy their lust of power or desire for revenge.

На службу ротные ходили с таким же отвращением, как и субалтерн-офицеры, и "подтягивали фендриков" только для соблюдения престижа, а еще реже из властолюбивого самодурства.

Captains of brigades and battalions had, as a rule, absolutely nothing to do in the winter.

Батальонные командиры ровно ничего не делали, особенно зимой.

During the summer it was their duty to inspect the exercises of the battalion, to assist at those of the regiment and division, and to undergo the hardships of the field-manoeuvres.

Есть в армии два таких промежуточных звания -батальонного и бригадного командиров: начальники эти всегда находятся в самом неопределенном и бездеятельном положении. Летом им все-таки приходилось делать батальонные учения, участвовать в полковых и дивизионных занятиях и нести трудности маневров.

During their long freedom from duty they used to sit continually in their mess-room, eagerly studying the Russki Invalid, and savagely criticizing all new appointments; but cards were, however, their alpha and omega, and they most readily permitted their juniors to be their hosts, though they but very rarely exercised a cautious hospitality in their own homes, and then only with the object of getting their numerous daughters married.

В свободное же время они сидели в собрании, с усердием читали "Инвалид" и спорили о чинопроизводстве, играли в карты, позволяли охотно младшим офицерам угощать себя, устраивали у себя на домах вечеринки и старались выдавать своих многочисленных дочерей замуж.

But when the time for the great review approached, it was quite another tune. All, from the highest to the lowest, were seized by a sort of madness.

Однако перед большими смотрами все, от мала до велика, подтягивались и тянули друг друга.

There was no talk of peace and quiet then; every one tried, by additional hours of drill and an almost maniacal activity, to make up for previous negligence.

Тогда уже не знали отдыха, наверстывая лишними часами занятий и напряженной, хотя и бестолковой энергией то, что было пропущено.

The soldiers were treated with the most heartless cruelty, and overtaxed to the last degree of sheer exhaustion.

С силами солдат не считались, доводя людей до изнурения.

Every one was tyrant over some wretch; the company commanders, with endless curses, threatened their "incompetent" subalterns, and the latter, in turn, poured the vials of their wrath over the "non-coms.," and the "non-coms.," hoarse with shouting orders, oaths, and the most frightful insults, struck and misused the soldiers in the most ferocious manner.

Ротные жестоко резали и осаживали младших офицеров, младшие офицеры сквернословили неестественно, неумело и безобразно, унтер-офицеры, охрипшие от ругани, жестоко дрались. Впрочем, дрались и не одни только унтер-офицеры.

The whole camp and parade-ground were changed into a hell, and Sundays, with their indispensable rest and peace, loomed like a heavenly paradise in the eyes of the poor tortured recruits.

Такие дни бывали настоящей страдой, и о воскресном отдыхе с лишними часами сна мечтал, как о райском блаженстве, весь полк, начиная с командира до последнего затрепанного и замурзанного денщика.

This spring the regiment was preparing for the great May parade.

Этой весной в полку усиленно готовились к майскому параду.

It was at this time common knowledge that the review was to take place before the commander of the corps-a strict old veteran, known throughout military literature by his works on the Carlist War and the Franco-German Campaign of 1870, in which he took part as a volunteer.

Стало наверно известным, что смотр будет производить командир корпуса, взыскательный боевой генерал, известный в мировой военной литературе своими записками о войне карлистов и о франко-прусской кампании 1870 года, в которых он участвовал в качестве волонтера.

Besides, he was known throughout the kingdom for his eccentric general orders and manifestoes that were invariably couched in a lapidary style ? la Sav?roff.

Еще более широкою известностью пользовались его приказы, написанные в лапидарном суворовском духе.

The reckless, sharp, and coarse sarcasm he always infused into his criticism was feared by the officers more than even the severest disciplinary punishment.

Провинившихся подчиненных он разделывал в этих приказах со свойственным ему хлестким и грубым сарказмом, которого офицеры боялись больше всяких дисциплинарных наказаний.

It was not to be wondered at that for a fortnight the whole regiment worked with feverish energy, and Sunday was no less longed for by the utterly worn-out officers than by the men, who were well-nigh tortured to death.

Поэтому в ротах шла, вот уже две недели, поспешная, лихорадочная работа, и воскресный день с одинаковым нетерпением ожидался как усталыми офицерами, так и задерганными, ошалевшими солдатами.

But to Romashov, who sat idle under arrest, Sunday brought neither joy nor repose.

Но для Ромашова благодаря аресту пропала вся прелесть этого сладкого отдыха.

As he had tried in vain to sleep during the night, he got up early, dressed slowly and unwillingly, drank his tea with undisguised repugnance, and refreshed himself at last by hurling a few insults at Hain?n, who did not heed them in the least, but continued to stalk about the room as happy, active, and clumsy as a puppy.

Встал он очень рано и, как ни старался, не мог потом заснуть. Он вяло одевался, с отвращением пил чай и даже раз за что-то грубо прикрикнул на Гайнана, который, как и всегда, был весел, подвижен и неуклюж, как молодой щенок.

Romashov sauntered up and down his narrow room in his unbuttoned, carelessly donned undress uniform. Now he bumped his knee against the foot of the bed, now his elbow against the rickety bookcase.

В серой расстегнутой тужурке кружился Ромашов по своей крошечной комнате, задевая ногами за ножки кровати, а локтями за шаткую пыльную этажерку.

It was the first time now for half a year-thanks to a somewhat unpleasant accident-that he found himself alone in his own abode.

В первый раз за полтора года - и то благодаря несчастному и случайному обстоятельству - он остался наедине сам с собою.

He had always been occupied with drill, sentry duty, card-playing, and libations to Bacchus, dancing attendance on the Peterson woman, and evening calls on the Nikol?ievs.

Прежде этому мешала служба, дежурства, вечера в собрании, карточная игра, ухаживание за Петерсон, вечера у Николаевых.

Sometimes, if he happened to be free and had nothing particular in view, Romashov might, if worried by moping and laziness, and as if he feared his own company, rush aimlessly off to the club, or some acquaintance, or simply to the street, in hopes of finding some bachelor comrade-a meeting which infallibly ended with a drinking-bout in the mess-room.

Иногда, если и случался свободный, ничем не заполненный час, то Ромашов, томимый скукой и бездельем, точно боясь самого себя, торопливо бежал в клуб, или к знакомым, или просто на улицу, до встречи с кем-нибудь из холостых товарищей, что всегда кончалось выпивкой.

Now he contemplated with dread the long, unendurable day of loneliness and boredom before him, and a crowd of stupid, extraordinary fancies and projects buzzed in his brain.

Теперь же он с тоской думал, что впереди - целый день одиночества, и в голову ему лезли все такие странные, неудобные и ненужные мысли.

The bells in the town were ringing for High Mass.

В городе зазвонили к поздней обедне.

Through the inner window, which had not been removed since the winter began, forced their way into the room these trembling tones that were produced, as it were, one from the other, and in the melancholy clang of which, on this sentimental spring morning, there lay a peculiar power of charm.

Сквозь вторую, еще не выставленную раму до Ромашова доносились дрожащие, точно рождающиеся один из другого звуки благовеста, по-весеннему очаровательно грустные.

Immediately outside Romashov's window lay a garden in which many cherry-trees grew in rich abundance, all white with blooms, and all soft and round as a flock of snow-white sheep whose wool was fine.

Сейчас же за окном начинался сад, где во множестве росли черешни, все белые от цветов, круглые и кудрявые, точно стадо белоснежных овец, точно толпа девочек в белых платьях.

Between them, here and there, arose slim but gigantic poplars that stretched their boughs beseechingly towards heaven, and ancient, venerable chestnut-trees with their dome-like crests. The trees were still bare, with black, naked boughs, but on these, though the eye could hardly discern them, the first yellowish verdure, fresh as the dew, began to be visible.

Между ними там и сям возвышались стройные, прямые тополи с ветками, молитвенно устремленными вверх, в небо, и широко раскидывали свои мощные купообразные вершины старые каштаны; деревья были еще пусты и чернели голыми сучьями, но уже начинали, едва заметно для глаза, желтеть первой, пушистой, радостной зеленью.

In the pure, moisture-laden air of the newly-awakened spring day, the trees rocked softly here and there before the cool, sportive breezes that murmured from time to time among the flowers, and bowed them to the ground with a roguish kiss.

Утро выдалось ясное, яркое, влажное. Деревья тихо вздрагивали и медленно качались. Чувствовалось, что между ними бродит ласковый прохладный ветерок и заигрывает, и шалит, и, наклоняя цветы книзу, целует их.

From the windows one could discern, on the left, through a gateway, a part of the dirty street, which on one side was fenced off.

Из окна направо была видна через ворота часть грязной, черной улицы, с чьим-то забором по ту сторону.

People passed alongside of the fence from time to time, walking slowly as they picked out a dry place for their next step.

Вдоль этого забора, бережно ступая ногами в сухие места, медленно проходили люди.

"Lucky people," thought Romashov, as he enviously followed them with his eyes, "they need not hurry. They have the whole of the long day before them-ah! a whole, free, glorious day."

"У них целый день еще впереди, - думал Ромашов, завистливо следя за ними глазами, - оттого они не торопятся. Целый свободный день!"

And suddenly there came over him a longing for freedom so intense and passionate that tears rushed to his eyes, and he had great difficulty in restraining himself from running out of the house.

И ему вдруг нетерпеливо, страстно, до слез захотелось сейчас же одеться и уйти из комнаты.

Now, however, it was not the mess-room that attracted him, but only the yard, the street, fresh air.

Его потянуло не в собрание, как всегда, а просто на улицу, на воздух.

It was as if he had never understood before what freedom was, and he was astonished at the amount of happiness that is comprised in the simple fact that one may go where one pleases, turn into this or that street, stop in the middle of the square, peep into a half-opened church door, etc., etc., all at one's own sweet will and without having to fear the consequences.

Он как будто не знал раньше цены свободе и теперь сам удивлялся тому, как много счастья может заключаться в простой возможности идти, куда хочешь, повернуть в любой переулок, выйти на площадь, зайти в церковь и делать это не боясь, не думая о последствиях.

The right to do, and the possibility of doing, all this would be enough to fill a man's heart with an exultant sense of joy and bliss.

Эта возможность вдруг представилась ему каким-то огромным праздником души.

He remembered in connection with this how, in his earliest youth, long before he entered the Cadet School, his mother used to punish him by tying him tightly to the foot of the bed with fine thread, after which she left him by himself; and little Romashov sat for whole hours submissively still.

И вместе с тем вспомнилось ему, как в раннем детстве, еще до корпуса, мать наказывала его тем, что привязывала его тоненькой ниткой за ногу к кровати, а сама уходила. И маленький Ромашов сидел покорно целыми часами.

But never for an instant did it occur to him to flee from the house, although, under ordinary circumstances, he never stood on ceremony-for instance, to slide down the water-pipe from other storys to the street; to dangle, without permission, after a military band or a funeral procession as far as the outskirts of Moscow; or to steal from his mother lumps of sugar, jam, and cigarettes for older playfellows, etc. But this brittle thread exercised a remarkable hypnotizing influence on his mind as a child.

В другое время он ни на секунду не задумался бы над тем, чтобы убежать из дому на весь день, хотя бы для этого пришлось спускаться по водосточному желобу из окна второго этажа. Он часто, ускользнув таким образом, увязывался на другой конец Москвы за военной музыкой или за похоронами, он отважно воровал у матери сахар, варенье и папиросы для старших товарищей, но нитка! - нитка оказывала на него странное, гипнотизирующее действие.

He was even afraid of breaking it by some sudden, incautious movement.

Он даже боялся натягивать ее немного посильнее, чтобы она как-нибудь не лопнула.

In that case he was influenced by no fear whatsoever of punishment, neither by a sense of duty, nor by regret, but by pure hypnosis, a superstitious dread of the unfathomable power and superiority of grown-up or older persons, which reminds one of the savage who, paralysed by fright, dares not take a step beyond the magic circle that the conjurer has drawn.

Здесь был не страх наказания, и, конечно, не добросовестность и не раскаяние, а именно гипноз, нечто вроде суеверного страха перед могущественными и непостижимыми действиями взрослых, нечто вроде почтительного ужаса дикаря перед магическим кругом шамана.

"And here I am sitting now like a schoolboy, like a little helpless, mischievous brat tied by the leg," thought Romashov as he slouched backwards and forwards in his room.

"И вот я теперь сижу, как школьник, как мальчик, привязанный за ногу, - думал Ромашов, слоняясь по комнате.

"The door is open, I can go when I please, can do what I please, can talk and laugh-but I am kept back by a thread.

- Дверь открыта, мне хочется идти, куда хочу, делать, что хочу, говорить, смеяться, - а я сижу на нитке.

I sit here; I and nobody else.

Это я сижу. Я. Ведь это - Я!

Some one has ordered me to sit here, and I shall sit here; but who has authorized him to order this?

Но ведь это только он решил, что я должен сидеть.

Certainly not I.

Я не давал своего согласия".

"I"-Romashov stood in the middle of the room with his legs straddling and his head hanging down, thinking deeply.

- Я! - Ромашов остановился среди комнаты и с расставленными врозь ногами, опустив голову вниз, крепко задумался.

"I, I, I!" he shouted in a loud voice, in which there lay a certain note of astonishment, as if he now was first beginning to comprehend the meaning of this short word.

- Я! Я! Я! - вдруг воскликнул он громко, с удивлением, точно в первый раз поняв это короткое слово.

"Who is standing here and gaping at that black crack in the floor?-Is it really I?

- Кто же это стоит здесь и смотрит вниз, на черную щель в полу? Это. - Я.

How curious-I"-he paused slowly and with emphasis on the monosyllable, just as if it were only by such means that he could grasp its significance.

О, как странно!.. Я-а, - протянул он медленно, вникая всем сознанием в этот звук.

He smiled unnaturally; but, in the next instant, he frowned, and turned pale with emotion and strain of thought.

Он рассеянно и неловко улыбнулся, но тотчас же нахмурился и побледнел от напряжения мысли.

Such small crises had not infrequently happened to him during the last five or six years, as is nearly always the case with young people during that period of life when the mind is in course of development.

Подобное с ним случалось нередко за последние пять-шесть лет, как оно бывает почти со всеми молодыми людьми в период созревания души.

A simple truth, a saying, a common phrase, with the meaning of which he has long ago been familiar, suddenly, by some mysterious impulse from within, stands in a new light, and so receives a particular philosophical meaning.

Простая истина, поговорка, общеизвестное изречение, смысл которого он давно уже механически знал, вдруг благодаря какому-то внезапному внутреннему освещению приобретали глубокое философское значение, и тогда ему казалось, что он впервые их слышит, почти сам открыл их.

Romashov could still remember the first time this happened to him.

Он даже помнил, как это было с ним в первый раз.

It was at school during a catechism lesson, when the priest tried to explain the parable of the labourers who carried away stones.

В корпусе, на уроке закона божия, священник толковал притчу о работниках, переносивших камни.

One of them began with the light stones, and afterwards took the heavier ones, but when at last he came to the very heaviest of all his strength was exhausted. The other worked according to a diametrically different plan, and luckily fulfilled his duty.

Один носил сначала мелкие, а потом приступил к тяжелым и последних камней уже не мог дотащить; другой же поступил наоборот и кончил свою работу благополучно.

To Romashov was opened the whole abyss of practical wisdom that lay hidden in this simple picture that he had known and understood ever since he could read a book.

Для Ромашова вдруг сразу отверзлась целая бездна практической мудрости, скрытой в этой бесхитростной притче, которую он знал и понимал с тех пор, как выучился читать.

Likewise with the old saying:

То же самое случилось вскоре с знакомой поговоркой

"Seven times shalt thou measure, once shalt thou cut."

"Семь раз отмерь - один раз отрежь".

In a happy moment he suddenly perceived the full, deep import of this maxim; wisdom, understanding, wise economy, calculation.

В один какой-то счастливый, проникновенный миг он понял в ней все: благоразумие, дальновидность, осторожную бережливость, расчет.

A tremendous experience of life lay concealed in these few words. Such was the case now.

Огромный житейский опыт уложился в этих пяти-шести словах.

All his mental individuality stood suddenly before him with the distinctness of a lightning flash.

Так и теперь его вдруг ошеломило и потрясло неожиданное яркое сознание своей индивидуальности...

"My Ego," thought Romashov, "is only that which is within me, the very kernel of my being; all the rest is the non-Ego-that is, only secondary things.

"Я - это внутри, - думал Ромашов, - а все остальное - это постороннее, это - не Я.

This room, street, trees, sky, the commander of my regiment, Lieutenant Andrusevich, the service, the standard, the soldiers-all this is non-Ego.

Вот эта комната, улица, деревья, небо, полковой командир, поручик Андрусевич, служба, знамя, солдаты - все это не Я.

No, no, this is non-Ego-my hands and feet." Romashov lifted up his hands to the level of his face, and looked at them with wonder and curiosity, as if he saw them now for the first time in his life. "No, all this is non-Ego.

Нет, нет, это не Я. Вот мои руки и ноги, -Ромашов с удивлением посмотрел на свои руки, поднеся их близко к лицу и точно впервые разглядывая их, - нет, это все - не Я.

But look-I pinch my arm-that is the Ego.

А вот я ущипну себя за руку... да, вот так... это Я.

I see my arm, I lift it up-this is the Ego.

Я вижу руку, подымаю ее кверху - это Я.

And what I am thinking now is also Ego.

То, что я теперь думаю, это тоже Я.

If I now want to go my way, that is the Ego.

И если я захочу пойти, это Я.

And even if I stop, that is the Ego.

И вот я остановился - это Я.

"Oh, how wonderful, how mysterious is this. And so simple too.

О, как это странно, как просто и как изумительно.

Is it true that all individuals possess a similar Ego?

Может быть, у всех есть это Я?

Perhaps it is only I who have it?

А может быть, не у всех? Может быть, ни у кого, кроме меня?

Or perhaps nobody has it.

А что - если есть?

Down there hundreds of soldiers stand drawn up in front of me. I give the order: 'Eyes to the right,' to hundreds of human beings who has each his own Ego, and who see in me something foreign, distant, i.e. non-Ego-then turn their heads at once to the right.

Вот - стоят передо мной сто солдат, я кричу им: "Глаза направо!" - и сто человек, из которых у каждого есть свое Я и которые во мне видят что-то чужое, постороннее, не Я, - они все сразу поворачивают головы направо.

But I do not distinguish one from the other; they are to me merely a mass.

Но я не различаю их друг от друга, они - масса.

And to Colonel Schulgovich both I and Vi?tkin and Lbov, and all the captains and lieutenants, are likewise perhaps merely a 'mass,' viz., he does not distinguish one of us from the other, or, in other words, we are entirely outside his ken as individuals to him."

А для полковника Шульговича, может быть, и я, и Веткин, и Лбов, и все поручики, и капитаны также сливаются в одно лицо, и мы ему также чужие, и он не отличает нас друг от друга?"

The door was opened, and Hain?n stole into the room.

Загремела дверь, и в комнату вскочил Гайнан.

He began at once his usual dance, threw up his legs into the air, rocked his shoulders, and shouted-

Переминаясь с ноги на ногу и вздергивая плечами, точно приплясывая, он крикнул:

"Your Honour, I got no cigarettes.

- Ваша благородия. Буфенчик больше на даваит папиросов.

They said that Lieutenant Skriabin gave orders that you were not to have any more on credit."

Говорит, поручик Скрябин не велел тебе в долг давать.

"Oh, damn!

- Ах, черт! - вырвалось у Ромашова.

You can go, Hain?n. What am I to do without cigarettes?

- Ну, иди, иди себе... Как же я буду без папирос?..

However, it is of no consequence. You can go, Hain?n."

Ну, все равно, можешь идти, Гайнан.

"What was it I was thinking of?" Romashov asked himself, when he was once more alone.

"О чем я сейчас думал? - спросил самого себя Ромашов, оставшись один.

He had lost the threads, and, unaccustomed as he was to think, he could not pick them up again at once.

Он утерял нить мыслей и, по непривычке думать последовательно, не мог сразу найти ее.

"What was I thinking of just now?

- О чем я сейчас думал?

It was something important and interesting. Well, let us turn back and take the questions in order. Also, I am under arrest; out in the street I see people at large; my mother tied me up with a thread-me, me. Yes, so it was. The soldier perhaps has an Ego, perhaps even Colonel Shulgovich. Ha, he! now I remember; go on.

О чем-то важном и нужном... Постой: надо вернуться назад... Сижу под арестом... по улице ходят люди... в детстве мама привязывала... Меня привязывала... Да, да... У солдата тоже - Я... Полковник Шульгович... Вспомнил... Ну, теперь дальше, дальше...

Here I am sitting in my room.

Я сижу в комнате.

I am arrested, but my door is open.

Не заперт.

I want to go out, but I dare not.

Хочу и не смею выйти из нее.

Why do I not dare?

Отчего не смею?

Have I committed any crime-theft-murder?

Сделал ли я какое-нибудь преступление? Воровство? Убийство?

No. All I did was merely omitting to keep my heels together when I was talking to another man.

Нет; говоря с другим, посторонним мне человеком, я не держал ног вместе и что-то сказал.

Possibly I was wrong.

Может быть, я был должен держать ноги вместе?

Yet, why?

Почему?

Is it anything important?

Неужели это - важно?

Is it the chief thing in life?

Неужели это - главное в жизни?

In about twenty or thirty years-a second in eternity-my life, my Ego, will go out like a lamp does when one turns the wick down.

Вот пройдет еще двадцать - тридцать лет - одна секунда в том времени, которое было до меня и будет после меня. Одна секунда! Мое Я погаснет, точно лампа, у которой прикрутили фитиль.

They will light life-the lamp-afresh, over and over again; but my Ego is gone for ever.

Но лампу зажгут снова, и снова, и снова, а Меня уже не будет.

Likewise this room, this sky, the regiment, the whole army, all stars, this dirty globe, my hands and feet-all, all-shall be annihilated for ever.

И не будет ни этой комнаты, ни неба, ни полка, ни всего войска, ни звезд, ни земного шара, ни моих рук и ног... Потому что не будет Меня...

Yes, yes; that is so. Well, all right-but wait a bit. I must not be in too much of a hurry. I shall not be in existence.

Да, да... это так... Ну, хорошо... подожди... надо постепенно... ну, дальше... Меня не будет.

Ah, wait. I found myself in infinite darkness. Somebody came and lighted my life's lamp, but almost immediately he blew it out again, and once more I was in darkness, in the eternity of eternities. What did I do? What did I utter during this short moment of my existence?

Было темно, кто-то зажег мою жизнь и сейчас же потушил ее, и опять стало темно навсегда, на веки веков... Что же я делал в этот коротенький миг?

I held my thumb on the seam of my trousers and my heels together. I shrieked as loud as I could: 'Shoulder arms!' and immediately afterwards I thundered 'Use your butt ends, you donkeys!' I trembled before a hundred tyrants, now miserable ghosts in eternity like my own remarkable, lofty Ego.

Я держал руки по швам и каблуки вместе, тянул носок вниз при маршировке, кричал во все горло: "На плечо!", - ругался и злился из-за приклада, "недовернутого на себя", трепетал перед сотнями людей... Зачем?

But why did I tremble before those ghosts and why could they compel me to do such a lot of unnecessary, idiotic, unpleasant things?

Эти призраки, которые умрут с моим Я, заставляли меня делать сотни ненужных мне и неприятных вещей и за это оскорбляли и унижали Меня. Меня!!!

How could they venture to annoy and insult my Ego-these miserable spectres?"

Почему же мое Я подчинялось призракам?"

Romashov sat down by the table, put his elbows on it, and leaned his head on his hands.

Ромашов сел к столу, облокотился на него и сжал голову руками.

It was hard work for him to keep in check these wild thoughts which raced through his mind.

Он с трудом удерживал эти необычные для него, разбегающиеся мысли.

"H'm!-my friend Romashov, what a lot you have forgotten-your fatherland, the ashes of your sire, the altar of honour, the warrior's oath and discipline.

"Гм... а ты позабыл? Отечество? Колыбель? Прах отцов? Алтари?.. А воинская честь и дисциплина?

Who shall preserve the land of your sires when the foe rushes over its boundaries?

Кто будет защищать твою родину, если в нее вторгнутся иноземные враги?..

Ah! when I am dead there will be no more fatherland, no enemy, no honour.

Да, но я умру, и не будет больше ни родины, ни врагов, ни чести.

They will disappear at the same time as my consciousness.

Они живут, пока живет мое сознание.

But if all this be buried and brought to naught-country, enemies, honour, and all the other big words-what has all this to do with my Ego?

Но исчезни родина, и честь, и мундир, и все великие слова, - мое Я останется неприкосновенным.

I am more important than all these phrases about duty, honour, love, etc.

Стало быть, все-таки мое Я важнее всех этих понятий о долге, о чести, о любви?

Assume that I am a soldier and my Ego suddenlysays,

Вот я служу... А вдруг мое Я скажет: не хочу!

'I won't fight,' and not only my own Ego, but millions of other Egos that constitute the whole of the army, the whole of Russia, the entire world; all these say, 'We won't!' Then it will be all over so far as war is concerned, and never again will any one have to hear such absurdities as 'Open order,' 'Shoulder arms,' and all the rest of that nonsense.

Нет - не мое Я, а больше... весь миллион Я, составляющих армию, нет - еще больше - все Я, населяющие земной шар, вдруг скажут: "Не хочу!" И сейчас же война станет немыслимой, и уж никогда, никогда не будет этих "ряды вздвой!" и "полуоборот направо!" - потому что в них не будет надобности.

"Well, well, well.

Да, да, да!

It must be so some day," shouted an exultant voice in Romashov.

Это верно, это верно! - закричал внутри Ромашова какой-то торжествующий голос.

"All that talk about 'warlike deeds,' 'discipline,' 'honour of the uniform,' 'respect for superiors,' and, first and last, the whole science of war exists only because humanity will not, or cannot, or dare not, say, 'I won't.'"

- Вся эта военная доблесть, и дисциплина, и чинопочитание, и честь мундира, и вся военная наука, - все зиждется только на том, что человечество не хочет, или не умеет, или не смеет сказать "не хочу!".

"What do you suppose all this cunningly reared edifice that is called the profession of arms really is?

Что же такое все это хитро сложенное здание военного ремесла?

Nothing, humbug, a house hanging in midair, which will tumble down directly mankind pronounces three short words: 'I will not.'

Ничто. Пуф, здание, висящее на воздухе, основанное даже не на двух коротких словах "не хочу", а только на том, что эти слова почему-то до сих пор не произнесены людьми.

My Ego will never say, 'I will not eat,' 'I will not breathe,' 'I will not see,' But if any one proposes to my Ego that it shall die, it infallibly replies: 'I will not.'

Мое Я никогда ведь не скажет "не хочу есть, не хочу дышать, не хочу видеть". Но если ему предложат умереть, оно непременно, непременно скажет - "не хочу".

What, then, is war with all its hecatombs of dead and the science of war, which teaches us the best methods of murdering?

Что же такое тогда война с ее неизбежными смертями и все военное искусство, изучающее лучшие способы убивать?

Why, a universal madness, an illusion.

Мировая ошибка? Ослепление?

But wait. Perhaps I am mistaken.

Нет, ты постой, подожди... Должно быть, я сам ошибаюсь.

No, I cannot be mistaken, for this 'I will not' is so simple, so natural, that everybody must, in the end, say it.

Не может быть, чтобы я не ошибался, потому что это "не хочу" - так просто, так естественно, что должно было бы прийти в голову каждому.

Let us, however, examine the matter more closely.

Ну, хорошо; ну, разберемся.

Let us suppose that this thought is pronounced this very moment by all Russians, Germans, Englishmen, and Japanese. Ah, well, what would be the consequence? Why, that war would cease for ever, and the officers and soldiers would go, every man, to his home.

Положим, завтра, положим, сию секунду эта мысль пришла в голову всем: русским, немцам, англичанам, японцам... И вот уже нет больше войны, нет офицеров и солдат, все разошлись по домам.

And what would happen after that?

Что же будет? Да, что будет тогда?

I know: Shulgovich would answer; Shulgovich would immediately get querulous and say: 'Now we are done for; they can attack us now whenever they please, take away our hearths and homes, trample down our fields, and carry off our wives and sisters.'

Я знаю, Шульгович мне на это ответит: "Тогда придут к нам нежданно и отнимут у нас земли и дома, вытопчут пашни, уведут наших жен и сестер".

And what about rioters, socialists, revolutionaries?

А бунтовщики? Социалисты? Революционеры?..

But when the whole of mankind without exception has shouted: 'We will no longer tolerate bloodshed,' who will then dare to assail us?

Да нет же, это неправда. Ведь все, все человечество сказало: не хочу кровопролития. Кто же тогда пойдет с оружием и с насилием?

No one!

Никто.

All enemies would be reconciled, submit to each other, forgive everything, and justly divide among themselves the abundance of the earth.

Что же случится? Или, может быть, тогда "все помирятся? Уступят друг другу? Поделятся? Простят?

Gracious God, when shall this dream be fulfilled?"

Господи, господи, что же будет?""

Whilst Romashov was indulging in these fancies, he failed to notice that Hain?n had quietly stolen in behind his back and suddenly stretched his arm over his shoulder.

Ромашов не заметил, занятый своими мыслями, как Гайнан тихо подошел к нему сзади и вдруг протянул через его плечо руку.

Romashov started in terror, and roared out angrily-

Он вздрогнул и слегка вскрикнул от испуга:

"What the devil do you want?"

- Что тебе надо, черт!..

Hain?n laid before him on the table a cinnamon-coloured packet.

Гайнан положил на стол коричневую бумажную пачку.

"This is for you," he replied in a friendly, familiar tone, and Romashov felt behind him his servant's jovial smile.

- Тебе! - сказал он фамильярно и ласково, и Ромашов почувствовал, что он дружески улыбается за его спиной.

"They are cigarettes; smoke now."

- Тебе папиросы. Куры!

Romashov looked at the packet.

Ромашов посмотрел на пачку.

On it was printed,

На ней было напечатано: папиросы

"The Trumpeter, First-class Cigarettes. Price 3 kopecks for 20."

"Трубач", цена 3 коп. 20 шт.

"What does this mean?" he asked in astonishment.

- Что это такое? Зачем? - спросил он с удивлением.

"Where did this come from?"

- Откуда ты взял?

"I saw that you had no cigarettes, so I bought these with my own money.

- Вижу, тебе папиросов нет. Купил за свой деньга.

Please smoke them.

Куры, пожалюста, куры.

It is nothing.

Ничего.

Just a little present."

Дару тебе.

After this, to conceal his confusion, Hain?n ran headlong to the door, which he slammed after him with a deafening bang.

Гайнан сконфузился и стремглав выбежал из комнаты, оглушительно хлопнув дверью.

Romashov lighted a cigarette, and the room was soon filled with a perfume that strongly reminded one of melted sealing-wax and burnt feathers.

Подпоручик закурил папиросу. В комнате запахло сургучом и жжеными перьями.

"Oh, you dear!" thought Romashov, deeply moved.

"О, милый! - подумал растроганный Ромашов.

"I get cross with you and scold you and make you pull off my muddy boots every evening, and yet you go and buy me cigarettes with your few last coppers. 'Please smoke them.' What made you do it?"

- Я на него сержусь, кричу, заставляю его по вечерам снимать с меня не только сапоги, но носки и брюки. А он вот купил мне папирос за свои жалкие, последние солдатские копейки. "Куры, пожалюста!" За что же это?.."

Again he got up and walked up and down the room with his hands behind him.

Он опять встал и, заложив руки за спину, зашагал по комнате.

"Our company consists of at least a hundred men, and each of them is a creature with thoughts, feelings, experience of life, personal sympathies and antipathies.

"Вот их сто человек в нашей роте. И каждый из них - человек с мыслями, с чувствами, со своим особенным характером, с житейским опытом, с личными привязанностями и антипатиями.

Do I know anything about them?

Знаю ли я что-нибудь о них?

No, nothing, except their faces.

Нет - ничего, кроме их физиономий.

I see them before me as they stand in line every day, drawn up from right to left: S?ltyss, Riabosch?pka, Y?goroff, Yaschtschischin, etc., etc.-mere sorry, grey figures.

Вот они с правого фланга: Солтыс, Рябошапка, Веденеев, Егоров, Яшишин... Серые, однообразные лица.

What have I done to bring my soul nearer to their souls, my Ego to theirs?

Что я сделал, чтобы прикоснуться душой к их душам, своим Я к ихнему Я?

Nothing."

- Ничего".

He involuntarily called to mind a rough night at the end of autumn, when (as was his custom) he was sitting drinking in the mess-room with a few comrades. Suddenly the pay-sergeant Goumeniuk, of the 9th Company, rushed into the room, and breathlessly called to his commander-

Ромашову вдруг вспомнился один ненастный вечер поздней осени. Несколько офицеров, и вместе с ними Ромашов, сидели в собрании и пили водку, когда вбежал фельдфебель девятой роты Гуменюк и, запыхавшись, крикнул своему ротному командиру:

"Your Excellency, the recruits are here."

- Ваше высокоблагородие, молодых пригнали!..

Yes, there they stood in the rain, in the barrack-yard, driven together like a herd of frightened animals without any will of their own, which with cowed, suspicious glances gazed at their tormentors.

Да, именно пригнали. Они стояли на полковом дворе, сбившись в кучу, под дождем, точно стадо испуганных и покорных животных, глядели недоверчиво, исподлобья. Но у всех у них были особые липа. Может быть, это так казалось от разнообразия одежд?

"Each individual," thought Romashov, as he slowly and carefully inspected their appearance, "has his own characteristic expression of countenance. This one, for instance, is most certainly a smith; that is, doubtless, a jolly chap who plays his accordion with some talent; that one with the shrewd features can both read and write, and looks as if he were a polev?i."

"Этот вот, наверно, был слесарем, - думал тогда Ромашов, проходя мимо и вглядываясь в лица, - а этот, должно быть, весельчак и мастер играть на гармонии. Этот - грамотный, расторопный и жуликоватый, с быстрым складным говорком - не был ли он раньше в половых?"

And one felt that these poor recruits who, a few days ago, had been violently seized whilst their wives and children were crying and lamenting, had tried, with tears in their voices, to join in the coarse songs of their wild, drunken brothers in misfortune. But a year later they stood like soldiers in long rigid rows-grey, sluggish, apathetic figures, all cast, as it were, in the same mould.

И видно было также, что их действительно пригнали, что еще несколько дней тому назад их с воем и причитаниями провожали бабы и дети и что они сами молодечествовали и крепились, чтобы не заплакать сквозь пьяный рекрутский угар... Но прошел год, и вот они стоят длинной, мертвой шеренгой - серые, обезличенные, деревянные - солдаты!

But they never left their homes of their own free will.

Они не хотели идти.

Their Ego resented it.

Их Я не хотело.

And yet they went.

Г осподи, где же причины этого страшного недоразумения?

Why all this inconsistency?

Где начало этого узла?

How can one not help thinking of that old and well-known story about the cock who fought desperately with his wings and resisted to the uttermost when his beak was pressed against a table, but who stood motionless, hypnotized, when some one drew a thick line with a piece of chalk across the table from the tip of his beak.

Или все это - то же самое, что известный опыт с петухом? Наклонят петуху голову к столу - он бьется. Но проведут ему мелом черту по носу и потом дальше по столу, и он уже думает, что его привязали, и сидит, не шелохнувшись, выпучив глаза, в каком-то сверхъестественном ужасе.

Romashov threw himself on the bed.

Ромашов дошел до кровати и повалился на нее.

"What is there left for you to do under the circumstances?" he asked himself in bitter mockery.

"Что же мне остается делать в таком случае? -сурово, почти злобно спросил он самого себя. -Да, что мне делать?

"Do you think of resigning?

Уйти со службы?

But, in that case, where do you think of going?

Но что ты знаешь? Что умеешь делать?

What does the sum of knowledge amount to that you have learnt at the infants' school, the Cadet School, at the Military Academy, at mess? Have you tried the struggle and seriousness of life?

Сначала пансион, потом кадетский корпус, военное училище, замкнутая офицерская жизнь... Знал ли ты борьбу? Нужду?

No, you have been looked after and your wants supplied, as if you were a little child, and you think perhaps, like a certain schoolgirl, that rolls grow on trees.

Нет, ты жил на всем готовом, думая, как институтка, что французские булки растут на деревьях.

Go out into the world and try.

Попробуй-ка, уйди.

At the very first step you would slip and fall; people would trample you in the dust, and you would drown your misery in drink.

Тебя заклюют, ты сопьешься, ты упадешь на первом шагу к самостоятельной жизни.

And besides, have you ever heard of an officer leaving the service of his own free will?

Постой. Кто из офицеров, о которых ты знаешь, ушел добровольно со службы?

No, never.

Да никто.

Just because he is unfit for anything he will not give up his meagre bread-and-butter.

Все они цепляются за свое офицерство, потому что ведь они больше никуда не годятся, ничего не знают.

And if any one is forced into doing this, you will soon see him wearing a greasy old regimental cap, and accepting alms from people in the street. I am a Russian officer of gentle birth, comprenez-vous? Alas, where shall I go-what will become of me?"

А если и уйдут, то ходят потом в засаленной фуражке с околышком: "Эйе ла бонте... благородный русский офицер... компрене ву..."[3 -"Будьте так добры... вы понимаете..." (фр.)] Ах, что же мне делать! Что же мне делать!.."

"Prisoner, prisoner!" cried a clear female voice beneath the window.

- Арестантик, арестантик! - зазвенел под окном ясный женский голос.

Romashov jumped up from his bed and rushed to the window.

Ромашов вскочил с кровати и подбежал к окну.

Opposite him stood Shurochka.

На дворе стояла Шурочка.

She was protecting her eyes from the sun with the palm of her hand, and pressing her rosy face against the window pane, exclaiming in a mocking tone:-

Она, закрывая глаза с боков ладонями от света, близко прильнула смеющимся, свежим лицом к стеклу и говорила нараспев:

"Oh, give a poor beggar a copper!"

- Пода-айте бе-едному заключенненькому...

Romashov fumbled at the window-catch in wild eagerness to open it, but he remembered in the same moment that the inner window had not been removed.

Ромашов взялся было за скобку, но вспомнил, что окно еще не выставлено.

With joyous resolution he seized the window-frame with both hands, and dragged it to him with a tremendous tug.

Тогда, охваченный внезапным порывом веселой решимости, он изо всех сил дернул к себе раму.

A loud noise was heard, and the whole window fell into the room, besprinkling Romashov with bits of lime and pieces of dried putty.

Она подалась и с треском распахнулась, осыпав голову Ромашова кусками известки и сухой замазки.

The outer window flew up, and a stream of fresh air, charged with joy and the perfume of flowers, forced its way into the room.

Прохладный воздух, наполненный нежным, тонким и радостным благоуханием белых цветов, потоком ворвался в комнату.

"Ha, at last!

"Вот так!

Now I'll go out, cost what it may," shouted Romashov in a jubilant voice.

Вот так надо искать выхода!" - закричал в душе Ромашова смеющийся, ликующий голос.

"Romashov, you mad creature! what are you doing?"

- Ромочка! Сумасшедший! Что вы делаете?

He caught her outstretched hand through the window; it was closely covered by a cinnamon-coloured glove, and he began boldly to kiss it, first upwards and downwards, and after that from the finger-tips to the wrist. Last of all, he kissed the hole in the glove just below the buttons.

Он взял ее протянутую через окно маленькую руку, крепко облитую коричневой перчаткой, и смело поцеловал ее сначала сверху, а потом снизу, в сгибе, в кругленькую дырочку над пуговицами.

He was astonished at his boldness; never before had he ventured to do this. Shurochka submitted as though unconscious to this passionate burst of affection, and smilingly accepted his kisses whilst gazing at him in shy wonderment.

Он никогда не делал этого раньше, но она бессознательно, точно подчиняясь той волне восторженной отваги, которая так внезапно взмыла в нем, не противилась его поцелуям и только глядела на него со смущенным удивлением и улыбаясь.

"Alexandra Petrovna, you are an angel.

- Александра Петровна!

How shall I ever be able to thank you?"

Как мне благодарить вас?

"Gracious, Romochka! what has come to you?

Милая! -Ромочка, да что это с вами?

And why are you so happy?" she asked laughingly as she eyed Romashov with persistent curiosity.

Чему вы обрадовались? - сказала она, смеясь, но все еще пристально и с любопытством вглядываясь в Ромашова.

"But wait, my poor prisoner, I have brought you from home a splendid kal?tsch and the most delicious apple puffs." "Stepan, bring the basket here."

- У вас глаза блестят. Постойте, я вам калачик принесла, как арестованному. Сегодня у нас чудесные яблочные пирожки, сладкие... Степан, да несите же корзинку.

He looked at her with devotion in his eyes, and without letting go her hand, which she allowed to remain unresistingly in his, he said hurriedly-

Он смотрел на нее сияющими, влюбленными глазами, не выпуская ее руки из своей, - она опять не сопротивлялась этому, - и говорил поспешно:

"Oh, if you knew all I have been thinking about this morning-if you only knew! But of this, later on.

- Ах, если бы вы знали, о чем я думал нынче все утро... Если бы вы только знали!

"Yes, later on.

Но это потом...

Look, here comes my lord and master. Let go my hand.

- Да, потом... Вот идет мой супруг и повелитель... Пустите руку.

How strange you look to-day!

Какой вы сегодня удивительный, Юрий Алексеевич.

I even think you have grown handsome."

Даже похорошели.

Nikol?iev now came up to the window.

К окну подошел Николаев.

He frowned, and greeted Romashov in a rather cool and reserved way.

Он хмурился и не совсем любезно поздоровался с Ромашовым.

"Come, Shurochka," he said to his wife, "what in the world are you thinking about?

- Иди, Шурочка, иди, - торопил он жену. - Это же бог знает что такое.

You must both be mad.

Вы, право, оба сумасшедшие.

Only think, if the Commander were to see us.

Дойдет до командира - что хорошего! Ведь он под арестом.

Good-bye, Romashov; come and see us."

Прощайте, Ромашов. Заходите.

"Yes, come and see us, Yuri Alexievich," repeated Shurochka.

- Заходите, Юрий Алексеевич, - повторила и Шурочка.

She left the window, but returned almost at once and whispered rapidly to Romashov.

Она отошла от окна, но тотчас же вернулась и сказала быстрым шепотом:

"Don't forget us.

- Слушайте, Ромочка: нет, правда, не забывайте нас.

You are the only man here whom I can associate with-as a friend-do you hear?

У меня единственный человек, с кем я, как с другом, - это вы. Слышите?

And another thing. Once for all I forbid you to look at me with such sheep's eyes, remember that.

Только не смейте делать на меня таких бараньих глаз. А то видеть вас не хочу.

Besides, you have no right to imagine anything.

Пожалуйста, Ромочка, не воображайте о себе.

You are not a coxcomb yet, you know."

Вы и не мужчина вовсе.

VII

VII

AT 3.30 p.m. Lieutenant Federovski, the Adjutant of the regiment, drove up to Romashov's house.

В половине четвертого к Ромашову заехал полковой адъютант, поручик Федоровский.

He was a tall, stately, and (as the ladies of the regiment used to say) presentable young man, with freezingly cold eyes and an enormous moustache that almost grazed his shoulder.

Это был высокий и, как выражались полковые дамы, представительный молодой человек с холодными глазами и с усами, продолженными до плеч густыми подусниками.

Towards the younger officers he was always excessively polite, but, at the same time, officially correct in his conduct. He was not familiar with any one, and had a very high opinion of himself and his position.

Он держал себя преувеличенно-вежливо, но строго-официально с младшими офицерами, ни с кем не дружил и был высокого мнения о своем служебном положении.

Nearly all the captains flattered and paid court to him.

Ротные командиры в нем заискивали.

As he entered the door, he rapidly scanned with his blinking eyes the whole of the scanty furniture in Romashov's room.

Зайдя в комнату, он бегло окинул прищуренными глазами всю жалкую обстановку Ромашова.

The latter, who lay resting on his bed, jumped off, and, blushing, began to button up his undress tunic.

Подпоручик, который в это время лежал на кровати, быстро вскочил и, краснея, стал торопливо застегивать пуговицы тужурки.

"I am here by orders of the commander, who wishes to speak to you," said Federovski in a dry tone. "Be good enough to dress and accompany me as soon as possible."

- Я к вам по поручению командира полка, - сказал Федоровский сухим тоном, - потрудитесь одеться и ехать со мною.

"I shall be ready at once. Shall I put on undress or parade uniform?"

-Виноват... я сейчас... форма одежды обыкновенная? Простите, я по-домашнему.

"Don't, please, stand on ceremony.

- Пожалуйста, не стесняйтесь.

A frock-coat, if you like, that would be quite sufficient. Meanwhile, with your permission, I will take a seat."

Сюртук. Если вы позволите, я бы присел?

"Oh, I beg your pardon-will you have some tea?" said Romashov fussily.

- Ах, извините. Прошу вас. Не угодно ли чаю? -заторопился Ромашов.

"No, thanks.

- Нет, благодарю.

My time is short, and I must ask you to be as quick as possible about changing your clothes."

Пожалуйста, поскорее.

And without taking off his cloak or gloves, he sat down whilst Romashov changed his clothes in nervous haste and with painful glances at his not particularly clean shirt. Federovski sat the whole time with his hands resting on the hilt of his sabre, as motionless as a stone image.

Он, не снимая пальто и перчаток, сел на стул, и, пока Ромашов одевался, волнуясь, без надобности суетясь и конфузясь за свою не особенно чистую сорочку, он сидел все время прямо и неподвижно с каменным лицом, держа руки на эфесе шашки.

"I suppose you do not happen to know why I am sent for?"

- Вы не знаете, зачем меня зовут?

The Adjutant shrugged his shoulders.

Адъютант пожал плечами.

"A singular question!

- Странный вопрос.

How should I know?

Откуда же я могу знать?

You ought to know the reason better than I.

Вам это, должно быть, без сомнения, лучше моего известно... Готовы?

But if I may give you a bit of friendly advice, put the sabre-belt under-not over-the shoulder strap.

Советую вам продеть портупею под погон, а не сверху.

The Colonel is, as you are aware, particular about such matters.

Вы знаете, как командир полка этого не любит.

And now, if you please, we will start."

Вот так... Ну-с, поедемте.

Before the steps stood a common cal?che, attached to which were a couple of high, lean army horses.

У ворот стояла коляска, запряженная парою рослых, раскормленных полковых коней. Офицеры сели и поехали.

Romashov was polite enough to encroach as little as possible on the narrow seat, so as not to cause his attendant any discomfort, but the latter did not, so it seemed, take the slightest notice of that.

Ромашов из вежливости старался держаться боком, чтобы не теснить адъютанта, а тот как будто вовсе не замечал этого.

On the way they met Vi?tkin; the latter exchanged a chilly and correct salute with the Adjutant, but honoured Romashov, who for a second turned round, with a comic but enigmatical gesture that might probably mean:

По дороге им встретился Веткин. Он обменялся с адъютантом честью, но тотчас же за спиной его сделал обернувшемуся Ромашову особый, непередаваемый юмористический жест, который как будто говорил:

"Ah, poor fellow, you are on your way to Pontius Pilate."

"Что, брат, поволокли тебя на расправу?"

They met other officers, some of whom regarded Romashov with a sort of solemn interest, others with unfeigned astonishment, and some bestowed on him only a derisive smile. Romashov tried to avoid their glances and felt himself shrinking beneath them.

Встречались и еще офицеры. Иные из них внимательно, другие с удивлением, а некоторые точно с насмешкой глядели на Ромашова, и он невольно ежился под их взглядами.

The Colonel did not receive him at once. He had some one in his private room.

Полковник Шульгович не сразу принял Ромашова: у него был кто-то в кабинете.

Romashov had to wait in a half-dark hall that smelt of apples, naphtha, newly-polished furniture and, besides that, of something which not at all unpleasantly reminded him of the odour which seems particularly inseparable from clothes and furniture in well-to-do German families that are pedantically careful about their goods and chattels.

Пришлось ждать в полутемной передней, где пахло яблоками, нафталином, свежелакированной мебелью и еще чем-то особенным, не неприятным, чем пахнут одежда и вещи в зажиточных, аккуратных немецких семействах.

As he walked slowly up and down the hall, he glanced at himself several times in a mirror in a light ashwood frame which was fixed to the wall; and each time he looked his face struck him as being unhealthily pale, ugly, and queer. His uniform, too, was shabby, and his epaulettes soiled.

Топчась в передней, Ромашов несколько раз взглядывал на себя в стенное трюмо, оправленное в светлую ясеневую раму, и всякий раз его собственное лицо казалось ему противно-бледным, некрасивым и каким-то неестественным, сюртук - слишком заношенным, а погоны - чересчур помятыми.

Out in the hall might be heard the incessant rumbling of the Colonel's deep bass voice.

Сначала из кабинета доносился только глухой однотонный звук низкого командирского баса.

The words themselves could not be distinguished, but the ferocious tone told the tale clearly enough that Colonel Shulgovich was scolding some one with implacable and sustained rage.

Слов не было слышно, но по сердитым раскатистым интонациям можно было догадаться, что полковник кого-то распекает с настойчивым и непреклонным гневом.

This went on for about five minutes; after which Schulgovich suddenly became silent, a trembling, supplicating voice succeeded his, and, after a moment's pause, Romashov clearly heard the following frightful tirade uttered with a terrible accent of pride, indignation, and contempt:

Это продолжалось минут пять. Потом Шульгович вдруг замолчал; послышался чей-то дрожащий, умоляющий голос, и вдруг, после мгновенной паузы, Ромашов явственно, до последнего оттенка, услышал слова, произнесенные со страшным выражением высокомерия, негодования и презрения:

"What nonsense is it that you dare to talk about your wife and your children?

- Что вы мне очки втираете? Дети? Жена?

What the devil have I to do with them?

Плевать я хочу на ваших детей!

Before you brought your children into the world you ought to have considered how you could manage to feed them.

Прежде чем наделать детей, вы бы подумали, чем их кормить.

What?

Что?

So now you are trying to throw the blame on your Colonel, are you?

Ага, теперь - виноват, господин полковник.

But it has nothing to do with him.

Господин полковник в вашем деле ничем не виноват.

You know too well, Captain, that if I do not deliver you into the hands of justice I shall fail in my duty as your commander.

Вы, капитан, знаете, что если господин полковник теперь не отдает вас под суд, то я этим совершаю преступление по службе.

Be good enough not to interrupt me.

Что-о-о? Извольте ма-алчать!

Here there is no question of an offence against discipline, but a glaring crime, and your place henceforward will certainly not be in the regiment, but you yourself best know where."

Не ошибка-с, а преступление-с. Вам место не в полку, а вы сами знаете - где. Что?

Again he heard that miserable, beseeching voice, so pitiful that it did not sound human.

Опять задребезжал робкий, молящий голос, такой жалкий, что в нем, казалось не было ничего человеческого.

"Good Lord! what is it all about?" thought Romashov, who, as if he were glued to the looking-glass, gazed at his pale face without seeing it, and felt his heart throbbing painfully.

"Господи, что же это? - подумал Ромашов, который точно приклеился около трюмо, глядя прямо в свое побледневшее лицо и не видя его, чувствуя, как у него покатилось и болезненно затрепыхалось сердце.

"Good Lord! how horrible!"

- Господи, какой ужас!.."

The plaintive, beseeching voice again replied, and spoke at some length.

Жалобный голос говорил довольно долго.

When it ceased, the Colonel's deep bass began thundering, but now evidently a trifle more calmly and gently than before, as if his rage had spent itself, and his desire to witness the humiliation of another were satisfied.

Когда он кончил, опять раскатился глубокий бас командира, но теперь более спокойный и смягченный, точно Шульгович уже успел вылить свой гнев в крике и удовлетворил свою жажду власти видом чужого унижения.

Shulgovich said abruptly:

Он говорил отрывисто:

"Engrave it for ever on your red nose. All right!

- Зарубите это на своем красном, пьяном носу.Хорошо-с.

But this is the last time.

В последний раз.

Remember now! The last time!

Но пом-ни-те, это в последний раз.

Do you hear?

Слышите?

If it ever comes to my ears that you have been drunk, the-silence!-I know what you intend to say, but I won't hear any more of your promises.

Если до меня еще раз дойдут слухи, что вы пьянствуете... Что? Ладно ладно, знаю я ваши обещания. Роту мне чтоб подготовили к смотру. Не рота, а б !

In a week's time I shall inspect your company.

Через неделю приеду сам и посмотрю... Ну, а затем вот вам мой совет-с: первым делом очиститесь вы с солдатскими деньгами и с отчетностью.

You understand?

Слышите?

And as to the troops' pay, that matter must be settled to-morrow.

Это чтобы завтра же было сделано.

You hear?

Что?

To-morrow.

А мне что за дело?.

And now I shall not detain you longer, Captain.

Хоть родите... Затем, капитан, я вас не держу.

I have the honour--"

Имею честь кланяться.

The last words were interrupted by a scraping on the floor, and a few tottering steps towards the door; but, suddenly, the Colonel's voice was again heard, though this time its wrathful and violent tone did not sound quite natural.

Кто-то нерешительно завозился в кабинете и на цыпочках, скрипя сапогами, пошел к выходу. Но его сейчас же остановил голос командира, ставший вдруг чересчур суровым, чтобы не быть поддельным:

"Wait a moment! Come here, you devil's pepper-box! Where are you off to? To the Jews, of course-to get a bill signed.

-Постой-ка, поди сюда, чертова перечница... Небось побежишь к жидишкам? А? Векселя писать?

Ah, you fool-you blockhead! Here you are!

Эх ты, дура, дура, дурья ты голова... Ну, уж на тебе, дьявол тебе в печень.

One, two, three, four-three hundred.

Одна, две... раз, две, три, четыре... Триста.

I can't do more.

Больше не могу.

Take them and be off with you. Pay me back when you can.

Отдашь, когда сможешь.

What a mess you have made of things, Captain!

Фу, черт, что за гадость вы делаете, капитан! -заорал полковник, возвышая голос по восходящей гамме.

Now be off with you!

-Не смейте никогда этого делать! Это низость!.. Однако марш, марш, марш!

Go to the devil-your servant, sir!"

К черту-с, к черту-с. Мое почте ни е-с!..

The door sprang open, and into the hall staggered little Captain Sviatovidov, red and perspiring, with harassed, nay, ravaged, features.

В переднюю вышел, весь красный, с каплями на носу и на висках и с перевернутым, смущенным лицом, маленький капитан Световидов.

His right hand grasped convulsively his new, rustling bundle of banknotes.

Правая рука была у него в кармане и судорожно хрустела новенькими бумажками.

He made a sort of pirouette directly he recognized Romashov, tried, but failed miserably in the attempt, to assume a sportive, free-and-easy look, and clutched tight hold of Romashov's fingers with his hot, moist, trembling hand.

Увидев Ромашова, он засеменил ногами, шутовски-неестественно захихикал и крепко вцепился своей влажной, горячей, трясущейся рукой в руку подпоручика.

His wandering, furtive glances rested at last on Romashov as if he would ask the question: "Have you heard anything or have you not?"

Г лаза у него напряженно и конфузливо бегали и в то же время точно щупали Ромашова: слыхал он или нет?

"He's a tiger, a bloodhound!" he whispered, pointing to the door of the Colonel's room; "but what the deuce does it matter?"

- Лют! Аки тигра! - развязно и приниженно зашептал он, кивая по направлению кабинета. -Но ничего!

Sviatovidov twice crossed himself quickly.

- Световидов быстро и нервно перекрестился два раза.

"The Lord be praised! the Lord be praised!"

- Ничего. Слава тебе, господи, слава тебе, господи!

"Bon-da-ren-ko!" roared Shulgovich from his room, and his powerful voice that moment filled every nook and corner of the house.

- Бон-да-рен-ко! - крикнул из-за стены полковой командир, и звук его огромного голоса сразу наполнил все закоулки дома и, казалось, заколебал тонкие перегородки передней. Он никогда не употреблял в дело звонка, полагаясь на свое необыкновенное горло.

"Bondarenko, who is out there still?

- Бондаренко! Кто там есть еще?

Bring him in."

Проси.

"Hold your own, my young lion," whispered Sviatovidov with a false smile.

-Аки скимен![4 - Как лев! (церков. - слав.).]-шепнул Световидов с кривой улыбкой.

"Au revoir, Lieutenant.

- Прощайте, поручик.

Hope you'll have a good time."

Желаю вам легкого пару.

Bondarenko glided through the door. He was a typical Colonel's servant, with an impudently condescending look, hair pomaded and parted in the middle, dandified, with white gloves.

Из дверей выюркнул денщик - типичный командирский денщик, с благообразно-наглым лицом, с масленым пробором сбоку головы, в белых нитяных перчатках.

He addressed Romashov in a respectful tone, but eyed him, at the same time, in a very bold way.

Он сказал почтительным тоном, но в то же время дерзко, даже чуть-чуть прищурившись, глядя прямо в глаза подпоручику:

"His Excellency begs your Honour to step in."

- Их высокоблагородие просят ваше благородие.

He opened the door and stepped aside.

Он отворил дверь в кабинет, стоя боком, и сам попятился назад, давая дорогу.

Romashov walked in.

Ромашов вошел.

Colonel Shulgovich sat at a table in a corner of the room, to the left of the door.

Полковник Шульгович сидел за столом, в левом углу от входа.

He was wearing his fatigue tunic, under which appeared his gleaming white shirt.

Он был в серой тужурке, из-под которой виднелось великолепное блестящее белье.

His red, sinewy hands rested on the arm of his easy chair.

Мясистые красные руки лежали на ручках деревянного кресла.

His unnaturally big, old face, with short tufts of hair on the top of his head, and the white pointed beard, gave an impression of a certain hardness and coldness.

Огромное старческое лицо с седой короткой щеткой волос на голове и с седой бородой клином было сурово и холодно.

The bright colourless eyes gleamed almost aggressively at the visitor, whose salutation was returned with a brief nod.

Бесцветные светлые глаза глядели враждебно. На поклон подпоручика он коротко кивнул головой.

Romashov at that moment noticed a crescent-shaped ring in the Colonel's ear, and thought to himself:

Ромашов вдруг заметил у него в ухе серебряную серьгу в виде полумесяца с крестом и подумал:

"Strange that I never saw that ring before."

"А ведь я этой серьги раньше не видал".

"This is very serious," began Shulgovich, in a gruff bass that seemed to proceed from the depths of his diaphragm, after which he made a long pause.

- Нехорошо-с, - начал командир рычащим басом, раздавшимся точно из глубины его живота, и сделал длинную паузу.

"Shame on you!" he continued in a raised voice.

- Стыдно-с! - продолжал он, повышая голос.

"Because you've served a year all but one week you begin to put on airs.

- Служите без году неделю, а начинаете хвостом крутить.

Besides this, I have many other reasons to be annoyed with you.

Имею многие основания быть вами недовольным.

For instance: I come to the parade-ground and make a justifiable remark about you. At once you are ready to answer your commanding officer in a silly, insolent manner. Can that be called military tact and discipline? No.

Помилуйте, что же это такое? Командир полка делает ему замечание, а он, несчастный прапорщик, фендрик, позволяет себе возражать какую-то ерундистику.

Such a thing is incredible, and you ought to be ashamed of yourself." The latter words were roared by Shulgovich with such deafening violence that his victim felt a tremor under his knee-cap.

Безобразие! - вдруг закричал полковник так оглушительно, что Ромашов вздрогнул. -Немысленно! Разврат!

Romashov looked gloomily away, and no power in the world, thought he, should induce him to look at the Colonel straight in his basilisk face.

Ромашов угрюмо смотрел вбок, и ему казалось, что никакая сила в мире не может заставить его перевести глаза и поглядеть в лицо полковнику.

"Where's my Ego now?" he asked himself ironically.

"Где мое Я! - вдруг насмешливо пронеслось у него в голове.

"Here the only thing to do is to suffer, keep silent, and stand at attention."

- Вот ты должен стоять навытяжку и молчать".

"It does not matter now how I obtained my information about you. It is quite sufficient I know all your sins. You drink.

- Какими путями до меня дошло, я уж этого не буду вам передавать, но мне известно доподлинно, что вы пьете. Это омерзительно.

You, a mere boy-a callow creature that has but lately left school-swig schnapps like a cobbler's apprentice.

Мальчишка, желторотый птенец, только что вышедший из школы, и напивается в собрании, как последний сапожный подмастерье.

Hold your tongue, don't try to defend yourself, I know everything-and much more than you think.

Я, милый мой, все знаю; от меня ничто не укроется. Мне известно многое, о чем вы даже не подозреваете.

Well, God forbid!-if you are bent on going down the broad path you are welcome to do it, so far as I'm concerned.

Что же, если хотите катиться вниз по наклонной плоскости - воля ваша.

Still, I'll give you a warning: drink has made more than one of your sort acquainted with the inside of a prison.

Но говорю вам в последний раз: вникните в мои слова. Так всегда бывает, мой друг: начинают рюмочкой, потом другой, а потом, глядь, и кончают жизнь под забором.

Lay these words of mine to heart.

Внедрите себе это в голову-с.

My long-suffering is great, but even an angel's patience can be exhausted.

А кроме того, знайте: мы терпеливы, но ведь и ангельское терпение может лопнуть... Смотрите, не доводите нас до крайности.

The officers of a regiment are mutually related as members of one family; but don't forget that an unworthy member who tarnishes the honour of the family is ruthlessly cast out."

Вы один, а общество офицеров - это целая семья. Значит, всегда можно и того... за хвост и из компании вон.

"Here I stand paralysed with fright, and my tongue is numbed," thought Romashov, as he stared, as though hypnotized, at the little silver ring in the Colonel's ear. "At this moment I ought to tell him straight out that I do not in the least degree value the honour of belonging to this worthy family, and that I shall be delighted to leave it to enter the reserves; but have I the courage to say so?"

"Я стою, я молчу, - с тоской думал Ромашов, глядя неотступно на серьгу в ухе полковника, - а мне нужно было бы сказать, что я и сам не дорожу этой семьей и хоть сейчас готов вырваться из нее, уйти в запас. Сказать? Посмею ли я?"

His lips moved, he found a difficulty in swallowing, but he stood still, as he had throughout the interview.

Сердце у Ромашова опять дрогнуло и заколотилось, он даже сделал какое-то бессильное движение губами и проглотил слюну, но по-прежнему остался неподвижным.

"But let us," continued Shulgovich in the same harsh tone, "examine more closely your conduct in the past.

-Да и вообще ваше поведение...- продолжал жестоким тоном Шульгович.

In the previous year-practically as soon as you entered the service, you requested leave on account of your mother's illness, nay, you even produced a sort of letter about it.

- Вот вы в прошлом году, не успев прослужить и года, просились, например, в отпуск. Говорили что-то такое о болезни вашей матушки, показывали там письмо какое-то от нее.

Well, in such cases an officer cannot, you know, openly express his doubts as to the truth of a comrade's word.

Что ж, я не смею, понимаете ли - не смею не верить своему офицеру. Раз вы говорите -матушка, пусть будет матушка. Что ж, всяко бывает.

But I take this opportunity of telling you in private that I had my own opinion then about that story. You understand?"

Но знаете - все это как-то одно к одному, и, понимаете...

Romashov had for a long time felt a tremor in his right knee. This tremor was at first very slight, in fact scarcely noticeable, but it very soon assumed alarming proportions, and finally extended over the whole of his body.

Ромашов давно уже чувствовал, как у него начало, сначала едва заметно, а потом все сильнее и сильнее, дрожать колено правой ноги. Наконец это непроизвольное нервное движение стало так заметно, что от него задрожало все тело.

This feeling grew very painful at the thought that Shulgovich might possibly regard his nervousness as proceeding from fear; but when his mother's name was mentioned, a consuming heat coursed through Romashov's veins, and his intense nervous tremor ceased immediately.

Это было очень неловко и очень неприятно, и Ромашов со стыдом думал, что Шульгович может принять эту дрожь за проявление страха перед ним.

For the first time during all this painful scene he raised his eyes to his torturer and looked him defiantly straight in the face.

Но когда полковник заговорил о его матери, кровь вдруг горячим, охмеляющим потоком кинулась в голову Ромашову, и дрожь мгновенно прекратилась.

And in this look glittered a hatred, menace, and imperious lust of vengeance from the insulted man, so intense and void of all fear that the illimitable distance between the omnipotent commander and the insignificant sub-lieutenant, who had no rights at all, was absolutely annihilated.

В первый раз он поднял глаза кверху и в упор посмотрел прямо в переносицу Шульговичу с ненавистью, с твердым и - это он сам чувствовал у себя на лице - с дерзким выражением, которое сразу как будто уничтожило огромную лестницу, разделяющую маленького подчиненного от грозного начальника.

A mist arose before Romashov's eyes, the various objects in the room lost their shape, and the Colonel's gruff voice sounded to him as if from a deep abyss.

Вся комната вдруг потемнела, точно в ней задернулись занавески. Густой голос командира упал в какую-то беззвучную глубину.

Then there suddenly came a moment of darkness and ominous silence, devoid of thoughts, will, or external perception, nay, even without consciousness. He experienced only a horrible certainty that, in another moment, something terrible and maniacal, something irretrievably disastrous, would happen.

Наступил промежуток чудовищной темноты и тишины - без мыслей, без воли, без всяких внешних впечатлений, почти без сознания, кроме одного страшного убеждения, что сейчас, вот сию минуту, произойдет что-то нелепое, непоправимое, ужасное.

A strange, unfamiliar voice whispered in his ear:

Странный, точно чужой голос шепнул вдруг извне в ухо Ромашову:

"Next moment I will kill him," and Romashov was slowly but irresistibly forced to fix his eyes on the Colonel's bald head.

"Сейчас я его ударю", - и Ромашов медленно перевел глаза на мясистую, большую старческую щеку и на серебряную серьгу в ухе, с крестом и полумесяцем.

Afterwards, as if in a dream, he became aware, although he could not understand the reason, of a curious change in his enemy's eyes, which, in rapid succession, reflected wonder, dread, helplessness, and pity. The wave of destruction that had just whelmed through Romashov's soul, by the violence of natural force, subsided, sank, and disappeared in space.

Затем, как во сне, увидел он, еще не понимая этого, что в глазах Шульговича попеременно отразились удивление, страх, тревога, жалость... Безумная, неизбежная волна, захватившая так грозно и так стихийно душу Ромашова, вдруг упала, растаяла, отхлынула далеко.

He tottered, and now everything appeared to him commonplace and uninteresting.

Ромашов, точно просыпаясь, глубоко и сильно вздохнул. Все стало сразу простым и обыденным в его глазах.

Shulgovich, in nervous haste, placed a chair before him, and said, with unexpected but somewhat rough kindness-

Шульгович суетливо показывал ему на стул и говорил с неожиданной грубоватой лаской:

"The Devil take you! what a touchy fellow you are! Sit down and be damned to you!

- Фу, черт... какой же вы обидчивый... Да садитесь же, черт вас задери!

But you are all alike.

Ну да... все вы вот так.

You look at me as if I were a wild beast.

Глядите на меня, как на зверя.

'The old fossil goes for us without rhyme or reason.'

Кричит, мол, старый хрен без толку, без смысла, черт бы его драл.

And all the time God knows I love you as if you were my own children.

А я, - густой голос заколыхался теплыми, взволнованными нотами, - а я, ей-богу, мой милый, люблю вас всех, как своих детей.

Do you think I have nothing to put up with, either?

Что же, вы думаете, не страдаю я за вас? Не болею?

Ah, gentlemen, how little you know me!

Эх, господа, господа, не понимаете вы меня.

It is true I scold you occasionally, but, damn it all! an old fellow has a right to be angry sometimes.

Ну, ладно, ну, погорячился я, перехватил через край - разве же можно на старика сердиться?

Oh, you youngsters!

Э-эх, молодежь.

Well, let us make peace.

Ну, мир - кончено.

Give me your hand and come to dinner."

Руку. И пойдем обедать.

Romashov bowed without uttering a syllable, and pressed the coarse, cold, hairy hand.

Ромашов молча поклонился и пожал протянутую ему руку, большую, пухлую и холодную руку.

His recollection of the past insult to some extent faded, but his heart was none the lighter for this.

Чувство обиды у него прошло, но ему не было легче.

He remembered his proud, inflated fancies of that very morning, and he now felt like a little pale, pitiful schoolboy, like a shy, abandoned, scarcely tolerated brat, and he thought of all this with shame and mortification.

После сегодняшних утренних важных и гордых мыслей он чувствовал себя теперь маленьким, жалким, бледным школьником, каким-то нелюбимым, робким и заброшенным мальчуганом, и этот переход был постыден.

Also, whilst accompanying Shulgovich to the dining-room, he could not help addressing himself, as his habit was, in the third person-

И потому-то, идя в столовую вслед за полковником, он подумал про себя, по своей привычке, в третьем лице:

"And a shadow rested on his brow."

"Мрачное раздумье бороздило его чело".

Shulgovich was childless.

Шульгович был бездетен.

In the dining-room, his wife-a fat, coarse, self-important, and silent woman-awaited him. She had not a vestige of neck, but displayed a whole row of chins.

К столу вышла его жена, полная, крупная, важная и молчаливая дама, без шеи, со многими подбородками.

Notwithstanding her pince-nez and her scornful mien, there was a certain air of vulgarity about her countenance, which gave the impression of its being formed, at the last minute, hurriedly and negligently, out of dough, with raisins or currants instead of eyes.

Несмотря на пенсне и на высокомерный взгляд, лицо у нее было простоватое и производило такое впечатление, как будто его наспех, боком, выпекли из теста, воткнув изюминки вместо глаз.

Behind her waddled, dragging her feet, the Colonel's old mother-a little deaf, but still an active, domineering, venomous old hag.

Вслед за ней, часто шаркая ногами, приплелась древняя мамаша полковника, маленькая, глухая, но еще бодрая, ядовитая и властная старушонка.

While she closely and rudely examined Romashov over her spectacles, she clawed hold of his fingers and coolly pressed to his lips her black, shrivelled, bony hand, that reminded one most of an anatomical specimen.

Пристально и бесцеремонно разглядывая Ромашова снизу вверх, через верх очков, она протянула ему и ткнула прямо в губы свою крошечную, темную, всю сморщенную руку, похожую на кусочек мощей.

This done, she turned to the Colonel and asked him, just as if they had been absolutely alone in the dining-room-

Затем обратилась к полковнику и спросила таким тоном, как будто бы, кроме их двоих, в столовой никого не было:

"Who is this?

- Это кто же такой?

I don't remember seeing him here before?"

Не помню что-то.

Shulgovich formed his hands into a sort of speaking-tube, and bawled into the old woman's ear:

Шульгович сложил ладони рук в трубу около рта и закричал старушке в самое ухо:

"Sub-lieutenant Romashov, mamma.

- Подпоручик Ромашов, мамаша.

A capital officer, a smart fellow, and an ornament to his regiment-comes from the Cadet School. By the way, Sub-lieutenant," he exclaimed abruptly, "we are certainly from the same province. Aren't you from Penza?"

Прекрасный офицер... фронтовик и молодчинище... из кадетского корпуса... Ах, да! -спохватился он вдруг. - Ведь вы, подпоручик, кажется, наш, пензенский?

"Yes, Colonel, I was born in Penza."

- Точно так, господин полковник, пензенский.

"To be sure, to be sure; now I remember.

- Ну да, ну да... Я теперь вспомнил.

You are from the Narovtsch?tski district?"

Ведь мы же земляки с вами. Наровчатского уезда, кажется?

"Quite right, Colonel."

- Точно так. Наровчатского.

"Ah, yes-how could I have forgotten it!

-Ну да... Как же это я забыл? Наровчат, одни колышки торчат. А мы - инсарские.

Mamma," he again trumpeted into his mother's ear, "mamma, Sub-lieutenant Romashov is from our province; he's from Narovtsch?tski."

Мамаша! - опять затрубил он матери на ухо, -подпоручик Ромашов - наш, пензенский!.. Из Наровчата!.. Земляк!..

"Ah, ah," and the old woman raised her eyebrows as a sign that she understood.

- А-а! - Старушка многозначительно повела бровями.

"Well, then, you're, of course, a son of Sergei Petrovich Shishkin?"

- Так, так, так... То-то, я думаю... Значит, вы, выходит, сынок Сергея Петровича Шишкина?

"No, dear mother," roared the Colonel, "you are wrong.

- Мамаша! Ошиблись!

His name is Romashov, not Shishkin."

Подпоручика фамилия - Ромашов, а совсем не Шишкин!..

"Yes, didn't I say so? I never knew Sergei Petrovich except by hearsay; but I often met Peter Petrovich.

-Вот, вот, вот... Я и говорю... Сергей-то Петровича я не знала... Понаслышке только. А вот Петра Петровича - того даже очень часто видела.

He was a charming young man. We were near neighbours, and I congratulate you, my young friend, on your relationship."

Именья, почитай, рядом были. Очень, оч-чень приятно, молодой человек... Похвально с вашей стороны.

"Well, as you will have it, you old deaf-as-a-post," exclaimed the Colonel, interrupting her with good-humoured cynicism."

- Ну, пошла теперь скрипеть, старая скворечница, - сказал полковник вполголоса, с грубым добродушием.

But now, let's sit down; please take a seat, Sub-lieutenant. Lieutenant Federovski," he shrieked towards the door, "stop your work and come and have a schnapps."

- Садитесь, подпоручик... Поручик Федоровский! - крикнул он в дверь. - Кончайте там и идите пить водку!..

The Adjutant, who, according to the custom in many regiments, dined every day with his chief, hurriedly entered the dining-room.

В столовую быстро вошел адъютант, который, по заведенному во многих полках обычаю, обедал всегда у командира.

He clicked his spurs softly and discreetly, walked straight up to the little majolica table with the sakuska, calmly helped himself to a schnapps, and ate with extreme calmness and enjoyment.

Мягко и развязно позвякивая шпорами, он подошел к отдельному майоликовому столику с закуской, налил себе водки и не торопясь выпил и закусил.

Romashov noticed all that with an absurd, envious feeling of admiration.

Ромашов почувствовал к нему зависть и какое-то смешное, мелкое уважение.

"You'll take one, won't you?" said Shulgovich to Romashov.

- А вы водки? - спросил Шульгович.

"You're no teetotaller, you know."

- Ведь пьете?

"No, thank you very much," replied Romashov hoarsely; and, with a slight cough, "I do not usually--"

- Нет. Благодарю покорно. Мне что-то не хочется, - ответил Ромашов сиплым голосом и прокашлялся.

"Bravo, my young friend.

- И-и пре-екрасно.

Stick to that in future."

Самое лучшее.

They sat down to table.

Желаю и впредь так же.

The dinner was good and abundant.

Обед был сытный в вкусный.

Any one could observe that, in this childless family, both host and hostess had an innocent little weakness for good living.

Видно было, что бездетные полковник и полковница прилепились к невинной страстишке -хорошо поесть.

Dinner consisted of chicken soup with vegetables, roast bream with kascha, a splendid fat duck and asparagus.

Подавали душистый суп из молодых кореньев и зелени, жареного леща с кашей, прекрасно откормленную домашнюю утку и спаржу.

On the table stood three remarkable decanters containing red wine, white wine, and madeira, resplendent with embossed silver stoppers bearing elegant foreign marks.

На столе стояли три бутылки - с белым и красным вином и с мадерой, - правда, уже начатые и заткнутые серебряными фигурными пробками, но дорогие, хороших иностранных марок.

The Colonel, whose violent explosion of wrath but a short time previously had evidently given him an excellent appetite, ate with an elegance and taste that struck the spectator with pleasure and surprise.

Полковник - точно недавний гнев прекрасно повлиял на его аппетит - ел с особым вкусом в так красиво, что на него приятно было смотреть.

He joked all the time with a certain rough humour.

Он все время мило и грубо шутил.

When the asparagus was put on the table, he crammed a corner of his dazzlingly white serviette well down under his chin, and exclaimed in a lively way-

Когда подали спаржу, он, глубже засовывая за воротник тужурки ослепительно белую жесткую салфетку, сказал весело:

"If I were the Tsar, I would eat asparagus every day of my life."

- Если бы я был царь, всегда бы ел спаржу!

Only once, at the fish course, he fell into his usual domineering tone, and shouted almost harshly to Romashov-

Но раньше, за рыбой, он не утерпел и закричал на Ромашова начальническим тоном:

" Sub-lieutenant, be good enough to put your knife down.

- Подпоручик! Извольте отложить ножик в сторону.

Fish and cutlets are eaten only with a fork.

Рыбу и котлеты едят исключительно вилкой.

An officer must know how to eat properly; he may, at any time, you know, be invited to the palace.

Нехорошо-с! Офицер должен уметь есть. Каждый офицер может быть приглашен к высочайшему столу.

Don't forget that."

Помните это.

Romashov was uncomfortable and constrained the whole time. He did not know what to do with his hands, which, for the most part, he kept under the table plaiting the fringe of the tablecloth.

Ромашов сидел за обедом неловкий, стесненный, не зная, куда девать руки, большею частью держа их под столом и заплетая в косички бахромку скатерти.

He had long got out of the habit of observing what was regarded as "good form" in an elegant and wealthy house.

Он давно уже отвык от хорошей семейной обстановки, от приличной и комфортабельной мебели, от порядка за столом.

And, during the whole time he was at table, one sole thought tortured him:

И все время терзала его одна и та же мысль:

"How disagreeable this is, and what weakness and cowardice on my part not to have the courage to refuse this humiliating invitation to dinner. Now I shall not stand this any longer.

"Ведь это же противно, это такая слабость и трусость с моей стороны, что я не мог, не посмел отказаться от этого унизительного обеда.

I'll get up and bow to the company, and go my way.

Ну вот я сейчас встану, сделаю общий поклон и уйду.

They may think what they please about it.

Пусть думают что хотят.

They can hardly eat me up for that-nor rob me of my soul, my thoughts, my consciousness.

Ведь не съест же он меня? Не отнимет моей души, мыслей, сознания?

Shall I go?"

Уйду ли?"

And again he was obliged to acknowledge to himself, with a heart overflowing with pain and indignation, that he lacked the moral courage necessary to assert his individuality and self-respect.

И опять, с робко замирающим сердцем, бледнея от внутреннего волнения, досадуя на самого себя, он чувствовал, что не в, состоянии это сделать.

Twilight was falling when at last coffee was served.

Наступил уже вечер, когда подали кофе.

The red, slanting beams of the setting sun filtered in through the window blinds, and sportively cast little copper-coloured spots or rays on the dark furniture, on the white tablecloth, and the clothes and countenances of those present.

Красные, косые лучи солнца ворвались в окна и заиграли яркими медными пятнами на темных обоях, на скатерти, на хрустале, на лицах обедающих.

Conversation gradually languished. All sat silent, as though hypnotized by the mystic mood of the dying day.

Все притихли в каком-то грустном обаянии этого вечернего часа.

"When I was an ensign," said Shulgovich, breaking the silence, "we had for the chief of our brigade a General named Fofanov.

- Когда я был еще прапорщиком, - заговорил вдруг Шульгович, - у нас был командир бригады, генерал Фофанов.

He was just one of those gentle and simple old fogies who had risen from the ranks during a time of war, and, as I believe, belonged at the start to what we call Kantonists.

Такой милый старикашка, боевой офицер, но чуть ли не из кантонистов.

I remember how at reviews he always went straight up to the big drum-he was insanely enamoured of that instrument-and said to the drummer,

Помню, он, бывало, подойдет на смотру к барабанщику, - ужасно любил барабан, - подойдет и скажет:

'Come, come, my friend, play me something really melancholy.'

"А ну-ка, братец, шыграй мне что-нибудь меланхоличешкое". Да.

This same General had also the habit of going to bed directly the clock struck eleven.

Так этот генерал, когда у него собирались гости, всегда уходил спать аккуратно в одиннадцать.

When the clock was just on the stroke of the hour, he invariably said to his guests,

Бывало, обратится к гостям и скажет:

'Well, well, gentlemen, eat, drink, and enjoy yourselves, but I'm going to throw myself into the arms of Neptune.'

"Ну, гошпода, ешьте, пейте, вешелитесь, а я иду в объятия Нептуна".

Somebody once remarked,

Ему говорят:

' Your Excellency, you mean the arms of Morpheus?'

"Морфея, ваше превосходительство?" -

'Oh, that's the same thing. They both belong to the same mineralogy.' Well, that's just what I am going to do, gentlemen." Shulgovich got up and placed his serviette on the arm of his chair. "I, too, am going to throw myself into the arms of Neptune.

"Э, вше равно: иж одной минералогии..." Так я теперь, господа, - Шульгович встал и положил на спинку стула салфетку, - тоже иду в объятия Нептуна.

I release you, gentlemen."

Вы свободны, господа офицеры.

Both officers got up and stretched themselves.

Офицеры встали и вытянулись.

"A bitter, ironical smile played on his thin lips," thought Romashov about himself-only thought, however, for at that moment his countenance was pale, wretched, and by no means prepossessing to look at.

"Ироническая горькая улыбка показалась на его тонких губах", - подумал Ромашов, но только подумал, потому что лицо у него в эту минуту было жалкое, бледное и некрасиво-почтительное.

Once more Romashov was on his way home, and once more he felt himself lonely, abandoned, and helpless in this gloomy and hostile place.

Опять шел Ромашов домой, чувствуя себя одиноким, тоскующим, потерявшимся в каком-то чужом, темном и враждебном месте.

Once more the sun flamed in the west, amidst heavy, dark blue thunder-clouds, and once more before Romashov's eyes, in the distance, behind houses and fields, at the verge of the horizon, there loomed a fantastic fairy city beckoning to him with promises of marvellous beauty and happiness.

Опять горела на западе в сизых нагроможденных тяжелых тучах красно-янтарная заря, и опять Ромашову чудился далеко за чертой горизонта, за домами и полями, прекрасный фантастический город с жизнью, полной красоты, изящества и счастья.

The darkness fell suddenly between the rows of houses.

На улицах быстро темнело.

A few little Jewish children ran, squealing, along the path.

По шоссе бегали с визгом еврейские ребятишки.

Here and there in doorways, in the embrasures of windows, and in the dusk of gardens there were sounds of women's laughter, provocative and unintermittent, and with a quiver of warm animalistic gladness which is heard only when spring is near.

Где-то на завалинках, у ворот, у калиток, в садах звенел женский смех, звенел непрерывно и возбужденно, с какой-то горячей, животной, радостной дрожью, как звенит он только ранней весной.

With the deep yet calm melancholy that now lay heavy on Romashov's heart there were mingled strange, dim memories of a bliss miraged but never enjoyed in youth's still lovelier spring, and there arose in his heart a delicious presentiment of a strong, invincible love that at last gained its object.

И вместе с тихой, задумчивой грустью в душе Ромашова рождались странные, смутные воспоминания и сожаления о никогда не бывшем счастье и о прошлых, еще более прекрасных веснах, а в сердце шевелилось неясное и сладкое предчувствие грядущей любви...

When Romashov reached his abode he found Hain?n in his dark and dirty cupboard in front of Pushkin's bust.

Когда он пришел домой, то застал Гайнана в его темном чулане перед бюстом Пушкина.

The great bard was smeared all over with grease, and before him burning candles cast bright blurs on the statue's nose, its thick lips and muscular neck.

Великий поэт был весь вымазан маслом, и горевшая перед ним свеча бросала глянцевитые пятна на нос, на толстые губы и на жилистую шею.

Hain?n sat, in the Turkish style, cross-legged on the three boards that constituted his bed, rocked his body to and fro, and mumbled out in a sing-song tone something weird, melancholy, and monotonous.

Сам же Гайнан, сидя по-турецки на трех досках, заменявших ему кровать, качался взад и вперед и бормотал нараспев что-то тягучее и монотонное.

"Hain?n," shouted Romashov.

- Гайнан! - окликнул его Ромашов.

The servant started, jumped up, and stood at attention.

Денщик вздрогнул и, вскочив с кровати, вытянулся.

Fear and embarrassment were displayed on his countenance.

На лице его отразились испуг и замешательство.

"Allah?" asked Romashov in the most friendly way.

- Алла? - спросил Ромашов дружелюбно.

The Circassian's shaven boyish mouth expanded in a broad grin which showed his beautiful white teeth in the candle-light.

Безусый мальчишеский рот черемиса весь растянулся в длинную улыбку, от которой при огне свечи засверкали его великолепные белые зубы.

"Allah, your Honour."

-Алла, ваша благородия! -Ну, ну, ну... Сиди себе, сиди. - Ромашов ласково погладил денщика по плечу.

"It is all the same, Hain?n. Allah is in you. Allah is in me.

- Все равно, Гайнан, у тебя алла, у меня алла.

There is one Allah for us all."

Один, братец, алла у всех человеков.

"My excellent Hain?n," thought Romashov to himself as he went into his room.

"Славный Гайнан, - подумал подпоручик, идя в комнату.

"And I dare not shake hands with him.

- А я вот не смею пожать ему руку.

Dare not!

Да, не могу, не смею.

Damn it all! from to-day I will dress and undress myself.

О, черт! Надо будет с нынешнего дня самому одеваться и раздеваться.

It's a disgrace that some one else should do it for me."

Свинство заставлять это делать за себя другого человека".

That evening he did not go to the mess-room, but stayed at home and brought out of a drawer a thick, ruled book, nearly entirely filled with elegant, irregular handwriting. He wrote far into the night.

В этот вечер он не пошел в собрание, а достал из ящика толстую разлинованную тетрадь, исписанную мелким неровным почерком, и писал до глубокой ночи.

It was the third in order of Romashov's novels, and its title ran: A Fatal Beginning.

Это была третья, по счету, сочиняемая Ромашовым повесть, под заглавием: "Последний роковой дебют".

But our lieutenant blushed furiously at his literary efforts, and he would not have been induced for anything in the world to acknowledge his authorship.

Подпоручик сам стыдился своих литературных занятий и никому в мире ни за что не признался бы в них.

VIII

VIII

BARRACKS had just begun to be built for the garrison troops on what was called the "Cattle Square," outside the town, on the other side of the railway. Meanwhile the companies were quartered here and there in the town.

Казармы для помещения полка только что начали строить на окраине местечка, за железной дорогой, на так называемом выгоне, а до их окончания полк со всеми своими учреждениями был расквартирован по частным квартирам.

The officers' mess-room was situated in a rather small house. The drawing-room and ballroom had their windows over the street. The other rooms, the windows of which overlooked a dark, dirty backyard, were set apart for kitchen, dining-room, billiard-room, guest-chamber, and ladies'-room. A long narrow corridor with doors to all the rooms in the house ran the whole length of the building.

Офицерское собрание занимало небольшой одноэтажный домик, который был расположен глаголем: в длинной стороне, шедшей вдоль улицы, помещались танцевальная зала и гостиная, а короткую, простиравшуюся в глубь грязного двора, занимали - столовая, кухня и "номера" для приезжих офицеров. Эти две половины были связаны между собою чем-то вроде запутанного, узкого, коленчатого коридора; каждое колено соединялось с другими дверями, и таким образом получился ряд крошечных комнатушек, которые служили - буфетом, бильярдной, карточной, передней и дамской уборной.

In the rooms that were seldom used, and not often cleaned or aired, a musty, sour smell greeted the visitor as he entered.

Так как все эти помещения, кроме столовой, были обыкновенно необитаемы и никогда не проветривались, то в них стоял сыроватый, кислый, нежилой воздух, к которому примешивался особый запах от старой ковровой обивки, покрывавшей мебель.

Romashov reached the mess at 9 p.m. Five or six unmarried officers had already assembled for the appointed soir?e, but the ladies had not yet arrived.

Ромашов пришел в собрание в девять часов. Пять-шесть холостых офицеров уже сошлись на вечер, но дамы еще не съезжались.

For some time past there had been a keen rivalry amongst the latter to display their acquaintance with the demands of fashion, according to which it was incumbent on a lady with pretensions to elegance scrupulously to avoid being among the first to reach the ballroom.

Между ними издавна существовало странное соревнование в знании хорошего тона, а этот тон считал позорным для дамы являться одной из первых на бал.

The musicians were already in their places in a sort of gallery that was connected with the room by means of a large window composed of many panes of glass.

Музыканты уже сидели на своих местах в стеклянной галерее, соединявшейся одним большим многостекольным окном с залой.

Three-branched candelabra on the pillars between the windows shed their radiance, and lamps were suspended from the roof.

В зале по стенам горели в простенках между окнами трехлапые бра, а с потолка спускалась люстра с хрустальными дрожащими подвесками.

The bright illumination on the scanty furniture, consisting only of Viennese chairs, the bare walls, and the common white muslin window-curtains, gave the somewhat spacious room a very empty and deserted air.

Благодаря яркому освещению эта большая комната с голыми стенами, оклеенными белыми обоями, с венскими стульями по бокам, с тюлевыми занавесками на окнах, казалась особенно пустой.

In the billiard-room the two Adjutants of the battalion, Biek-Agamalov and Olis?r-the only count in the regiment-were engaged in a game of "Carolina." The stakes were only ale.

В бильярдной два батальонных адъютанта, поручики Бек-Агамалов и Олизар, которого все в полку называли графом Олизаром, играли в пять шаров на пиво.

Olis?r-tall, gaunt, sleek, and pomaded-an "old, young man" with wrinkled face and bald crown, scattered freely billiard-room jests and slang.

Олизар - длинный, тонкий, прилизанный, напомаженный - молодой старик, с голым, но морщинистым, хлыщеватым лицом, все время сыпал бильярдными прибаутками.

Biek-Agamalov lost both his game and his temper in consequence.

Бек-Агамалов проигрывал и сердился.

In the seat by the window sat Staff-Captain Lieschtschenko-a melancholy individual of forty-five, an altogether miserable figure, the mere sight of which could bore people to death-watching the game. His whole appearance gave the impression of hopeless melancholy. Everything about him was limp: his long, fleshy, wrinkled red nose; his dim, dark-brown thread-like moustache that reached down below his chin. His eyebrows, which grew a good way down to the bridge of his nose, made his eyes look as if he were just about to weep, and his thin, lean body with his sunken chest and sloping shoulders looked like a clothes-horse in its worn and shiny uniform.

На их игру глядел, сидя на подоконнике, штабс-капитан Лещенко, унылый человек сорока пяти лет, способный одним своим видом навести тоску; все у него в лице и фигуре висело вниз с видом самой безнадежной меланхолии: висел вниз, точно стручок перца, длинный, мясистый, красный и дряблый нос; свисали до подбородка двумя тонкими бурыми нитками усы; брови спускались от переносья вниз к вискам, придавая его глазам вечно плаксивое выражение; даже старенький сюртук болтался на его покатых плечах и впалой груди, как на вешалке.

Lieschtschenko neither smoked, drank, nor played; but he found a strange pleasure in looking at the cards from behind the players' backs, and in following the movements of the balls in the billiard-room. He likewise delighted in listening, huddled up in a dining-room window, to the row and vulgarities of the wildest drinking-bouts.

Лещенко ничего не пил, не играл в карты и даже не курил. Но ему доставляло странное, непонятное другим удовольствие торчать в карточной, или в бильярдной комнате за спинами игроков, или в столовой, когда там особенно кутили.

He could thus sit, for hours at a time, motionless as a stone statue, and without uttering a single word.

По целым часам он просиживал там, молчаливый и унылый, не произнося ни слова.

All the officers were so accustomed to this that they almost regarded the silent Lieschtschenko as one of the inevitable fixtures of a normal gambling or drinking bout.

В полку к этому все привыкли, и даже игра и попойка как-то не вязались, если в собрании не было безмолвного Лещенки.

After saluting the three officers, Romashov sat down by Lieschtschenko, who courteously made room for him, as with a deep sigh he fixed his sorrowful and friendly, dog-like eyes on him.

Поздоровавшись с тремя офицерами, Ромашов сел рядом с Лещенкой, который предупредительно отодвинулся в сторону, вздохнул и поглядел на молодого офицера грустными и преданными собачьими глазами.

"How is Maria Viktorovna?" asked Romashov in the careless and intentionally loud voice which is generally employed in conversation with deaf or rather stupid people, and which all the regiment (including the ensigns) used when they happened to address Lieschtschenko.

- Как здоровье Марьи Викторовны? - спросил Ромашов тем развязным и умышленно громким голосом, каким говорят с глухими и туго понимающими людьми и каким с Лещенкой в полку говорили все, даже прапорщики.

"Quite well, thanks," replied Lieschtschenko with a still deeper sigh.

- Спасибо, голубчик, - с тяжелым вздохом ответил Лещенко.

"You understand-her nerves; but, you know, at this time of year--"

- Конечно, нервы у нее... Такое время теперь.

"But why did she not come with you?

- А отчего же вы не вместе с супругой?

But perhaps Maria Viktorovna is not coming to the soir?e to-night?"

Или, может быть, Марья Викторовна не собирается сегодня? - Нет.

"What do you mean? of course she's coming; but you see, my dear fellow, there was no room for me in the cab.

Как же. Будет. Она будет, голубчик. Только, видите ли, мест нет в фаэтоне.

She and Raisa Peterson took a trap between them, and as you'll understand, my dear fellow, they said to me,

Они с Раисой Александровной пополам взяли экипаж, ну и, понимаете, голубчик, говорят мне:

'Don't come here with your dirty, rough boots, they simply ruin our clothes.'"

"У тебя, говорят, сапожища грязные, ты нам платья испортишь".

"Croisez in the middle-a nice 'kiss.'

-Круазе в середину! Тонкая резь.

Pick up the ball, Biek," cried Olis?r.

Вынимай шара из лузы, Бек! - крикнул Олизар.

"I am not a lackey. Do you think I'll pick up your balls?" replied Biek-Agamalov in a furious tone.

- Ты сначала делай шара, а потом я выну, -сердито отозвался Бек-Агамалов.

Lieschtschenko caught in his mouth the tips of his long moustaches, and thereupon began sucking and chewing them with an extremely thoughtful and troubled air.

Лещенко забрал в рот бурые кончики усов и сосредоточенно пожевал их.

"Yuri Alexievich, my dear fellow, I have a favour to ask you," he blurted out at last in a shy and deprecating tone. "You lead the dance to-night, eh?"

- У меня к вам просьба, голубчик Юрий Алексеич, - сказал он просительно и запинаясь, -сегодня ведь вы распорядитель танцев?

"Yes, damn it all!

- Да. Черт бы их побрал.

They have so arranged it among themselves.

Назначили.

I did try to get off it, kow-towed to the Adjutant-ah, pretty nearly reported myself ill.

Я крутился-крутился перед полковым адъютантом, хотел даже написать рапорт о болезни.

'In that case,' said he, 'you must be good enough to hand in a medical certificate.'"

Но разве с ним сговоришь? "Подайте, говорит, свидетельство врача".

"This is what I want you to do for me," Lieschtschenko went on in the same humble voice.

- Вот я вас и хочу попросить, голубчик, -продолжал Лещенко умильным тоном.

"For God's sake see that she does not have to sit out many dances."

- Бог уж с ней, устройте, чтобы она не очень сидела. Знаете, прошу вас по-товарищески.

"Maria Viktorovna?"

- Марья Викторовна?

"Yes, please--"

- Ну да. Пожалуйста уж.

"Double with the yellow in the corner," said Biek-Agamalov, indicating the stroke he intended to make.

- Желтый дуплет в угол, - заказал Бек-Агамалов. -Как в аптеке будет.

Being short, he often found billiards very troublesome. To reach the ball now he was obliged to lie lengthways on the table.

Ему было неудобно играть вследствие его небольшого роста, и он должен был тянуться на животе через бильярд.

He became quite red in the face through the effort, and two veins in his forehead swelled to such an extent that they converged at the top of his nose like the letter V.

От напряжения его лицо покраснело, и на лбу вздулись, точно ижица, две сходящиеся к переносью жилы.

"What a conjurer!" said Olis?r in a jeering, ironical tone.

- Жамаис! - уверенно дразнил его Олизар.

"I could not do that."

- Этого даже я не сделаю.

Agamalov's cue touched the ball with a dry, scraping sound. The ball did not move from its place.

Кий Агамалова с сухим треском скользнул по шару, но шар не сдвинулся с места.

"Miss!" cried Olis?r jubilantly, as he danced a cancan round the billiard table.

-Кикс! - радостно закричал Олизар и затанцевал канкан вокруг бильярда.

"Do you snore when you sleep, my pretty creature?"

- Когда ты спышь - храпышь, дюша мой?

Agamalov banged the thick end of his cue on the floor.

Агамалов стукнул толстым концом кия о пол.

"If you ever again speak when I am making a stroke," he roared, his black eyes glittering,

- А ты не смей под руку говорить! - крикнул он, сверкая черными глазами.

"I'll throw up the game."

- Я игру брошу.

"Don't, whatever you do, get excited. It's so bad for your health.

- Нэ кирпичись, дюша мой, кровь испортышь.

Now it's my turn."

Модистку в угол!..

Just at that moment in rushed one of the soldiers stationed in the hall for the service of the ladies, and came to attention in front of Romashov.

К Ромашову подскочил один из вестовых, наряженных на дежурство в переднюю, чтобы раздевать приезжающих дам.

"Your Honour, the ladies would like you to come into the ballroom."

- Ваше благородие, вас барыня просят в залу.

Three ladies who had just arrived were already pacing up and down the ballroom.

Там уже прохаживались медленно взад и вперед три дамы, только что приехавшие, все три -пожилые.

They were none of them exactly young; the eldest of them, the wife of the Club President-Anna Ivanovna Migunov-turned to Romashov and exclaimed in a prim, affected tone, drawling out the words and tossing her head:

Самая старшая из них, жена заведующего хозяйством, Анна Ивановна Мигунова, обратилась к Ромашову строгим и жеманным тоном, капризно растягивая концы слов и со светской важностью кивая головой:

"Sub-lieutenant Romashov, please order the band to play something whilst we are waiting."

- Подпоручик Ромашо-ов, прикажите сыграть что-нибудь для слу-уха.

"With pleasure, ladies," replied Romashov with a polite bow. He then went up to the orchestra and called to the conductor, "Zisserman, play us something pretty."

Пожа-алуйста... - Слушаю-с. - Ромашов поклонился и подошел к музыкантскому окну. -Зиссерман, - крикнул он старосте оркестра, -валяй для слуха!

The first thundering notes of the overture to "Long live the Tsar" rolled through the open windows of the music gallery across the ballroom, and the flames of the candelabra vibrated to the rhythm of the drum beats.

Сквозь раскрытое окно галереи грянули первые раскаты увертюры из "Жизни за царя", и в такт им заколебались вверх и вниз языки свечей.

The ladies gradually assembled.

Дамы понемногу съезжались.

A year ago, Romashov had felt an indescribable pleasure in those very minutes before the ball when, in accordance with his duties as director of the ball, he received the ladies as they arrived in the hall.

Прежде, год тому назад, Ромашов ужасно любил эти минуты перед балом, когда, по своим дирижерским обязанностям, он встречал в передней входящих дам.

Oh, what mystic witchery those enchantresses possessed when, fired by the strains of the orchestra, by the glare of many lights, and by the thought of the approaching ball, they suffered themselves, in delicious confusion, to be divested of their boas, fur cloaks, wraps, etc.

Какими таинственными и прелестными казались они ему, когда, возбужденные светом, музыкой и ожиданием танцев, они с веселой суетой освобождались от своих капоров, боа и шубок.

Women's silvery laughter, high-pitched chatter, mysterious whispers, the freezing perfume from furs covered with hoar-frost, essences, powder, kid gloves, etc. All this commingled constituted the mystic, intoxicating atmosphere that is only found where beautiful women in evening dress crowd one another immediately before entering a ballroom.

Вместе с женским смехом и звонкой болтовней тесная передняя вдруг наполнялась запахом мороза, духов, пудры и лайковых перчаток, -неуловимым, глубоко волнующим запахом нарядных и красивых женщин перед балом.

What a charm in their lovely eyes, beaming with the certainty of victory, that cast a last, swift, scrutinizing glance in the mirror at their hair!

Какими блестящими и влюбленными казались ему их глаза в зеркалах, перед которыми они наскоро поправляли свои прически!

What music in the frou-frou of trains and silken skirts!

Какой музыкой звучал шелест и шорох их юбок!

What bliss in the touch of delicate little hands, shawls, and fans!

Какая ласка чувствовалась в прикосновении их маленьких рук, их шарфов и вееров!..

All this enchantment, Romashov felt, had now ceased for ever.

Теперь это очарование прошло, и Ромашов знал, что навсегда.

He now understood, and not without a certain sense of shame, that much of this enchantment had owed its origin to the perusal of bad French novels, in which occurred the inevitable description of how "Gustave and Armand cross the vestibule when invited to a ball at the Russian Embassy."

Он не без некоторого стыда понимал теперь, что многое в этом очаровании было почерпнуто из чтения французских плохих романов, в которых неизменно описывается, как Густав и Арман, приехав на бал в русское посольство, проходили через вестибюль.

He also knew that the ladies of his regiment wore for years the same evening dress, which, on certain festive occasions, was pathetically remodelled, and that the white gloves very often smelt of benzine.

Он знал также, что полковые дамы по годам носят одно и то же "шикарное" платье, делая жалкие попытки обновлять его к особенно пышным вечерам, а перчатки чистят бензином.

The generally prevailing passion for different sorts of aigrettes, scarves, sham diamonds, feathers, and ribbons of loud and gaudy colours, struck him as being highly ridiculous and pretentious. The same lack of taste and shabby-genteel love of display were shown even in their homes.

Ему смешным и претенциозным казалось их общее пристрастие к разным эгреткам, шарфикам, огромным поддельным камням, к перьям и обилию лент: в этом сказывалась какая-то тряпичная, безвкусная, домашнего изделия роскошь.

They "made up" shamelessly, and some faces by this means had acquired a bluish tint; but the most unpleasant part of the affair, in Romashov's opinion, was what he and others in the regiment, on the day after the ball, discovered as having happened behind the scenes-gossip, flirtations, and big and little scandals. And he also knew how much poverty, envy, love of intrigue, petty provincial pride, and low morality were hidden behind all this splendid misery.

Они употребляли жирные белила и румяна, во неумело и грубо до наивности: у иных от этих средств лица принимали зловещий синеватый оттенок. Но неприятнее всего было для Ромашова то, что он, как и все в полку, знал закулисные истории каждого бала, каждого платья, чуть ли не каждой кокетливой фразы; он знал, как за ними скрывались: жалкая бедность, усилия, ухищрения, сплетни, взаимная ненависть, бессильная провинциальная игра в светскость и, наконец, скучные, пошлые связи...

Now Captain Taliman and his wife entered the room. They were both tall and compact. She was a delicate, fragile blonde; he, dark, with the face of a veritable brigand, and affected with a chronic hoarseness and cough.

Приехал капитан Тальман с женой: оба очень высокие, плотные; она - нежная, толстая, рассыпчатая блондинка, он - со смуглым, разбойничьим лицом, с беспрестанным кашлем и хриплым голосом.

Romashov knew beforehand that Taliman would very soon whisper his usual phrase, and, sure enough, the latter directly afterwards exclaimed, as his gipsy eyes wandered spy-like over the ballroom-

Ромашов уже заранее знал, что сейчас Тальман скажет свою обычную фразу, и он, действительно, бегая цыганскими глазами, просипел:

"Have you started cards yet, Lieutenant?"

- А что, подпоручик, в карточной уже винтят?

"No, not yet, they are all together in the dining-room."

- Нет еще. Все в столовой.

"Ah, really, do you know, Sonochka, I think I'll go into the dining-room for a minute just to glance at the Russki Invalid.

-Нет еще? Знаешь, Сонечка, я того... пойду в столовую - "Инвалид" пробежать.

And you, my dear Romashov, kindly look after my wife here for a bit-they are starting the quadrille there."

Вы, милый Ромашов, попасите ее... ну, там какую-нибудь кадриленцию.

After this the Lykatschev family-a whole caravan of pretty, laughing, lisping young ladies, always chattering-made its appearance. At the head walked the mother, a lively little woman, who, despite her forty years, danced every dance, and brought children into the world "between the second and third quadrille," as Artschakovski, the wit of the regiment, liked to put it.

Потом в переднюю впорхнуло семейство Лыкачевых - целый выводок хорошеньких, смешливых и картавых барышень во главе с матерью - маленькой, живой женщиной, которая в сорок лет танцевала без устали и постоянно рожала детей - "между второй и третьей кадрилью", как говорил про нее полковой остряк Арчаковский.

The young ladies instantly threw themselves on Romashov, laughing and chattering in the attempt to talk one another down.

Барышни, разнообразно картавя, смеясь и перебивая друг дружку, набросились на Ромашова:

"Lieutenant Romashov, why do you never come to thee uth?"

- Отчего вы к нам не пьиходили?

"You wicked man!"

- Звой, звой, звой!

"Naughty, naughty, naughty!"

- Нехолосый, нехолосый, нехолосый!

"Wicked man!"

- Звой, звой!

"I will give you the firtht quadwille."

- Пьиглашаю вас на пейвую кадъиль.

"Mesdames, mesdames," said Romashov in self-defence, bowing and scraping in all directions, and forced against his will to do the polite.

-Mesdames!.. Mesdames!- говорил Ромашов, изображая собою против воли любезного кавалера и расшаркиваясь во все стороны.

At that very moment he happened to look in the direction of the street door. He recognized, silhouetted against the glass, Raisa Alexandrovna's thin face and thick, prominent lips, which, however, were almost hidden by a white kerchief tied over her hat.

В это время он случайно взглянул на входную дверь и увидал за ее стеклом худое и губастое лицо Раисы Александровны Петерсон под белым платком, коробкой надетым поверх шляпы.

Romashov, like a schoolboy caught in the act, slipped into the reception-room as quick as lightning, but however much he might try to convince himself that he escaped Raisa's notice, he felt a certain anxiety. In his quondam mistress's small eyes lay a new expression, hard, menacing, and revengeful, that foreboded a bad time for him.

Ромашов поспешно, совсем по-мальчишески, юркнул в гостиную. Но как ни короток был этот миг и как ни старался подпоручик уверить себя, что Раиса его не заметила, - все-таки он чувствовал тревогу; в выражении маленьких глаз его любовницы почудилось ему что-то новое и беспокойное, какая-то жестокая, злобная и уверенная угроза.

He walked into the dining-room, where a crowd of officers were assembled. Nearly all the chairs round the long oilcloth-covered table were engaged.

Он прошел в столовую. Там уже набралось много народа; почти все места за длинным, покрытым клеенкой столом были заняты.

The blue tobacco smoke curled slowly along the roof and walls.

Синий табачный дым колыхался в воздухе.

A rancid smell of fried butter emanated from the kitchen.

Пахло горелым маслом из кухни.

Two or three groups of officers had already made inroads on the cold collation and schnapps.

Две или три группы офицеров уже начинали выпивать и закусывать.

A few were reading the newspapers.

Кое-кто читал газеты.

A loud, multitudinous murmur of voices blended with the click of billiard balls, the rattle of knives, and the slamming of the kitchen door.

Густой и пестрый шум голосов сливался со стуком ножей, щелканьем бильярдных шаров и хлопаньем кухонной двери.

A cold, unpleasant draught from the vestibule caught one's feet and legs.

По ногам тянуло холодом из сеней.

Romashov looked for Lieutenant Bobetinski and went to him.

Ромашов отыскал поручика Бобетинского и подошел к нему.

Bobetinski was standing, with his hands in his trousers pockets, quite near the long table. He was rocking backwards and forwards, first on his toes, then on his heels, and his eyes were blinking from the smoke.

Бобетинский стоял около стола, засунув руки в карманы брюк, раскачиваясь на носках и на каблуках и щуря глаза от дыма папироски.

Romashov gently touched his arm.

Ромашов тронул его за рукав.

"I beg your pardon!" said Bobetinski as he turned round and drew one hand out of his pocket; but he continued peering with his eyes, squinting at Romashov, and screwing his moustache with a superior air and his elbows akimbo.

- Что? - обернулся он и, вынув одну руку из кармана, не переставая щуриться, с изысканным видом покрутил длинный рыжий ус, скосив на него глаза и отставив локоть вверх.

"Ha! it is you?

- А-а! Это вы?

This is very delightful!"

Эчень приэтно...

He always assumed an affected, mincing air, and spoke in short, broken sentences, thinking, by so doing, that he imitated the aristocratic Guardsmen and the jeunesse dor?e of St. Petersburg.

Он всегда говорил таким ломаным, вычурным тоном, подражая, как он сам думал, гвардейской золотой молодежи.

He had a very high opinion of himself, regarded himself as unsurpassed as a dancer and connoisseur of women and horses, and loved to play the part of a blas? man of the world, although he was hardly twenty-four.

Он был о себе высокого мнения, считая себя знатоком лошадей и женщин, прекрасным танцором и притом изящным, великосветским, но, несмотря на свои двадцать четыре года, уже пожившим и разочарованным человеком.

He always shrugged his shoulders coquettishly high, jabbered horrible French, pattered along the streets with limp, crooked knees and trailing gait, and invariably accompanied his conversation with careless, weary gestures.

Поэтому он всегда держал плечи картинно поднятыми кверху, скверно французил, ходил расслабленной походкой и, когда говорил, делал усталые, небрежные жесты.

"My good Peter Taddeevich," implored Romashov in a piteous voice, "do, please, conduct the ball to-night instead of me."

- Петр Фаддеевич, милый, пожалуйста, подирижируйте нынче за меня, - попросил Ромашов.

"Mais, mon ami"-Bobetinski shrugged his shoulders, raised his eyebrows, and assumed a stupid expression.

- Ме, мон ами! - Бобетинский поднял кверху плечи и брови и сделал глупые глаза.

"But, my friend," he translated into Russian, "why so?

- Но... мой дрюг, - перевел он по-русски. - С какой стати?

Pourquoi donc? Really, how shall I say it?

Пуркуа?[5 - Почему? (фр.)] Право, вы меня... как это говорится?..

You-you astonish me."

Вы меня эдивляете!..

"Well, my dear fellow, please--"

- Дорогой мой, пожалуйста...

"Stop! No familiarities, if you please.

- Постойте... Во-первых, без фэ-миль-ярностей.

My dear fellow, indeed!"

Чтэ это тэкое - дорогой, тэкой-сякой е цетера?[6 -И так далее (фр.)]

"But I beg you, Peter Taddeevich. You see, my head aches, and I have a pain in my throat; it is absolutely impossible for me to--"

-Ну, умоляю вас, Петр Фаддеич... Голова болит... и горло... положительно не могу.

In this way Romashov long and fruitlessly assailed his brother officer.

Ромашов долго и убедительно упрашивал товарища.

Finally, as a last expedient, he began to deluge him with gross flattery.

Наконец он даже решил пустить в дело лесть.

"Peter Taddeevich, there is no one in the whole regiment so capable as yourself of conducting a ball with good taste and genius, and, moreover, a lady has specially desired--"

Ведь никто же в полку не умеет так красиво и разнообразно вести танцы, как Петр Фаддеевич. И кроме того, об этом также просила одна дама...

"A lady!"

- Дама?..

Bobetinski assumed a blank, melancholy expression.

- Бобетинский сделал рассеянное и меланхолическое лицо.

"A lady, did you say?

- Дама?

Ah, my friend, at my age--" he smiled with a studied expression of hopeless resignation.

Дрюг мой, в мои годы... - Он рассмеялся с деланной горечью и разочарованием.

"Besides, what is woman?

- Что такое женщина?

Ha, ha! an enigma. However, I'll do what you want me to do."

Ха-ха-ха... Юн енигм![7 - Загадка! (фр.)] Ну, хорошо, я, так и быть, согласен... Я согласен.

And in the same doleful tone he added suddenly,

И таким же разочарованным голосом он вдруг прибавил:

"Mon cher ami, do you happen to have-what do you call it-three roubles?"

-Мон шер ами, а нет ли у вас... как это называется... трех рюблей?

"Ah, no, alas!" sighed Romashov.

- К сожалению!.. - вздохнул Ромашов.

"Well, one rouble, then?"

- А рубля?

"But--"

- Мм!..

"D?sagr?able. The old, old story.

- Дезагреабль-с...[8 - Неприятно-с... (фр.)] Ничего не поделаешь.

At any rate, I suppose we can take a glass of vodka together?"

Ну, пойдемте в таком случае выпьем водки.

"Alas, alas!

- Увы!

Peter Taddeevich, I have no further credit."

И кредита нет, Петр Фаддеевич.

"Oh!

- Да-а?

O pauvre enfant! But it does not matter, come along!"

О, повр анфан!..[9 - Бедный ребенок!.. (фр.)] Все равно, пойдем.

Bobetinski waved his hand with an air of magnanimity.

- Бобетинский сделал широкий и небрежный жест великодушия.

"I will treat you."

- Я вас приветствую.

Meanwhile, in the dining-room the conversation had become more and more high-pitched and interesting for some of those present.

В столовой между тем разговор становился более громким и в то же время более интересным для всех присутствующих.

The talk was about certain officers' duels that had lately taken place, and opinions were evidently much divided.

Говорили об офицерских поединках, только что тогда разрешенных, и мнения расходились.

The speaker at that moment was Artschakovski, a rather obscure individual who was suspected, not without reason, of cheating at cards.

Больше всех овладел беседой поручик Арчаковский - личность довольно темная, едва ли не шулер.

There was a story current about him, which was whispered about, to the effect that, before he entered the regiment, when he still belonged to the reserves, he had been head of a posting-station, and was arrested and condemned for killing a post-boy by a blow of his fist.

Про него втихомолку рассказывали, что еще до поступления в полк, во время пребывания в запасе, он служил смотрителем на почтовой станции и был предан суду за то, что ударом кулака убил какого-то ямщика.

"Duels may often be necessary among the fools and dandies of the Guards," exclaimed Artschakovski roughly, "but it is not the same thing with us. Let us assume for an instance that I and Vasili Vasilich Lipski get blind drunk at mess, and that I, who am a bachelor, whilst drunk, box his ears.

- Это хорошо дуэль в гвардии - для разных там лоботрясов и фигель-миглей, - говорил грубо Арчаковский, - а у нас... Ну, хорошо, я холостой... положим, я с Василь Василичем Липским напился в собрании и в пьяном виде закатил ему в ухо.

What will be the result?

Что же нам делать?

Well, either he refuses to exchange a couple of bullets with me, and is consequently turned out of the regiment, or he accepts the challenge and gets a bullet in his stomach; but in either case his children will die of starvation. No, all that sort of thing is sheer nonsense."

Если он со мной не захочет стреляться - вон из полка; спрашивается, что его дети будут жрать? А вышел он на поединок, я ему влеплю пулю в живот, и опять детям кусать нечего... Чепуха все.

"Wait a bit," interrupted the old toper, Lieutenant-Colonel Liech, as he held his glass with one hand and with the other made several languid motions in the air; "do you understand what the honour of the uniform is?

-Гето... ты подожди... ты повремени, - перебил его старый и пьяный подполковник Лех, держа в одной руке рюмку, а кистью другой руки делая слабые движения в воздухе, - ты понимаешь, что такое честь мундира?..

It is the sort of thing, my dear fellow, which-- But speaking of duels, I remember an event that happened in 1862 in the Temriukski Regiment."

Гето, братец ты мой, та-акая штука... Честь, она... Вот, я помню, случай у нас был в Темрюкском полку в тысячу восемьсот шестьдесят втором году.

"For God's sake," exclaimed Artschakovski, interrupting him in turn, "spare us your old stories or tell us something that took place after the reign of King Orre."

- Ну, знаете, ваших случаев не переслушаешь, -развязно перебил его Арчаковский, - расскажете еще что-нибудь, что было за царя Гороха.

"What cheek! you are only a little boy compared with me. Well, as I was saying--"

-Гето, братец... ах, какой ты дерзкий... Ты еще мальчишка, а я, гето... Был, я говорю, такой случай...

"Only blood can wipe out the stain of an insult," stammered Bobetinski, who plumed himself on being a cock, and now took part in the conversation in a bragging tone.

- Только кровь может смыть пятно обиды, -вмешался напыщенным тоном поручик Бобетинский и по-петушиному поднял кверху плечи.

"Well, gentlemen, there was at that time a certain ensign-Sol?cha," said Liech, making one more attempt.

- Гето, был у нас прапорщик Солуха, - силился продолжать Лех.

Captain Osadchi, commander of the 1st Company, approached from the buffet.

К столу подошел, выйдя из буфета, командир первой роты, капитан Осадчий.

"I hear that you are talking about duels-most interesting," he began in a gruff, rolling bass that reminded one of a lion's roar, and immediately drowned every murmur in the room.

- Я слышу, что у вас разговор о поединках. Интересно послушать, - сказал он густым, рыкающим басом, сразу покрывая все голоса.

"I have the honour, Lieutenant-Colonel.

- Здравия желаю, господин подполковник.

Good-evening, gentlemen."

Здравствуйте, господа.

"Ah! what do I see-the Colossus of Rhodes?

- А, колосс родосский, - ласково приветствовал его Лех.

Come and sit down," replied Liech affably. "Come and have a glass with me, you prince of giants."

- Гето... садись ты около меня, памятник ты этакий... Водочки выпьешь со мною?

"All right," answered Osadchi in an octave lower.

- И весьма, - низкой октавой ответил Осадчий.

This officer always had a curiously unnerving effect on Romashov, and at the same time aroused in him a mingled feeling of fear and curiosity.

Этот офицер всегда производил странное и раздражающее впечатление на Ромашова, возбуждая в нем чувство, похожее на страх и на любопытство.

Osadchi was no less famous than Shulgovich, not only in the regiment but also in the whole division, for his deafening voice when giving the word of command, his gigantic build, and tremendous physical strength.

Осадчий славился, как и полковник Шульгович, не только в полку, но и во всей дивизии своим необыкновенным по размерам и красоте голосом, а также огромным ростом и страшной физической силой.

He was also renowned for his remarkable knowledge of the service and its requirements.

Был он известен также и своим замечательным знанием строевой службы.

Now and then it even happened that Osadchi was, in the interests of the service, removed from his own regiment to another, and he usually succeeded, in the course of half a year, in turning the most backward, good-for-nothing troops into exemplary war-machines.

Его иногда, для пользы службы, переводили из одной роты в другую, и в течение полугода он умел делать из самых распущенных, захудалых команд нечто похожее по стройности и исполнительности на огромную машину, пропитанную нечеловеческим трепетом перед своим начальником.

His magic power seemed much more incomprehensible to his brother officers inasmuch as he never-or at least in very rare instances-had recourse to blows or insults.

Его обаяние и власть были тем более непонятны для товарищей, что он не только никогда не дрался, но даже и бранился лишь в редких, исключительных случаях.

Romashov always thought he could perceive, behind those handsome, gloomy, set features, the extreme paleness of which was thrown into stronger relief by the bluish-black hair, something strained, masterly, alluring, and cruel-a gigantic, bloodthirsty wild beast.

Ромашову всегда чуялось в его прекрасном сумрачном лице, странная бледность которого еще сильнее оттенялась черными, почти синими волосами, что-то напряженное, сдержанное и жестокое, что-то присущее не человеку, а огромному, сильному зверю.

Often whilst observing Osadchi unseen from a distance, Romashov would try to imagine what the man would be like if he were in a rage, and, at the very thought of it, his limbs froze with fear.

Часто, незаметно наблюдая за ним откуда-нибудь издали, Ромашов воображал себе, каков должен быть этот человек в гневе, и, думая об этом, бледнел от ужаса и сжимал холодевшие пальцы.

And now, without a thought of protesting, he saw how Osadchi, with the careless calm that enormous physical strength always lends, coolly sat down on the seat intended for himself.

И теперь он не отрываясь глядел, как этот самоуверенный, сильный человек спокойно садился у стены на предупредительно подвинутый ему стул.

Osadchi drained his glass, nibbled a crisp radish, and said in a tone of indifference-

Осадчий выпил водки, разгрыз с хрустом редиску и спросил равнодушно:

"Well, what is the verdict?"

- Ну-с, итак, какое же резюме почтенного собрания?

"That story, my dear friend," Liech put in, "I will tell you at once. It was at the time when I was serving in the Temriukski Regiment, a Lieutenant von Zoon-the soldiers called him

- Гето, братец ты мой, я сейчас рассказываю... Был у нас случай, когда я служил в Темрюкском полку. Поручик фон Зоон, - его солдаты звали

'Pod-Zvoon'-who, on a certain occasion, happened to be at mess--"

"Под-Звон", - так он тоже однажды в собрании...

Here, however, Liech was interrupted by Lipski, a red-faced, thick-set staff captain who, in spite of his good forty years, did not think it beneath him to be the Jack-pudding in ordinary and butt of the men, and by virtue thereof had assumed the insolent, jocular tone of a spoilt favourite.

Но его перебил Липский, сорокалетний штабс-капитан, румяный и толстый, который, несмотря на свои годы, держал себя в офицерском обществе шутом и почему-то усвоил себе странный и смешной тон избалованного, но любимого всеми комичного мальчугана.

"Allow me, Captain, to put the matter in a nutshell.

- Позвольте, господин капитан, я вкратце.

Lieutenant Artschakovski says that duels are nothing but madness and folly.

Вот поручик Арчаковский говорит, что дуэль -чепуха.

For such heresy he ought to be sent with a bursary to a seminary for priests-but enough of that.

"Треба, каже, як у нас у бурсе - дал раза по потылице и квит".

But to get on with the story, Lieutenant Bobetinski took up the debate and demanded blood.

Затем дебатировал поручик Бобетинский, требовавший крови.

Then came Lieutenant-Colonel Liech with his hoary chestnuts, which, on that occasion, by a wonderful dispensation of Providence, we managed to escape.

Потом господин подполковник тщетно тщились рассказать анекдот из своей прежней жизни, но до сих пор им это, кажется, не удалось.

After that, Sub-lieutenant Michin tried, in the midst of the general noise, to expound his views, which were more and more undistinguishable both from the speaker's insufficient strength of lungs and his well-known bashfulness."

Затем, в самом начале рассказа, подпоручик Михин заявили под шумок о своем собственном мнении, но ввиду недостаточности голосовых средств и свойственной им целомудренной стыдливости мнение это выслушано не было.

Sub-lieutenant Michin-an undersized youth with sunken chest, dark, pock-marked, freckled face and two timid, almost frightened eyes-blushed till the tears came into his eyes.

Подпоручик Михин, маленький, слабогрудый юноша, со смуглым, рябым и веснушчатым лицом, на котором робко, почти испуганно глядели нежные темные глаза, вдруг покраснел до слез.

"Gentlemen, I only-gentlemen, I may be mistaken," he said, "but, in my opinion-I mean in other words, as I look at the matter, every particular case ought necessarily to be considered by itself."

-Я только, господа... Я, господа, может быть, ошибаюсь, - заговорил он, заикаясь и смущенно комкая свое безбородое лицо руками.

He now began to bow and stammer worse and worse, at the same time grabbing nervously with the tips of his fingers at his invisible moustaches.

- Но, по-моему, то есть я полагаю... нужно в каждом отдельном случае разбираться.

"A duel may occasionally be useful, even necessary, nobody can deny, and I suppose there is no one among us who will not approach the lists-when honour demands it.

Иногда дуэль полезна, это безусловно, и каждый из нас, конечно, выйдет к барьеру. Безусловно.

That is, as I have said, indisputable; but, gentlemen, sometimes the highest honour might also be found in-in holding out the hand of reconciliation. Well, of course, I cannot now say on what occasions this--"

Но иногда, знаете, это... может быть, высшая честь заключается в том, чтобы... это... безусловно простить... Ну, я не знаю, какие еще могут быть случаи... вот...

"Ugh! you wretched Ivanovich," exclaimed Artschakovski, interrupting him in a rude and contemptuous tone, "don't stand here mumbling. Go home to your dear mamma and the feeding-bottle."

- Эх вы, Декадент Иванович, - грубо махнул на него рукой Арчаковский, - тряпку вам сосать.

"Gentlemen, won't you allow me to finish what I was going to say?"

- Гето, да дайте же мне, братцы, высказаться!

But Osadchi with his powerful bass voice put a stop to the dispute. In a second there was silence in the room.

Сразу покрывая все голоса могучим звуком своего голоса, заговорил Осадчий:

"Every duel, gentlemen, must, above all, end in death for at least one of the parties, otherwise it is absurd.

- Дуэль, господа, непременно должна быть с тяжелым исходом, иначе это абсурд!

Directly coddling or humanity, so-called, comes in, the whole thing is turned into a farce.

Иначе это будет только дурацкая жалость, уступка, снисходительность, комедия.

'Fifteen paces distance and only one shot.'

Пятьдесят шагов дистанции и по одному выстрелу.

How damnably pitiful! Such a deplorable event only happens in such tomfooleries as are called French duels, which one reads about, now and then, in our papers.

Я вам говорю: из этого выйдет одна только пошлость, вот именно вроде тех французских дуэлей, о которых мы читаем в газетах.

They meet, each fires a bullet out of a toy pistol, and the thing is over. Then come the cursed newspaper hacks with their report on the duel, which invariably winds up thus:

Пришли, постреляли из пистолетов, а потом в газетах сообщают протокол поединка:

' The duel went off satisfactorily.

"Дуэль, по счастью, окончилась благополучно.

Both adversaries exchanged shots without inflicting any injury on either party, and both displayed the greatest courage during the whole time.

Противники обменялись выстрелами, не причинив друг другу вреда, но выказав при этом отменное мужество.

At the breakfast, after the champagne, both the former mortal enemies fell into each other's arms, etc.'

За завтраком недавние враги обменялись дружеским рукопожатием".

A duel like that, gentlemen, is nothing but a scandal, and does nothing to raise the tone of our society." Several of the company tried to speak at once.

Такая дуэль, господа, чепуха. И никакого улучшения в наше общество она не внесет, Ему сразу ответило несколько голосов.

Liech, in particular, made a last despairing attack on those present to finish his story:

Лех, который в продолжение его речи не раз покушался докончить свой рассказ, опять было начал:

"Well, well, my friends, it was like this-but listen, you puppies."

"А вот, гето, я, братцы мои... да слушайте же, жеребцы вы".

Nobody, however, did listen to his adjurations, and his supplicating glances wandered in vain over the gathering, seeking for a deliverer and ally.

Но его не слушали, и он попеременно перебегал глазами от одного офицера к другому, ища сочувствующего взгляда.

All turned disrespectfully away, eagerly engrossed in that interesting subject, and Liech shook his head sorrowfully.

От него все небрежно отворачивались, увлеченные спором, и он скорбно поматывал отяжелевшей головой.

At last he caught sight of Romashov.

Наконец он поймал глазами глаза Ромашова.

The young officer had the same miserable experience as his comrades with regard to the old Lieutenant-Colonel's talents as a story-teller, but his heart grew soft, and he determined to sacrifice himself. Liech dragged his prey away with him to the table.

Молодой офицер по опыту знал, как тяжело переживать подобные минуты, когда слова, много раз повторяемые, точно виснут без поддержки в воздухе и когда какой-то колючий стыд заставляет упорно и безнадежно к ним возвращаться. Поэтому-то он и не уклонился от подполковника, и тот, обрадованный, потащил его за рукав к столу.

"This-well-come and listen to me, Ensign. Ah, sit here and drink a glass with me. All the others are mere asses and loons."

- Гето... хоть ты меня выслушай, прапор, - говорил Лех горестно, - садись, выпей-ка водочки... Они, братец мой, все - шалыганы.

Liech, with considerable difficulty, raised his languid arm and made a contemptuous gesture towards the group of officers.

- Лех слабо махнул на спорящих офицеров кистью руки.

"Buzz, buzz, buzz! What understanding or experience is there amongst such things?

- Гав, гав, гав, а опыта у них нет.

But wait a bit, you shall hear."

Я хотел рассказать, какой у нас был случай...

Glass in one hand, the other waving in the air as if he were the conductor of a big orchestra, Liech began one of his interminable stories with which he was larded-like sausages with liver-and which he never brought to a conclusion because of an endless number of divagations from the subject, parentheses, embroideries, and analogues.

Держа одной рукой рюмку, а свободной рукой размахивая так, как будто бы он управлял хором, и мотая опущенной головой, Лех начал рассказывать один из своих бесчисленных рассказов, которыми он был нафарширован, как колбаса ливером, и которых он никогда не мог довести до конца благодаря вечным отступлениям, вставкам, сравнениям и загадкам.

The anecdote in question was about an American duel, Heaven only knows how many years ago, between two officers who, playing for their lives, guessed odd and even on the last figure of a date on a rouble-note.

Теперешний его анекдот заключался в том, что один офицер предложил другому - это, конечно, было в незапамятные времена - американскую дуэль, причем в виде жребия им служил чет или нечет на рублевой бумажке.

But one of them-it was never quite cleared up as to whether it was a certain Pod-Zvoon or his friend Sol?cha-was blackguard enough to paste together two rouble-notes of different dates of issue, whereby the front had always an even date, but the back an odd one-"or perhaps it was the other way about," pondered Liech long and conscientiously.

И вот кто-то из них, - трудно было понять, кто именно, - Под-Звон или Солуха, прибегнул к мошенничеству: "Гето, братец ты мой, взял да и склеил две бумажки вместе, и вышло, что на одной стороне чет, а на другой нечет.

"You see, my dear fellow, they of course then began to dispute. One of them said--"

Стали они, братец ты мой, тянуть... Этот и говорит тому..."

Alas, however, Liech did not even this time get to the end of his story. Madame Raisa Alexandrovna Peterson had glided into the buffet.

Но и на этот раз подполковник не успел, по обыкновению, докончить своего анекдота, потому что в буфет игриво скользнула Раиса Александровна Петерсон.

Standing at the door, but not entering, which was, moreover, not permitted to ladies, she shouted with the roguishness and audacity of a privileged young lady:

Стоя в дверях столовой, но не входя в нее (что вообще было не принято), она крикнула веселым и капризным голоском, каким кричат балованные, но любимые всеми девочки:

"Gentlemen, what do I see?

- Господа, ну что-о же это такое!

The ladies have arrived long ago, and here you are sitting and having a good old time.

Дамы уж давно съехались, а вы тут сидите и угощаетесь!

We want to dance."

Мы хочем танцевать!

Two or three young officers arose to go into the ballroom. The rest coolly remained sitting where they were, chatting, drinking, and smoking, without taking the slightest notice of the coquettish lady. Only Liech, the chivalrous old professional flirt, strutted up with bandy, uncertain legs to Raisa, with hands crossed over his chest-and pouring the contents of his glass over his uniform, cried with a drunken emotion:

Два-три молодых офицера встали, чтобы идти в залу, другие продолжали сидеть и курить и разговаривать, не обращая на кокетливую даму никакого внимания; зато старый Лех косвенными мелкими шажками подошел к ней и, сложив руки крестом и проливая себе на грудь из рюмки водку, воскликнул с пьяным умилением:

"Most divine among women, how can any one forget his duties to a queen of beauty?

- Божественная! И как это начальство позволяет шущештвовать такой красоте!

Your hand, my charmer; just one kiss--"

Рру-учку!.. Лобзнуть!..

"Yuri Alexievich," Raisa babbled, "it's your turn to-day to arrange the dancing.

- Юрий Алексеевич, - продолжала щебетать Петерсон, - ведь вы, кажется, на сегодня назначены?

You are a nice one to do that."

Хорош, нечего сказать, дирижер!

"Mille pardons, madame. C'est ma faute.

-Миль пардон, мадам.[10 - Тысяча извинений, сударыня (фр.)] Се ма фот!..

This is my fault," cried Bobetinski, as he flew off to her.

Это моя вина! - воскликнул Бобетинский, подлетая к ней.

On the way he improvised a sort of ballet with scrapes, bounds, genuflections, and a lot of wonderful attitudes and gestures.

На ходу он быстро шаркал ногами, приседал, балансировал туловищем и раскачивал опущенными руками с таким видом, как будто он выделывал подготовительные па какого-то веселого балетного танца.

"Your hand.

- Ваш-шу руку.

Votre main, madame.

Вотр мэн, мадам.

Gentlemen, to the ballroom, to the ballroom!"

Господа, в залу, в залу!

He offered his arm to Raisa Alexandrovna, and walked out of the room as proud as a peacock. Directly afterwards he was heard shouting in his well-known, affected tone:

Он понесся под руку с Петерсон, гордо закинув кверху голову, и уже из другой комнаты доносился его голос - светского, как он воображал, дирижера:

"Messieurs, take partners for a waltz.

- Месье, приглашайте дам на вальс!

Band! a waltz!"

Музыканты, вальс!

"Excuse me, Colonel, I am obliged to go now. Duty calls me," said Romashov.

- Простите, господин подполковник, мои обязанности призывают меня, - сказал Ромашов.

"Ah, my dear fellow," replied Liech, as his head drooped with a dejected look-"are you, too, such a coxcomb as the others? But wait just a moment, Ensign; have you heard the story of Moltke-about the great Field-Marshal Moltke, the strategist?"

- Эх, братец ты мой, - с сокрушением поник головой Лех. - И ты такой же перец, как и они все... Гето... постой, постой, прапорщик... Ты слыхал про Мольтке? Про великого молчальника, фельдмаршала... гето... и стратега Мольтке?

"Colonel, on my honour, I must really go-I--"

- Господин подполковник, право же...

"Well, well, don't get excited. I won't be long. You see, it was like this: the great Man of Silence used to take his meals in the officers' mess, and every day he laid in front of him on the table a purse full of gold with the intention of bestowing it on the first officer from whose lips he heard a single intelligent word.

-А ты не егози... Сия притча краткая... Великий молчальник посещал офицерские собрания и, когда обедал, то... гето... клал перед собою на стол кошелек, набитый, братец ты мой, золотом. Решил он в уме отдать этот кошелек тому офицеру, от которого он хоть раз услышит в собрании дельное слово.

Well, at last, you know, the old man died after having borne with this world for ninety years, but-you see-the purse had always been in safe keeping.

Но так и умер старик, прожив на свете сто девяносто лет, а кошелек его так, братец ты мой, и остался целым. Что? Раскусил сей орех?

Now run along, my boy.

Ну, теперь иди себе, братец.

Go and hop about like a sparrow."

Иди, иди, воробышек... попрыгай...

IX

IX

IN the ballroom, the walls of which seemed to vibrate in the same rhythm as the deafening music, two couples were dancing.

В зале, которая, казалось, вся дрожала от оглушительных звуков вальса, вертелись две пары.

Bobetinski, whose elbows flapped like a pair of wings, pirouetted with short, quick steps around his partner, Madame Taliman, who was dancing with the stately composure of a stone monument.

Бобетинский, распустив локти, точно крылья, быстро семенил ногами вокруг высокой Тальман, танцевавшей с величавым спокойствием каменного монумента.

The gigantic Artschakovski of the fair locks made the youngest of the Lykatschev girls, a little thing with rosy cheeks, rotate round him, whereas he, leaning forward, and closely observing his partner's hair and shoulders, moved his legs as if he were dancing with a child.

Рослый, патлатый Арчаковский кружил вокруг себя маленькую, розовенькую младшую Лыкачеву, слегка согнувшись над нею и глядя ей в пробор; не выделывая па, он лишь лениво и небрежно переступал ногами, как танцуют обыкновенно с детьми.

Fifteen ladies lined the walls quite deserted, and trying to look as if they did not mind it.

Пятнадцать других дам сидели вдоль стен в полном одиночестве и старались делать вид, что это для них все равно.

As, which was always the case at these soir?es, the gentlemen numbered less than a quarter of the ladies, the prospect of a lively and enjoyable evening was not particularly promising.

Как и всегда бывало на полковых собраниях, кавалеров оказалось вчетверо меньше, чем дам, и начало вечера обещало быть скучным.

Raisa Alexandrovna, who had just opened the ball, and was, therefore, the object of the other ladies' envy, was now dancing with the slender, ceremonious Olis?r.

Петерсон, только что открывшая бал, что всегда для дам служило предметом особой гордости, теперь пошла с тонким, стройным Олизаром.

He held one of her hands as if it had been fixed to his left side. She supported her chin in a languishing way against her other hand, which rested on his right shoulder. She kept her head far thrown back in an affected and unnatural attitude.

Он держал ее руку точно пришпиленной к своему левому бедру; она же томно опиралась подбородком на другую руку, лежавшую у него на плече, а голову повернула назад, к зале, в манерном и неестественном положении.

When the dance was over she sat purposely near Romashov, who was leaning against the doorpost of the ladies' dressing-room.

Окончив тур, она нарочно села неподалеку от Ромашова, стоявшего около дверей дамской уборной.

She fanned herself violently, and looking up to Olis?r, who was leaning over her, lisped in a soft dolcissimo:

Она быстро обмахивалась веером и, глядя на склонившегося перед ней Олизара, говорила с певучей томностью:

"Tell me, Count, tell me, please, why do I always feel so hot?

- Нет, ск'жи-ите, граф, отчего мне всегда так жарко?

Do tell me."

Ум'ляю вас - ск'жи-ите!..

Olis?r made a slight bow, clicked his spurs, stroked his moustache several times.

Олизар сделал полупоклон, звякнул шпорами и провел рукой по усам в одну и в другую сторону.

"Dear lady, that is a question which I don't think even Martin Sadek could answer."

- Сударыня, этого даже Мартын Задека не скажет.

When Olis?r cast a scrutinizing glance at the fair Raisa's d?collet? bosom, pitiable and bare as the desert itself, she began at once to breathe quickly and deeply.

И так как в это время Олизар глядел на ее плоское декольте, она стала часто и неестественно глубоко дышать.

"Ah, I have always an abnormally high temperature," Raisa Alexandrovna went on to say with a significant expression, insinuating by her smile that her words had a double meaning.

- Ах, у меня всегда возвышенная температура! -продолжала Раиса Александровна, намекая улыбкой на то, что за ее словами кроется какой-то особенный, неприличный смысл.

"I suffer, too, from an unusually fiery temperament."

- Такой уж у меня горячий темперамент!..

Olis?r gave vent to a short, soft chuckle.

Олизар коротко и неопределенно заржал.

Romashov stood looking sideways at Raisa, thinking with disgust,

Ромашов стоял, глядел искоса на Петерсон в думал с отвращением:

"Oh, how loathsome she is."

"О, какая она противная!"

And at the thought that he had once enjoyed her favours, he experienced the sensation as if he had not changed his linen for months.

И от мысли о прежней физической близости с этой женщиной у него было такое ощущение, точно он не мылся несколько месяцев и не переменял белья.

"Well, well, Count, don't laugh.

- Да, да, да, вы не смейтесь, граф.

Perhaps you do not know that my mother was a Greek?"

Вы не знаете, что моя мать гречанка!

"And how horribly she speaks, too," thought Romashov.

"И говорит как противно, - думал Ромашов.

"Curious that I never noticed this before.

- Странно, что я до сих пор этого не замечал.

It sounds as if she had a chronic cold or a polypus in her nose-'by buther was a Greek.'"

Она говорит так, как будто бы у нее хронический насморк или полип в носу: "боя бать гречадка"".

Now Raisa turned to Romashov and threw him a challenging glance.

В это время Петерсон обернулась к Ромашову и вызывающе посмотрела на него прищуренными глазами.

Romashov mentally said,

Ромашов по привычке сказал мысленно:

"His face became impassive like a mask."

"Лицо его стало непроницаемо, как маска".

"How do you do, Yuri Alexievich?

- Здравствуйте, Юрий Алексеевич!

Why don't you come and speak to me?"

Что же вы не подойдете поздороваться? - запела Раиса Александровна.

Romashov went up to her.

Ромашов подошел.

With a venomous glance from her small, sharp eyes she pressed his hand. The pupils of her eyes stood motionless.

Она со злыми зрачками глаз, ставшими вдруг необыкновенно маленькими и острыми, крепко сжала его руку.

"At your desire I have kept the third quadrille for you.

- Я по вашей просьбе оставила вам третью кадриль.

I hope you have not forgotten that."

Надеюсь, вы не забыли?

Romashov bowed.

Ромашов поклонился.

"You are very polite!

- Какой вы нелюбезный, - продолжала кривляться Петерсон.

At least you might say Enchant?, madame!" ("Edchadt?, badabe" was what Romashov heard.)

- Вам бы следовало сказать: аншанте, мадам[11 -Очень рад, сударыня (фр.)] ("адшадте, бадаб" -услышал Ромашов)!

"Isn't he a blockhead, Count?"

Граф, правда, он мешок?

"Of course, I remember," mumbled Romashov insincerely.

-Как же... Я помню,- неуверенно забормотал Ромашов.

"I thank you for the great honour."

- Благодарю за честь.

Bobetinski did nothing to liven up the evening.

Бобетинский мало способствовал оживлению вечера.

He conducted the ball with an apathetic, condescending look, just as if he was performing, from a strict sense of duty, something very distasteful and uninteresting to himself, but of infinite importance to the rest of mankind.

Он дирижировал с разочарованным и устало-покровительственным видом, точно исполняя какую-то страшно надоевшую ему, но очень важную для всех других обязанность.

When, however, the third quadrille was about to begin, he got, as it were, a little new life, and, as he hurried across the room with the long gliding steps of a skater, he shouted in a loud voice:

Но перед третьей кадрилью он оживился и, пролетая по зале, точно на коньках по льду, быстрыми, скользящими шагами, особенно громко выкрикнул:

"Quadrille monstre!

- Кадриль-монстр!

Cavaliers, engagez vos dames!" Romashov and Raisa Alexandrovna took up a position close to the window of the music gallery, with Michin and Madame Lieschtschenko for their vis-?-vis. The latter hardly reached up to her partner's shoulders.

Кавалье, ангаже во дам! [12 - Кавалеры, приглашайте дам! (фр.)] Ромашов с Раисой Александровной стали недалеко от музыкантского окна, имея vis-a-vis[13 - Напротив (фр.)] Михина и жену Лещенки, которая едва достигала до плеча своего кавалера.

The number of dancers had now very noticeably increased, and the couples stood up for the third quadrille.

К третьей кадрили танцующих заметно прибавилось, так что пары должны были расположиться и вдоль залы и поперек.

Every dance had therefore to be repeated twice.

И тем и другим приходилось танцевать по очереди, и потому каждую фигуру играли по два раза.

"There must be an explanation; this must be put a stop to," thought Romashov, almost deafened by the noise of the big drums and the braying brass instruments in his immediate proximity.

"Надо объясниться, надо положить конец, - думал Ромашов, оглушаемый грохотом барабана и медными звуками, рвавшимися из окна.

"I have had enough!

- Довольно!" -

'And in his countenance you could read fixed resolution.'"

"На его лице лежала несокрушимая решимость".

The "dancing-masters" and those who arranged the regimental balls had preserved by tradition certain fairly innocent frolics and jokes for such soir?es, which were greatly appreciated by the younger dancers.

У полковых дирижеров установились издавна некоторые особенные приемы и милые шутки.

For instance, at the third quadrille it was customary, as it were accidentally, by changing the dances, to cause confusion among the dancers, who with uproar and laughter did their part in increasing the general disorder.

Так, в третьей кадрили всегда считалось необходимым путать фигуры и делать, как будто неумышленно, веселые ошибки, которые всегда возбуждали неизменную сумятицу и хохот.

Bobetinski's device that evening consisted in the gentlemen pretending to forget their partners and dancing the figure by themselves. Suddenly a "galop all round" was ordered, the result of which was a chaos of ladies and gentlemen rushing about in fruitless search for their respective partners.

И Бобетинский, начав кадриль-монстр неожиданно со второй фигуры, то заставлял кавалеров делать соло и тотчас же, точно спохватившись, возвращал их к дамам, то устраивал grand-rond[14 - Большой круг (фр.)] и, перемешав его, заставлял кавалеров отыскивать дам.

"Mesdames, avancez-pardon, reculez.

- Медам, авансе... виноват, рекуле.

Gentlemen, alone.

Кавалье, соло!

Pardon-balancez avec vos dames!"

Пардон, назад, балянсе авек во дам! [15 - Дамы, вперед... назад! Кавалеры, одни! Простите... направляйте ваших дам! (фр.)] Да назад же!

Raisa Alexandrovna kept talking to Romashov in the most virulent tone and panting with fury, but smiling all the while as if her conversation was wholly confined to pleasant and joyous subjects.

Раиса Александровна тем временем говорила язвительным тоном, задыхаясь от злобы, но делая такую улыбку, как будто бы разговор шел о самых веселых и приятных вещах:

"I will not allow any one to treat me in such a manner, do you hear?

- Я не позволю так со мной обращаться. Слышите?

I am not a good-for-nothing girl you can do as you like with.

Я вам не девчонка. Да.

Besides, decent people don't behave as you are behaving."

И так порядочные люди не поступают. Да.

"Raisa Alexandrovna, for goodness' sake try to curb your temper," begged Romashov in a low, imploring tone.

- Не будем сердиться, Раиса Александровна, -убедительно и мягко попросил Ромашов.

"Angry with you? No, sir, that would be to pay you too high a compliment.

- О, слишком много чести - сердиться!

I despise you, do you hear?

Я могу только презирать вас.

Despise you; but woe to him who dares to play with my feelings!

Но издеваться над собою я не позволю никому.

You left my letter unanswered. How dare you?"

Почему вы не потрудились ответить на мое письмо?

"But your letter did not reach me, I assure you."

- Но меня ваше письмо не застало дома, клянусь вам.

"Ha! don't try to humbug me.

-Ха! Вы мне морочите голову!

I know your lies, and I also know where you spend your time. Don't make any mistake about that.

Точно я не знаю, где вы бываете... Но будьте уверены... -Кавалье, ан аван! Рон де кавалье.[16 - Кавалеры, вперед! Кавалеры, в круг! (фр.)] А гош! Налево, налево! Да налево же, господа! Эх, ничего не понимают! Плю де ля ви, месье![17 - Больше жизни, господа! (фр.)] - кричал Бобетинский, увлекая танцоров в быстрый круговорот и отчаянно топая ногами.

"Do you think I don't know this woman, this Lilliput queen, and her intrigues? Rather, you may be sure of that," Raisa went on to say.

- Я знаю все интриги этой женщины, этой лилипутки, - продолжала Раиса, когда Ромашов вернулся на место.

"She fondly imagines she's a somebody; yes, she does!

- Только напрасно она так много о себе воображает!

Her father was a thieving notary."

Что она дочь проворовавшегося нотариуса...

"I must beg you, in my presence, to express yourself in a more decent manner in regard to my friends," interrupted Romashov sharply.

- Я попросил бы при мне так не отзываться о моих знакомых, - сурово остановил Ромашов.

Then and there a painful scene occurred.

Тогда произошла грубая сцена.

Raisa stormed and broke out in a torrent of aspersions on Shurochka.

Петерсон разразилась безобразною бранью по адресу Шурочки.

The fury within her had now the mastery; her artificial smiles were banished, and she even tried to drown the music by her snuffly voice.

Она уже забыла о своих деланных улыбках и, вся в пятнах, старалась перекричать музыку своим насморочным голосом.

Romashov, conscious of his impotence to try to put in a word in defence of the grossly insulted Shurochka, was distracted with shame and wrath. In addition to this were the intolerable din of the band and the disagreeable attention of the bystanders, which his partner's unbridled fury was beginning to attract.

Ромашов же краснел до настоящих слез от своего бессилия и растерянности, и от боли за оскорбляемую Шурочку, и оттого, что ему сквозь оглушительные звуки кадрили не удавалось вставить ни одного слова, а главное - потому, что на них уже начинали обращать внимание.

"Yes, her father was a common thief; she has nothing to stick her nose in the air about and she ought, to be sure, to be very careful not to give herself airs!" shrieked Raisa. "And for a thing like that to dare to look down on us! We know something else about her, too!"

- Да, да, у нее отец проворовался, ей нечего подымать нос! - кричала Петерсон. - Скажите пожалуйста, она нам неглижирует.[18 -Пренебрегает (от фр. negliger)] Мы и про нее тоже кое-что знаем! Да!

"I implore you!" whispered Romashov.

- Я вас прошу, - лепетал Ромашов.

"Don't make any mistake about it; both you and she shall feel my claws.

- Постойте, вы с ней еще увидите мои когти.

In the first place, I shall open her husband's eyes-the eyes of that fool Nikol?iev, who has, for the third time, been 'ploughed' in his exam.

Я раскрою глаза этому дураку Николаеву, которого она третий год не может пропихнуть в академию.

But what else can one expect from a fool like that, who does not know what is going on under his nose?

И куда ему поступить, когда он, дурак, не видит, что у него под носом делается.

And it is certainly no longer any secret who the lover is."

Да и то сказать - и поклонник же у нее!..

"Mazurka g?n?rale!

- Мазурка женераль!

Promenade!" howled Bobetinski, who at that moment was strutting through the room with the pomp of an archangel.

Променад! - кричал Бобетинский, проносясь вдоль залы, весь наклонившись вперед в позе летящего архангела.

The floor rocked under the heavy tramping of the dancers, and the muslin curtains and coloured lamps moved in unison with the notes of the mazurka.

Пол задрожал и ритмично заколыхался под тяжелым топотом ног, в такт мазурке зазвенели подвески у люстры, играя разноцветными огнями, и мерно заколыхались тюлевые занавеси на окнах.

"Why cannot we part as friends?" Romashov asked in a shy tone.

- Отчего нам не расстаться миролюбиво, тихо? -кротко спросил Ромашов.

He felt within himself that this woman not only caused him indescribable disgust, but also aroused in his heart a cowardice he could not subdue, and which filled him with self-contempt.

В душе он чувствовал, что эта женщина вселяет в него вместе с отвращением какую-то мелкую, гнусную, но непобедимую трусость.

"You no longer love me; let us part good friends."

- Вы меня не любите больше... Простимся же добрыми друзьями.

"Ha! ha!

-А-а!

You're frightened; you're trying to cut my claws.

Вы мне хотите зубы заговорить?

No, my fine fellow. I am not one of those who are thrown aside with impunity.

Не беспокойтесь, мой милый, - она произнесла: "бой билый", - я не из тех, кого бросают.

It is I, mind you, who throw aside one who causes me disgust and loathing-not the other way about. And as for your baseness--"

Я сама бросаю, когда захочу. Но я не могу достаточно надивиться на вашу низость...

"That's enough; let's end all this talk," said Romashov, interrupting her in a hollow voice and with clenched teeth.

- Кончим же скорее, - нетерпеливо, глухим голосом, стиснув зубы, проговорил Ромашов.

"Five minutes' entr'acte.

- Антракт пять минут.

Cavaliers, occupez vos dames!" shouted Bobetinski.

Кавалье, оккюпе во дам! [19 - Кавалеры, развлекайте дам! (фр.)] - крикнул дирижер.

"I'll end it when I think fit.

- Да, когда я этого захочу.

You have deceived me shamefully.

Вы подло обманывали меня.

For you I have sacrificed all that a virtuous woman can bestow. It is your fault that I dare not look my husband in the face-my husband, the best and noblest man on earth.

Я пожертвовала для вас всем, отдала вам все, что может отдать честная женщина... Я не смела взглянуть в глаза моему мужу, этому идеальному, прекрасному человеку.

It's you who made me forget my duties as wife and mother.

Для вас я забыла обязанности жены и матери.

Oh, why, why did I not remain true to him!"

О, зачем, зачем я не осталась верной ему! - По-ло-жим!

Romashov could not, however, now refrain from a smile.

Ромашов не мог удержаться от улыбки.

Raisa Alexandrovna's innumerable amours with all the young, new-fledged officers in the regiment were an open secret, and both by word of mouth and in her letters to Romashov she was in the habit of referring to her "beloved husband" in the following terms: "my fool," or "that despicable creature," or "this booby who is always in the way," etc., etc.

Ее многочисленные романы со всеми молодыми офицерами, приезжавшими на службу, были прекрасно известны в полку, так же, впрочем, как и все любовные истории, происходившие между всеми семьюдесятью пятью офицерами и их женами и родственницами. Ему теперь вспомнились выражения вроде: "мой дурак", "этот презренный человек", "этот болван, который вечно торчит" и другие не менее сильные выражения, которые расточала Раиса в письмах и устно о своем муже.

"Ah, you have even the impudence to laugh," she hissed; "but look out now, sir, it is my turn."

- А! Вы еще имеете наглость смеяться? Хорошо же! - вспыхнула Раиса.

With these words she took her partner's arm and tripped along, with swaying hips and smiling a vinegary smile on all sides.

- Нам начинать! - спохватилась она и, взяв за руку своего кавалера, засеменила вперед, грациозно раскачивая туловище на бедрах и напряженно улыбаясь.

When the dance was over her face resumed its former expression of hatred. Again she began to buzz savagely-"like an angry wasp," thought Romashov.

Когда они кончили фигуру, ее лицо опять сразу приняло сердитое выражение, "точно у разозленного насекомого", - подумал Ромашов.

"I shall never forgive you this, do you hear? Never.

- Я этого не прощу вам. Слышите ли, никогда!

I know the reason why you have thrown me over so shamelessly and in such a blackguardly fashion; but don't fondly imagine that a new love-intrigue will be successful.

Я знаю, почему вы так подло, так низко хотите уйти от меня.

No; never, as long as I live, shall that be the case.

Так не будет же того, что вы затеяли, не будет, не будет, не будет!

Instead of acknowledging in a straightforward and honourable way that you no longer love me, you have preferred to cloak your treachery and treat me like a vulgar harlot, reasoning, I suppose, like this: 'If it does not come off with the other, I always have her, you know.'

Вместо того чтобы прямо и честно сказать, что вы меня больше не любите, вы предпочитали обманывать меня и пользоваться мной как женщиной, как самкой... на всякий случай, если там не удастся.

Ha! ha! ha!"

Ха-ха-ха!..

"All right, you may perhaps allow me to speak decently," began Romashov, with restrained wrath.

- Ну хорошо, будем говорить начистоту, - со сдержанной яростью заговорил Ромашов.

His face grew paler and paler, and he bit his lips nervously.

Он все больше бледнел и кусал губы.

"You have asked for it, and now I tell you straight.

- Вы сами этого захотели.

I do not love you."

Да, это правда: я не люблю вас.

"Oh, what an insult!"

- Ах, скажи-ите, как мне это обидно!

"I have never loved you; nor did you love me.

-И не любил никогда. Как и вы меня, впрочем.

We have both played an unworthy and false game, a miserable, vulgar farce with a nauseous plot and disgusting r?les.

Мы оба играли какую-то гадкую, лживую и грязную игру, какой-то пошлый любительский фарс.

Raisa Alexandrovna, I have studied you, and I know you, very likely, better than you do yourself.

Я прекрасно, отлично понял вас, Раиса Александровна.

You lack every requisite of love, tenderness, nay, even common affection.

Вам не нужно было ни нежности, ни любви, ни простой привязанности.

The cause of it is your absolutely superficial character, your narrow, petty outlook on life.

Вы слишком мелки и ничтожны для этого.

And, besides" (Romashov happened to remember at this point Nasanski's words), "only elect, refined natures can know what a great or real love is."

Потому что, - Ромашову вдруг вспомнились слова Назанского, - потому что любить могут только избранные, только утонченные натуры!

"Such elect, refined natures, for instance, as your own."

- Ха, это, конечно, вы - избранная натура?

Once more the band thundered forth.

Опять загремела музыка.

Romashov looked almost with hatred at the trombone's wide, shining mouth, that, with the most cynical indifference, flung out its hoarse, howling notes over the whole of the room.

Ромашов с ненавистью поглядел в окно на сияющее медное жерло тромбона, который со свирепым равнодушием точно выплевывал в залу рявкающие и хрипящие звуки.

And its fellow-culprit-the poor soldier who, with the full force of his lungs, gave life to the instrument-was with his bulging eyes and blue, swollen cheeks, no less an object of his dislike and disgust.

И солдат, который играл на нем, надув щеки, выпучив остекленевшие глаза и посинев от напряжения, был ему ненавистен.

"Don't let us quarrel about it.

- Не станем спорить.

It is likely enough that I am not worthy of a great and real love, but we are not discussing that now.

Может, я и не стою настоящей любви, но не в этом дело.

The fact is that you, with your narrow, provincial views and silly vanity, must needs always be surrounded by men dancing attendance on you, so that you may be able to boast about it to your lady friends in what you are pleased to call 'Society.'

Дело в том, что вам, с вашими узкими провинциальными воззрениями и с провинциальным честолюбием, надо непременно, чтобы вас кто-нибудь "окружал" и чтобы другие видели это.

And possibly you think I have not understood the purpose of your ostentatiously familiar manner with me at the regimental soir?es, your tender glances, etc., the intimately dictatorial tone you always assume when we are seen together.

Или, вы думаете, я не понимал смысла этой вашей фамильярности со мной на вечерах, этих нежных взглядов, этого повелительного и интимного тона, в то время когда на нас смотрели посторонние?

Yes, precisely the chief object was that people should notice the free-and-easy way in which you treated me.

Да, да, непременно чтобы смотрели. Иначе вся эта игра для вас не имеет смысла.

Except for this all your game would not have had the slightest meaning, for no real love or affection on my part has ever formed part of your-programme."

Вам не любви от меня нужно было, а того, чтобы все видели вас лишний раз скомпрометированной.

"Even if such had been the case I might well have chosen a better and more worthy object than you," replied Raisa, in a haughty and scornful tone.

- Для этого я могла бы выбрать кого-нибудь получше и поинтереснее вас, - с напыщенной гордостью возразила Петерсон.

"Such an answer from you is too ridiculous to insult me; for, listen, I repeat once more, your absurd vanity demands that some slave should always be dancing attendance on you.

- Не беспокойтесь, этим вы меня не уязвите. Да, я повторяю: вам нужно только, чтобы кого-нибудь считали вашим рабом, новым рабом вашей неотразимости.

But the years come and go, and the number of your slaves diminishes.

А время идет, а рабы все реже и реже.

Finally, in order not to be entirely without admirers, you are forced to sacrifice your plighted troth, your duties as wife and mother."

И для того чтобы не потерять последнего вздыхателя, вы, холодная, бесстрастная, приносите в жертву и ваши семейные обязанности, и вашу верность супружескому алтарю.

"No; but that's quite sufficient. You shall most certainly hear from me," whispered Raisa, in a significant tone and with glittering eyes.

- Нет, вы еще обо мне услышите! - зло и многозначительно прошептала Раиса.

At that moment, Captain Peterson came across the room with many absurd skips and shuffles in order to avoid colliding with the dancers.

Через всю залу, пятясь и отскакивая от танцующих пар, к ним подошел муж Раисы, капитан Петерсон.

He was a thin, consumptive man with a yellow complexion, bald head, and black eyes, in the warm and moist glance of which lurked treachery and malice.

Это был худой, чахоточный человек, с лысым желтым черепом и черными глазами - влажными и ласковыми, но с затаенным злобным огоньком.

It was said of him that, curiously enough, he was to such an extent infatuated with his wife that he played the part of intimate friend, in an unctuous and sickening way, with all her lovers.

Про него говорили, что он был безумно влюблен в свою жену, влюблен до такой степени, что вел нежную, слащавую и фальшивую дружбу со всеми ее поклонниками.

It was likewise common knowledge that he had tried by means of acrimonious perfidy and the most vulgar intrigues to be revenged on every single person who had, with joy and relief, turned his back on the fair Raisa's withered charms.

Также было известно, что он платил им ненавистью, вероломством и всевозможными служебными подвохами, едва только они с облегчением и радостью уходили от его жены.

He smiled from a distance at his wife and Romashov with his bluish, pursed lips.

Он еще издали неестественно улыбался своими синими, облипшими вокруг рта губами.

"Are you dancing, Romashov?

- Танцуешь, Раечка!

Well, how are you, my dear Georgi?

Здравствуйте, дорогой Жоржик.

Where have you been all this time?

Что вас так давно не видно!

My wife and I were so used to your company that we have been quite dull without you."

Мы так к вам привыкли, что, право, уж соскучились без вас.

"Been awfully busy," mumbled Romashov.

-Так... как-то... все занятия,- забормотал Ромашов.

"Ah, yes, we all know about those military duties," replied Captain Peterson, with a little insinuating whistle that was directly changed into an amicable smile.

- Знаем мы ваши занятия, - погрозил пальцем Петерсон и засмеялся, точно завизжал.

His black eyes with their yellow pupils wandered, however, from Raisa to Romashov inquisitively.

Но его черные глаза с желтыми белками пытливо и тревожно перебегали с лица жены на лицо Ромашова.

"I have an idea that you two have been quarrelling.

-А я, признаться, думал, что вы поссорились.

Why do you both look so cross?

Гляжу, сидите и о чем-то горячитесь.

What has happened?"

Что у вас?

Romashov stood silent whilst he gazed, worried and embarrassed, at Raisa's skinny, dark, sinewy neck.

Ромашов молчал, смущенно глядя на худую, темную и морщинистую шею Петерсона.

Raisa answered promptly, with the easy insolence she invariably displayed when lying:

Но Раиса сказала с той наглой уверенностью, которую она всегда проявляла во лжи:

"Yuri Alexievich is playing the philosopher.

- Юрий Алексеевич все философствует.

He declares that dancing is both stupid and ridiculous, and that he has seen his best days."

Говорит, что танцы отжили свое время и что танцевать глупо и смешно.

"And yet he dances?" replied the Captain, with a quick, snake-like glance at Romashov.

- А сам пляшет, - с ехидным добродушием заметил Петерсон.

"Dance away, my children, and don't let me disturb you."

- Ну, танцуйте, дети мои, танцуйте, я вам не мешаю.

He had scarcely got out of earshot before Raisa Alexandrovna, in a hypocritical, pathetic tone, burst out with,

Едва он отошел, Раиса сказала с напускным чувством:

"And I have deceived this saint, this noblest of husbands.

- И этого святого, необыкновенного человека я обманывала!..

And for whom?-Oh, if he knew all, if he only knew!"

И ради кого же! О, если бы он знал, если б он только знал...

"Mazurka g?n?rale," shrieked Bobetinski.

- Маз-зурка женераль! - закричал Бобетинский.

"Gentlemen, resume your partners."

- Кавалеры отбивают дам!

The violently perspiring bodies of the dancers and the dust arising from the parquet floor made the air of the ballroom close, and the lights in the lamps and candelabra took a dull yellow tint.

От долгого движения разгоряченных тел и от пыли, подымавшейся с паркета, в зале стало душно, и огни свеч обратились в желтые туманные пятна.

The dancing was now in full swing, but as the space was insufficient, each couple, who every moment squeezed and pushed against one another, was obliged to tramp on the very same spot.

Теперь танцевало много пар, и так как места не хватало, то каждая пара топталась в ограниченном пространстве: танцующие теснились и толкали друг друга.

This figure-the last in the quadrille-consisted in a gentleman, who was without a partner, pursuing a couple who were dancing.

Фигура, которую предложил дирижер, заключалась в том, что свободный кавалер преследовал какую-нибудь танцующую пару.

If he managed to come face to face with a lady he clapped her on the hand, which meant that the lady was now his booty.

Вертясь вокруг нее и выделывая в то же время па мазурки, что выходило смешным и нелепым, он старался улучить момент, когда дама станет к нему лицом. Тогда он быстро хлопал в ладоши, что означало, что он отбил даму.

The lady's usual partner tried, of course, to prevent this, but by this arose a disorder and uproar which often resulted in some very brutal incidents.

Но другой кавалер старался помешать ему сделать это и всячески поворачивал и дергал свою даму из стороны в сторону; а сам то пятился, то скакал боком и даже пускал в ход левый свободный локоть, нацеливая его в грудь противнику. От этой фигуры всегда происходила в зале неловкая, грубая и некрасивая суета.

"Actress," whispered Romashov hoarsely, as he bent nearer to Raisa.

- Актриса! - хрипло зашептал Ромашов, наклоняясь близко к Раисе.

"You're as pitiable as you are ridiculous."

- Вас смешно и жалко слушать.

"And you are drunk," the worthy lady almost shrieked, giving Romashov at the same time a glance resembling that with which the heroine on the stage measures the villain of the piece from head to foot.

- Вы, кажется, пьяны! - брезгливо воскликнула Раиса и кинула на Ромашова тот взгляд, которым в романах героини меряют злодеев с головы до ног.

"It only remains for me to find out," pursued Romashov mercilessly, "the exact reason why I was chosen by you. But this, however, is a question which I can answer myself.

- Нет, скажите, зачем вы обманули меня? - злобно восклицал Ромашов.

You gave yourself to me in order to get a hold on me.

- Вы отдались мне только для того, чтобы я не ушел от вас.

Oh, if this had been done out of love or from sentiment merely!

О, если б вы это сделали по любви, ну, хоть не по любви, а по одной только чувственности. Я бы понял это.

But you were actuated by a base vanity.

Но ведь вы из одной распущенности, из низкого тщеславия.

Are you not frightened at the mere thought of the depths into which we have both sunk, without even a spark of love that might redeem the crime?

Неужели вас не ужасает мысль, как гадки мы были с вами оба, принадлежа друг другу без любви, от скуки, для развлечения, даже без любопытства, а так... как горничные в праздники грызут подсолнышки.

You must understand that this is even more wretched than when a woman sells herself for money.

Поймите же: это хуже того, когда женщина отдается за деньги.

Then dire necessity is frequently the tempter. But in this case-the memory of this senseless, unpardonable crime will always be to me a source of shame and loathing."

Там нужда, соблазн... Поймите, мне стыдно, мне гадко думать об этом холодном, бесцельном, об этом неизвиняемом разврате!

With cold perspiration on his forehead and distraction in his weary eyes, he gazed on the couples dancing.

С холодным потом на лбу он потухшими, скучающими глазами глядел на танцующих.

Past him-hardly lifting her feet and without looking at her partner-sailed the majestic Madame Taliman, with motionless shoulders and an ironical, menacing countenance, as if she meant to protect herself against the slightest liberty or insult. Epifanov skipped round her like a little frisky goat.

Вот проплыла, не глядя на своего кавалера, едва перебирая ногами, с неподвижными плечами и с обиженным видом суровой недотроги величественная Тальман и рядом с ней веселый, скачущий козлом Епифанов.

Then glided little Miss Lykatschev, flushed of face, with gleaming eyes, and bare, white, virginal bosom. Then came Olis?r with his slender, elegant legs, straight and stiff as a sparrow's.

Вот маленькая Лыкачева, вся пунцовая, с сияющими глазками, с обнаженной белой, невинной, девической шейкой... Вот Олизар на тонких ногах, прямых и стройных, точно ножки циркуля.

Romashov felt a burning headache and a strong, almost uncontrollable desire to weep; but beside him still stood Raisa, pale with suppressed rage. With an exaggerated theatrical gesture she fired at him the following sarcasm-

Ромашов глядел и чувствовал головную боль и желание плакать. А рядом с ним Раиса, бледная от злости, говорила с преувеличенным театральным сарказмом:

"Did any one ever hear such a thing before?

- Прелестно!

A Russian Infantry lieutenant playing the part of the chaste Joseph? Ha, ha, ha!"

Пехотный офицер в роли Иосифа Прекрасного!

"Yes, quite so, my lady. Precisely that part," replied Romashov, glaring with wrath.

- Да, да, именно в роли... - вспыхнул Ромашов.

"I know too well that it is humiliating and ridiculous. Nevertheless, I am not ashamed to express my sorrow that I should have so degraded myself.

- Сам знаю, что это смешно и пошло... Но я не стыжусь скорбеть о своей утраченной чистоте, о простой физической чистоте.

With our eyes open we have both flung ourselves into a cesspool, and I know that I shall never again deserve a pure and noble woman's love.

Мы оба добровольно влезли в помойную яму, и я чувствую, что теперь я не посмею никогда полюбить хорошей, свежей любовью.

Who is to blame for this? Well, you. Bear this well in mind-you, you, you-for you were the older and more experienced of us two, especially in affairs of that sort."

И в этом виноваты вы, - слышите: вы, вы, вы! Вы старше и опытнее меня, вы уже достаточно искусились в деле любви.

Raisa Alexandrovna got up hurriedly from her chair.

Петерсон с величественным негодованием поднялась со стула.

"That will do," she replied in a dramatic tone.

- Довольно! - сказала она драматическим тоном.

"You have got what you wanted.

- Вы добились, чего хотели.

I hate you.

Я ненавижу вас!

I hope henceforward you will cease to visit a home where you were received as a friend and relation, where you were entertained and fed, and where, too, you were found out to be the scoundrel you are.

Надеюсь, что с этого дня вы прекратите посещения нашего дома, где вас принимали, как родного, кормили и поили вас, но вы оказались таким негодяем.

Oh, that I had the courage to reveal everything to my husband-that incomparable creature, that saint whom I venerate. Were he only convinced of what has happened he would, I think, know how to avenge the wounded honour of a helpless, insulted woman. He would kill you."

Как я жалею, что не могу открыть всего мужу. Это святой человек, я молюсь на него, и открыть ему все - значило бы убить его. Но поверьте, он сумел бы отомстить за оскорбленную беззащитную женщину.

Romashov looked through his eyeglass at her big, faded mouth, her features distorted by hate and rage.

Ромашов стоял против нее и, болезненно щурясь сквозь очки, глядел на ее большой, тонкий, увядший рот, искривленный от злости.

The infernal music from the open windows of the gallery continued with unimpaired strength; the intolerable bassoon howled worse than ever, and, thought Romashov, the bass drum had now come into immediate contact with his brain.

Из окна неслись оглушительные звуки музыки, с упорным постоянством кашлял ненавистный тромбон, а настойчивые удары турецкого барабана раздавались точно в самой голове Ромашова. Он слышал слова Раисы только урывками и не понимал их. Но ему казалось, что и они, как звуки барабана, бьют его прямо в голову и сотрясают ему мозг.

Raisa shut her fan with a snap that echoed through the ballroom.

Раиса с треском сложила веер.

"Oh, you-lowest of all blackguards on earth," whispered she, with a theatrical gesture, and then disappeared into the ladies' retiring-room.

- О, подлец-мерзавец! - прошептала она трагически и быстро пошла через залу в уборную.

All was now over and done with, but Romashov did not experience the relief he expected. This long-nourished hope to feel his soul freed from a heavy, unclean burthen was not fulfilled.

Все было кончено, но Ромашов не чувствовал ожидаемого удовлетворения, и с души его не спала внезапно, как он раньше представлял себе, грязная и грубая тяжесть.

His strict, avenging conscience told him that he had acted in a cowardly, low, and boorish way when he cast all the blame on a weak, narrow, wretched woman who, most certainly at that moment, in the ladies'-room, was, through him, shedding bitter, hysterical tears of sorrow, shame, and impotent rage.

Нет, теперь он чувствовал, что поступил нехорошо, трусливо и неискренно, свалив всю нравственную вину на ограниченную и жалкую женщину, и воображал себе ее горечь, растерянность и бессильную злобу, воображал ее горькие слезы и распухшие красные глаза там, в уборной.

"I am sinking more and more deeply," thought he, in disgust at himself.

"Я падаю, я падаю, - думал он с отвращением и со скукой.

What had his life been? what had it consisted of?

- Что за жизнь!

An odious and wanton liaison, gambling, drinking, soul-killing, monotonous regimental routine, with never a single inspiriting word, never a ray of light in this black, hopeless darkness.

Что-то тесное, серое и грязное... Эта развратная и ненужная связь, пьянство, тоска, убийственное однообразие службы, и хоть бы одно живое слово, хоть бы один момент чистой радости.

Salutary, useful work, music, art, science, where were they?

Книги, музыка, наука - где все это?"

He returned to the dining-room.

Он пошел опять в столовую.

There he met Osadchi and his friend Vi?tkin, who with much trouble was making his way in the direction of the street door. Liech, now quite drunk, was helplessly wobbling in different directions, whilst in a fuddled voice he kept asserting that he was-an archbishop.

Там Осадчий и товарищ Ромашова по роте, Веткин, провожали под руки к выходным дверям совершенно опьяневшего Леха, который слабо и беспомощно мотал головой и уверял, что он архиерей.

Osadchi intoned in reply with the most serious countenance and a low, rolling bass, whilst carefully following the ecclesiastical ritual-

Осадчий с серьезным лицом говорил рокочущей октавой, по-протодьяконски:

"Your high, refulgent Excellency, the hour of burial has struck. Give us your blessing, etc."

- Благослови, преосвященный владыка. Вррремя начатия служения...

As the soir?e approached its end, the gathering in the dining-room grew more noisy and lively.

По мере того как танцевальный вечер приходил к концу, в столовой становилось еще шумнее.

The room was already so full of tobacco smoke that those sitting at opposite sides of the table could not recognize each other.

Воздух так был наполнен табачным дымом, что сидящие на разных концах стола едва могли разглядеть друг друга.

Cards were being played in one corner; by the window a small but select set had assembled to edify one another by racy stories-the spice most appreciated at officers' dinners and suppers.

В одном углу пели, у окна, собравшись кучкой, рассказывали непристойные анекдоты, служившие обычной приправой всех ужинов и обедов.

"No, no, no, gentlemen," shrieked Artschakovski, "allow me to put in a word.

- Нет, нет, господа... позвольте, вот я вам расскажу! - кричал Арчаковский.

You see it was this way: a soldier was quartered at the house of a khokhol who had a pretty wife.

- Приходит однажды солдат на постой к хохлу. А у хохла кра-асивая жинка.

Ho, ho, thought the soldier, that is something for me."

Вот солдат и думает: как бы мне это...

Then, however, he was interrupted by Vasili Vasilievich, who had been waiting long and impatiently-

Едва он кончал, его прерывал ожидавший нетерпеливо своей очереди Василий Васильевич Липский.

"Shut up with your old stories, Artschakovski. You shall hear this.

- Нет, это что, господа... А вот я знаю один анекдот.

Once upon a time in Odessa there--" But even he was not allowed to speak very long.

И он еще не успевал кончить, как следующий торопился со своим рассказом. - А вот тоже, господа. Дело было в Одессе, и притом случай...

The generality of the stories were rather poor and devoid of wit, but, to make up for that, they were interspersed with coarse and repulsive cynicisms.

Все анекдоты были скверные, похабные и неостроумные, и, как это всегда бывает, возбуждал смех только один из рассказчиков, самый уверенный и циничный.

Vi?tkin, who had now returned from the street, where he had been paying his respects to Liech's "interment" and holy "departure," invited Romashov to sit down at the table.

Веткин, вернувшийся со двора, где он усаживал Леха в экипаж, пригласил к столу Ромашова.

"Sit you here, my dear Georginka. We will watch them.

- Садитесь-ка, Жоржинька... Раздавим.

To-day I am as rich as a Jew.

Я сегодня богат, как жид.

I won yesterday, and to-day I shall take the bank again."

Вчера выиграл и сегодня опять буду метать банк.

Romashov only longed to lighten his heart, for a friend to whom he might tell his sorrow and his disgust at life.

Ромашова тянуло поговорить по душе, излить кому-нибудь свою тоску и отвращение к жизни.

After draining his glass he looked at Vi?tkin with beseeching eyes, and began to talk in a voice quivering with deep, inward emotion.

Выпивая рюмку за рюмкой, он глядел на Веткина умоляющими глазами и говорил убедительным, теплым, дрожащим голосом:

"Pavel Pavlich, we all seem to have completely forgotten the existence of another life.

- Мы все, Павел Павлыч, все позабыли, что есть другая жизнь.

Where it is I cannot say; I only know that it exists. Even in that men must struggle, suffer, and love, but that life is rich-rich in great thoughts and noble deeds. For here, my friend, what do you suppose our life is, and how will such a miserable existence as ours end some day?"

Где-то, я не знаю где, живут совсем, совсем другие люди, и жизнь у них такая полная, такая радостная, такая настоящая. Где-то люди борются, страдают, любят широко и сильно... Друг мой, как мы живем! Как мы живем!

"Well, yes, old fellow-but it's life," replied Vi?tkin in a sleepy way.

- Н-да, брат, что уж тут говорить, жизнь, - вяло ответил Павел Павлович.

"Life after all is-only natural philosophy and energy.

- Но вообще... это, брат, одна натурфилософия и энергетика.

And what is energy?"

Послушай, голубчик, что та-такое за штука -энергетика?

"Oh, what a wretched existence," Romashov went on to say with increasing emotion, and without listening to Vi?tkin.

- О, что мы делаем! - волновался Ромашов.

"To-day we booze at mess till we are drunk; to-morrow we meet at drill-'one, two, left, right'-in the evening we again assemble round the bottle.

- Сегодня напьемся пьяные, завтра в роту - раз, два, левой, правой, - вечером опять будем пить, а послезавтра опять в роту.

Just the same, year in, year out.

Неужели вся жизнь в этом?

That's what makes up our life. How disgusting!"

Нет, вы подумайте только - вся, вся жизнь!

Vi?tkin peered at him with sleepy eyes, hiccoughed, and then suddenly started singing in a weak falsetto:-

Веткин поглядел на него мутными глазами, точно сквозь какую-то пленку, икнул и вдруг запел тоненьким, дребезжащим тенорком:

"In the dark, stilly forest There once dwelt a maiden,

В тиши жила, □ ПВ лесу жила, □ ПИ вертено крути-ила...

She sat at her distaff By day and by night. "Take care of your health, my angel, and to the deuce with the rest.

Плюнь на все, ангел, и береги здоровье. □ ПИ от всей своей души ПППрялочку любила.

"Romashevich! Romaskovski! let's go to the board of green cloth. I'll lend you a--"

Пойдем играть, Ромашевич-Ромашовский, я тебе займу красненькую.

"No one understands me, and I have not a single friend here," sighed Romashov mournfully.

"Никому это непонятно. Нет у меня близкого человека", - подумал горестно Ромашов.

The next moment he remembered Shurochka-the splendid, high-minded Shurochka, and he felt in his heart a delicious and melancholy sensation, coupled with hopelessness and quiet resignation.

На мгновение вспомнилась ему Шурочка, - такая сильная, такая гордая, красивая, - и что-то томное, сладкое и безнадежное заныло у него около сердца.

He stayed in the mess-room till daybreak, watched them playing schtoss, and now and then took a hand at the game, yet without feeling the slightest pleasure or interest in it.

Он до света оставался в собрании, глядел, как играют в штос, и сам принимал в игре участие, но без удовольствия и без увлечения.

Once he noticed how Artschakovski, who was playing at a little private table with two ensigns, made rather a stupid, but none the less successful, attempt to cheat.

Однажды он увидел, как Арчаковский, занимавший отдельный столик с двумя безусыми подпрапорщиками, довольно неумело передернул, выбросив две карты сразу в свою сторону.

Romashov thought for a moment of taking up the matter and exposing the fraud, but checked himself suddenly, saying to himself:

Ромашов хотел было вмешаться, сделать замечание, но тотчас же остановился и равнодушно подумал:

"Oh, what's the use!

"Эх, все равно.

I should not improve matters by interfering."

Ничего этим не поправлю".

Vi?tkin, who had lost, in less than five minutes, his boasted "millions," sat sleeping on a chair, with his eyes wide open and his face as white as a sheet.

Веткин, проигравший свои миллионы в пять минут, сидел на стуле и спал, бледный, с разинутым ртом.

Beside Romashov sat the eternal Lieschtschenko with his mournful eyes fixed on the game.

Рядом с Ромашовым уныло глядел на игру Лещенко, и трудно было понять, какая сила заставляет его сидеть здесь часами с таким тоскливым выражением лица.

Day began to dawn.

Рассвело.

The guttering candle-ends' half-extinguished, yellowish flames flickered dully in their sticks, and illumined by their weak and uncertain light the pale, emaciated features of the gamblers.

Оплывшие свечи горели желтыми длинными огнями и мигали. Лица играющих офицеров были бледны и казались измученными.

But Romashov kept staring at the cards, the heaps of silver and notes, and the green cloth scrawled all over with chalk; and in his heavy, weary head the same cruel, torturing thoughts of a worthless, unprofitable life ran incessantly.

А Ромашов все глядел на карты, на кучи серебра и бумажек, на зеленое сукно, исписанное мелом, и в его отяжелевшей, отуманенной голове вяло бродили все одни и те же мысли: о своем падении и о нечистоте скучной, однообразной жизни.

X

X

IT was a splendid, though somewhat chilly, spring morning.

Было золотое, но холодное, настоящее весеннее утро.

The hedges were in bloom.

Цвела черемуха.

Romashov, who was still, as a rule, a slave to his youthful, heavy sleep, had, as usual, overslept himself, and was late for the morning drill.

Ромашов, до сих пор не приучившийся справляться со своим молодым сном, по обыкновению опоздал на утренние занятия и с неприятным чувством стыда и тревоги подходил к плацу, на котором училась его рота.

With an unpleasant feeling of shyness and nervousness, he approached the parade-ground, and his spirits were not cheered by the thought of Captain Sliva's notorious habit of making a humiliating and painful situation still worse by his abuse and rudeness.

В этих знакомых ему чувствах всегда было много унизительного для молодого офицера, а ротный командир, капитан Слива, умел делать их еще более острыми и обидными.

This officer was a survival of the barbaric times when an iron discipline, idiotic pedantry-parade march in three time-and inhuman martial laws were virtually epidemic.

Этот человек представлял собою грубый и тяжелый осколок прежней, отошедшей в область предания, жестокой дисциплины, с повальным драньем, мелочной формалистикой, маршировкой в три темпа и кулачной расправой.

Even in the 4th Regiment, which, from being quartered in a God-forsaken hole, seldom came into contact with civilization, and, moreover, did not bear the reputation for much culture, Captain Sliva was looked upon as a rough and boorish person, and the most incredible anecdotes were current about him.

Даже в полку, который благодаря условиям дикой провинциальной жизни не отличался особенно гуманным направлением, он являлся каким-то диковинным памятником этой свирепой военной старины, и о нем передавалось много курьезных, почти невероятных анекдотов.

Everything outside the company, service, and drill-book, and which he was accustomed to call "rot" or "rubbish," had no existence so far as he was concerned.

Все, что выходило за пределы строя, устава и роты и что он презрительно называл чепухой и мандрагорией, безусловно для него не существовало.

After having borne for nearly all his life the heavy burden of military service, he had arrived at such a state of savagery that he never opened a book, and, as far as newspapers were concerned, he only looked at the official and military notices in the Invalid.

Влача во всю свою жизнь суровую служебную лямку, он не прочел ни одной книги и ни одной газеты, кроме разве официальной части "Инвалида".

He despised with all his innate cynicism the meetings and amusements of society, and there were no oaths, no insulting terms too gross and crude for him to incorporate in his "Soldier's Lexicon."

Всякие развлечения, вроде танцев, любительских спектаклей и т. п., он презирал всей своей загрубелой душой, и не было таких грязных и скверных выражений, какие он не прилагал бы к ним из своего солдатского лексикона.

One story about him was that one lovely summer evening, when sitting at his open window, occupied, as usual, with his registers and accounts, a nightingale began to warble.

Рассказывали про него, - и это могло быть правдой, - что в одну чудесную весеннюю ночь, когда он сидел у открытого окна и проверял ротную отчетность, в кустах рядом с ним запел соловей.

Captain Sliva got up instantly, and shouted in a towering rage to his servant Sachartschuk,

Слива послушал-послушал и вдруг крикнул денщику: - З-захарчук!

"Get a stone and drive away that damned bird; it's disturbing me."

П-прогони эту п-тицу ка-камнем. М-мешает...

This apparently sleepy and easy-going man was unmercifully severe to the soldiers, whom he not only abandoned to the ferocity of the "non-coms.," but whom he himself personally whipped till they fell bleeding to the ground; but in all that concerned their food, clothing, and pay, he displayed the greatest consideration and honesty, and in this he was only surpassed by the commander of the 5th Company.

Этот вялый, опустившийся на вид человек был страшно суров с солдатами в не только позволял драться унтер-офицерам, но и сам бил жестоко, до крови, до того, что провинившийся падал с ног под его ударами. Зато к солдатским нуждам он был внимателен до тонкости: денег, приходивших из деревни, не задерживал и каждый день следил лично за ротным котлом, хотя суммами от вольных работ распоряжался по своему усмотрению. Только в одной пятой роте люди выглядели сытнее и веселее, чем у него.

To the junior officers Captain Sliva was always harsh and stiff, and a certain native, crabbed humour imparted an additional sharpness to his biting sarcasms.

Но молодых офицеров Слива жучил и подтягивал, употребляя бесцеремонные, хлесткие приемы, которым его врожденный хохлацкий юмор придавал особую едкость.

If, for instance, a subaltern officer happened, during the march, to step out with the wrong foot, he instantly bellowed-

Если, например, на ученье субалтерн-офицер сбивался с ноги, он кричал, слегка заикаясь по привычке:

"Damnation!

- От, из-звольте.

What the devil are you doing? All the company except Lieutenant N. is marching with the wrong foot!"

Уся рота, ч-черт бы ее побрал, идет не в ногу. Один п-подпоручик идет в ногу.

He was particularly rude and merciless on occasions when some young officer overslept himself or, for some other cause, came too late to drill, which not unfrequently was the case with Romashov.

Иногда же, обругав всю роту матерными словами, он поспешно, но едко прибавлял: - З-за исключением г-господ офицеров и подпрапорщика. Но особенно он бывал жесток и утеснителен в тех случаях, когда младший офицер опаздывал в роту, и это чаще всего испытывал на себе Ромашов.

Captain Sliva had a habit then of celebrating the victim's advent by forming the whole company into line, and, in a sharp voice, commanding "Attention!" After this he took up a position opposite the front rank, and in death-like silence waited, watch in hand and motionless, while the unpunctual officer, crushed with shame, sought his place in the line.

Еще издали заметив подпоручика, Слива командовал роте "смирно", точно устраивая опоздавшему иронически-почетную встречу, а сам неподвижно, с часами в руках, следил, как Ромашов, спотыкаясь от стыда и путаясь в шашке, долго не мог найти своего места.

Now and then Sliva increased the poor sinner's torture by putting to him the sarcastic question:

Иногда же он с яростною вежливостью спрашивал, не стесняясь того, что это слышали солдаты:

"Will your Honour allow the company to go on with the drill?"

"Я думаю, подпоручик, вы позволите продолжать?"

For Romashov he had, moreover, certain dainty phrases specially stored up, e.g. "I hope you slept well," or "Your Honour has, I suppose, as usual, had pleasant dreams?" etc., etc. When all these preludes were finished, he began to shower abuse and reproaches on his victim.

В другой раз осведомлялся с предупредительной заботливостью, но умышленно громко, о том, как подпоручик спал и что видел во сне. И только проделав одну из этих штучек, он отводил Ромашова в сторону и, глядя на него в упор круглыми рыбьими глазами, делал ему грубый выговор.

"Oh, I don't care," thought Romashov to himself in deep disgust as he approached his company.

"Эх, все равно уж! - думал с отчаянием Ромашов, подходя к роте.

"It is no worse to be here than in other places.

- И здесь плохо, и там плохо, - одно к одному.

All my life is ruined."

Пропала моя жизнь!"

Sliva, Vi?tkin, Lbov, and the ensign were standing in the middle of the parade-ground, and all turned at once to Romashov as he arrived.

Ротный командир, поручик Веткин, Лбов и фельдфебель стояли посредине плаца и все вместе обернулись на подходившего Ромашова.

Even the soldiers turned their heads towards him, and with veritable torture Romashov pictured to himself what a sorry figure he cut at that moment.

Солдаты тоже повернули к нему головы. В эту минуту Ромашов представил себе самого себя -сконфуженного, идущего неловкой походкой под устремленными на него глазами, и ему стало еще неприятнее.

"Well, the shame I am now feeling is possibly unnecessary or excessive," he reasoned to himself, trying, as is habitual with timid or bashful persons, to console himself.

"Но, может быть, это вовсе не так уж позорно? -пробовал он мысленно себя утешить, по привычке многих застенчивых людей.

"Possibly that which seems so shameful and guilty to me is regarded by others as the veriest trifle.

- Может быть, это только мне кажется таким острым, а другим, право, все равно.

Suppose, for instance, that it was Lbov, not I, who came too late, and that I am now in the line and see him coming up.

Ну, вот, я представляю себе, что опоздал не я, а Лбов, а я стою на месте и смотрю, как он подходит.

Well, what more-what is there to make a fuss about? Lbov comes-that's all it amounts to.

Ну, и ничего особенного: Лбов - как Лбов... Все пустяки, - решил он наконец и сразу успокоился.

How stupid to grieve and get uncomfortable at such a petty incident, which within a month, perhaps even in a week, will be forgotten by all here present.

- Положим, совестно... Но ведь не месяц же это будет длиться, и даже не неделю, не день.

Besides, what is there in this life which is not forgotten?" Romashov remarked as he finished his argument with himself, and felt in some degree calm and consoled.

Да и вся жизнь так коротка, что все в ней забывается".

To every one's astonishment this time Sliva spared Romashov from personal insults, nay, he even seemed not to have noticed him in the least.

Против обыкновения, Слива почти не обратил на него внимания и не выкинул ни одной из своих штучек.

When Romashov went up to him and saluted, with his heels together and his hand at his cap, he only said, pointing his red, withered fingers, which strongly resembled five little cold sausages:

Только когда Ромашов остановился в шаге от него, с почтительно приложенной рукой к козырьку и сдвинутыми вместе ногами, он сказал, подавая ему для пожатия свои вялые пальцы, похожие на пять холодных сосисок:

"I must beg you, Sub-lieutenant, to remember that it is your duty to be with your company five minutes before the senior subaltern officers, and ten minutes before the chief of your company."

- Прошу помнить, подпоручик, что вы обязаны быть в роте за пять минут до прихода старшего субалтерн-офицера и за десять до ротного командира.

"I am very sorry, Captain," replied Romashov in a composed tone.

- Виноват, господин капитан, - деревянным голосом ответил Ромашов.

"That's all very well, Sub-lieutenant, but you are always asleep and you seem to have quite forgotten the old adage:

- От, извольте, - виноват!.. Все спите.

'He who is seldom awake must go about shabby.'

Во сне шубы не сошьешь.

And I must now ask you, gentlemen, to retire to your respective companies."

Прошу господ офицеров идти к своим взводам.

The whole company was split up into small groups, each of which was instructed in gymnastics.

Вся рота была по частям разбросана по плацу. Делали повзводно утреннюю гимнастику.

The soldiers stood drawn up in open file at a distance of a pace apart, and with their uniforms unbuttoned in order to enable them to perform their gymnastic exercises.

Солдаты стояли шеренгами, на шаг расстояния друг от друга, с расстегнутыми, для облегчения движений, мундирами.

Bobyliev, the smart subaltern officer stationed in Romashov's platoon, cast a respectful glance at his commander, who was approaching, his lower jaw stuck out and his eyes squinting, and giving orders in a resonant voice-

Расторопный унтер-офицер Бобылев из полуроты Ромашова, почтительно косясь на подходящего офицера, командовал зычным голосом, вытягивая вперед нижнюю челюсть и делая косые глаза:

"Hips steady. Rise on your toes.

- Подымание на носки и плавное приседание.

Bend your knees."

Рук-и-и... на бедр!

And directly after that, very softly and in a sing-song voice-

И потом затянул, нараспев, низким голосом:

"Begin."

- Начина-а-ай!

"One," sang out the soldiers in unison, and they simultaneously performed in slow time the order to bend the knees till the whole division found itself on its haunches. Bobyliev, who likewise performed the same movement, scrutinized the soldiers with severe, critical, and aggressive eyes.

- Ра-аз! - запели в унисон солдаты и медленно присели на корточки, а Бобылев, тоже сидя на корточках, обводил шеренгу строгим молодцеватым взглядом.

Immediately beside him cried the little spasmodic corporal, Syerosht?n, in his sharp, squeaky voice that reminded one of a cockerel squabbling for food-

А рядом маленький вертлявый ефрейтор Сероштан выкрикивал тонким, резким и срывающимся, как у молодого петушка, голосом:

"Stretch your arms to the right-and left-salute.

- Выпад с левой и правой ноги, с выбрасываньем соответствующей руки. - Товсь!

Begin, one, two, one, two," and directly afterwards ten smart young fellows were heard yelling at the top of their voices the regulation- "Ha?, ha?, ha?."

Начинай. Ать-два, ать-два! - И десять молодых здоровых голосов кричали отрывисто и старательно: - Гау, гау, гау, гау!

"Halt," shouted Syerosht?n, red of face from rage and over-exertion.

- Стой! - выкрикнул пронзительно Сероштан.

"La-apschin, you great ass, you toss about, give yourself airs, and twist your arm like some old woman from Riasan-cho?, cho?.

- Ла-апшин! Ты там что так семетрично дурака валяешь! Суешь кулаками, точно рязанская баба уфатом: хоу, хоу!..

Do the movements properly, or by all that's unholy I'll--"

Делай у меня движения чисто, матери твоей черт!

After this the subalterns led their respective divisions at quick march to the gymnastic apparatus, which had been set up in different parts of the parade-ground.

Потом унтер-офицеры беглым шагом развели взводы к машинам, которые стояли в разных концах плаца.

Sub-lieutenant Lbov-young, strong, and agile, and also an expert gymnast-threw down his sabre and cap, and ran before the others to one of the bars.

Подпрапорщик Лбов, сильный, ловкий мальчик и отличный гимнаст, быстро снял с себя шинель и мундир и, оставшись в одной голубой ситцевой рубашке, первый подбежал к параллельным брусьям.

Grasping the bar with both his hands, after three violent efforts he made a somersault in the air, threw himself forward and finally landed himself on all fours two yards and a half from the bar.

Став руками на их концы, он в три приема раскачался, и вдруг, описав всем телом полный круг, так что на один момент его ноги находились прямо над головой, он с силой оттолкнулся от брусьев, пролетел упругой дугой на полторы сажени вперед, перевернулся в воздухе и ловко, по-кошачьи, присел на землю.

"Sub-lieutenant Lbov, at your everlasting circus tricks again," shrieked Captain Sliva in a tone meant to be severe.

-Подпрапорщик Лбов! Опять фокусничаете!-притворно-строго окрикнул его Слива.

In his heart the old warrior cherished a sneaking affection for Lbov, who was a thoroughly efficient soldier, and, by his brave bearing, invaluable at parades.

Старый "бурбон" в глубине души питал слабость к подпрапорщику, как к отличному фронтовику и тонкому знатоку устава.

"Be good enough to observe the regulation, and keep the other thing till Carnival comes round."

- Показывайте то, что требуется наставлением. Здесь вам не балаган на святой неделе.

"Right, Captain!" yelled Lbov in reply; "but I shan't obey," he whispered to Romashov with a wink.

- Слушаю, господин капитан! - весело гаркнул Лбов. - Слушаю, но не исполняю, - добавил он вполголоса, подмигнув Ромашову.

The 4th platoon exercised on the inclined ladder.

Четвертый взвод упражнялся на наклонной лестнице.

The soldiers walked in turn to the ladder, gripped hold of the steps, and climbed up them with arms bent.

Один за другим солдаты подходили к ней, брались за перекладину, подтягивались на мускулах и лезли на руках вверх.

Shapovalenko stood below and made remarks-

Унтер-офицер Шаповаленко стоял внизу и делал замечания.

"Keep your feet still.

- Не болтай ногами.

Up with your soles."

Носки уверх!

The turn now came to a little soldier in the left wing, whose name was Khliabnikov, who served as a butt to the entire company.

Очередь дошла до левофлангового солдатика Хлебникова, который служил в роте общим посмешищем.

Whenever Romashov caught sight of him, he wondered how this emaciated, sorry figure, in height almost a dwarf, whose dirty little beardless face was but a little larger than a man's fist, could have been admitted into the army.

Часто, глядя на него, Ромашов удивлялся, как могли взять на военную службу этого жалкого, заморенного человека, почти карлика, с грязным безусым лицом в кулачок.

And when he met Khliabnikov's soulless eyes, which looked as if they had expressed nothing but a dull submissive fear ever since he was born, he felt in his heart a heavy, oppressive feeling of disgust and prick of conscience.

И когда подпоручик встречался с его бессмысленными глазами, в которых, как будто раз навсегда с самого дня рождения, застыл тупой, покорный ужас, то в его сердце шевелилось что-то странное, похожее на скуку и на угрызение совести.

Khliabnikov hung motionless on the ladder like a dead, shapeless mass.

Хлебников висел на руках, безобразный, неуклюжий, точно удавленник.

"Take a grip and raise yourself on your arms, you miserable dog!" shrieked the sergeant.

- Подтягивайся, собачья морда, подтягивайся-а! -кричал унтер-офицер.

"Up with you, I say."

- Ну, уверх!

Khliabnikov made a violent effort to show his obedience, but in vain. He remained in the same position, and his legs swung from side to side.

Хлебников делал усилия подняться, но лишь беспомощно дрыгал ногами и раскачивался из стороны в сторону.

For the space of a second he turned downwards and sideways his ashen grey face, in which the dirty little turned-up nose obstinately turned upwards.

На секунду он обернул в сторону и вниз свое серое маленькое лицо, на котором жалко и нелепо торчал вздернутый кверху грязный нос.

Suddenly he let go of the ladder and fell like a sack to the ground.

И вдруг, оторвавшись от перекладины, упал мешком на землю.

"Ho, ho, you refuse to obey orders, to make the movement you were ordered to do," roared the sergeant; "but a scoundrel like you shall not destroy discipline.

- А-а! Не желаешь делать емнастические упражнения! - заорал унтер-офицер. - Ты, подлец, мне весь взвод нарушаешь!

Now you shall--"

Я т-тебе!

"Shapovalenko, don't touch him!" shouted Romashov, beside himself with anger and shame.

- Шаповаленко, не сметь драться! - крикнул Ромашов, весь вспыхнув от стыда и гнева.

"I forbid you to strike him now and always." Romashov rushed up and pulled the sergeant's arm.

- Не смей этого делать никогда! - крикнул он, подбежав к унтер-офицеру и схватив его за плечо.

Shapovalenko instantaneously became stiff and erect, and raised his hand to his cap.

Шаповаленко вытянулся в струнку и приложил руку к козырьку.

In his eyes, which at once resumed their ordinary lifeless expression, and on his lips there gleamed a faint mocking smile.

В его глазах, ставших сразу по-солдатски бессмысленными, дрожала, однако, чуть заметная насмешливая улыбка.

"I will obey, your Honour, but permit me to report that that fellow is utterly impossible."

- Слушаю, ваше благородие. Только позвольте вам доложить: никакой с им возможности нет.

Khliabnikov took his place once more in the ranks. He looked lazily out of the corner of his eyes at the young officer, and stroked his nose with the back of his hand.

Хлебников стоял рядом, сгорбившись; он тупо смотрел на офицера и вытирал ребром ладони нос.

Romashov turned his back on him and went off, meditating painfully over this fruitless pity, to inspect the 3rd platoon.

С чувством острого и бесполезного сожаления Ромашов отвернулся от него и пошел к третьему взводу.

After the gymnastics the soldiers had ten minutes' rest. The officers forgathered at the bars, almost in the middle of the exercise-ground.

После гимнастики, когда людям дан был десятиминутный отдых, офицеры опять сошлись вместе на середине плаца, у параллельных брусьев.

Their conversation turned on the great May parade, which was approaching.

Разговор сейчас же зашел о предстоящем майском параде.

"Well, it now remains for us to guess where the shoe pinches," began Sliva, as he swung his arms, and opened wide his watery blue eyes, "for I'll tell you one thing, every General has his special little hobby.

- От, извольте угадать, где нарвешься! - говорил Слива, разводя руками и пуча с изумлением водянистые глаза. - То есть, скажу я вам: именно, у каждого генерала своя фантазия.

I remember we once had a Lieutenant-General Lvovich for the commander of our corps.

Помню я, был у нас генерал-лейтенант Львович, командир корпуса.

He came to us direct from the Engineers.

Он из инженеров к нам попал.

The natural consequence was we never did anything except dig and root up earth.

Так при нем мы только и занимались одним самоокапыванием.

Drill, marching, and keeping time-all such were thrown on the dust-heap.

Устав, приемы, маршировка - все побоку.

From morning to night we built cottages and quarters-in summer, of earth; in winter, of snow.

С утра до вечера строили всякие ложементы, матери их бис! Летом из земли, зимой из снега.

The whole regiment looked like a collection of clodhoppers, dirty beyond recognition.

Весь полк ходил перепачканный с ног до головы в глине.

Captain Aleinikov, the commander of the 10th Company-God rest his soul!-became a Knight of St. Anne, because he had somehow constructed a little redoubt in two hours."

Командир десятой роты, капитан Алейников, царство ему небесное, был представлен к Анне за то, что в два часа построил какой-то там люнет чи барбет.

"That was clever of him," observed Lbov.

- Ловко! - вставил Лбов.

"Wait, I have more to remind you of. You remember, Pavel Pavlich, General Aragonski and his everlasting gunnery instructions?"

- Потом, это уж на вашей памяти, Павел Павлыч, -стрельба при генерале Арагонском.

"And the story of Pontius Pilate," laughed Vi?tkin.

- А! Примостився стреляти? - засмеялся Веткин.

"What was that?" asked Romashov.

- Что это такое? - спросил Ромашов.

Captain Sliva made a contemptuous gesture with his hand.

Слива презрительно махнул рукой.

"At that time we did nothing but read Aragonski's 'Instructions in Shooting.'

- А это то, что тогда у нас только и было в уме что наставления для обучения стрельбе.

One day it so happened that one of the men had to pass an examination in the Creed. When the soldier got to the clause 'suffered under Pontius Pilatus,' there was a full stop. But the fellow did not lose his head, but went boldly on with a lot of appropriate excerpts from Aragonski's 'Instructions in Shooting,' and came out with flying colours.

Солдат один отвечал "Верую" на смотру, так он так и сказал, вместо "при Понтийстем Пилате" -"примостився стреляти".

Ah, you may well believe, those were grand times for idiocy.

До того головы всем забили!

Things went so far that the first finger was not allowed to retain its good old name, but was called the 'trigger finger,' etc., etc."

Указательный палец звали не указательным, а спусковым, а вместо правого глаза - был прицельный глаз.

"Do you remember, Athanasi Kirillich, what cramming and theorizing-'range,' elevation, etc.-went on from morning to night?

- А помните, Афанасий Кириллыч, как теорию зубрили? - сказал Веткин. - Траектория, деривация... Ей-богу, я сам ничего не понимал.

If you gave the soldier a rifle and said to him: 'Look down the barrel.

Бывало, скажешь солдату: вот тебе ружье, смотри в дуло.

What do you see there?' you got for an answer:

Что видишь?

'I see a tense line which is the gun's axis,' etc.

"Бачу воображаемую линию, которая называется осью ствола".

And what practice in shooting there was in those days, you remember, Athanasi Kirillich!"

Но зато уж стреляли. Помните, Афанасий Кириллыч?

"Do I remember!

- Ну, как же.

The shooting in our division was the talk of the whole country, ah, even the foreign newspapers had stories about it.

За стрельбу наша дивизия попала в заграничные газеты.

At the shooting competitions regiments borrowed 'crack' shots from each other. Down at the butts stood young officers hidden behind a screen, who helped the scoring by their revolvers.

Десять процентов свыше отличного - от, извольте. Однако и жулили мы, б-батюшки мои! Из одного полка в другой брали взаймы хороших стрелков.

On another occasion it so happened that a certain company made more hits in the target than could be accounted for by the shots fired, whereupon the ensign who was marking got severely 'called over the coals.'"

А то, бывало, рота стреляет сама по себе, а из блиндажа младшие офицеры жарят из револьверов. Одна рота так отличилась, что стали считать, а в мишени на пять пуль больше, чем выпустили. Сто пять процентов попадания. Спасибо, фельдфебель успел клейстером замазать.

"Do you recollect the Schreiberovsky gymnastics in Slesarev's time?"

- А при Слесареве, помните шрейберовскую гимнастику?

"Rather!

- Еще бы не помнить!

It was like a ballet.

Вот она у меня где сидит. Балеты танцевали.

Ah, may the devil take all those old Generals with their hobbies and eccentricities.

Да мало ли их еще было, генералов этих, черт бы их драл!

And yet, gentlemen, all that sort of thing-all the old-time absurdities, were as nothing compared with what is done in our days.

Но все это, скажу вам, господа, чепуха и мандрагория в сравнении с теперешним.

It might be well said that discipline has received its quietus.

Это уж, что называется - приидите, последнее целование.

The soldier, if you please, is now to be treated 'humanely.'

Прежде по крайности знали, что с тебя спросят, а теперь?

He is our 'fellow-creature,' our 'brother'; his 'mind is to be developed,' he is to be taught 'to think,' etc., etc. What absolute madness!

Ах помилуйте, солдатик - ближний, нужна гуманность.

No, he shall have a thrashing, the scoundrel.

Дррать его надо, расподлеца!

And oh, my saintly Suvorov, tell me if a single individual nowadays knows how a soldier ought to be treated, and what one should teach him.

Ах, развитие умственных способностей, быстрота и соображение. Суворовцы!

Nothing but new-fangled arts and rubbish.

Не знаешь теперь, чему солдата и учить.

That invention in regard to cavalry charges, for instance."

От, извольте, выдумал новую штуку, сквозную атаку...

"Yes, one might have something more amusing," Vi?tkin chimed in.

- Да, это не шоколад! - сочувственно кивнул головой Веткин.

"There you stand," continued Sliva, "in the middle of the field, like a decoy-bird, and the Cossacks rush at you in full pelt.

- Стоишь, как тот болван, а на тебя казачишки во весь карьер дуют.

Naturally, like a sensible man, you make room for them in good time.

И насквозь! Ну-ка, попробуй - посторонись-ка.

Directly after comes:

Сейчас приказ:

'You have bad nerves, Captain; one should not behave in that way in the army. Be good enough to recollect that,' etc., etc., in the same style."

"У капитана такого-то слабые нервы. Пусть помнит, что на службе его никто насильно не удерживает".

"The General in command of the K-- Regiment," interrupted Vi?tkin, "once had a brilliant idea.

- Лукавый старикашка, - сказал Веткин. - Он в К-ском полку какую штуку удрал.

He had a company marched to the edge of an awful cesspool, and then ordered the Captain to order the men to lie down.

Завел роту в огромную лужу и велит ротному командовать: "Ложись!"

The latter hesitated for an instant, but obeyed the command.

Тот помялся, однако командует: "Ложись!"

The soldiers were chapfallen, gazing at one another in a questioning way. All thought they had heard incorrectly; but they got their information right enough.

Солдаты растерялись, думают, что не расслышали.

The General thundered away at the poor Captain in the presence of all.

А генерал при нижних чинах давай пушить командира:

'What training do you give your company?

"Как ведете роту!

Miserable lot of weaklings. Pretty heroes to take into the field. No, you are cravens, every one of you, and you, Captain, not the least among them.

Белоручки! Неженки! Если здесь в лужу боятся лечь, то как в военное время вы их подымете, если они под огнем неприятеля залягут куда-нибудь в ров? Не солдаты у вас, а бабы, и командир - баба!

March to arrest.'"

На абвахту!"

"That 'takes the cake,'" laughed Lbov. "And what's the use of it?

- А что пользы?

First one insults the officers in the presence of the men, and then complaints are made of lack of discipline.

При людях срамят командира, а потом говорят о дисциплине. Какая тут к бису дисциплина!

But to give a scamp his deserts is a thing one dare not do.

А ударить его, каналью, не смей.

He is, if you please, a 'human being,' a 'personage'; but in the good old times there were no 'personages' in the army. Then the cattle got what they needed, and then there was the Italian Campaign, Sebastopol, and several other trifles.

Не-е-ет... Помилуйте - он личность, он человек! Нет-с, в прежнее время никаких личностев не было, и лупили их, скотов, как Сидоровых коз, а у нас были и Севастополь, и итальянский поход, и всякая такая вещь.

Well, all the same thing, so far as I am concerned. I'll do my duty even if it costs me my commission, and as far as my arm reaches every scoundrel shall get his deserts."

Ты меня хоть от службы увольняй, а я все-таки, когда мерзавец этого заслужил, я загляну ему куда следует!

"There's no honour in striking a soldier," exclaimed Romashov, in a muffled voice.

- Бить солдата бесчестно, - глухо возразил молчавший до сих пор Ромашов.

Up to this he had been merely a silent listener. "One can't hit a man who is not allowed to raise a hand in self-defence.

- Нельзя бить человека, который не только не может тебе ответить, но даже не имеет права поднять руку к лицу, чтобы защититься от удара. Не смеет даже отклонить головы.

It is as cowardly as it is cruel."

Это стыдно!

Captain Sliva bestowed on Romashov an annihilating look, pressed his underlip against his little grey, bristling moustache, and at length exclaimed, with an expression of the deepest contempt- "Wha-at's that?"

Слива уничтожающе прищурился и сбоку, сверху вниз, выпятив вперед нижнюю губу под короткими седеющими усами, оглядел с ног до головы Ромашова. - Что т-тако-е? - протянул он тоном крайнего презрения.

Romashov stood as white as a corpse, his pulse beat violently, and a cold shudder ran through his body.

Ромашов побледнел. У него похолодело в груди и в животе, а сердце забилось, точно во всем теле сразу.

"I said that such a method of treatment was cruel and cowardly, and I-retain my opinion," answered Romashov nervously, but without flinching.

-Я сказал, что это нехорошо... Да, и повторяю... вот что, - сказал он несвязно, но настойчиво.

"You don't say so!" twittered Sliva.

- Скажит-те пож-жалуйста! - тонко пропел Слива.

"Listen to my young cockerel.

- Видали мы таких миндальников, не беспокойтесь.

Should you, against all likelihood, be another year with the regiment, you shall be provided with a muzzle.

Сами через год, если только вас не выпрут из полка, будете по мордасам щелкать.

That you may rely on. Thank God, I know how to deal with such germs of evil. Don't worry yourself about that."

В а-атличнейшем виде. Не хуже меня.

Romashov fearlessly directed at him a glance of hatred, straight in his eyes, and said, almost in a whisper-

Ромашов поглядел на него в упор с ненавистью и сказал почти шепотом:

"If ever I see you maltreat a soldier I will report it at once to the commander of the regiment."

- Если вы будете бить солдат, я на вас подам рапорт командиру полка.

"What, do you dare?" shrieked Sliva in a threatening voice, but checked himself instantly.

- Что-с? - крикнул грозно Слива, но тотчас же оборвался.

"Enough of this," he went on to say dryly; "you ensigns are a little too young to teach veterans who have smelt powder, and who have, for more than a quarter of a century, served their Tsar without incurring punishment.

- Однако довольно-с этой чепухи-с, - сказал он сухо. - Вы, подпоручик, еще молоды, чтобы учить старых боевых офицеров, прослуживших с честью двадцать пять лет своему государю.

Officers, return to your respective posts."

Прошу господ офицеров идти в ротную школу, -закончил он сердито.

Captain Sliva turned his back sharply on the officers and went away.

Он резко повернулся к офицерам спиной.

"Why do you poke your nose into all that?" asked Vi?tkin as he took Romashov by the arm and left the place.

- Охота вам было ввязываться? - примирительно заговорил Веткин, идя рядом с Ромашовым.

"As you know, that old plum isn't one of the sweetest; besides, you don't know him yet as well as I do.

- Сами видите, что эта слива не из сладких. Вы еще не знаете его, как я знаю.

Be careful what you are about; he is not to be played with, and some fine day he'll put you in the lock-up in earnest."

Он вам таких вещей наговорит, что не будете знать, куда деваться. А возразите, - он вас под арест законопатит.

"Listen, Pavel Pavlich," cried Romashov, with tears of rage in his voice. "Do you think views such as Captain Sliva's are worthy of an officer? And is it not revolting that such old bags of bones should be suffered to insult their subordinates with impunity? Who can put up with it in the long run?"

- Да послушайте, Павел Павлыч, это же ведь не служба, это - изуверство какое-то! - со слезами гнева и обиды в голосе воскликнул Ромашов. -Эти старые барабанные шкуры издеваются над нами! Они нарочно стараются поддерживать в отношениях между офицерами грубость, солдафонство, какое-то циничное молодечество.

"Well, yes-to a certain extent you are right," replied Vi?tkin, in a tone of indifference. The rest of what he thought of saying died away in a gape, and Romashov continued, in increasing excitement-

- Ну да, это, конечно, так, - подтвердил равнодушно Веткин и зевнул. А Ромашов продолжал с горячностью:

"Tell me, what is the use of all this shouting and yelling at the men?

- Ну кому нужно, зачем это подтягивание, орание, грубые окрики?

I never could imagine when I became an officer that such barbarism was tolerated in our time in a Russian regiment.

Ах, я совсем не то ожидал найти, когда стал офицером.

Ah! never shall I forget my first impressions and experiences here. One incident remains very clearly graven in my memory.

Никогда я не забуду первого впечатления.

It was the third day after my arrival here. I was sitting at mess in company with that red-haired libertine, Artschakovski.

Я только три дня был в полку, и меня оборвал этот рыжий пономарь Арчаковский.

I addressed him in conversation as 'lieutenant,' because he called me 'sub-lieutenant.'

Я в собрании в разговоре назвал его поручиком, потому что и он меня называет подпоручиком.

Suddenly he began showering insults and abuse on me. Although we sat at the same table and drank ale together, he shouted at me:

И он, хотя сидел рядом со мной и мы вместе пили пиво, закричал на меня:

'In the first place, I am not lieutenant to you, but Mr. Lieutenant, and, secondly, be good enough to stand up when you are speaking to your superior.'

"Во-первых, я вам не поручик, а господин поручик, а во-вторых... во-вторых, извольте встать, когда вам делает замечание старший чином!"

And there I stood in the room, like a schoolboy under punishment, until Lieutenant-Colonel Liech came and sat between us.

И я встал и стоял перед ним как оплеванный, пока не осадил его подполковник Лех.

No, no, pray don't say anything, Pavel Pavlich.

Нет, нет, не говорите ничего, Павел Павлыч.

I am just sick of all that goes on here."

Мне все это до такой степени надоело и опротивело!..

XI

XI

THE 22nd of April was for Romashov not only an uncomfortable and tiresome day, but a very remarkable one.

День 23 апреля был для Ромашова очень хлопотливым и очень странным днем.

At 10 a.m., before Romashov had got out of bed, Nikol?iev's servant, Stepan, arrived with a letter from Alexandra Petrovna.

Часов в десять утра, когда подпоручик лежал еще в постели, пришел Степан, денщик Николаевых, с запиской от Александры Петровны.

My dear Romotchka (she wrote), I should not be in the least surprised if you have forgotten that to-day is my name-day, of which I also take the liberty to remind you.

"Милый Ромочка, - писала она, - я бы вовсе не удивилась, если бы узнала, что вы забыли о том, что сегодня день наших общих именин. Так вот, напоминаю вам об этом.

And in spite of all your transgressions, I should like to see you at my house to-day.

Несмотря ни на что, я все-таки хочу вас сегодня видеть!

But don't come at the conventional hour of congratulation, but at 5 p.m. We are going to a little picnic at Dubetschnaia.-Yours, A. N.

Только не приходите поздравлять днем, а прямо к пяти часам. Поедем пикником на Дубечную. Ваша А.Н."

The letter trembled in Romashov's hands as he read it.

Письмо дрожало в руках у Ромашова, когда он его читал.

For a whole week he had not once seen Shurochka's saucy, smiling, bewitching face; had not felt the delicious enchantment he always experienced in her presence.

Уже целую неделю не видал он милого, то ласкового, то насмешливого, то дружески-внимательного лица Шурочки, не чувствовал на себе ее нежного и властного обаяния.

"To-day," a joyful voice sang exultant in his heart.

"Сегодня!" - радостно сказал внутри его ликующий шепот.

"To-day," shouted Romashov, in a ringing voice, as he jumped out of bed. "Hain?n, my bathwater, quick."

- Сегодня! - громко крикнул Ромашов и босой соскочил с кровати на пол, - Гайнан, умываться!

Hain?n rushed in.

Вошел Гайнан.

"Your Honour, the servant is waiting for an answer."

- Ваша благородия, там денщик стоит. Спрашивает: будешь писать ответ?

"Oh-yes, of course."

- Вот так так!

Romashov dropped, with eyes wide open, on a chair.

- Ромашов вытаращил глаза и слегка присел.

"The deuce, he is waiting for a 'tip,' and I haven't a single copeck."

- Ссс... Надо бы ему на чай, а у меня ничего нет.

Romashov stared at his trusty servant with a look of absolute helplessness.

- Он с недоумением посмотрел на денщика.

Hain?n returned his look with a broad grin of delight.

Гайнан широко и радостно улыбнулся.

"No more have I either, your Excellency.

- Мине тоже ничего нет!..

You have nothing, and I have nothing-what's to be done?

Тебе нет, мине нет. Э, чего там!

Nichev?!"

Она и так пойдет.

At that moment Romashov called to mind that dark spring night when he stood in the dirty road, leaning against the wet, sticky fence, and heard Stepan's scornful remark:

Быстро промелькнула в памяти Ромашова черная весенняя ночь, грязь, мокрый, скользкий плетень, к которому он прижался, и равнодушный голос Степана из темноты:

"That man hangs about here every day." Now he remembered the intolerable feeling of shame he experienced at that moment, and what would he not give if only he could conjure up a single silver coin, a twenty-copeck piece, wherewith to stop the mouth of Shurochka's messenger.

"Ходит, ходит каждый день..." Вспомнился ему и собственный нестерпимый стыд. О, каких будущих блаженств не отдал бы теперь подпоручик за двугривенный, за один двугривенный!

He pressed his hands convulsively against his temples and almost cried from annoyance.

Ромашов судорожно и крепко потер руками лицо и даже крякнул от волнения.

"Hain?n," he whispered, looking shyly askance at the door,

- Г айнан, - сказал он шепотом, боязливо косясь на дверь.

"Hain?n, go and tell him he shall have his 'tip' to-night-for certain, do you hear?

- Гайнан, ты поди скажи ему, что подпоручик вечером непременно дадут ему на чай.

For certain."

Слышишь: непременно.

Romashov was just then as hard up as it was possible to be.

Ромашов переживал теперь острую денежную нужду.

His credit was gone everywhere-at mess, with the buffet proprietor, at the regimental treasury, etc. He certainly still drew his dinner and supper rations, but without sakuska.

Кредит был прекращен ему повсюду: в буфете, в офицерской экономической лавочке, в офицерском капитале... Можно было брать только обед и ужин в собрании, и то без водки и закуски.

He had not even tea and sugar in his room; only a tremendous tin can containing coffee grounds-a dark, awesome mixture which, when diluted with water, was heroically swallowed every morning by Romashov and his trusty servant.

У него даже не было ни чаю, ни сахару. Оставалась только, по какой-то насмешливой игре случая, огромная жестянка кофе. Ромашов мужественно пил его по утрам без сахару, а вслед за ним, с такой же покорностью судьбе, допивал его Гайнан.

With grimaces of the deepest disgust, Romashov sat and absorbed this bitter, nauseous morning beverage. His brain was working at high pressure as to how he should find some escape from the present desperate situation.

И теперь, с гримасами отвращения прихлебывая черную, крепкую, горькую бурду, подпоручик глубоко задумался над своим положением.

First, where and how was he to obtain a name-day present for Shurochka? It would be an impossibility for him to show up at her house without one. And, besides, what should he give her?

"Гм... во-первых, как явиться без подарка?

Sweets or gloves?

Конфеты или перчатки?

But he did not know what size she wore-sweets, then?

Впрочем, неизвестно, какой номер она носит. Конфеты?

But in the town the sweets were notoriously nasty, therefore something else-scent-a fan?

Лучше бы всего духи: конфеты здесь отвратительные... Веер?

No, scent would, he thought, be preferable.

Гм!.. Да, конечно, лучше духи.

She liked "Ess Bouquet," so "Ess Bouquet" it should be.

Она любит Эсс-буке.

Moreover, the expense of the evening's picnic. A trap there and back, "tip" to Stepan, incidental expenses.

Потом расходы на пикнике: извозчик туда и обратно, скажем - пять, на чай Степану - ррубль!

"Ah, my good Romashov, you won't do it for less than ten roubles."

Да-с, господин подпоручик Ромашов, без десяти рублей вам не обойтись".

After this he reviewed his resources.

И он стал перебирать в уме все ресурсы.

His month's pay-every copeck of that was spent and receipted.

Жалованье? Но не далее как вчера он расписался на получательной ведомости: "Расчет верен. Подпоручик Ромашов". Все его жалованье было аккуратно разнесено по графам, в числе которых значилось и удержание по частным векселям; подпоручику не пришлось получить ни копейки.

Advance of pay perhaps.

Может быть, попросить вперед?

Alas, he had tried that way quite thirty times, but always with an unhappy result.

Это средство пробовалось им по крайней мере тридцать раз, но всегда без успеха.

The paymaster to the regiment, Staff-Captain Doroshenko, was known far and wide as the most disobliging "swine," especially to sub-lieutenants.

Казначеем был штабс-капитан Дорошенко -человек мрачный и суровый, особенно к "фендрикам".

He had taken part in the Turkish War, and was there, alas! wounded in the most mortifying and humiliating spot-in his heel.

В турецкую войну он был ранен, но в самое неудобное и непочетное место - в пятку.

This had not happened during retreat, but on an occasion when he was turning to his troops to order an attack. None the less he was, on account of his ill-omened wound, the object of everlasting flings and sarcasms, with the result that Doroshenko, who went to the campaign a merry ensign, was now changed into a jealous, irritable hypochondriac.

Вечные подтрунивания и остроты над его раной (которую он, однако, получил не в бегстве, а в то время, когда, обернувшись к своему взводу, командовал наступление) сделали то, что, отправившись на войну жизнерадостным прапорщиком, он вернулся с нее желчным и раздражительным ипохондриком.

No, Doroshenko would not advance a single copeck, least of all to a sub-lieutenant who, with uncommon eagerness, had long since drawn all the pay that was due to him.

Нет, Дорошенко не даст денег, а тем более подпоручику, который уже третий месяц пишет: "Расчет верен".

"But one need not hang oneself, I suppose, for that," Romashov consoled himself by thinking, after he had finished the foregoing meditation.

"Но не будем унывать! - говорил сам себе Ромашов. - Переберем в памяти всех офицеров.

"One must try and borrow.

Начнем с ротных.

Let us now take the victims in turn.

По порядку.

Well, the 1st Company, Osadchi?"

Первая рота - Осадчий".

Before Romashov's mind's eye appeared Osadchi's peculiar but well-formed features and his heavy, brutal expression.

Перед Ромашовым встало удивительное, красивое лицо Осадчего, с его тяжелым, звериным взглядом.

"No, anybody else in the world except him.

"Нет - кто угодно, только не он. Только не он.

Second Company, Taliman?

Вторая рота - Тальман.

Ah, that poor devil, who is borrowing all the year round, even from the ensigns. He won't do.

Милый Тальман: он вечно и всюду хватает рубли, даже у подпрапорщиков.

Take another name-Khutinski?"

Хутынский?"

But just at that moment a mad boyish idea crossed Romashov's mind. "Suppose I go and borrow money from the Colonel himself.

Ромашов задумался. Шальная, мальчишеская мысль мелькнула у него в голове: пойти и попросить взаймы у полкового командира.

What then would be likely to happen?

"Воображаю!

First he would be numbed with horror at such a piece of impudence; next he would begin trembling with rage, then he would fire, as if from a mortar, the words: 'Wha-at!

Наверное, сначала оцепенеет от ужаса, потом задрожит от бешенства, а потом выпалит, как из мортиры: "Что-о?

Si-lence!'"

Ма-ал-чать!

Romashov burst out laughing.

На четверо суток на гауптвахту!"" Подпоручик расхохотался.

"How in the world can a day that began so happily as this ever end sadly and sorrowfully?

Нет, все равно, что-нибудь да придумается! День, начавшийся так радостно, не может быть неудачным.

Yes, I don't know yet how the problem is to be solved, but an inward voice has told me that all will go well.

Это неуловимо, это непостижимо, но оно всегда безошибочно чувствуется где-то в глубине, за сознанием.

Captain Duvernois?

"Капитан Дювернуа? Его солдаты смешно называют: Доверни-нога. А вот тоже, говорят, был какой-то генерал Будберг фон Шауфус, - так его солдаты окрестили: Будка за пехаузом.

No, Duvernois is a skinflint, and, besides, he can't bear me. I know that."

Нет, Дювернуа скуп и не любит меня - я это знаю..."

In this way he went through all the officers of his company, from the first to the sixteenth, without getting a step nearer his goal.

Так перебрал он всех ротных командиров от первой роты до шестнадцатой и даже до нестроевой, потом со вздохом перешел к младшим офицерам.

He was just about to despair altogether when suddenly a new name sprang up in his head-Lieutenant-Colonel Rafalski.

Он еще не терял уверенности в успехе, но уже начинал смутно беспокоиться, как вдруг одно имя сверкнуло у него в голове: "Подполковник Рафальский!"

"Rafalski!

- Рафальский.

What an ass I am!

А я-то ломал голову!..

Hain?n, my coat, gloves, cap. Make haste!"

Гайнан! Сюртук, перчатки, пальто - живо!

Lieutenant-Colonel Rafalski, commander of the 4th Battalion, was an incorrigible old bachelor, and, in addition, a most eccentric character, who was called by his comrades "Colonel Brehm."

Подполковник Рафальский, командир четвертого батальона, был старый причудливый холостяк, которого в полку, шутя и, конечно, за глаза, звали полковником Бремом.

He associated with no one, was seen among the circle of his brother officers only on occasions of ceremony, i.e. at Easter and on New Year's Day, and he neglected his duties to such a degree that at drill he was the constant object of furious invectives on the part of the higher authorities.

Он ни у кого из товарищей не бывал, отделываясь только официальными визитами на пасху и на Новый год, а к службе относился так небрежно, что постоянно получал выговоры в приказах и жестокие разносы на ученьях.

All his time, all his attention, and all his unconsumed funds of love and tenderness, which he really possessed, were devoted to his idolized prot?g?s, his wild creatures-brutes, birds, and fishes, of which he owned almost an entire menagerie.

Все свое время, все заботы и всю неиспользованную способность сердца к любви и к привязанности он отдавал своим милым зверям -птицам, рыбам и четвероногим, которых у него был целый большой и оригинальный зверинец.

The ladies of the regiment, who in the depths of their hearts were highly incensed with Rafalski for his unconcealed contempt of women, used to say of him:

Полковые дамы, в глубине души уязвленные его невниманием к ним, говорили, что они не понимают, как это можно бывать у Рафальского:

"Such a dreadful man, and what dreadful animals he keeps!

"Ах, это такой ужас, эти звери!

Such dirtiness in his house, and, pardon the expression, what a nasty smell he carries with him wherever he goes."

И притом, извините за выражение, - ззапах! фи!"

All his savings went to the menagerie.

Все свои сбережения полковник Брем тратил на зверинец.

This most eccentric individual had succeeded in reducing his temporal needs to a minimum. He wore a cap and uniform that dated from prehistoric times, he slept and dwelt God knows how, he shared the soldiers' fare, and he ate in the 15th Company's kitchen, towards the staff of which he displayed a certain liberality.

Этот чудак ограничил свои потребности последней степенью необходимого: носил шинель и мундир бог знает какого срока, спал кое-как, ел из котла пятнадцатой роты, причем все-таки вносил в этот котел сумму для солдатского приварка более чем значительную.

To his comrades-particularly the younger of them-he seldom refused a small loan if he was in funds, but to remain in debt to

Но товарищам, особенно младшим офицерам, он, когда бывал при деньгах, редко отказывал в небольших одолжениях.

"Colonel Brehm" was not regarded as comme il faut, and he who did so was inevitably exposed to his comrades' ridicule and contempt. Frivolous and impudent individuals as, e.g.

Справедливость требует прибавить, что отдавать ему долги считалось как-то непринятым, даже смешным - на то он и слыл чудаком, полковником Бремом.

Lbov, were occasionally not averse from extracting a few silver roubles from Rafalski, and they always introduced the business by a request to be allowed to see the menagerie.

Беспутные прапорщики, вроде Лбова, идя к нему просить взаймы два целковых, так и говорили: "Иду смотреть зверинец".

This was generally an infallible way to the old hermit's heart and cash-box.

Это был подход к сердцу и к карману старого холостяка.

"Good morning, Ivan Antonovich, have you got any fresh animals?

"Иван Антоныч, нет ли новеньких зверьков? Покажите, пожалуйста.

Oh, how interesting! Come and show us them," etc., in the same style. After this the loan was a simple matter.

Так вы все это интересно рассказываете..."

Romashov had many times visited Rafalski, but never up to then with an ulterior motive. He too was particularly fond of animals, and when he was a cadet at Moscow, nay, even when he was a lad, he much preferred a circus to a theatre, and the zoological gardens or some menagerie to either.

Ромашов также нередко бывал у него, но пока без корыстных целей: он и в самом деле любил животных какой-то особенной, нежной и чувственной любовью. В Москве, будучи кадетом и потом юнкером, он гораздо охотнее ходил в цирк, чем в театр, а еще охотнее в зоологический сад и во все зверинцы.

In his dreams as a child there always hovered a St. Bernard. Now his secret dream was to be appointed Adjutant to a battalion-so that he might become the possessor of a horse.

Мечтой его детства было иметь сенбернара; теперь же он мечтал тайно о должности батальонного адъютанта, чтобы приобрести лошадь.

But neither of his dreams was fulfilled. The poverty of his parents proved an insuperable obstacle to the realization of the former, and, as far as his adjutancy was concerned, his prospects were exceedingly small, as Romashov lacked the most important qualifications for it, viz. a fine figure and carriage.

Но обеим мечтам не суждено было осуществиться: в детстве - из-за той бедности, в которой жила его семья, а адъютантом его вряд ли могли бы назначить, так как он не обладал "представительной фигурой".

Romashov went into the street.

Он вышел из дому.

A warm spring breeze caressed his cheeks, and the ground that had just dried after the rain gave to his steps, through its elasticity, a pleasant feeling of buoyancy and power.

Теплый весенний воздух с нежной лаской гладил его щеки. Земля, недавно обсохшая после дождя, подавалась под ногами с приятной упругостью.

Hagberry and lilac pointed and nodded at him with their rich-scented bunches of blossom over the street fences.

Из-за заборов густо и низко свешивались на улицу белые шапки черемухи и лиловые - сирени.

A suddenly awakened joy of life expanded his chest, and he felt as if he was about to fly.

Что-то вдруг с необыкновенной силой расширилось в груди Ромашова, как будто бы он собирался лететь.

After he had looked round the street and convinced himself that he was alone, he took Shurochka's letter out of his pocket, read it through once more, and then pressed her signature passionately to his lips.

Оглянувшись кругом и видя, что на улице никого нет, он вынул из кармана Шурочкино письмо, перечитал его и крепко прижался губами к ее подписи.

"Oh, lovely sky!

- Милое небо!

Beautiful trees!" he whispered with moist eyes.

Милые деревья! - прошептал он с влажными глазами.

"Colonel Brehm" lived at the far end of a great enclosure hedged round by a green lattice-like hedge.

Полковник Брем жил в глубине двора, обнесенного высокой зеленой решеткой.

Over the gate might be read:

На калитке была краткая надпись:

"Ring the bell.

"Без звонка не входить.

Beware of the dogs!"

Собаки!!"

Romashov pulled the bell.

Ромашов позвонил.

The servant's sallow, sleepy face appeared at the wicket.

Из калитки вышел вихрастый, ленивый, заспанный денщик.

"Is the Colonel at home?"

- Полковник дома?

"Yes. Please step in, your Honour."

- Пожалуйте, ваше благородие.

"No. Go and take in my name first."

- Да ты поди доложи сначала.

"It is not necessary. Walk in."

- Ничего, пожалуйте так.

The servant sleepily scratched his thigh.

- Денщик сонно почесал ляжку.

"The Colonel does not like standing on ceremony, you know."

- Они этого не любят, чтобы, например, докладать.

Romashov strode on, and followed a sort of path of bricks which led across the yard to the house.

Ромашов пошел вдоль кирпичатой дорожки к дому.

A couple of enormous, mouse-coloured young bull-dogs ran out of a corner, and one of them greeted him with a rough but not unfriendly bark.

Из-за угла выскочили два огромных молодых корноухих дога мышастого цвета. Один из них громко, но добродушно залаял.

Romashov snapped his fingers at it, which was answered in delight by awkward, frolicsome leaps and still noisier barking.

Ромашов пощелкал ему пальцами, и дог принялся оживленно метаться передними ногами то вправо, то влево и еще громче лаять.

The other bull-dog followed closely on Romashov's heels, and sniffed with curiosity between the folds of his cape.

Товарищ же его шел по пятам за подпоручиком и, вытянув морду, с любопытством принюхивался к полам его шинели.

Far away in the court, where the tender, light green grass had already sprouted up, stood a little donkey philosophizing, blinking in delight at the sun, and lazily twitching its long ears.

В глубине двора, на зеленой молодой траве, стоял маленький ослик. Он мирно дремал под весенним солнцем, жмурясь и двигая ушами от удовольствия.

Here and there waddled ducks of variegated hues, fowls and Chinese geese with large excrescences over their bills. A bevy of peacocks made their ear-splitting cluck heard, and a huge turkey-cock with trailing wings and tail-feathers high in the air was courting the favourite sultana of his harem.

Здесь же бродили куры и разноцветные петухи, утки и китайские гуси с наростами на носах; раздирательно кричали цесарки, а великолепный индюк, распустив хвост и чертя крыльями землю, надменно и сладострастно кружился вокруг тонкошеих индюшек.

A massive pink sow of genuine Yorkshire breed wallowed majestically in a hole.

У корыта лежала боком на земле громадная розовая йоркширская свинья.

"Colonel Brehm," dressed in a Swedish leather jacket, stood at a window with his back to the door, and he did not notice Romashov as the latter entered the room.

Полковник Брем, одетый в кожаную шведскую куртку, стоял у окна, спиною к двери, и не заметил, как вошел Ромашов.

He was very busy with his glass aquarium, into which he plunged one arm up to the elbow, and he was so absorbed by this occupation that Romashov was obliged to cough loudly twice before Rafalski turned round and presented his long, thin, unshaven face and a pair of old-fashioned spectacles with tortoise-shell rims.

Он возился около стеклянного аквариума, запустив в него руку по локоть. Ромашов должен был два раза громко прокашляться, прежде чем Брем повернул свое худое, бородатое, длинное лицо в старинных черепаховых очках.

"Ah, ha-what do I see?-Sub-lieutenant Romashov?

- А-а, подпоручик Ромашов!

Very welcome, very welcome!" rang his friendly greeting.

Милости просим, милости просим... - сказал Рафальский приветливо.

"Excuse my not being able to shake hands, but, as you see, I am quite wet.

- Простите, не подаю руки - мокрая.

I am now testing a new siphon.

А я, видите ли, некоторым образом, новый сифон устанавливаю.

I have simplified the apparatus, which will act splendidly.

Упростил прежний, и вышло чудесно.

Will you have some tea?"

Хотите чаю?

"I am very much obliged to you, but I have just breakfasted.

- Покорно благодарю. Пил уж.

I have come, Colonel, to--"

Я, господин полковник, пришел...

"Of course you have heard the rumour that our regiment is to be moved to garrison another town," interrupted Rafalski, in a tone as if he had only resumed a conversation just dropped.

- Вы слышали: носятся слухи, что полк переведут в другой город, - говорил Рафальский, точно продолжая только что прерванный разговор.

"You may well imagine my despair.

- Вы понимаете, я, некоторым образом, просто в отчаянии.

How shall I manage to transport all my fishes?

Вообразите себе, ну как я своих рыб буду перевозить?

At least half of them will die on the journey.

Половина ведь подохнет.

And this aquarium too; look at it yourself.

А аквариум?

Wholly of glass and a yard and a half long.

Стекла - посмотрите вы сами - в полторы сажени длиной.

Ah, my dear fellow" (here he suddenly sprang into a wholly different train of thought), "what an aquarium they have in Sebastopol!

Ах, батеньки! - вдруг перескочил он на другой предмет. - Какой аквариум я видел в Севастополе!

A cistern of continually flowing seawater, big as this room, and entirely of stone.

Водоемы... некоторым образом... ей-богу, вот в эту комнату, каменные, с проточной морской водой.

And lighted by electricity too.

Электричество!

You stand and gaze down on all those wonderful fishes-sturgeons, sharks, rays, sea-cocks-nay, God forgive me my sins! sea-cats, I mean.

Стоишь и смотришь сверху, как это рыбье живет. Белуги, акулы, скаты, морские петухи - ах, миленькие мои!

Imagine in your mind a gigantic pancake, an arshin and a half in diameter, which moves and wags-and behind it a tail shaped like an arrow. My goodness, I stood there staring for a couple of hours-but what are you laughing at?"

Или, некоторым образом, морской кот: представьте себе этакий блин, аршина полтора в диаметре, и шевелит краями, понимаете, этак волнообразно, а сзади хвост, как стрела... Я часа два Стоял... Чему вы смеетесь?

"I beg your pardon, but I just noticed a little white rat sitting on your shoulder."

- Простите... Я только что заметил, - у вас на плече сидит белая мышь...

"Oh, you little rascal! Who gave you leave?"

- Ах ты, мошенница, куда забралась!

Rafalski twisted his head and produced with his lips a whistling but extraordinarily delicate sound that was remarkably like the cheeping noise of a rat.

- Рафальский повернул голову и издал губами звук вроде поцелуя, но необыкновенно тонкий, похожий на мышиный писк.

The little white, red-eyed beast, trembling all over its body, snuggled up to Rafalski's cheek, and began groping with its nose after its master's mouth and chin-tuft.

Маленький белый красноглазый зверек спустился к нему до самого лица и, вздрагивая всем тельцем, стал суетливо тыкаться мордочкой в бороду и в рот человеку.

"How tame your animals are, and how well they know you!" exclaimed Romashov.

- Как они вас знают! - сказал Ромашов.

"Yes, they always know me well enough," replied Rafalski.

- Да... знают.

After this he drew a deep sigh and sorrowfully shook his grey head.

- Рафальский вздохнул и покачал головой.

"It is unfortunate that mankind troubles itself and knows so little about animals.

- А вот то-то и беда, что мы их не знаем.

We have trained and tamed for our use or good pleasure the dog, the horse, and the cat, but how much do we know about the real nature and being of these animals? Now and then, of course, some professor-a marvel of learning-comes along-may the devil devour them all!-and talks a lot of antediluvian rubbish that no sensible person either understands or has the least profit from. Moreover, he gives the poor innocent beasts a number of Latin nicknames as idiotic as they are unnecessary, and to crown it all, he has the impudence to demand to be immortalized for all this tomfoolery, and pretty nearly venerated as a saint. But what can he teach us, and what does he know himself, of animals and their inner life?

Люди выдрессировали собаку, приспособили, некоторым образом, лошадь, приручили кошку, а что это за существа такие - этого мы даже знать не хотим. Иной ученый всю жизнь, некоторым образом, черт бы его побрал, посвятит на объяснение какого-то ерундовского допотопного слова, и уж такая ему за это честь, что заживо в святые превозносят.

No! take any dog you like, live together with it for a time, side by side, and, by the study of this intelligent, reflecting creature, you will get more matter for your psychology than all the professors and teachers could dream."

А тут... возьмите вы хоть тех же самых собак. Живут с нами бок о бок живые, мыслящие, разумные животные, и хоть бы один приват-доцент удостоил заняться их психологией!

"But perhaps there are works of that nature, though we do not yet know them?" suggested Romashov shyly.

- Может быть, есть какие-нибудь труды, но мы их не знаем? - робко предположил Ромашов.

"Books, did you say?

- Труды?

Yes, of course, there are plenty.

Гм... конечно, есть, и капитальнейшие.

Just glance over there. I have a whole library of them."

Вот, поглядите, даже у меня - целая библиотека.

Rafalski pointed to a long row of shelves standing along the walls.

- Подполковник указал рукой на ряд шкафов вдоль стен.

"Those learned gentlemen write a whole lot of clever things, and show great profundity in their studies.

- Умно пишут и проникновенно.

Yes, their learning is absolutely overwhelming.

Знания огромнейшие!

What wonderful scientific instruments, and what acuteness of intellect! But all that is quite different from what I mean.

Какие приборы, какие остроумные способы... Но не то, вовсе не то, о чем я говорю!

Not one of all these great celebrities has hit upon the idea of observing carefully, only for a single day, for instance, a dog or cat in its private life.

Никто из них, некоторым образом, не догадался задаться целью - ну хоть бы проследить внимательно один только день собаки или кошки.

And yet how interesting and instructive that is. To watch closely how a dog lives, thinks, intrigues, makes itself happy or miserable.

Ты вот поди-ка, понаблюдай-ка: как собака живет, что она думает, как хитрит, как страдает, как радуется.

Just think, for example, what all those clowns and showmen can effect.

Послушайте: я видал, чего добиваются от животных клоуны.

One might sometimes think that one was subjected to an extraordinary hypnosis.

Поразительно!.. Вообразите себе гипноз, некоторым образом, настоящий, неподдельный гипноз!

Never in all my life shall I forget a clown I saw in the hotel at Kiev-a mere clown.

Что мне один клоун показывал в Киеве в гостинице - это удивительно, просто невероятно! Но ведь вы подумайте - клоун, клоун!

What results might have been attained by a scientifically educated investigator, armed with all the wonderful apparatus and resources of our time!

А что, если бы этим занялся серьезный естествоиспытатель, вооруженный знанием, с их замечательным умением обставлять опыты, с их научными средствами.

What interesting things one might hear about a dog's psychology, his character, docility, etc.

О, какие бы поразительные вещи мы услышали об умственных способностях собаки, о ее характере, о знании чисел, да мало ли о чем!

A new world of marvels would be opened to human knowledge.

Целый мир, огромный, интересный мир.

For my part, you should know that I am quite certain that dogs possess a language and, moreover, a very rich and developed speech."

Ну, вот, как хотите, а я убежден, например, что у собак есть свой язык, и, некоторым образом, весьма обширный язык.

"But, Ivan Antonovich, tell me why the learned have never made such an attempt?" asked Romashov.

- Так отчего же они этим до сих пор не занялись, Иван Антонович? - спросил Ромашов. - Это же так просто!

Rafalski replied by a sarcastic smile.

Рафальский язвительно засмеялся.

"He, he, he! the thing is clear enough.

- Именно оттого, - хе-хе-хе, - что просто. Именно оттого. Веревка - вервие простое.

What do you suppose a dog is to such a learned bigwig?

Для него, во-первых, собака - что такое?

A vertebrate animal, a mammal, a carnivorous animal, etc, and that's the end of it.

Позвоночное, млекопитающее, хищное, из породы собаковых и так далее.

Nothing more.

Все это верно.

How could he condescend to treat a dog as if it were an intelligent, rational being? Never.

Нет, но ты подойди к собаке, как к человеку, как к ребенку, как к мыслящему существу.

No, these haughty university despots are in reality but a trifle higher than the peasant who thought that the dog had steam instead of a soul."

Право, они со своей научной гордостью недалеки от мужика, полагающего, что у собаки, некоторым образом, вместо души пар.

He stopped short and began snorting and splashing angrily whilst he fussed and fumed with a gutta-percha tube that he was trying to apply to the bottom of the aquarium.

Он замолчал и принялся, сердито сопя и кряхтя, возиться над гуттаперчевой трубкой, которую он прилаживал ко дну аквариума.

Romashov summoned all his courage, made a violent effort of will, and succeeded in blurting out-

Ромашов собрался с духом.

"Ivan Antonovich, I have come on an important-very important business--"

- Иван Антонович, у меня к вам большая, большая просьба...

"Money?"

- Денег?

"Yes, I am ashamed to trouble you.

- Право, совестно вас беспокоить.

I don't require much-only ten roubles-but I can't promise to repay you just yet."

Да мне немного, рублей с десяток. Скоро отдать не обещаюсь, но...

Ivan Antonovich pulled his hands out of the water and began slowly to dry them on a towel.

Иван Антонович вынул руки из воды и стал вытирать их полотенцем.

"I can manage ten roubles-I have not more, but these I'll lend you with the greatest pleasure.

- Десять могу. Больше не могу, а десять с превеликим удовольствием.

You're wanting to be off, I suppose, on some spree or dissipation?

Вам небось на глупости?

Well, well, don't be offended; I'm merely jesting.

Ну, ну, ну, я шучу.

Come, let us go."

Пойдемте.

"Colonel Brehm" took Romashov through his suite of apartments, which consisted of five or six rooms, in which every trace of furniture and curtains was lacking.

Он повел его за собою через всю квартиру, состоявшую из пяти-шести комнат. Не было в них ни мебели, ни занавесок.

Everywhere one's nose was assailed by the curious, pungent odour that is always rife in places where small animals are freely allowed to run riot.

Воздух был пропитан острым запахом, свойственным жилью мелких хищников.

The floors were so filthy that one stumbled at nearly every step.

Полы были загажены до того, что по ним скользили ноги.

In all the corners, small holes and lairs, formed of wooden boxes, hollow stubble, empty casks without bottoms, etc., etc., were arranged.

Во всех углах были устроены норки и логовища в виде будочек, пустых пней, бочек без доньев.

Trees with bending branches stood in another room. The one room was intended for birds, the other for squirrels and martens.

В двух комнатах стояли развесистые деревья -одно для птиц, другое для куниц и белок, с искусственными дуплами и гнездами.

All the arrangements witnessed to a love of animals, careful attention, and a great faculty for observation.

В том, как были приспособлены эти звериные жилища, чувствовалась заботливая обдуманность, любовь к животным и большая наблюдательность.

"Look here," Rafalski pointed to a little cage, surrounded by a thick railing of barbed wire; from the semicircular opening, which was no larger than the bottom of a drinking-glass, glowed two small, keen black eyes.

- Видите вы этого зверя? - Рафальский показал пальцем на маленькую конурку, окруженную частой загородкой из колючей проволоки. Из ее полукруглого отверстия, величиной с донце стакана, сверкали две черные яркие точечки.

"That's a polecat, the cruellest and most bloodthirsty beast in creation.

- Это самое хищное, самое, некоторым образом, свирепое животное во всем мире. Хорек.

You may not believe me, but it's none the less true, that, in comparison with it, the lion and panther are as tame as lambs.

Нет, вы не думайте, перед ним все эти львы и пантеры - кроткие телята.

When a lion has eaten his thirty-four pounds or so of flesh, and is resting after his meal, he looks on good-humouredly at the jackals gorging on the remains of the banquet. But if that little brute gets into a hen-house it does not spare a single life.

Лев съел свой пуд мяса и отвалился, - смотри-т благодушно, как доедают шакалы. А этот миленький прохвост, если заберется в курятник, ни одной курицы не оставит - непременно у каждой перекусит вот тут, сзади, мозжечок. До тех пор не успокоится, подлец.

There are no limits to its murderous instinct, and, besides, it is the wildest beast in the world and the one hardest to tame.

И притом самый дикий, самый неприручимый из всех зверей.

Fie, you little monster."

У, ты, злодей!

Rafalski put his hand behind the bars, and at once, in the narrow outlet to the cage, an open jaw with sharp, white teeth was displayed.

Он сунул руку за загородку. Из круглой дверки тотчас же высунулась маленькая разъяренная мордочка с разинутой пастью, в которой сверкали белые острые зубки.

The polecat accompanied its rapid movements backwards and forwards by a spiteful, cough-like sound.

Хорек быстро то показывался, то прятался, сопровождая это звуками, похожими на сердитый кашель.

"Have you ever seen such a nasty brute?

- Видите, каков?

And yet I myself have fed it every day for a whole year."

А ведь целый год его кормлю...

"Colonel Brehm" had now evidently forgotten Romashov's business.

Подполковник, по-видимому, совсем забыл о просьбе Ромашова.

He took him from cage to cage, and showed him all his favourites, and he spoke with as much enthusiasm, knowledge, and tenderness of the animals' tempers and habits, as if the question concerned his oldest and most intimate friends.

Он водил его от норы к норе и показывал ему своих любимцев, говоря о них с таким увлечением и с такой нежностью, с таким знанием их обычаев и характеров, точно дело шло о его добрых, милых знакомых.

Rafalski's collection of animals was really an extraordinarily large and fine one for a private individual to own, who was, moreover, compelled to live in an out-of-the-way and wretched provincial hole. There were rabbits, white rats, otters, hedgehogs, marmots, several venomous snakes in glass cases, ant-bears, several sorts of monkeys, a black Australian hare, and an exceedingly fine specimen of an Angora cat.

В самом деле, для любителя, да еще живущего в захолустном городишке, у него была порядочная коллекция: белые мыши, кролики, морские свинки, ежи, сурки, несколько ядовитых змей в стеклянных ящиках, несколько сортов ящериц, две обезьяны-мартышки, черный австралийский заяц и редкий, прекрасный экземпляр ангорской кошки.

"Well, what do you say to this?" asked Rafalski, as he exhibited the cat. "Isn't he charming?

- Что? Хороша? - спросил Рафальский, указывая на кошку.

And yet he does not stand high in my favour, for he is awfully stupid-much more stupid than our ordinary cats."

- Не правда ли, некоторым образом, прелесть? Но не уважаю. Глупа. Глупее всех кошек.

Rafalski then exclaimed hotly: "Another proof of the little we know and how wrongly we value our ordinary domestic animals.

Вот опять! - вдруг оживился он. - Опять вам доказательство, как мы небрежны к психике наших домашних животных.

What do we know about the cat, horse, cow, and pig?

Что мы знаем о кошке? А лошади? А коровы? А свиньи?

The pig is a remarkably clever animal.

Знаете, кто еще замечательно умен? Это свинья.

You're laughing, I see, but wait and you shall hear." (Romashov had not shown the least signs of amusement.)

Да, да, вы не смейтесь, - Ромашов и не думал смеяться, - свиньи страшно умны.

"Last year I had in my possession a wild boar which invented the following trick.

У меня кабан в прошлом году какую штуку выдумал.

I had got home from the sugar factory four bushels of waste, intended for my pigs and hot-beds.

Привозили мне барду с сахарного завода, некоторым образом, для огорода и для свиней.

Well, my big boar could not, of course, wait patiently.

Так ему, видите ли, не хватало терпения дожидаться.

Whilst the foreman went to find my servant, the boar with his tusks tore the bung out of the cask, and, in a few seconds, was in his seventh heaven.

Возчик уйдет за моим денщиком, а он зубами возьмет и вытащит затычку из бочки. Барда, знаете, льется, а он себе блаженствует. Да это что еще: один раз, когда его уличили в этом воровстве, так он не только вынул затычку, а отнес ее на огород и зарыл в грядку.

What do you say of a chap like that?

Вот вам и свинья.

But listen further"-Rafalski peered out of one eye, and assumed a crafty expression-"I am at present engaged in writing a treatise on my pigs-for God's sake, not a whisper of this to any one.

Признаться, - Рафальский прищурил один глаз и сделал хитрое лицо, - признаться, я о своих свиньях маленькую статеечку пишу... Только шш!.. секрет... никому.

Just fancy if people got to hear that a Lieutenant-Colonel in the glorious Russian Army was writing a book, and one about pigs into the bargain; but the fact is, I managed to obtain a genuine Yorkshire sow.

Как-то неловко: подполковник славной русской армии и вдруг - о свиньях. Теперь у меня вот йоркширы.

Have you seen her?

Видали?

Come, let me show you her.

Хотите, пойдем поглядеть?

Besides, I have down in the yard a young beagle, the dearest little beast. Come!"

Там у меня на дворе есть еще барсучок молоденький, премилый барсучишка... Пойдемте?

"Pardon me, Ivan Antonovich," stammered Romashov,

- Простите, Иван Антонович, - замялся Ромашов.

"I should be only too pleased to accompany you, but-but I really haven't the time now."

- Я бы с радостью. Н-э только, ей-богу, нет времени.

Rafalski struck his forehead with the palm of his hand.

Рафальский ударил себя ладонью по лбу.

"Oh, yes, what an incorrigible old gossip I am. Excuse me-I'll go and get it-come along."

- Ах, батюшки! Извините вы меня, ради бога. Я-то, старый, разболтался... Ну, ну, ну, идем скорее.

They went into a little bare room in which there was literally nothing but a low tent-bedstead which, with its bottom composed of a sheet hanging down to the floor, reminded one of a boat; a little night-table, and a chair without a back.

Они вошли в маленькую голую комнату, где буквально ничего не было, кроме низкой походной кровати, полотно которой провисло, точно дно лодки, да ночного столика с табуреткой.

Rafalski pulled out a drawer of the little table and produced the money.

Рафальский отодвинул ящик столика и достал деньги.

"I am very glad to be able to help you, ensign, very glad.

- Очень рад служить вам, подпоручик, очень рад.

If you please, no thanks or such nonsense.

Ну, вот... какие еще там благодарности!..

It's a pleasure, you know. Look me up when convenient, and we'll have a chat.

Пустое... Я рад... Заходите, когда есть время.

Good-bye."

Потолкуем.

When Romashov reached the street, he ran into Vi?tkin.

Выйдя на улицу, Ромашов тотчас же наткнулся на Веткина.

Pavel Pavlich's moustaches were twisted up ferociously, ? la Kaiser, and his regimental cap, stuck on one side in a rakish manner, lay carelessly thrown on one ear.

Усы у Павла Павловича были лихо растрепаны, а фуражка с приплюснутыми на боках, для франтовства, полями ухарски сидела набекрень.

"Ha, look at Prince Hamlet," shouted Vi?tkin, "whence and whither?

- А-а! Принц Гамлег! - крикнул радостно Веткин.- Откуда и куда?

You're beaming like a man in luck."

Фу, черт, вы сияете, точно именинник.

"Yes, that's exactly what I am," replied Romashov smilingly.

- Я и есть именинник, - улыбнулся Ромашов.

"Ah-ah! splendid; come and give me a big hug."

- Да? А ведь и верно; Георгий и Александра. Божественно. Позвольте заключить в пылкие объятия!

With the enthusiasm of youth, they fell into each other's arms in the open street.

Они тут же, на улице, крепко расцеловались.

"Ought we not to celebrate this remarkable event by just a peep into the mess-room?" proposed Vi?tkin. "'Come and take a nip in the deepest loneliness,' as our noble friend Artschakovski is fond of saying."

- Может быть, по этому случаю зайдем в собрание? Вонзим точно по единой, как говорит наш великосветский друг Арчаковский? -предложил Веткин.

"Impossible, Pavel Pavlich, I am in a hurry.

- Не могу, Павел Павлыч. Тороплюсь.

But what's up with you? You seem to-day as if you meant kicking over the traces?" "Yes, rather, that's quite on the cards," Vi?tkin stuck his chin out significantly.

Впрочем, кажется, вы сегодня уже подрезвились? - О-о-о! - Веткин значительно и гордо кивнул подбородком вверх.

"To-day I have brought off a 'combination' so ingenious that it would make our Finance Minister green with envy."

- Я сегодня проделал такую комбинацию, что у любого министра финансов живот бы заболел от зависти.

"Really?"

- Именно?

Vi?tkin's "combination" appeared simple enough, but testified, however, to a certain ingenuity. The chief r?le in the affair was played by Khaim, the regimental tailor, who took from Pavel Pavlich a receipt for a uniform supposed to have been delivered, but, instead of that, handed over to Vi?tkin thirty roubles in cash.

Комбинация Веткина оказалась весьма простой, но не лишенной остроумия, причем главное участие в ней принимал полковой портной Хаим. Он взял от Веткина расписку в получении мундирной пары, но на самом деле изобретательный Павел Павлович получил от портного не мундир, а тридцать рублей наличными деньгами.

"The best of it all is," exclaimed Vi?tkin, "that both Khaim and I are equally satisfied with the deal. The Jew gave me thirty roubles and became entitled through my receipt to draw forty-five from the clothing department's treasury. I am at last once more in a position to chuck away a few coppers at mess.

- И в конце концов оба мы остались довольны, -говорил ликующий Веткин, - и жид доволен, потому что вместо своих тридцати рублей получит из обмундировальной кассы сорок пять, и я доволен, потому что взогрею сегодня в собрании всех этих игрочишек.

A masterstroke, eh?"

Что? Ловко обстряпано?

"Vi?tkin, you're a great man, and another time I'll bear in mind your 'patent.'

- Ловко! - согласился Ромашов. - Приму к сведению в следующий раз.

But good-bye for the present.

Однако прощайте, Павел Павлыч.

I hope you will have good luck at cards."

Желаю счастливой карты.

They separated, but, after a minute, Vi?tkin called out to his comrade again.

Они разошлись. Но через минуту Веткин окликнул товарища.

Romashov stopped and turned round.

Ромашов обернулся.

"Have you been to the menagerie?" asked Vi?tkin, with a cunning wink, making a gesture in the direction of Rafalski's house.

- Зверинец смотрели? - лукаво спросил Веткин, указывая через плечо большим пальцем на дом Рафальского.

Romashov replied by a nod, and said in a tone of conviction,

Ромашов кивнул головой и сказал с убеждением:

"Brehm is a downright good fellow-the best of the lot of us."

- Брем у нас славный человек. Такой милый!

"You're right," agreed Vi?tkin, "bar that frightful smell."

- Что и говорить! - согласился Веткин. - Только -псих!

XII

XII

WHEN Romashov reached Nikol?iev's house about five o'clock, he noticed with surprise that his happy humour of the morning and confidence that the day would be a success had given place to an inexplicable, painful nervousness.

Подъезжая около пяти часов к дому, который занимали Николаевы, Ромашов с удивлением почувствовал, что его утренняя радостная уверенность в успехе нынешнего дня сменилась в нем каким-то странным, беспричинным беспокойством.

He felt assured that this nervousness had not come over him all at once, but had begun much earlier in the day, though he did not know when. It was likewise clear to him that this feeling of nervousness had gradually and imperceptibly crept over him.

Он чувствовал, что случилось это не вдруг, не сейчас, а когда-то гораздо раньше; очевидно, тревога нарастала в его душе постепенно и незаметно, начиная с какого-то ускользнувшего момента.

What did it mean?

Что это могло быть?

But such incidents were not new to him; even from his early childhood he had experienced them, and he knew, too, that he would not regain his mental balance until he had discovered the cause of the disturbance.

С ним происходили подобные явления и прежде, с самого раннего детства, и он знал, что, для того чтобы успокоиться, надо отыскать первоначальную причину этой смутной тревоги.

He remembered, for instance, how he had worried himself for a whole day, and that it was not till evening that he called to mind that, in the forenoon, when passing a railway crossing, he had been startled and alarmed by a train rushing past, and this had disturbed his balance. Directly, however, the cause was discovered he at once became happy and light-hearted.

Однажды, промучившись таким образом целый день, он только к вечеру вспомнил, что в полдень, переходя на станции через рельсы, он был оглушен неожиданным свистком паровоза, испугался и, этого не заметив, пришел в дурное настроение; но - вспомнил, и ему сразу стало легко и даже весело.

The question now was to review in inverted order the events and experiences of the day.

И он принялся быстро перебирать в памяти все впечатления дня в обратном порядке.

Svidierski's millinery shop and its perfumes; the hire and payment of Leib, the best cab-driver in the town; the visit to the post-office to set his watch correctly; the lovely morning; Stepan?

Магазин Свидерского; духи; нанял извозчика Лейбу - он чудесно ездит; справлялся на почте, который час, великолепное утро; Степан... Разве в самом деле Степан?

No, impossible. In Romashov's pocket lay a rouble laid by for him.

Но нет - для Степана лежит отдельно в кармане приготовленный рубль.

But what could it be then?

Что же это такое? Что?

In the street, opposite to the Nikol?ievs', stood three two-horse carriages, and two soldiers held by the reins a couple of saddle-horses-the one, Olis?r's, a dark-brown old gelding, newly purchased from a cavalry officer; the other Biek-Agamalov's chestnut mare, with fierce bright eyes.

У забора уже стояли три пароконные экипажа. Двое денщиков держали в поводу оседланных лошадей: бурого старого мерина, купленного недавно Олизаром из кавалерийского брака, и стройную, нетерпеливую, с сердитым огненным глазом, золотую кобылу Бек-Агамалова.

"I know! The letter!" flashed through Romashov's brain.

"Ах - письмо! - вдруг вспыхнуло в памяти Ромашова.

That strange expression "in spite of that"-what could it mean?

- Эта странная фраза: несмотря ни на что... И подчеркнуто... Значит, что-то есть?

That Nikol?iev was angry or jealous?

Может быть, Николаев сердится на меня? Ревнует?

Perhaps mischief had been made.

Может быть, какая-нибудь сплетня?

Nikol?iev's manner had certainly been rather cold lately.

Николаев был в последние дни так сух со мною. Нет, нет, проеду мимо!"

"Drive on!" he shouted to the driver.

- Дальше! - крикнул он извозчику.

At that moment, though he had neither seen nor heard anything, he knew that the door of the house had opened, he knew it by the sweet and stormy beating of his heart.

Но тотчас же он - не услышал и не увидел, а скорее почувствовал, как дверь в доме отворилась, - почувствовал по сладкому и бурному биению своего сердца.

"Romochka! where are you going?" he heard Alexandra Petrovna's clear, happy voice behind him.

- Ромочка! Куда же это вы? - раздался сзади него веселый, звонкий голос Александры Петровны.

Romashov, by a strong pull, drew the driver, who was sitting opposite him, back by the girdle, and jumped out of the fly.

Он дернул Лейбу за кушак и выпрыгнул из экипажа.

Shurochka stood in the open door as if she were framed in a dark room.

Шурочка стояла в черной раме раскрытой двери.

She wore a smooth white dress with red flowers in the sash. The same sort of red flowers were twined in her hair.

На ней было белое гладкое платье с красными цветами за поясом, с правого бока; те же цветы ярко и тепло краснели в ее волосах.

How wonderful! Romashov felt instantly and infallibly that this was she, but, nevertheless, did not recognize her.

Странно: Ромашов знал безошибочно, что это -она, и все-таки точно не узнавал ее.

To him it was a new revelation, radiant and in festal array.

Чувствовалось в ней что-то новое, праздничное и сияющее.

While Romashov was mumbling his felicitations, Shurochka forced him, without letting go his hands, softly and with gentle violence, to enter the gloomy hall with her.

В то время когда Ромашов бормотал свои поздравления, она, не выпуская его руки из своей, нежным и фамильярным усилием заставила его войти вместе с ней в темную переднюю.

At the same time she uttered half-aloud, in a hurried and nervous tone-

И в это время она говорила быстро и вполголоса:

"Thanks, Romochka, for coming.

- Спасибо, Ромочка, что приехали.

Ah, how much I was afraid that you would plead some excuse!

Ах, я так боялась, что вы откажетесь.

But remember now, to-day you are to be jolly and amiable.

Слушайте: будьте сегодня милы и веселы.

Don't do anything which will attract attention.

Не обращайте ни на что внимания.

Now, how absurd you are! Directly any one touches you, you shrivel up like a sensitive-plant."

Вы смешной: чуть вас тронешь, вы и завяли. Такая вы стыдливая мимоза.

"Alexandra Petrovna, your letter has upset me.

- Александра Петровна... сегодня ваше письмо так смутило меня.

There is an expression you make use of...."

Там есть одна фраза...

"My dear boy! what nonsense!" she grasped both his hands and pressed them hard, gazing into the depths of his eyes.

- Милый, милый, не надо!.. - Она взяла обе его руки и крепко сжимала их, глядя ему прямо в глаза.

In that glance of hers there was something which Romashov had never seen before-a caressing tenderness, an intensity, and something besides, which he could not interpret. In the mysterious depths of her dark pupils fixed so long and earnestly on him he read a strange, elusive significance, a message uttered in the mysterious language of the soul.

В этом взгляде было опять что-то совершенно незнакомое Ромашову - какая-то ласкающая нежность, и пристальность, и беспокойство, а еще дальше, в загадочной глубине синих зрачков, таилось что-то странное, недоступное пониманию, говорящее на самом скрытом, темном языке души...

"Please-don't let us talk of this to-day! No doubt you will be pleased to hear that I have been watching for you.

- Пожалуйста, не надо. Не думайте сегодня об этом... Неужели вам не довольно того, что я все время стерегла, как вы проедете.

I know what a coward you are, you see.

Я ведь знаю, какой вы трусишка.

Don't you dare to look at me like that, now!"

Не смейте на меня так глядеть!

She laughed in some confusion and released his hands.

Она смущенно засмеялась и покачала головой.

"That will do now-Romochka, you awkward creature! again you've forgotten to kiss my hand.

- Ну, довольно... Ромочка, неловкий, опять вы не целуете рук!

That's right!

Вот так.

Now the other.

Теперь другую.

But don't forget," she added in a hot whisper, "that to-day is our day.

Так. Умница. Идемте. Не забудьте же, -проговорила она торопливым, горячим шепотом, -сегодня наш день.

Tsarina Alexandra and her trusty knight, Georgi.

Царица Александра и ее рыцарь Георгий. Слышите?

Come."

Идемте.

"One instant-look here-you'll allow me? It's a very modest gift."

- Вот, позвольте вам... Скромный дар...

"What?

- Что это?

Scent?

Духи?

What nonsense is this?

Какие вы глупости делаете!

No, forgive me; I'm only joking.

Нет, нет, я шучу.

Thanks, thanks, dear Romochka.

Спасибо вам, милый Ромочка.

Volodya," she called out loudly in an unconstrained tone as she entered the room, "here is another friend to join us in our little picnic."

Володя! - сказала она громко и непринужденно, входя в гостиную. - Вот нам и еще один компаньон для пикника. И еще вдобавок именинник.

As is always the case before dispersing for a general excursion, there was much noise and confusion in the drawing-room.

В гостиной было шумно и беспорядочно, как всегда бывает перед общим отъездом.

The thick tobacco smoke formed here and there blue eddies when met by the sunbeams on its way out of the window.

Густой табачный дым казался небесно-голубым в тех местах, где его прорезывали, стремясь из окон, наклонные снопы весеннего солнца.

Seven or eight officers stood in the middle of the room, in animated conversation. The loudest among them was the hoarse-voiced Taliman with his everlasting cough.

Посреди гостиной стояли, оживленно говоря, семь или восемь офицеров, и из них громче всех кричал своим осипшим голосом, ежесекундно кашляя, высокий Тальман.

There were Captain Osadchi and the two inseparable Adjutants, Olis?r and Biek-Agamalov; moreover, Lieutenant Andrusevich-a little, lithe, and active man, who, in his sharp-nosed physiognomy, resembled a rat-and Sofia Pavlovna Taliman, who, smiling, powdered, and painted, sat, like a dressed-up doll, in the middle of the sofa, between Ensign Michin's two sisters.

Тут были: капитан Осадчий, и неразлучные адъютанты Олизар с Бек-Агамаловым, и поручик Андрусевич, маленький бойкий человек с острым крысиным личиком, и еще кто-то, кого Ромашов сразу не разглядел. Софья Павловна Тальман, улыбающаяся, напудренная и подкрашенная, похожая на большую нарядную куклу, сидела на диване с двумя сестрами подпоручика Михина.

These girls were very prepossessing in their simple, home-made but tasteful dresses with white and green ribbons. They were both dark-eyed, black-haired, with a few summer freckles on their fresh, rosy cheeks. Both had dazzlingly white teeth which, perhaps from their not irreproachable form and evenness, gave the fresh lips a particular, curious charm. Both were extraordinarily like, not only each other, but also their brother, although the latter was certainly not a "beauty" man.

Обе барышни были в одинаковых простеньких, своей работы, но милых платьях, белых с зелеными лентами; обе розовые, черноволосые, темноглазые и в веснушках; у обеих были ослепительно белые, но неправильно расположенные зубы, что, однако, придавало их свежим ртам особую, своеобразную прелесть; обе хорошенькие и веселые, чрезвычайно похожие одна на другую и вместе с тем на своего очень некрасивого брата.

Of the ladies belonging to the regiment who were invited were Mrs. Andrusevich-a little, fat, podgy, simple, laughing woman, very much addicted to doubtful anecdotes-and, lastly, the really pretty, but gossiping and lisping, Misses Lykatschev.

Из полковых дам была еще приглашена жена поручика Андрусевича, маленькая белолицая толстушка, глупая и смешливая, любительница всяких двусмысленностей и сальных анекдотов, а также хорошенькие, болтливые и картавые барышни Лыкачевы.

As is always the case at military parties, the ladies formed a circle by themselves.

Как и всегда в офицерском обществе, дамы держались врозь от мужчин, отдельной кучкой.

Quite near them, and sitting by himself, Staff-Captain Ditz, the coxcomb, was lolling indolently in an easy chair.

Около них сидел, небрежно и фатовски развалясь в кресле, один штабс-капитан Диц.

This officer, who, with his tight-laced figure and aristocratic looks, strongly reminded one of the well-known Fliegende Bl?tter type of lieutenants, had been cashiered from the Guards on account of some mysterious, scandalous story.

Этот офицер, похожий своей затянутой фигурой и типом своего поношенного и самоуверенного лица на прусских офицеров, как их рисуют в немецких карикатурах, был переведен в пехотный полк из гвардии за какую-то темную скандальную историю.

He distinguished himself by his unfailing ironical confidence in his intercourse with men, and his audacious boldness with women, and he pursued, carefully and very lucratively, card-playing on a big scale, not, however, in the mess-room, but in the Townsmen's Club, with the civilian officials of the place, as well as with the Polish landowners in the neighbourhood.

Он отличался непоколебимым апломбом в обращении с мужчинами и наглой предприимчивостью - с дамами и вел большую, всегда счастливую карточную игру, но не в офицерском собрании, а в гражданском клубе, в домах городских чиновников и у окрестных польских помещиков.

Nobody in the regiment liked him, but he was feared, and all felt within themselves a certain rough conviction that some day a terrible, dirty scandal would bring Ditz's military career to an abrupt conclusion.

Его в полку не любили, но побаивались, и все как-то смутно ожидали от него в будущем какой-нибудь грязной и громкой выходки.

It was reported that he had a liaison with the young wife of an old, retired Staff-Captain who lived in the town, and also that he was very friendly with Madame Taliman.

Г оворили, что он находится в связи с молоденькой женой дряхлого бригадного командира, который жил в том же городе.

It was also purely for her sake he was invited to officers' families, according to the curious conceptions of good tone and good breeding that still hold sway in military circles.

Было так же наверно известно о его близости с madame Тальман: ради нее его и приглашали обыкновенно в гости - этого требовали своеобразные законы полковой вежливости и внимания.

"Delighted-delighted!" was Nikol?iev's greeting as he went up to Romashov.

- Очень рад, очень рад, - говорил Николаев, идя навстречу Ромашову, - тем лучше.

"Why didn't you come this morning and taste our pasty?"

Отчего же вы утром не приехали к пирогу?

Nikol?iev uttered all this in a very jovial and friendly tone, but in his voice and glance Romashov noticed the same cold, artificial, and harsh expression which he had felt almost unconsciously lately.

Он говорил это радушно, с любезной улыбкой, но в его голосе и глазах Ромашов ясно уловил то же самое отчужденное, деланное и сухое выражение, которое он почти бессознательно чувствовал, встречаясь с Николаевым, все последнее время.

"He does not like me," thought Romashov.

"Он меня не любит, - решил быстро про себя Ромашов.

"But what is the matter with him?

- Что он?

Is he angry-or jealous, or have I bored him to death?"

Сердится? Ревнует? Надоел я ему?"

"As you perhaps are aware, we had inspection of rifles in our company this morning," lied Romashov boldly.

- Знаете... у нас идет в роте осмотр оружия, -отважно солгал Ромашов.

"When the Great Inspection approaches, one is never free either Sundays or week-days, you know. However, may I candidly admit that I am a trifle embarrassed? I did not know in the least that you were giving a picnic. I invited myself, so to speak.

- Готовимся к смотру, нет отдыха даже в праздники... Однако я положительно сконфужен... Я никак не предполагал, что у вас пикник, и вышло так, точно я напросился.

And truly, I feel some qualms--"

Право, мне совестно...

Nikol?iev smiled broadly, and clapped Romashov on the shoulder with almost insulting familiarity.

Николаев широко улыбнулся и с оскорбительной любезностью потрепал Ромашова по плечу.

"How you talk, my friend! The more the merrier, and we don't want any Chinese ceremonies here.

- О нет, что вы, мой любезный... Больше народу -веселее... что за китайские церемонии!..

But there is one awkward thing-I mean, will there be sufficient carriages?

Только, вот не знаю, как насчет мест в фаэтонах.

But we shall be able to manage something."

Ну, да рассядемся как-нибудь.

"I brought my own trap," said Romashov, to calm him, whilst he, quite unnoticeably, released his shoulder from Nikol?iev's caressing hand, "and I shall be very pleased to put it at your service."

- У меня экипаж, - успокоил его Ромашов, едва заметно уклоняясь плечом от руки Николаева. -Наоборот, я с удовольствием готов его предоставить в ваше распоряжение.

Romashov turned round and met Shurochka's eye.

Он оглянулся и встретился глазами с Шурочкой.

"Thank you, my dear," said her ardent, curiously intent look.

"Спасибо, милый!" - сказал ее теплый, по-прежнему странно-внимательный взгляд.

"How strange she is to-day," thought Romashov.

"Какая она сегодня удивительная!" - подумал Ромашов.

"That's capital!"

- Ну вот и чудесно.

Nikol?iev looked at his watch.

- Николаев посмотрел на часы.

"What do you say, gentlemen; shall we start?"

- Что ж, господа, - сказал он вопросительно, -можно, пожалуй, и ехать?

"'Let us start,' said the parrot when the cat dragged it out of its cage by the tail," said Olis?r jokingly.

- Ехать так ехать, сказал попугай, когда его кот Васька тащил за хвост из клетки! - шутовски воскликнул Олизар.

All got up, noisy and laughing. The ladies went in search of their hats and parasols, and began to put on their gloves. Taliman, who suffered from bronchitis, croaked and screamed that, above everything, the company should wrap up well; but his voice was drowned in the noise and confusion.

Все поднялись с восклицаниями и со смехом; дамы разыскивали свои шляпы и зонтики и надевали перчатки; Тальман, страдавший бронхитом, кричал на всю комнату о том, чтобы не забыли теплых платков; поднялась оживленная суматоха.

Little Michin took Romashov aside and said to him-

Маленький Михин отвел Ромашова в сторону.

"Yuri Alexievich, I have a favour to ask you.

- Юрий Алексеич, у меня к вам просьба, - сказал он. - Очень прошу вас об этом.

Let my sisters ride in your carriage, otherwise Ditz will come and force his society on them-a thing I would prevent at any price.

Поезжайте, пожалуйста, с моими сестрами, иначе с ними сядет Диц, а мне это чрезвычайно неприятно.

He is in the habit of conversing with young girls in such a way that they can hardly restrain their tears of shame and indignation.

Он всегда такие гадости говорит девочкам, что они просто готовы плакать.

I am not, God knows! a man fond of violence, but some day I shall give that scoundrel what he deserves."

Право, я враг всякого насилия, но, ей-богу, когда-нибудь дам ему по морде!..

Romashov would naturally have much liked to ride with Shurochka, but Michin had always been his friend, and it was impossible to withstand the imploring look of those clear, true-hearted eyes. Besides, Romashov was so full of joy at that moment that he could not refuse.

Ромашову очень хотелось ехать вместе с Шурочкой, но так как Михин всегда был ему приятен и так как чистые, ясные глаза итого славного мальчика глядели с умоляющим выражением, а также и потому, что душа Ромашова была в эту минуту вся наполнена большим радостным чувством, - он не мог отказать и согласился.

At last, after much noise and fun, they were all seated in the carriages.

У крыльца долго и шумно рассаживались.

Romashov had kept his word, and sat stowed away between the two Michin girls.

Ромашов поместился с, двумя барышнями Михиными.

Only Staff-Captain Lieschtschenko, whose presence Romashov now noticed for the first time, kept wandering here and there among the carriages with a countenance more doleful and woebegone than ever. All avoided him like the plague.

Между экипажами топтался с обычным угнетенным, безнадежно-унылым видом штабс-капитан Лещенко, которого раньше Ромашов не заметил и которого никто не хотел брать с собою в фаэтон.

At last Romashov took pity and called to him, and offered him a place on the box-seat of his trap.

Ромашов окликнул его и предложил ему место рядом с собою на передней скамейке.

The Staff-Captain thankfully accepted the invitation, fixed on Romashov a long, grateful look from sad, moist dog's eyes, and climbed up with a sigh to the box.

Лещенко поглядел на подпоручика собачьими, преданными, добрыми глазами и со вздохом полез в экипаж.

They started.

Наконец все расселись.

At their head rode Olis?r on his lazy old horse, repeatedly performing clown tricks, and bawling out a hackneyed operetta air:

Где-то впереди Олизар, паясничая и вертясь на своем старом, ленивом мерине, запел из оперетки:

"Up on the roof of the omnibus," etc.

Сядем в почтовую карету скорей, □ □ Сядем в почтовую карету поскоре-е-е-ей.

"Quick-march!" rang Osadchi's stentorian voice.

- Рысью ма-а-аррш! - скомандовал громовым голосом Осадчий.

The cavalcade increased its pace, and was gradually lost sight of amidst the dust of the high road.

Экипажи тронулись.

XIII

XIII

THE picnic gave no promise of being anything like so pleasant and cheerful as one might have expected from the party's high spirits at the start.

Пикник вышел не столько веселым, сколько крикливым и беспорядочно суматошливым.

After driving three versts, they halted and got out at Dubetschnaia.

Приехали за три версты в Дубечную.

By this name was designated a piece of ground hardly fifteen dessyatins in extent, which, sparsely covered with proud, century-old oaks, slowly slanted down towards the strand of a little river.

Так называлась небольшая, десятин в пятнадцать, роща, разбросавшаяся на длинном пологом скате, подошву которого огибала узенькая светлая речонка.

Close thickets of bushes were arrayed beside the mighty trees, and these, here and there, formed a charming frame for the small open spaces covered by the fresh and delicate greenery of spring.

Роща состояла из редких, но прекрасных, могучих столетних дубов. У их подножий густо разросся сплошной кустарник, но кое-где оставались просторные прелестные поляны, свежие, веселые, покрытые нежной и яркой первой зеленью.

In a similar idyllic spot in the oak-woods, servants and footmen, sent on in advance, waited with samovars and baskets.

На одной такой поляне уже дожидались посланные вперед денщики с самоварами и корзинами.

The company assembled around the white tablecloths spread on the grass.

Прямо на земле разостлали скатерти и стали рассаживаться.

The ladies produced plates and cold meat, and the gentlemen helped them, amidst jokes and flirtations.

Дамы устанавливали закуски и тарелки, мужчины помогали им с шутливым, преувеличенно любезным видом.

Olis?r dressed himself up as a cook by putting on a couple of serviettes as cap and apron. After much fun and ceremony, the difficult problem of placing the guests was solved, in which entered the indispensable condition that the ladies should have a gentleman on each side.

Олизар повязался одной салфеткой, как фартуком, а другую надел на голову, в виде колпака, и представлял повара Лукича из офицерского клуба. Долго перетасовывали места, чтобы дамы сидели непременно вперемежку с кавалерами.

The guests half-reclined or half-sat in rather uncomfortable positions, which was appreciated by all as being something new and interesting, and which finally caused the ever-silent Lieschtschenko to astonish those present, amidst general laughter, by the following famous utterance:

Приходилось полулежать, полусидеть в неудобных позах, это было ново и занимательно, и по этому поводу молчаливый Лещенко вдруг, к общему удивлению и потехе, сказал с напыщенным и глупым видом:

"Here we lie, just like the old Greek Romans."

- Мы теперь возлежим, точно древнеримские греки.

Shurochka had on one side Taliman, on the other side Romashov.

Шурочка посадила рядом с собой с одной стороны Тальмана, а с другой - Ромашова.

She was unusually cheerful and talkative, nay, sometimes in such high spirits that the attention of many was called to it.

Она была необыкновенно разговорчива, весела и казалась такой возбужденной, что это многим бросилось в глаза.

Romashov had never found her so bewitching before.

Никогда Ромашов не находил ее такой очаровательно-красивой.

He thought he noticed in her something new, something emotional and passionate, which feverishly sought an outlet.

Он видел, что в ней струится, трепещет и просится наружу какое-то большое, новое, лихорадочное чувство.

Sometimes she turned without a word to Romashov and gazed at him intently for half a second longer than was strictly proper, and he felt then that a force, mysterious, consuming, and overpowering, gleamed from her eyes.

Иногда она без слов оборачивалась к Ромашову и смотрела на него молча, может быть только полусекундой больше, чем следовало бы, немного больше, чем всегда, но всякий раз в ее взгляде он ощущал ту же непонятную ему, горячую, притягивающую силу.

Osadchi, who sat by himself at the end of the improvised table, got on his knees.

Осадчий, сидевший один во главе стола, приподнялся и стал на колени.

After tapping his knife against the glass and requesting silence, he said, in a deep bass voice, the heavy waves of sound from which vibrated in the pure woodland air-

Постучав ножом о стакан и добившись тишины, он заговорил низким грудным голосом, который сочными волнами заколебался в чистом воздухе леса:

"Gentlemen, let us quaff the first beaker in honour of our fair hostess, whose name-day it is.

- Ну-с, господа... Выпьем же первую чару за здоровье нашей прекрасной хозяйки и дорогой именинницы.

May God vouchsafe her every good-and the rank of a General's consort."

Дай ей бог всякого счастья и чин генеральши.

And after he had raised the great glass, he shouted with all the force of his powerful voice-

И, высоко подняв кверху большую рюмку, он заревел во всю мочь своей страшной глотки:

"Hurrah!"

- Урра!

It seemed as if all the trees in the vicinity sighed and drooped under this deafening howl, which resembled the thunder's boom and the lion's roar, and the echo of which died away between the oaks' thick trunks.

Казалось, вся роща ахнула от этого львиного крика, и гулкие отзвуки побежали между деревьями.

Andrusevich, who sat next to Osadchi, fell backwards with a comic expression of terror, and pretended to be slightly deaf during the remainder of the banquet.

Андрусевич, сидевший рядом с Осадчим, в комическом ужасе упал навзничь, притворяясь оглушенным. Остальные дружно закричали.

The gentlemen got up and clinked their glasses with Shurochka's.

Мужчины пошли к Шурочке чокаться.

Romashov purposely waited to the last, and she observed it.

Ромашов нарочно остался последним, и она заметила это.

Whilst Shurochka turned towards him, she, silently and with a passionate smile, held forward her glass of white wine.

Обернувшись к нему, она, молча и страстно улыбаясь, протянула свой стакан с белым вином.

In that moment her eyes grew wider and darker, and her lips moved noiselessly, just as if she had clearly uttered a certain word; but, directly afterwards, she turned round laughing to Taliman, and began an animated conversation with him.

Глаза ее в этот момент вдруг расширились, потемнели, а губы выразительно, но беззвучно зашевелились, произнося какое-то слово. Но тотчас же она отвернулась и, смеясь, заговорила с Тальманом.

"What did she say?" thought Romashov. "What word was it that she would not or dared not say aloud?"

"Что она сказала, - думал Ромашов, - ах, что же она сказала?" Это волновало и тревожило его.

He felt nervous and agitated, and, secretly, he made an attempt to give his lips the same form and expression as he had just observed with Shurochka, in order, by that means, to guess what she said; but it was fruitless.

Он незаметно закрыл лицо руками и старался воспроизвести губами те же движения, какие делала Шурочка; он хотел поймать таким образом эти слева в своем воображении, но у него ничего не выходило.

"Romochka?" "Beloved?" "I love?" No, that wasn't it.

"Мой милый?", "Люблю вас?", "Ромочка?" - Нет, не то.

Only one thing he knew for certain, viz., that the mysterious word had three syllables.

Одно он знал хорошо, что сказанное заключалось в трех слогах.

After that he drank with Nikol?iev, and wished him success on the General Staff, as if it were a matter of course that Nikol?iev would pass his examination.

Потом пили за здоровье Николаева и за успех его на будущей службе в генеральном штабе, пили в таком духе, точно никогда и никто не сомневался, что ему действительно удастся, наконец, поступить в академию.

Then came the usual, inevitable toasts of "the ladies present," of "women in general," the "glorious colours of the regiment," of the "ever-victorious Russian Army," etc.

Потом, по предложению Шурочки, выпили довольно вяло за именинника Ромашова; пили за присутствующих дам, и за всех присутствующих, и за всех вообще дам, и за славу знамен родного полка, и за непобедимую русскую армию...

Now up sprang Taliman, who was already very elevated, and screamed in his hoarse, broken falsetto,

Тальман, уже достаточно пьяный, поднялся и закричал сипло, но растроганно:

"Gentlemen, I propose the health of our beloved, idolized sovereign, for whom we are all ready at any time to sacrifice our lives to the last drop of our blood."

- Господа, я предлагаю выпить тост за здоровье нашего любимого, нашею обожаемого монарха, за которого каждый из нас готов пролить свою кровь до последней капли крови!

At the last words his voice failed him completely.

Последние слова он выдавил из себя неожиданно тонкой, свистящей фистулой, потому что у него не хватило в груди воздуху.

The bandit look in his dark brown, gipsy eyes faded, and tears moistened his brown cheeks.

Его цыганские, разбойничьи черные глаза с желтыми белками вдруг беспомощно и жалко заморгали, и слезы полились по смуглым щекам.

"The hymn to the Tsar," shouted little fat Madame Andrusevich.

- Гимн, гимн! - восторженно потребовала маленькая толстушка Андрусевич.

All arose.

Все встали.

The officers raised their hands to the peaks of their caps.

Офицеры приложили руки к козырькам.

Discordant, untrained, exultant voices rang over the neighbourhood, but worse and more out of tune than all the rest screamed the sentimental Staff-Captain Lieschtschenko, whose expression was even more melancholy than usual.

Нестройные, но воодушевленные звуки понеслись по роще, и всех громче, всех фальшивее, с липом еще более тоскливым, чем обыкновенно, пел чувствительный штабс-капитан Лещенко.

They now began drinking hard, as, for the matter of that, the officers always did when they forgathered at mess, at each other's homes, at excursions and picnics, official dinners, etc.

Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили в полку: в гостях друг у друга, в собрании, на торжественных обедах и пикниках.

All talked at once, and individual voices could no longer be distinguished.

Говорили уже все сразу, и отдельных голосов нельзя было разобрать.

Shurochka, who had drunk a good deal of white wine, suddenly leaned her head near Romashov. Her cheeks and lips glowed, and the dark pupils of her beaming eyes had now attained an almost black hue.

Шурочка, выпившая много белого вина, вся раскрасневшаяся, с глазами, которые от расширенных зрачков стали совсем черными, с влажными красными губами, вдруг близко склонилась к Ромашову.

"I can't stand these provincial picnics," she exclaimed. "They are always so vulgar, mean, and wearisome.

- Я не люблю этих провинциальных пикников, в них есть что-то мелочное и пошлое, - сказала она.

I was, of course, obliged to give a party before my husband started for his examination, but, good gracious! why could we not have stayed at home and enjoyed ourselves in our pretty, shady garden? Such a stupid notion.

- Правда, это нужно было сделать для мужа, перед отъездом, но боже, как все это глупо! Ведь все это можно было устроить у нас дома, в саду, - вы знаете, какой у нас прекрасный сад - старый, тенистый.

And yet to-day, I don't know why, I am so madly happy.

И все-таки, не знаю почему, я сегодня безумно счастлива. Господи, как я счастлива!

Ah, Romochka, I know the reason; I know it, and will tell you afterwards. Oh, no! No, no, Romochka, that is not true. I know nothing-absolutely nothing."

Нет, Ромочка, милый, я знаю почему, и я вам это потом скажу, я вам потом скажу... Я скажу... Ах, нет, нет, Ромочка, я ничего, ничего не знаю.

Her beautiful eyes were half-closed, and her face, full of alluring, promising, and tormenting impatience, had become shamelessly beautiful, and Romashov, though he hardly understood what it meant, was instinctively conscious of the passionate emotion which possessed Shurochka and felt a sweet thrill run down his arms and legs and through his heart.

Веки ее прекрасных глаз полузакрылись, а во всем лице было что-то манящее и обещающее и мучительно-нетерпеливое. Оно стало бесстыдно-прекрасным, и Ромашов, еще не понимая, тайным инстинктом чувствовал на себе страстное волнение, овладевшее Шурочкой, чувствовал по той сладостной дрожи, которая пробегала по его рукам и ногам и по его груди.

"You are so wonderful to-day-has anything happened?" he asked in a whisper.

- Вы сегодня необыкновенны. Что с вами? -спросил он шепотом.

She answered straightway with an expression of innocent helplessness.

Она вдруг ответила с каким-то наивным и кротким удивлением:

"I have already told you-I don't know-I can't explain it.

- Я вам говорю, что не знаю. Я не знаю.

Look at the sky. It's blue, but why? It is the same with me.

Посмотрите: небо голубое, свет голубой... И у меня самой какое-то чудесное голубое настроение, какал-то голубая радость!

Romochka, dear boy, pour me out some more wine."

Налейте мне еще вина, Ромочка, мой милый мальчик...

At the opposite side of the tablecloth an exciting conversation was carried on with regard to the intended war with Germany, which was then regarded by many as almost a certainty.

На другом конце скатерти зашел разговор о предполагаемой войне с Германией, которую тогда многие считали делом почти решенным.

Soon an irritable, senseless quarrel arose about it, which was, however, suddenly interrupted by Osadchi's furious, thundering, dictatorial voice.

Завязался спор, крикливый, в несколько ртов зараз, бестолковый. Вдруг послышался сердитый, решительный голос Осадчего.

He was almost drunk, but the only signs of it were the terrible pallor of his handsome face and the lowering gaze of his large black eyes.

Он был почти пьян, но это выражалось у него только тем, что его красивое лицо страшно побледнело, а тяжелый взгляд больших черных глаз стал еще сумрачнее.

"Rubbish!" he screamed wildly.

- Ерунда! - воскликнул он резко.

"What do you really mean by war nowadays?

- Я утверждаю, что все это ерунда. Война выродилась.

War has been spoilt, transmogrified, and everything else, for the matter of that.

Все выродилось на свете.

Children are born idiots, women are stunted, badly brought-up creatures, and men have-nerves.

Дети родятся идиотами, женщины сделались кривобокими, у мужчин нервы.

' Ugh, blood, blood!

"Ах, кровь!

Oh, I shall faint,'" he imitated in an insulting, mockingly pitiful tone.

Ах, я падаю в обморок!" - передразнил он кого-то гнусавым тоном.

"And all this only because the real, ferocious and merciless character of war has changed.

- И все это оттого, что миновало время настоящей, свирепой, беспощадной войны.

Now, can this be called war when you fire a couple of shots at the enemy at a distance of fifteen versts, and then return home in triumph as a hero?

Разве это война? За пятнадцать верст в тебя - бах! - и ты возвращаешься домой героем.

Pretty heroes!

Боже мой, какая, подумаешь, доблесть!

You are taken prisoner, and then they say to you:

Взяли тебя в плен.

'My poor friend, how are you? Are you cold? Would you like a cigarette?

"Ах, миленький, ах, голубчик, не хочешь ли покурить табачку? Или, может быть, чайку? Тепло ли тебе, бедненький?

Are you quite comfortable?'

Мягко ли?"

Damn it all!"

У-у!

Osadchi gave vent to a few inarticulate roars and lowered his head like a mad bull ready to attack.

- Осадчий грозно зарычал и наклонил вниз голову, точно бык, готовый нанести удар.

"In the Middle Ages, gentlemen, things were quite different.

- В средние века дрались - это я понимаю.

Night attacks-storming ladders and naked weapons-murder and conflagration everywhere.

Ночной штурм. Весь город в огне.

'Soldiers, the town is yours for three days.'

"На три дня отдаю город солдатам на разграбление!"

The slaughter begins, torch and sword perform their office; in the streets streams of blood and wine.

Ворвались. Кровь и огонь. У бочек с вином выбиваются донья. Кровь и вино на улицах.

Oh, glorious festival of brave men amidst bleeding corpses and smoking ruins, beautiful, naked, weeping women dragged by their hair to the victor's feet."

О, как были веселы эти пиры на развалинах! Женщин - обнаженных, прекрасных, плачущих -тащили за волосы. Жалости не было. Они были сладкой добычей храбрецов!..

"Anyhow, you haven't changed much," interrupted Sofia Pavlovna Taliman jokingly.

- Однако вы не очень распространяйтесь, -заметила шутливо Софья Павловна Тальман.

"All the town a river of fire, the tempest sporting at night with the bodies of hanged men; vultures shriek and the victor lords it by the campfires beneath the gallows tree.

- По ночам горели дома, и дул ветер, и от ветра качались черные тела на виселицах, и над ними кричали вороны. А под виселицами горели костры и пировали победители.

Why take prisoners and waste time and strength for them?

Пленных но было. Зачем пленные? Зачем отрывать для них лишние силы?

Ugh!" Osadchi, with teeth clenched, groaned like a wild beast.

А-ах! - яростно простонал со сжатыми зубами Осадчий.

"Grand and glorious days!

- Что это было за смелое, что за чудесное время!

What fights!

А битвы!

Eye to eye and chest to chest. An uninterrupted slaughter for hours, till the cold-blooded tenacity and discipline of one party, coupled with invincible fury, brought victory. And what fights then!

Когда сходились грудь с грудью и дрались часами, хладнокровно и бешено, с озверением и с поразительным искусством.

What courage, what physical strength, and what superior dexterity in the use of weapons!

Какие это были люди, какая страшная физическая сила!

Gentlemen"-Osadchi arose in all his gigantic stature and in his terrible voice insolence and cold-bloodedness reigned-"gentlemen, I know that from your military colleges have issued morbid, crazy phrases about what's called 'humanity in war,' etc., etc.

Господа! - Он поднялся на ноги и выпрямился во весь свой громадный рост, и голос его зазвенел восторгом и дерзостью. - Господа, я знаю, что вы из военных училищ вынесли золотушные, жиденькие понятия о современной гуманной войне.

But I drink at this moment-even if I am to drain my glass by myself-to the wars of bygone days and the joyful, bloody cruelty of old times."

Но к пью... Если даже никто не присоединится ко мне, я пью один за радость прежних войн, за веселую и кровавую жестокость!

All were silent, hypnotized and cowed by this unexpected horrible ecstasy of an otherwise reserved and taciturn man, whom they now regarded with a feeling of terror and curiosity.

Все молчали, точно подавленные неожиданным экстазом этого обыкновенно мрачного, неразговорчивого человека, и глядели на него с любопытством и страхом.

At that moment Biek-Agamalov jumped up from where he was sitting.

Но вдруг вскочил с своего места Бек-Агамалов.

He did this so quickly and suddenly that he alarmed several who were present, and one of the ladies uttered a cry of terror.

Он сделал это так внезапно и так быстро, что многие вздрогнули, а одна из женщин вскочила в испуге.

His widely staring eyes flashed wildly, and his white, clenched teeth resembled a beast of prey's.

Его глаза выкатились и дико сверкали, крепко сжатые белые зубы были хищно оскалены.

He seemed to be nearly stifled, and he could not find words.

Он задыхался и не находил слов.

"Oh, see! here's one who understands and rejoices at what you have said.

- О, о!.. Вот это... вот, я понимаю!!

Ugh!"

А!

With convulsive energy, nay, almost furiously, he grasped and shook Osadchi's hand.

- Он с судорожной силой, точно со злобой, сжал и встряхнул руку Осадчего.

"To hell with all these weak, cowardly, squeamish wretches!

- К черту эту кислятину! К черту жалость!

Out with the sabre and hew them down!"

А! Р-руби!

His bloodshot eyes sought an object suitable as a vent for his flaming rage. His naturally cruel instincts had at this moment thrown off their mask. Like a madman he slashed at the oak-copse with his naked sword.

Ему нужно было отвести на чем-нибудь свою варварскую душу, в которой в обычное время тайно дремала старинная, родовая кровожадность. Он, с глазами, налившимися кровью, оглянулся кругом и, вдруг выхватив из ножен шашку, с бешенством ударил по дубовому кусту.

Mutilated branches and young leaves rained down on the tablecloth and guests.

Ветки и молодые листья полетели на скатерть, осыпав, как дождем, всех сидящих.

"Lieutenant Biek!

- Бек!

Madman!

Сумасшедший!

Are you out of your mind?" screamed the ladies.

Дикарь! - закричали дамы.

Biek-Agamalov pulled himself together and returned to his place, visibly much ashamed of his barbaric behaviour; but his delicate nostrils rose and fell with his quick breathings, and his black eyes, wild with suppressed rage, looked loweringly and defiantly at the company.

Бек-Агамалов сразу точно опомнился и сел. Он казался заметно сконфуженным за свой неистовый порыв, но его тонкие ноздри, из которых с шумом вылетало дыхание, раздувались и трепетали, а черные глаза, обезображенные гневом, исподлобья, но с вызовом обводили присутствующих.

Romashov had heard, and yet not heard, Osadchi's speech.

Ромашов слушал в не слушал Осадчего.

He felt, as it were, stupefied by a narcotic, but celestially delightful, intoxicating drink, and he thought that a warm spider, as soft as velvet, had been spinning softly and cautiously round him with its web, and gently tickled his body till he almost died of an inward, exultant laughter.

Он испытывал странное состояние, похожее на сон, на сладкое опьянение каким-то чудесным, не существующим на земле напитком. Ему казалось, что теплая, нежная паутина мягко и лениво окутывает все его тело и ласково щекочет и наполняет душу внутренним ликующим смехом.

His hand lightly brushed-and each time as though unintentionally-Shurochka's arm, but neither she nor he attempted to look at each other.

Его рука часто, как будто неожиданно для него самого, касалась руки Шурочки, но ни он, ни она больше не глядели друг на друга.

Romashov was quite lost in the land of dreams, when the sound of Biek-Agamalov's and Osadchi's voices reached him, but as though they came from a distant, fantastic mist. The actual words he could understand, but they seemed to him empty and devoid of any intelligent meaning.

Ромашов точно дремал. Голоса Осадчего и Бек-Агамалова доносились до него из какого-то далекого, фантастического тумана и были понятны, но пусты.

"Osadchi is a cruel man and he does not like me," thought Romashov.

"Осадчий... Он жестокий человек, он меня не любит, - думал Ромашов, и тот, о ком он думал, был теперь не прежний Осадчий а новый, страшно далекий, и не настоящий, а точно движущийся на экране живой фотографии.

"Osadchi's wife is a creature to be pitied-small, thin, and every year in an interesting condition. He never takes her out with him. Last year a young soldier in Osadchi's company hanged himself-Osadchi? Who is this Osadchi?

- У Осадчего жена маленькая, худенькая, жалкая, всегда беременная... Он ее никуда с собой не берет... У него в прошлом году повесился молодой солдат... Осадчий... Да... Что такое Осадчий?

See now, Biek, too, is shrieking and making a row. What sort of a man is he?

Вот теперь Бек кричит... Кто этот человек?

Do I know him?

Разве я его знаю?

Ah, of course I know him, and yet he is so strange to me, so wonderful and incomprehensible.

Да, я его знаю, но почему же он такой странный, чужой, непонятный мне?

But who are you who are sitting beside me?-from whom such joy and happiness beam that I am intoxicated with this happiness.

А вот кто-то сидит со мною рядом... Кто ты? От тебя исходит радость, и я пьян от этой радости. Голубая радость!..

There sits Nikol?iev opposite me.

Вон против меня сидит Николаев.

He looks displeased, and sits there in silence all the time.

Он недоволен. Он все молчит.

He glances here as if accidentally, and his eyes glide over me with cold contempt. He is, methinks, much embittered. Well, I have no objection-may he have his revenge!

Глядит сюда мимоходом, точно скользит глазами. Ах, пускай сердится - все равно.

Oh, my delicious happiness!"

О, голубая радость!"

It began to grow dark.

Темнело.

The lilac shadows of the trees stole slowly over the plain.

Тихие лиловые тени от деревьев легли на полянку.

The youngest Miss Michin suddenly called out-

Младшая Михина вдруг спохватилась:

"Gentlemen, where are the violets?

- Господа, а что же фиалки?

Here on this very spot they are said to grow in profusion.

Здесь, говорят, пропасть фиалок.

Come, let us find some and gather them."

Пойдемте собирать.

"It's too late," some one objected.

- Поздно, - заметил кто-то.

"It's impossible to see them in the grass now."

- Теперь в траве ничего не увидишь.

"Yes, it is easier to lose a thing now than to find it," interposed Ditz, with a cynical laugh.

- Теперь в траве легче потерять, чем найти, -сказал Диц, скверно засмеявшись.

"Well, anyhow, let us light a bonfire," proposed Andrusevich.

- Ну, тогда давайте разложим костер, - предложил Андрусевич.

They at once set about eagerly collecting and forming into a pile an enormous quantity of dry branches, twigs, and leaves that had been lying there from last year.

Натаскали огромную кучу хвороста и прошлогодних сухих листьев и зажгли костер.

The bonfire was lighted, and a huge pillar of merrily-crackling, sparkling flame arose against the sky.

Широкий столб веселого огня поднялся к небу.

At the same instant, as though terror-stricken, the last glimpse of daylight left the place a prey to the darkness which swiftly arose from the forest gloom.

Точно испуганные, сразу исчезли последние остатки дня уступив место мраку, который, выйдя из рощи, надвинулся на костер.

Purple gleaming spots shyly trembled in the oaks' leafy crests, and the trees seemed at one time to hurry forward with curiosity in the full illumination from the fire, at another time to hasten as quickly back to the dark coverts of the grove.

Багровые пятна пугливо затрепетали по вершинам дубов и казалось, что деревья зашевелились, закачались, то выглядывая в красное пространство света, то прячась назад в темноту.

All got up from their places on the grass.

Все встали из-за стола.

The servants lighted the candles in the many-coloured Chinese lanterns.

Денщики зажгли свечи в стеклянных колпаках.

The young officers played and raced like schoolboys.

Молодые офицеры шалили, как школьники.

Olis?r wrestled with Michin, and to the astonishment of all the insignificant, clumsy Michin threw his tall, well-built adversary twice in succession on his back.

Олизар боролся с Михиным, и, к удивлению всех, маленький, неловкий Михин два раза подряд бросал на землю своего более высокого и стройного противника.

After this the guests began leaping right across the fire.

Потом стали прыгать через огонь.

Andrusevich displayed some of his tricks. At one time he imitated the noise of a fly buzzing against a window, at another time he showed how a poultry-maid attempted to catch a fugitive cock, lastly, he disappeared in the darkness among the bushes, from which was heard directly afterwards the sharp rustle of a saw or grindstone.

Андрусевич представлял, как бьется об окно муха и как старая птичница ловит курицу, изображал, спрятавшись за кусты, звук пилы и ножа на точиле, - он на это был большой мастер.

Even Ditz condescended to show his dexterity, as a juggler, with empty bottles.

Даже и Диц довольно ловко жонглировал пустыми бутылками.

"Allow me, ladies and gentlemen," cried Taliman, "to perform a little innocent conjuring trick.

- Позвольте-ка, господа, вот я вам покажу замечательный фокус! - закричал вдруг Тальман.

This is no question of a marvellous witchcraft, but only quickness and dexterity.

- Здэсь нэт никакой чудеса или волшебство, а не что иной, как проворство рук.

I will ask the distinguished audience to convince themselves that I have not hidden anything in my hands or coat-sleeves.

Прошу почтеннейший публикум обратить внимание, что у меня нет никакой предмет в рукав.

Well, now we begin, one, two, three-hey, presto!"

Начинаю. Ейн, цвей, дрей... алле гоп!..

With a rapid movement, and, amidst general laughter, he took from his pocket two new packs of cards, which, with a little bang, he quickly and deftly freed from their wrapper.

Он быстро, при общем хохоте, вынул из кармана две новые колоды карт и с треском распечатал их одну за другой.

"Preference, gentlemen," he suggested.

- Винт, господа? - предложил он.

"A little game, if you like, in the open air.

- На свежем воздухе?

How would that do, eh?"

А?

Osadchi, Nikol?iev, and Andrusevich sat down to cards, and with a deep and sorrowful sigh, Lieschtschenko stationed himself, as usual, behind the players.

Осадчий, Николаев и Андрусевич уселись за карты, Лещенко с глубоким вздохом поместился сзади них.

Nikol?iev refused to join the game, and stood out for some time, but gave way at last.

Николаев долго с ворчливым неудовольствием отказывался, но его все-таки уговорили.

As he sat down he looked about him several times in evident anxiety, searching with his eyes for Shurochka, but the gleam of the fire blinded him, and a scowling, worried expression became fixed on his face.

Садясь, он много раз с беспокойством оглядывался назад, ища глазами Шурочку, но так как из-за света костра ему трудно было присмотреться, то каждый раз его лицо напряженно морщилось и принимало жалкое, мучительное и некрасивое выражение. Остальные постепенно разбрелись по поляне невдалеке от костра. Затеяли было играть в горелки, но эта забава вскоре окончилась, после того как старшая Михина, которую поймал Дин, вдруг раскраснелась до слез и наотрез отказалась играть. Когда она говорила, ее голос дрожал от негодования и обиды, но причины она все-таки не объяснила.

Romashov pursued a narrow path amongst the trees.

Ромашов пошел в глубь рощи по узкой тропинке.

He neither understood nor knew what was awaiting him, but he felt in his heart a vaguely oppressive but, nevertheless, delicious anguish whilst waiting for something that was to happen.

Он сам не понимал, чего ожидает, но сердце его сладко и томно ныло от неясного блаженного предчувствия.

He stopped.

Он остановился.

Behind him he heard a slight rustling of branches, and, after that, the sound of quick steps and the frou-frou of a silken skirt.

Сзади него послышался легкий треск веток, потом быстрые шаги и шелест шелковой нижней юбки.

Shurochka was approaching him with hurried steps. She resembled a dryad when, in her white dress, she glided softly forth between the dark trunks of the mighty oaks.

Шурочка поспешно шла к нему - легкая и стройная, мелькая, точно светлый лесной дух, своим белым платьем между темными стволами огромных деревьев.

Romashov went up and embraced her without uttering a word.

Ромашов пошел ей навстречу и без слов обнял ее.

Shurochka was breathing heavily and in gasps.

Шурочка тяжело дышала от поспешной ходьбы.

Her warm breath often met Romashov's cheeks and lips, and he felt beneath his hand her heart's violent throbs.

Ее дыхание тепло и часто касалось щеки и губ Ромашова, и он ощущал, как под его рукой бьется ее сердце.

"Let's sit here," whispered Shurochka.

- Сядем, - сказала Шурочка.

She sank down on the grass, and began with both hands to arrange her hair at the back.

Она опустилась на траву и стала поправлять обеими руками волосы на затылке.

Romashov laid himself at her feet, but, as the ground just there sloped downwards, he saw only the soft and delicate outlines of her neck and chin.

Ромашов лег около ее ног, и так как почва на этом месте заметно опускалась вниз, то он, глядя на нее, видел только нежные и неясные очертания ее шеи и подбородка.

Suddenly she said to him in a low, trembling voice-

Вдруг она спросила тихим, вздрагивающим голосом:

"Romochka, are you happy?"

- Ромочка, хорошо вам?

"Yes-happy," he answered.

- Хорошо, - ответил он.

Then, after reviewing in his mind, for an instant, all the events of that day, he repeated fervently:

Потом подумал одну секунду, вспомнил весь нынешний день и повторил горячо: - О да, мне сегодня так хорошо, так хорошо!

"Oh, yes-so happy, but tell me why you are to-day so, so?..."

Скажите, отчего вы сегодня такая?

"So? What do you mean?"

- Какая?

She bent lower towards him, gazed into his eyes, and all her lovely countenance was for once visible to Romashov.

Она наклонилась к нему ближе, вглядываясь в его глаза, и все ее лицо стало сразу видимым Ромашову.

"Wonderful, divine Shurochka, you have never been so beautiful as now.

- Вы чудная, необыкновенная. Такой прекрасной вы еще никогда не были.

There is something about you that sings and shines-something new and mysterious which I cannot understand. But, Alexandra Petrovna, don't be angry now at the question. Are you not afraid that some one may come?"

Что-то в вас поет и сияет. В вас что-то новое, загадочное, я не понимаю что... Но... вы не сердитесь на меня, Александра Петровна... вы не боитесь, что вас хватятся?

She smiled without speaking, and that soft, low, caressing laugh aroused in Romashov's heart a tremor of ineffable bliss.

Она тихо засмеялась, и этот низкий, ласковый смех отозвался в груди Ромашова радостной дрожью.

"My dearest Romochka-my good, faint-hearted, simple, timorous Romochka-have I not already told you that this day is ours?

- Милый Ромочка! Милый, добрый, трусливый, милый Ромочка. Я ведь вам сказала, что этот день наш.

Think only of that, Romochka.

Не думайте ни о чем, Ромочка.

Do you know why I am so brave and reckless to-day?

Знаете, отчего я сегодня такая смелая?

No, you do not know the reason.

Нет? Не знаете?

Well, it's because I am in love with you to-day-nothing else.

Я в вас влюблена сегодня.

No, no-don't, please, get any false notions into your head. To-morrow it will have passed."

Нет, нет, вы не воображайте, это завтра же пройдет...

Romashov tried to take her in his arms.

Ромашов протянул к ней руки, ища ее тела.

"Alexandra Petrovna-Shurochka-Sascha," he moaned beseechingly.

- Александра Петровна... Шурочка... Саша! -произнес он умоляюще.

"Don't call me Shurochka-do you hear? I don't like it.

- Не называйте меня Шурочкой, я но хочу этого.

Anything but that. By the way," she stopped abruptly as if considering something, "what a charming name you have-Georgi.

Все другое, только не это... Кстати, - вдруг точно вспомнила она, - какое у вас славное имя -Георгий.

It's much prettier than Yuri-oh, much, much, much prettier. Georgi," she pronounced the name slowly with an accent on each syllable as though it afforded her delight to listen to the sound of every letter in the word.

Гораздо лучше, чем Юрий... Гео-ргий! - протянула она медленно, как будто вслушиваясь в звуки этого слова.

"Yes, there is a proud ring about that name."

- Это гордо.

"Oh, my beloved," Romashov exclaimed, interrupting her with passionate fervour.

- О милая! - сказал Ромашов страстно.

"Wait and listen.

- Подождите... Ну, слушайте же. Это самое важное.

I dreamt of you last night-a wonderful, enchanting dream.

Я вас сегодня видела во сне. Это было удивительно прекрасно.

I dreamt we were dancing together in a very remarkable room.

Мне снилось, будто мы с вами танцуем вальс в какой-то необыкновенной комнате.

Oh, I should at any time recognize that room in its minutest details.

О, я бы сейчас же узнала эту комнату до самых мелочей.

It was lighted by a red lamp that shed its radiance on handsome rugs, a bright new cottage piano, and two windows with drawn red curtains. All within was red.

Много было ковров, но горел один только красный фонарь, новое пианино блестело, два окна с красными занавесками, - все было красное.

An invisible orchestra played, we danced close-folded in each other's arms. No, no. It's only in dreams that one can come so intoxicatingly close to the object of one's love.

Где-то играла музыка, ее не было видно, и мы с вами танцевали... Нет, нет, только во сне может быть такая сладкая, такая чувственная близость.

Our feet did not touch the floor; we hovered in the air in quicker and quicker circles, and this ineffably delightful enchantment lasted so very, very long. Listen, Romochka, do you ever fly in your dreams?"

Мы кружились быстро-быстро, но не касались ногами пола, а точно плавали в воздухе я кружились, кружились, кружились. Ах, это продолжалось так долго и было так невыразимо чудно-приятно... Слушайте, Ромочка, вы летаете во сне?

Romashov did not answer immediately.

Ромашов не сразу ответил.

He was in an exquisitely beautiful world of wonders, at the same time magic and real.

Он точно вступил в странную, обольстительную, одновременно живую и волшебную сказку.

And was not all this then merely a dream, a fairy tale? This warm, intoxicating spring night; these dark, silent, listening trees; this rare, beautiful, white-clad woman beside him.

Да сказкой и были теплота и тьма этой весенней ночи, и внимательные, притихшие деревья кругом, и странная, милая женщина в белом платье, сидевшая рядом, так близко от него.

He only succeeded, after a violent effort of will, in coming back to consciousness and reality.

И, чтобы очнуться от этого обаяния, он должен был сделать над собой усилие.

"Yes, sometimes, but, with every passing year my flight gets weaker and lower.

- Конечно, летаю, - ответил он. - Но только с каждым годом все ниже и ниже.

When I was a child, I used to fly as high as the ceiling, and how funny it seemed to me to look down on the people on the floor.

Прежде, в детстве, я летал под потолком. Ужасно смешно было глядеть на людей сверху: как будто они ходят вверх ногами.

They walked with their feet up, and tried in vain to reach me with the long broom.

Они меня старались достать половой щеткой, но не могли.

I flew off, mocking them with my exultant laughter.

А я все летаю и все смеюсь.

But now the force in my wings is broken," added Romashov, with a sigh.

Теперь уж этого нет, теперь я только прыгаю, -сказал Ромашов со вздохом.

"I flap my wings about for a few strokes, and then fall flop on the floor."

- Оттолкнусь ногами и лечу над землей. Так, шагов двадцать - и низко, не выше аршина.

Shurochka sank into a semi-recumbent position, with her elbow resting on the ground and her head resting in the palm of her hand.

Шурочка совсем опустилась на землю, оперлась о нее локтем и положила на ладонь голову.

After a few moments' silence she continued in an absent tone-

Помолчав немного, она продолжала задумчиво:

"This morning, when I awoke, a mad desire came over me to meet you.

- И вот, после этого сна, утром мне захотелось вас видеть. Ужасно, ужасно захотелось.

So intense was my longing that I do not know what would have happened if you had not come.

Если бы вы не пришли, я не знаю, что бы я сделала.

I almost think I should have defied convention, and looked you up at your house.

Я бы, кажется, сама к вам прибежала.

That was why I told you not to come before five o'clock.

Потому-то я и просила вас прийти не раньше четырех.

I was afraid of myself.

Я боялась за самое себя.

Darling, do you understand me now?"

Дорогой мой, понимаете ли вы меня?

Hardly half an arshin from Romashov's face lay her crossed feet-two tiny feet in very low shoes, and stockings clocked with white embroidery in the form of an arrow over the instep.

В пол-аршина от лица Ромашова лежали ее ноги, скрещенные одна на другую, две маленькие ножки в низких туфлях и в черных чулках с каким-то стрельчатым белым узором.

With his temples throbbing and a buzzing in his ears, he madly pressed his eager lips against this elastic, live, cool part of her body, which he felt through the stocking.

С отуманенной головой, с шумом в ушах, Ромашов вдруг крепко прижался зубами к этому живому, упругому, холодному, сквозь чулок, телу.

"No, Romochka-stop." He heard quite close above his head her weak, faltering, and somewhat lazy voice.

- Ромочка... Не надо, - услышал он над собой ее слабый, протяжный и точно ленивый голос.

Romashov raised his head.

Он поднял голову.

Once more he was the fairy-tale prince in the wonderful wood.

И опять все ему показалось в этот миг чудесной, таинственной лесной сказкой.

In scattered groups along the whole extensive slope in the dark grass stood the ancient, solemn oaks, motionless, but attentive to every sound that disturbed Nature's holy, dream-steeped slumbers.

Ровно подымалась по скату вверх роща с темной травой и с черными, редкими, молчаливыми деревьями, которые неподвижно и чутко прислушивались к чему-то сквозь дремоту.

High up, above the horizon and through the dense mass of tree trunks and crests, one could still discern a slender streak of twilight glow, not, as usual, light red or changing into blue, but of dark purple hue, reminiscent of the last expiring embers in the hearth, or the dull flames of deep red wine drawn out by the sun's rays.

А на самом верху, сквозь густую чащу верхушек и дальних стволов, над ровной, высокой чертой горизонта рдела узкая полоса зари - не красного и не багрового цвета, а темно-пурпурного, необычайного, похожего на угасающий уголь или на пламя, преломленное сквозь густое красное вино.

And as it were, framed in all this silent magnificence, lay a young, lovely, white-clad woman-a dryad lazily reclining.

И на этой горе, между черных деревьев, в темной пахучей траве, лежала, как отдыхающая лесная богиня, непонятная прекрасная белая женщина.

Romashov came closer to her.

Ромашов придвинулся, к ней ближе.

To him it seemed as if from Shurochka's countenance there streamed a pale, faint radiance.

Ему казалось, что от лица ее идет бледное сияние.

He could not distinguish her eyes; he only saw two large black spots, but he felt that she was gazing at him steadily.

Глаз ее не было видно - вместо них были два больших темных пятна, но Ромашов чувствовал, что она смотрит на него.

"This is a poem, a fairy-tale-a fairy-tale," he whispered, scarcely moving his lips.

- Это сказка! - прошептал он тихо одним движением рта.

"Yes, my friend, it is a fairy-tale."

- Да, милый, сказка...

He began to kiss her dress; he hid his face in her slender, warm, sweet-smelling hand, and, at the same time, stammered in a hollow voice-

Он стал целовать ее платье, отыскал ее руку и приник лицом к узкой, теплой, душистой ладони, и в то же время он говорил, задыхаясь, обрывающимся голосом:

"Sascha-I love you-love you."

- Саша... я люблю вас... Я люблю...

When she now raised herself somewhat up, he clearly saw her eyes, black, piercing, now unnaturally dilated, at another moment closed altogether, by which the whole of her face was so strangely altered that it became unrecognizable.

Теперь, поднявшись выше, он ясно видел ее глаза, которые стали огромными, черными и то суживались, то расширялись, и от этого причудливо менялось в темноте все ее знакомо-незнакомое лицо.

His eager, thirsty lips sought her mouth, but she turned away, shook her head sadly, and at last whispered again and again-

Он жадными, пересохшими губами искал ее рта, но она уклонялась от него, тихо качала головой и повторяла медленным шепотом:

"No, no, no, my dear, my darling-not that."

- Нет, нет, нет... Мой милый, нет...

"Oh, my adored one, what bliss-I love you," Romashov again interrupted her, intoxicated with love.

- Дорогая моя... Какое счастье!.. Я люблю тебя... -твердил Ромашов в каком-то блаженном бреду. -Я люблю тебя.

"See, this night-this silence, and no one here, save ourselves.

Посмотри: эта ночь, и тишина, и никого, кроме нас.

Oh, my happiness, how I love you!"

О счастье мое, как я тебя люблю!

But again she replied, "No, no," and sank back into her former attitude on the grass. She breathed heavily.

Но она говорила шепотом: "нет, нет", тяжело дыша, лежа всем телом на земле.

At last she said in a scarcely audible voice, and it was plain that every word cost her a great effort:

Наконец она заговорила еле слышным голосом, точно с трудом:

"Romochka, it's a pity that you are so weak.

- Ромочка, зачем вы такой... слабый!

I will not deny that I feel myself drawn to you, and that you are dear to me, in spite of your awkwardness, your simple inexperience of life, your childish and sentimental tenderness.

Я не хочу скрывать, меня влечет к вам, вы мне милы всем: своей неловкостью, своей чистотой, своей нежностью.

I do not say I love you, but you are always in my thoughts, in my dreams, and your presence, your caresses set my senses, my thoughts, working.

Я не скажу вам, что я вас люблю, по я о вас всегда думаю, я вижу вас во сне, я... чувствую вас... Меня волнует ваша близость и ваши прикосновения.

But why are you always so pitiable?

Но зачем вы такой жалкий!

Remember that pity is the sister of contempt.

Ведь жалость - сестра презрения.

You see it is unfortunate I cannot look up to you.

Подумайте, я не могу уважать вас.

Oh, if you were a strong, purposeful man--" She took off Romashov's cap and put her fingers softly and caressingly through his soft hair.

О, если бы вы были сильный! - Она сняла с головы Ромашова фуражку и стала потихоньку гладить и перебирать его мягкие волосы.

"If you could only win fame-a high position--"

- Если бы вы могли завоевать себе большое имя, большое положение!..

"I promise to do so; I will do so," exclaimed Romashov, in a strained voice.

- Я сделаю, я сделаю это! - тихо воскликнул Ромашов.

"Only be mine, come to me ... all my life shall...."

- Будьте только моей. Идите ко мне. Я всю жизнь...

She interrupted him with a tender and sorrowful smile, of which there was an echo in her voice.

Она перебила его, с ласковой и грустной улыбкой, которую он услышал в ее тоне:

"I believe you, dear; I believe you mean what you say, and I also know you will never be able to keep your promise.

- Верю, что вы хотите, голубчик, верю, но вы ничего не сделаете. Я знаю, что нет.

Oh, if I could only cherish the slightest hope of that, I would abandon everything and follow you.

О, если бы я хоть чуть-чуть надеялась на вас, я бросила бы все и пошла за вами.

Ah, Romochka, my handsome boy, I call to mind a certain legend which tells how God from the beginning created every human being whole, but afterwards broke it into two pieces and threw the bits broadcast into the world.

Ах, Ромочка, славный мой. Я слышала, какая-то легенда говорит, что бог создал сначала всех людей целыми, а потом почему-то разбил каждого на две части и разбросал по свету.

And ever afterward the one half seeks in vain its fellow.

И вот ищут целые века одна половинка другую - и все не находят.

Dear, we are both exactly two such unhappy creatures. With us there are so many sympathies, antipathies, thoughts, dreams, and wishes in common.

Дорогой мой, ведь мы с вами - эти две половинки; у нас все общее: и любимое, и нелюбимое, и мысли, и сны, и желания.

We understand each other by means of only half a hint, half a word-nay, even without words.

Мы понимаем друг друга с полунамека, с полуслова, даже без слов, одной душой.

And yet our ways must lie apart.

И вот я должна отказаться от тебя.

Alas! this is now the second time in my life--"

Ах, это уже второй раз в моей жизни.

"Yes, I know it."

- Да, я знаю.

"Has he told you this?" asked Shurochka eagerly.

- Он говорил тебе? - спросила Шурочка быстро.

"No; it was only by accident I got to know it."

- Нет, это вышло случайно. Я знаю.

They were both silent.

Они замолчали.

In the sky the first stars began to light up and display themselves to the eye as little, trembling, emerald, sparkling points.

На небе дрожащими зелеными точечками загорались первые звезды.

From the right you might hear a weak echo of voices, laughter and the strains of a song; but in all the rest of the wood, which was sunk in soft, caressing darkness, reigned a deep, mysterious silence.

Справа едва-едва доносились голоса, смех и чье-то пение. Остальная часть рощи, погруженная в мягкий мрак, была полна священной, задумчивой тишиной.

The great blazing pyre was not visible from this spot in the woods, but the crests from the nearest oaks now and then reflected the flaming red glow that, by its rapid changes from darkness to light, reminded one of distant and vivid sheet-lightning.

Костра отсюда не было видно, но изредка по вершинам ближайших дубов, точно отблеск дальней зарницы, мгновенно пробегал красный трепещущий свет.

Shurochka softly and silently caressed Romashov's hair and face. When he succeeded in seizing her fingers between his lips, she herself pressed the palm of her hand against his mouth.

Шурочка тихо гладила голову и лицо Ромашова; когда же он находил губами ее руку, она сама прижимала ладонь к его рту.

"I do not love my husband," she said slowly and in an absent voice.

- Я своего мужа не люблю, - говорила она медленно, точно в раздумье.

"He is rough, indelicate, and devoid of any trace of fine feeling.

- Он груб, он нечуток, неделикатен.

Ah, I blush when I speak of it-we women never forget how a man first takes forcible possession of us.

Ах, - это стыдно говорить, - но мы, женщины, никогда не забываем первого насилия над нами.

Besides, he is so insanely jealous.

Потом он так дико ревнив.

Even to-day he worries me about that wretched Nasanski.

Он до сих пор мучит меня этим несчастным Назанским.

He forces confessions from me, and makes the most insignificant events of those times the ground for the wildest conclusions. Ah-shame, he has unblushingly dared to put the most disgusting questions to me.

Выпытывает каждую мелочь, делает такие чудовищные предположения, фу... Задает мерзкие вопросы.

Good God! all that was only an innocent, childish romance, but the mere mention of Nasanski's name makes him furious."

Господи! Это же был невинный полудетский роман! Но он от одного его имени приходит в бешенство.

Now and then, whilst she spoke, a nervous trembling was noticeable in her voice, and her hand, still continuing its caress, was thrilled, as it were, by a shudder.

Когда она говорила, ее голос поминутно вздрагивал, и вздрагивала ее рука, гладившая его голову.

"Are you cold?" asked Romashov.

- Тебе холодно? - спросил Ромашов.

"No, dear-not at all," she replied gently. "The night is so bewitchingly beautiful, you know."

- Нет, милый, мне хорошо, - сказала она кротко.

Suddenly, with a burst of uncontrollable passion, she exclaimed,

И вдруг с неожиданной, неудержимой страстью она воскликнула:

"Oh, my beloved, how sweet to be here with you."

- Ах, мне так хорошо с тобой, любовь моя!

Romashov took her hand, softly caressed the delicate fingers, and said in a shy, diffident tone:

Тогда он начал робко, неуверенным тоном, взяв ее руку в свою и тихонько прикасаясь к ее тонким пальцам:

"Tell me, I beg you.

- Скажи мне... Прошу тебя.

You have just said yourself that you do not love your husband. Why, then, do you live together?"

Ты ведь сама говоришь, что не любишь его... Зачем же вы вместе?..

She arose with a rapid movement, sat up, and began nervously to pass her hands over her forehead and cheeks, as if she had awakened from a dream.

Но она резко приподнялась с земли, села и нервно провела руками по лбу и по щекам, точно просыпаясь.

"It's late; let us go.

- Однако поздно. Пойдемте.

Perhaps they are even now looking for us," she answered in a calm and completely altered voice.

Еще начнут разыскивать, пожалуй, - сказала она другим, совершенно спокойным голосом.

They got up from the grass, and both stood for a while silent, listening to each other's breathings, eye to eye, but with lowered gaze.

Они встали с травы и стояли друг против друга молча, слыша дыхание друг друга, глядя в глаза и не видя их.

"Good-bye," she suddenly cried in a silvery voice.

- Прощай! - вдруг воскликнула она звенящим голосом.

"Good-bye, my bliss-my brief bliss."

- Прощай, мое счастье, мое недолгое счастье!

She twined her arms round his neck and pressed her moist, burning-hot lips to his mouth. With clenched teeth and a sigh of intense passion she pressed her body to his.

Она обвилась руками вокруг его шеи и прижалась горячим влажным ртом к его губам и со сжатыми зубами, со стоном страсти прильнула к нему всем телом, от ног до груди.

To Romashov's eyes the black trunks of the oaks seemed to reel and softly bend towards the ground, where the objects ran into each other and disappeared before his eyes. Time stood still....

Ромашову почудилось, что черные стволы дубов покачнулись в одну сторону, а земля поплыла в другую, и что время остановилось.

By a violent jerk she released herself from his arms, and said in a firm voice:

Потом она с усилием освободилась из его рук и сказала твердо:

"Farewell-enough.

- Прощай. Довольно.

Let us go."

Теперь пойдем.

Romashov without a sound sank down on the grass at her feet, embracing her knees, and pressing his lips against her dress in long, hot kisses.

Ромашов упал перед ней на траву, почти лег, обнял ее ноги и стал целовать ее колени долгими, крепкими поцелуями.

"Sascha-Saschenka," he whispered, having now lost all self-command, "have pity on me."

- Саша, Сашенька! - лепетал он бессмысленно. -Отчего ты не хочешь отдаться мне? Отчего? Отдайся мне!.. - Пойдем, пойдем, - торопила она его.

"Get up, Georgi Alexandrovich!

- Да встаньте же, Георгий Алексеевич.

Come-they might take us unawares.

Нас хватятся.

Let us return to the others."

Пойдемте!

They proceeded on their way in the direction from which they heard the sound of voices.

Они пошли по тому направлению, где слышались голоса.

Romashov's temples throbbed, his knees gave way, and he stumbled like a drunken man.

У Ромашова подгибались и дрожали ноги и било в виски. Он шатался на ходу.

"No, I will not," Shurochka answered at last in a fevered, panting voice. "I will not betray him. Besides, it would be something even worse than betrayal-it would be cowardice.

- Я не хочу обмана, - говорила торопливо и еще задыхаясь Шурочка, - впрочем, нет, я выше обмана, но я не хочу трусости.

Cowardice enters into every betrayal.

В обмане же - всегда трусость.

I'll tell you the whole truth. I have never deceived my husband, and I shall remain faithful to him until the very moment when I shall release myself from him-for ever.

Я тебе скажу правду: я мужу никогда не изменяла и не изменю ему до тех пор, пока не брошу его почему-нибудь.

His kisses and caresses are disgusting to me, and listen, now-no, even before-when I thought of you and your kisses, I understood what ineffable bliss it would be to surrender myself wholly to the man I love.

Но его ласки и поцелуи для меня ужасны, они вселяют в меня омерзение. Послушай, я только сейчас, - нет, впрочем, еще раньше, когда думала о тебе, о твоих губах, - я только теперь поняла, какое невероятное наслаждение, какое блаженство отдать себя любимому человеку.

But to steal such a joy-never. I hate deceit and treacherous ways."

Но я не хочу трусости, не хочу тайного воровства. И потом... подожди, нагнись ко мне, милый, я скажу тебе на ухо, это стыдно... потом - я не хочу ребенка. Фу, какая гадость! Обер-офицерша, сорок восемь рублей жалованья, шестеро детей, пеленки, нищета... О, какой ужас! Ромашов с недоумением посмотрел на нее. - Но ведь у вас муж... Это же неизбежно, - сказал он нерешительно. Шурочка громко рассмеялась. В этом смехе было что-то инстинктивно неприятное, от чего пахнуло холодком в душу Ромашова. - Ромочка... ой-ой-ой, какой же вы глу-упы-ый! - протянула она знакомым Ромашову тоненьким, детским голосом. - Неужели вы этих вещей не понимаете? Нет, скажите правду - не понимаете? Он растерянно пожал плечами. Ему стало как будто неловко за свою наивность. - Извините... но я должен сознаться... честное слово... - Ну, и бог с вами, и не нужно. Какой вы чистый, милый, Ромочка! Ну, так вот когда вы вырастете, то вы наверно вспомните мои слова: что возможно с мужем, то невозможно с любимым человеком. Ах, да не думайте, пожалуйста, об этом. Это гадко - но что же поделаешь.

They were approaching the spot where the picnic had taken place, and the flames from the pyre shone from between the trees, the coarse, bark-covered trunks of which were sharply outlined against the fire, and looked as if they were molten in some black metal.

Они подходили уже к месту пикника. Из-за деревьев было видно пламя костра. Корявые стволы, загораживавшие огонь, казались отлитыми из черного металла, и на их боках мерцал красный изменчивый свет.

"Well," resumed Romashov, "if I shake off my sluggishness, if I succeed in attaining the same goal as that for which your husband is striving, or perhaps even something still higher-would you then ...?"

- Ну, а если я возьму себя в руки? - спросил Ромашов. - Если я достигну того же, чего хочет твой муж, или еще большего? Тогда?

She pressed her cheek hard against his shoulder, and answered impetuously and passionately-

Она прижалась крепко к его плечу щекой и ответила порывисто:

"Yes, then, then!"

- Тогда - да. Да, да, да...

They gained the open.

Они уже вышли на поляну.

All the vast, burning pyre was visible; around it a crowd of small, dark figures were moving.

Стал виден весь костер и маленькие черные фигуры людей вокруг него.

"Listen, Romochka, to still another last word." Shurochka spoke fast, and there was a note of sorrow and anguish in her voice.

- Ромочка, теперь последнее, - сказала Александра Петровна торопливо, но с печалью и тревогой в голосе.

"I did not like to spoil this evening for you, but now it must be told.

- Я не хотела портить вам вечер и не говорила.

You must not call at my house any more."

Слушайте, вы не должны у нас больше бывать.

He stopped abruptly before her with a look of intense astonishment.

Он остановился изумленный, растерянный.

"Not call? But tell me the reason, Sascha. What has happened?"

- Почему же? О Саша!..

"Come, come; I don't know, but somebody is writing anonymous letters to my husband.

- Идемте, идемте... Я не знаю, кто это делает, но мужа осаждают анонимными письмами.

He has not shown them to me, only casually mentioned several things about them.

Он мне не показывал, а только вскользь говорил об этом.

The foulest and most disgusting stories are being manufactured about you and me.

Пишут какую-то грязную площадную гадость про меня и про вас.

In short, I beg you not to come to us any more."

Словом, прошу вас, не ходите к нам.

"Sascha," he moaned, as he stretched out his arms to her.

- Саша! - умоляюще простонал Ромашов, протягивая к ней руки.

"O my friend, my dearest and most beloved. Who will suffer more from this than I?

- Ах, мне это самой больно, мой милый, мой дорогой, мой нежный!

But it is unavoidable.

Но ото необходимо.

And listen to this, too. I am afraid he is going to speak to you about this. I beseech you, for God's sake, not to lose your temper.

Итак, слушайте: я боюсь, что он сам будет говорить с вами об этом... Умоляю вас, ради бога, будьте сдержанны.

Promise me you won't."

Обещайте мне это.

"That is all right; don't be afraid," Romashov replied in a gloomy tone.

- Хорошо, - произнес печально Ромашов.

"That is all.

- Ну, вот и все.

Farewell, poor friend.

Прощайте, мой бедный. Бедняжка!

Give me your hand once more and squeeze mine tight, quite tight, till it hurts.

Дайте вашу руку. Сожмите крепко-крепко, так, чтобы мне стало больно.

Oh! good-bye, darling, darling."

Вот так... Ой!.. Теперь прощайте. Прощай, радость моя!

They separated without going closer to the fire.

Не доходя костра, они разошлись.

Shurochka walked straight up the slope.

Шурочка пошла прямо вверх, а Ромашов снизу, обходом, вдоль реки.

Romashov took a devious path downwards along the shore.

Винт еще не окончился, но их отсутствие было замечено.

The card-playing was still going on, but their absence had been remarked, and when Romashov approached the fire, Ditz greeted him so insolently, and with such a vulgar attack of coughing in order to draw attention, that Romashov could hardly restrain himself from flinging a firebrand at his face.

По крайней мере Диц так нагло поглядел на подходящего к костру Ромашова и так неестественно-скверно кашлянул, что Ромашову захотелось запустить в него горящей головешкой.

Directly after this he noticed that Nikol?iev left his game, took Shurochka aside, and talked to her for some time with angry gestures and looks of hatred.

Потом он видел, как Николаев встал из-за карт и, отведя Шурочку в сторону, долго что-то ей говорил с гневными жестами и со злым лицом.

Suddenly she pulled herself together, and answered him in a few words with an indescribable expression of indignation and contempt on her features.

Она вдруг выпрямилась и сказала ему несколько слов с непередаваемым выражением негодования и презрения.

And that big, strong man all at once shrivelled up humbly in her presence, like a whipped hound which obediently goes its way, but gnashes its teeth with suppressed fury.

И этот большой сильный человек вдруг покорно съежился и отошел от нее с видом укрощенного, но затаившего злобу дикого животного.

The party broke up soon after this.

Вскоре пикник кончился.

The night felt chilly, and a raw mist rose from the little river.

Ночь похолодела, и от реки потянуло сыростью.

The common stock of good humour and merriment had long been exhausted, and all separated, weary, drowsy, and without hiding their yawns.

Запас веселости давно истощился, и все разъезжались усталые, недовольные, не скрывая зевоты.

Romashov was soon once more sitting in his trap, opposite the Misses Michin, but he never uttered a word during the course of the journey.

Ромашов опять сидел в экипаже против барышень Михиных и всю дорогу молчал.

Before his mind's eye still stood the mighty dark and silent trees and the blood-red sunset over the brow of the woodland hill.

В памяти его стояли черные спокойные деревья, и темная гора, и кровавая полоса зари над ее вершиной, и белая фигура женщины, лежавшей в темной пахучей траве.

There, too, in the soft, scented grass, he saw beside him a female shape robed in white, but during all his intense, consuming pain and longing, he did not fail to say of himself, pathetically-

Но все-таки сквозь искреннюю, глубокую и острую грусть он время от времени думал про самого себя патетически:

"And over his handsome countenance swept a cloud of sorrow."

"Его красивое лицо было подернуто облаком скорби".

XIV

XIV

IN May the regiment went into camp, which, year after year, was pitched in the same spot outside the town, and not far from the railway.

Первого мая полк выступил в лагерь, который из года в год находился в одном и том же месте, в двух верстах от города, по ту сторону железнодорожного полотна.

The young officers had, whilst the camp was on, according to the regulations, to live in wooden barracks near their respective companies; but Romashov continued to enjoy his own dwelling in the town, as the officers' barracks of the 6th Company had long been in a ruinous and uninhabitable condition, on account of there being no money available for repairs.

Младшие офицеры, по положению, должны были жить в лагерное время около своих рот в деревянных бараках, но Ромашов остался на городской квартире, потому что офицерское помещение шестой роты пришло в страшную ветхость и грозило разрушением, а на ремонт его не оказывалось нужных сумм.

Every day he had to journey four times between the town and the camp. In the morning off to the camp for drill, thence back to the officers' mess in the town for his dinner; after that, off to the afternoon exercises, and, finally, at night, his last walk back to his home.

Приходилось делать в день лишних четыре конца: на утреннее ученье, потом обратно в собрание - на обед, затем на вечернее ученье и после него снова в город.

This fatiguing life was seriously affecting his health.

Это раздражало и утомляло Ромашова.

After the first fortnight he began to get thin and hollow-eyed, and soon lost the fresh colour of his cheeks.

За первые полмесяца лагерей он похудел, почернел и глаза у него ввалились.

Even the rest, officers as well as men, fared little better.

Впрочем, и всем приходилось нелегко: и офицерам и солдатам.

Preparations were being made for the great General Review, and nobody ventured to speak of fatigue or weariness.

Готовились к майскому смотру и не знали ни пощады, на устали.

The Captains of companies exhausted the utmost strength of their men by two or three hours' extra drill every day.

Ротные командиры морили свои роты по два и по три лишних часа на плацу.

During all the drill the smacking sound of ears being boxed and other maltreatment was heard all over the plain.

Во время учений со всех сторон, изо всех рот и взводов слышались беспрерывно звуки пощечин.

More than once Romashov noticed how the Captains, in a furious rage, like wild beasts, attacked the poor recruits, and boxed the ears of the entire line from first to last; but, nevertheless, the "non-coms." displayed the greatest cruelty.

Часто издали, шагов за двести, Ромашов наблюдал, как какой-нибудь рассвирепевший ротный принимался хлестать всех своих солдат поочередно, от левого до правого фланга. Сначала беззвучный взмах руки и - только спустя секунду - сухой треск удара, и опять, и опять, и опять... В этом было много жуткого и омерзительного.

They punished with unbridled rage the slightest mistake in marching or manual exercise; teeth were knocked out, drums of the ears were broken, and the defenceless victims were thrown down senseless. But none of all these martyrs ever entertained the thought of drawing a sword.

Унтер-офицеры жестоко били своих подчиненных за ничтожную ошибку в словесности, за потерянную ногу при маршировке, - били в кровь, выбивали зубы, разбивали ударами по уху барабанные перепонки, валили кулаками на землю.

It was just as if the whole regiment had become the prey of a wild hypnosis or had been attacked by nightmare.

Никому не приходило в голову жаловаться; наступил какой-то общий чудовищный, зловещий кошмар; какой-то нелепый гипноз овладел полком.

And all these terrors and sufferings were multiplied by a fearful heat, for May this year was unusually hot.

И все это усугублялось страшной жарой. Май в этом году был необыкновенно зноен.

Wherever you went an unnatural nervousness was discernible.

У всех нервы напряглись до последней степени.

The most absurd quarrels would, all of a sudden, break out during meals at the officers' mess. They insulted each other, and sought quarrels without rhyme or reason.

В офицерском собрании во время обедов и ужинов все чаще и чаще вспыхивали нелепые споры, беспричинные обиды, ссоры.

The soldiers, with their sunken cheeks and sallow eyes, looked like idiots.

Солдаты осунулись и глядели идиотами.

Never, during the few hours' rest they were allowed to enjoy, was a laugh heard from the tents; never a joke.

В редкие минуты отдыха из палаток не слышалось ни шуток, ни смеха.

At night, after bugle-call, the rank and file were ordered to get into line for games and singing, and with an absolutely apathetic expression of voice and features they howled the old campsong-

Однако их все-таки заставляли по вечерам, после переклички, веселиться. И они, собравшись в кружок, с безучастными лицами равнодушно гаркали:

"Oh, the gallant Russian soldier, Fear with him can find no place; He, when bombs are bursting round him, Calls them 'brother' to their face."

Для расейского солдата □ □Пули, бонбы ничего, С ними он запанибрата, □ ПВсе безделки для него.

Then a dance would be played on the harmonium, and the ensign would roar out-

А потом играли на гармонии плясовую, и фельдфебель командовал:

"Gregorash, Skvortzov, up and dance, you hounds!"

-Грегораш, Скворцов, у круг! Пляши, сукины дети!.. Веселись!

The two recruits obeyed the order without a murmur, but in both their song and dance there lay something dead, mechanical, and resigned, at which one was inclined to weep.

Они плясали, но в этой пляске, как и в пении, было что-то деревянное, мертвое, от чего хотелось плакать.

Only in the 5th Company were they easy-going and free, and there the drills began every day an hour later than the rest and were concluded an hour earlier.

Одной только пятой роте жилось легко и свободно. Выходила она на ученье часом позже других, а уходила часом раньше.

You might have fancied that every member of it had been specially chosen, for they all looked lively, well-fed. The lads of the 5th Company looked their officers bravely and openly in the face, and the very rubashka was worn with a certain aristocratic elegance.

Люди в ней были все, как на подбор, сытые, бойкие, глядевшие осмысленно и смело в глаза всякому начальству; даже мундиры и рубахи сидели на них как-то щеголеватее, чем в других ротах.

Their commander, Stelikovski-a very eccentric old bachelor and comparatively rich (he drew from some unknown quarter two hundred roubles every month), was of an independent character, with a dry manner, who stood aloof from his comrades, and lastly, was in bad odour on account of his dissolute life.

Командовал ею капитан Стельковский, странный человек: холостяк, довольно богатый для полка, -он получал откуда-то ежемесячно около двухсот рублей, - очень независимого характера, державшийся сухо, замкнуто и отдаленно с товарищами и вдобавок развратник.

He attracted and hired young girls from the lower class, often minors, and these he paid handsomely, and sent back to their native places after the lapse of a month. Corporal punishment-nay, even threats and insulting words-were strictly forbidden in his company, although, as far as that goes, there was by no means any coddling of the men, who, however, in appearance, and readiness, and capability, were not inferior to any company of guardsmen in existence.

Он заманивал к себе в качестве прислуги молоденьких, часто несовершеннолетних девушек из простонародья и через месяц отпускал их домой, по-своему щедро наградив деньгами, и это продолжалось у него из года в год с непостижимой правильностью. В роте у него не дрались и даже не ругались, хотя и не особенно нежничали, и все же его рота по великолепному внешнему виду и по выучке не уступила бы любой гвардейской части.

Being himself masterful, cool, and self-reliant in the highest degree, he was also able to implant those qualities firmly in his subordinates.

В высшей степени обладал он терпеливой, хладнокровной и уверенной настойчивостью и умел передавать ее своим унтер-офицерам.

What, in other companies, could not be attained after a whole week's drill amid threats, yells, and oaths, blows and stripes, Stelikovski attained with the greatest calm in a single day.

Того, чего достигали в других ротах посредством битья, наказаний, оранья и суматохи в неделю, он спокойно добивался в один день.

He was a man of few words, seldom raised his voice, and when, on occasion, he did speak, the soldiers stood as if carved in stone.

При этом он скупо тратил слова и редко возвышал голос, но когда говорил, то солдаты окаменевали.

Among the officers he was shunned and hated, but worshipped by his men-a state of things that, most certainly, was unique in the whole of the Russian Army.

Товарищи относились к нему неприязненно, солдаты же любили воистину: пример, может быть, единственный во всей русской армии.

At length the 15th of May arrived, when the Great Review, ordered by the Brigadier-General, was to take place.

Наступило наконец пятнадцатое мая, когда, по распоряжению корпусного командира, должен был состояться смотр.

In all the companies, except the 5th, the non-coms. had their men drawn up by 4 a.m. The poor, tortured, drowsy, gaping soldiers were trembling as though with cold in their coarse shirts, although the air was mild and balmy and the weather serene, and their gloomy, depressed glances and sallow, greyish, chalky faces gave a painful impression in the gleaming, bright summer morning.

В этот день во всех ротах, кроме пятой, унтер-офицеры подняли людей в четыре часа. Несмотря на теплое утро, невыспавшиеся, зевавшие солдаты дрожали в своих каламянковых рубахах. В радостном свете розового безоблачного утра их лица казались серыми, глянцевитыми и жалкими.

When the clock struck six, the officers began to join their companies.

В шесть часов явились к ротам офицеры.

The regiment had not to be assembled and in line before 10 a.m., but, with the exception of Stelikovski, not one of the Captains thought of letting their poor wearied soldiers have their proper sleep and gain strength for the toils awaiting them that day.

Общий сбор полка был назначен в десять часов, но ни одному ротному командиру, за исключением Стельковского, не пришла в голову мысль дать людям выспаться и отдохнуть перед смотром.

On the contrary, never had their fussiness and zeal been greater than on this morning. The air was thick with oaths, threats, and insults; ear-boxing, slaps on the mouth, kicks, and blows with the fist rained down, at each slightest blunder, on the miserable, utterly exhausted soldiers.

Наоборот, в это утро особенно ревностно и суетливо вбивали им в голову словесность и наставления к стрельбе, особенно густо висела в воздухе скверная ругань и чаще обыкновенного сыпались толчки и зуботычины.

At 9 a.m. the companies marched to the parade-ground, about five hundred paces in front of the camp.

В девять часов роты стянулись на плац, шагах в пятистах впереди лагеря.

Sixteen outposts, provided with small, multi-coloured flags for signalling, were stationed in an absolutely straight line about half a verst long, so as to mark out, with mathematical accuracy, the points where each company's right wing should be placed at the parade past the Brigadier-General.

Там уже стояли длинной прямой линией, растянувшись на полверсты, шестнадцать ротных желонеров с разноцветными флажками на ружьях.

Lieutenant Kov?ko, who had been allotted this highly important task, was, of course, one of the heroes of the day, and, conscious of this, he galloped, like a madman-red, perspiring, and with his cap on his neck-backwards and forwards along the line, shouting and swearing, and also belabouring with his sabre the ribs of his lean white charger. The poor beast, grown grey with age and having a cataract in its right eye, waved its short tail convulsively.

Желонерный офицер поручик Ковако, один из главных героев сегодняшнего дня, верхом на лошади носился взад и вперед вдоль этой линии, выравнивая ее, скакал с бешеным криком, распустив поводья, с шапкой на затылке, весь мокрый и красный от старания. Его шашка отчаянно билась о ребра лошади, а белая худая лошадь, вся усыпанная от старости гречкой и с бельмом на правом глазу, судорожно вертела коротким хвостом и издавала в такт своему безобразному галопу резкие, отрывистые, как выстрелы, звуки.

Yes, on Lieutenant Kov?ko and his outposts depended the whole regiment's weal and woe, for it was he who bore the awful responsibility of the sixteen companies' respective "gaps" and "dressing."

Сегодня от поручика Ковако зависело очень многое: по его желонерам должны были выстроиться в безукоризненную нитку все шестнадцать рот полка.

Precisely at ten minutes to 10 a.m., the 5th Company marched out of camp.

Ровно без десяти минут в десять вышла из лагеря пятая рота.

With brisk, long, measured steps, that made the earth tremble, these hundred men marched past all the other companies and took their place in the line. They formed a splendid, select corps; lithe, muscular figures with straight backs and brave bearing, clean, shining faces, and the little peakless cap tipped coquettishly over the right ear.

Твердо, большим частым шагом, от которого равномерно вздрагивала земля, прошли на глазах у всего полка эти сто человек, все, как на подбор, ловкие, молодцеватые, прямые, все со свежими, чисто вымытыми лицами, с бескозырками, лихо надвинутыми на правое ухо.

Captain Stelikovski-a little thin man, displaying himself in tremendously wide breeches-carelessly promenaded, without troubling himself in the least about the time his troops kept when marching, five paces on the side of the right flank, peering amusedly, and now and then shaking his head whimsically now to the right, now to the left, as though to control the troops' "dressing" and attention.

Капитан Стельковский, маленький, худощавый человек в широчайших шароварах, шел небрежно и не в ногу, шагах в пяти сбоку правого фланга, и, весело щурясь, наклоняя голову то на один, то на другой бок, присматривался к равнению.

Colonel Liech, the commander of the battalion, who, like the rest of the officers, had been, ever since dawn, in a state of examination-fever and nervous irritability, rushed up to Stelikovski with furious upbrai dings for having "come too late." The latter slowly and coolly took out his watch, glanced at it, and replied in a dry, almost contemptuous tone:

Батальонный командир, подполковник Лех, который, как и все офицеры, находился с утра в нервном и бестолковом возбуждении, налетел было на него с криком за поздний выход на плац, но Стельковский хладнокровно вынул часы, посмотрел на них и ответил сухо, почти пренебрежительно:

"The commander of the regiment ordered me to be here by ten o'clock.

- В приказе сказано собраться к десяти.

It still wants three minutes to that hour.

Теперь без трех минут десять.

I do not consider I am justified in worrying and exerting my men unnecessarily."

Я не считаю себя вправе морить людей зря.

"Don't, if you please," croaked Liech, gesticulating and pulling his reins.

- Не разговарива-а-ать! - завопил Лех, махая руками и задерживая лошадь.

"I must ask you to be silent when your superior officer makes a remark."

- Прошу, гето, молчать, когда вам делают замечания по службе-е!..

But he only too well understood that he was wrong and would get the worst of it, and he rode quickly on, and visited his wrath on the 8th Company, whose officers had ordered the knapsacks to be opened.

Но он все-таки понял, что был неправ, и потому сейчас же отъехал и с ожесточением набросился на восьмую роту, в которой офицеры проверяли выкладку ранцев:

"What the deuce are you about?

-Гет-то, что за безобразие!

What is this foolery?

Гето, базар устроили?

Are you thinking of opening a bazaar or a general shop?

Мелочную лавочку?

This is just like beginning a hunt by cramming the hounds with food.

Гето, на охоту ехать - собак кормить?

Close your knapsacks and put them on quickly.

О чем раньше думали!

You ought to have thought of this before."

Одеваться-а!

At a quarter to eleven they began dressing the companies on the lines laid down.

В четверть одиннадцатого стали выравнивать роты.

This was for all a very minute, tedious, and troublesome task.

Это было долгое, кропотливое и мучительное занятие.

Between the ?chelons long ropes were tightly stretched along the ground.

От желонера до желонера туго натянули на колышки длинные веревки.

Every soldier in the front rank was obliged to see, with the most painful accuracy, that his toes just grazed the tightly-stretched rope, for in that lay the fundamental condition of the faultless dressing of the long front.

Каждый солдат первой шеренги должен был непременно с математической точностью коснуться веревки самыми кончиками носков - в этом заключался особенный строевой шик.

Moreover, the distance between the toes, like the breadth of the gun-stock and the somewhat inclined position of the upper part of the body, had to be the same along the whole line.

Но этого было еще мало: требовалось, чтобы в створе развернутых носков помещался ружейный приклад и чтобы наклон всех солдатских тел оказался одинаковым.

While anxiously superintending these details the Captains often flew into a towering rage. Frantic shouts and angry words of command were heard everywhere:

И ротные командиры выходили из себя, крича:

"Ivanoff, more forward, you-Syaroschtan, right shoulder forward, left back!"

"Иванов, подай корпус вперед! Бурченко, правое плечо доверни в поле! Левый носок назад! Еще!.."

At 10.30 a.m. the commander of the regiment arrived.

В половине одиннадцатого приехал полковой командир.

He rode on a powerful chestnut-brown gelding with white legs.

Под ним был огромный, видный гнедой мерин, весь в темных яблоках, все четыре ноги белые до колен.

Colonel Shulgovich was an imposing, almost majestic, figure on horseback. He had a firm "seat," although he rode in infantry style, with stirrups far too short.

Полковник Шульгович имел на лошади внушительный, почти величественный вид и сидел прочно, хотя чересчур по-пехотному, на слишком коротких стременах.

In greeting his regiment he yelled in his tremendous voice, in which a certain jubilant heroic note in honour of the occasion was audible-

Приветствуя полк, он крикнул молодцевато, с наигранным веселым задором:

"Good morning, my fine fellows."

- Здорово, красавцы-ы-ы!..

Romashov, who remembered his 4th platoon and especially Kliabnikov's wretched appearance, could not refrain from smiling.

Ромашов вспомнил свой четвертый взвод и в особенности хилую, младенческую фигуру Хлебникова и не мог удержаться от улыбки:

"Pretty choice specimens, in all truth," thought he.

"Нечего сказать, хороши красавцы!"

The standards were unfurled amidst the strident notes of the regimental band.

При звуках полковой музыки, игравшей встречу, вынесли знамена.

After this came a long and trying moment.

Началось томительное ожидание.

Straight away to the station, from which the Brigadier-General was expected, were posted a number of signallers who, by certain arranged signs, were to prepare the regiment for the approach of the Generals.

Далеко вперед, до самого вокзала, откуда ждали корпусного командира, тянулась цепь махальных, которые должны были сигналами предупредить о прибытии начальства.

More than once they were disturbed by a false alarm.

Несколько раз поднималась ложная тревога.

The loose, slack ropes were once more tightened in mad haste, "dressings" and "lines" were ordered, and all stood for several minutes at the most painful "attention," until weariness once more asserted its claims, and the poor soldiers collapsed, yet, at the very last, striving to keep the position of their feet, at any rate, unmoved.

Поспешно выдергивались колышки с веревками, полк выравнивался, подтягивался, замирал в ожидании, - по проходило несколько тяжелых минут, и людям опять позволяли стоять вольно, только не изменять положение ступней.

Out in the plain, about three hundred paces off, the ladies displayed their clothes, parasols, and hats of variegated and loud colours.

Впереди, шагах в трехстах от строя, яркими разноцветными пятнами пестрели дамские платья, зонтики и шляпки: там стояли полковые дамы, собравшиеся поглядеть на парад.

Romashov knew very well that Shurochka was not in that bright, festive group. But every time he glanced in that direction he felt, as it were, an icy-cold shudder in the region of his heart, and his quick, nervous breathing bore witness to a strong inward excitement.

Ромашов знал отлично, что Шурочки нет в этой светлой, точно праздничной группе, но когда он глядел туда, - всякий раз что-то сладко ныло у него около сердца, и хотелось часто дышать от странного, беспричинного волнения.

Suddenly, like a strong gust of wind, a rumour ran through the ranks, and a timorous cry was heard:

Вдруг, точно ветер, пугливо пронеслось по рядам одно торопливое короткое слово:

"He's coming; he's coming!"

"Едет, едет!"

It was clear to all that the important, eventful moment was approaching.

Всем как-то сразу стало ясно, что наступила настоящая, серьезная минута.

The soldiers, who had been since dawn the victims of the prevailing excitement, dressed in their ranks without orders, but with a certain nervous haste, and became rigid in apparently lifeless immobility. Now and then a nervous coughing was heard.

Солдаты, с утра задерганные и взвинченные общей нервностью, сами, без приказания, суетливо выравнивались, одергивались и беспокойно кашляли.

"Ranks, attention!" rang out Shulgovich's order.

- Смиррна! Желонеры, по места-ам! -скомандовал Шульгович.

Romashov, glancing to the right, discovered, at a good distance down the plain, a small but dense group of horsemen who, now and then obscured for an instant by a faint yellow cloud of dust, were rapidly approaching the front.

Скосив глаза направо, Ромашов увидел далеко на самом краю поля небольшую тесную кучку маленьких всадников, которые в легких клубах желтоватой пыли быстро приближались к строю.

Shulgovich rode, with a severe and solemn countenance, from his place in front of the middle company, right out into the plain, most certainly a good fourth further than the regulations demanded. The tremendous importance of the moment was reflected in his features.

Шульгович со строгим и вдохновенным лицом отъехал от середины полка на расстояние, по крайней мере вчетверо больше, чем требовалось.

With a gesture of noble dignity, he first glanced upwards, then calmed the dark, motionless mass of soldiers by a glance, withering, it is true, but mingled with tremulous exultation, and then let his stentorian voice roll over the plain, when commanding-

Щеголяя тяжелой красотой приемов, подняв кверху свою серебряную бороду, оглядывая черную неподвижную массу полка грозным, радостным и отчаянным взглядом, он затянул голосом, покатившимся по всему полю:

"Attention!

- По-олк, слуш-а-ай!

Should-er--"

На крра-а-а...

He purposely kept back the last syllable of that longest word of command-the so-called "effective" word, just as if an infinite power and sanctity lay hidden in the pronunciation of those few wretched letters. His countenance became a bluish-red, the veins in his neck were strained like thick cords, and, finally, the releasing word was discernible in the wild-beast-like roar-

Он выдержал нарочно длинную паузу, точно наслаждаясь своей огромной властью над этими сотнями людей и желая продлить это мгновенное наслаждение, и вдруг, весь покраснев от усилия, с напрягшимися на шее жилами, гаркнул всей грудью:

"-- arms!"

- ...ул!..

One-two.

Раз-два!

A thousand slamming and rattling of hard blows from soldiers' fists on the stocks of their rifles, and the violent contact of locks with the coarse metal clasps of belts echoed through the air. At the same moment the electrifying strains of the regimental march were audible from the right wing.

Всплеснули руки о ружейные ремни, брякнули затворы о бляхи поясов. С правого фланга резко, весело и отчетливо понеслись звуки встречного марша.

Like wild, excited, undisciplined children let loose, the flutes and cornets ran riot, trying by their shrill, ear-piercing voices to drown the coarse bellowing of trombones and ophicleides, whilst the thunder of drums and kettledrums, warning and threatening, exhorted frivolous, thoughtless young men of the consideration due to the seriousness and supreme importance of the moment.

Точно шаловливые, смеющиеся дети, побежали толпой резвые флейты и кларнеты, с победным торжеством вскрикнули и запели высокие медные трубы, глухие удары барабана торопили их блестящий бег, и не поспевавшие за ним тяжелые тромбоны ласково ворчали густыми, спокойными, бархатными голосами.

From the station there rang out, almost like a soothing piccolo-strain, the whistle of the engine, mingling harmoniously with the joyful music of the band.

На станции длинно, тонко и чисто засвистел паровоз, и этот новый мягкий звук, вплетясь в торжествующие медные звуки оркестра, слился с ним в одну чудесную, радостную гармонию.

Romashov suddenly felt himself caught, as it were, by a mighty, roaring wave that, irresistibly and exultingly, carried him away.

Какая-то бодрая, смелая волна вдруг подхватила Ромашова, легко и сладко подняв его на себе.

With a sensation of joy and courage such as he had never experienced before, his glance met the sun's gold-steeped rays, and it seemed to him as if, at that moment, he was, for the first time, conscious of the blue sky paled by the heat, and the warm verdure of the plain that disappeared in the far distance. For once he felt young and strong and eager to distinguish himself; proud, too, of belonging to this magnificent, motionless, imposing mass of men, gathered together and quelled by an invisible, mysterious will.

С проникновенной и веселой ясностью он сразу увидел и бледную от зноя голубизну неба, и золотой свет солнца, дрожавший в воздухе, и теплую зелень дальнего поля, - точно он не замечал их раньше, - и вдруг почувствовал себя молодым, сильным, ловким, гордым от сознания, что и он принадлежит к этой стройной, неподвижной могучей массе людей, таинственно скованных одной незримой волей...

Shulgovich, with his sabre drawn to a level with his face, rode in a ponderous gallop to meet the General.

Шульгович, держа обнаженную шашку у самого лица, тяжелым галопом поскакал навстречу.

Directly the band's rough martial, triumphant strains had ceased, the General's calm, musical voice rang out-

Сквозь грубо-веселые, воинственные звуки музыки послышался спокойный, круглый голос генерала:

"Good-day, 1st Company."

- Здорово, первая рота!

The soldiers answered his salutation promptly and joyfully.

Солдаты дружно, старательно и громко закричали.

Again the locomotive made its voice heard, but this time in the form of a sharp, defiant signal.

И опять на станции свистнул паровоз - на этот раз отрывисто, коротко и точно с задором.

The Brigadier-General rode slowly along the line, saluting the companies in their proper order.

Здороваясь поочередно с ротами, корпусный командир медленно ехал по фронту.

Romashov could already distinguish his heavy, obese figure with the thin linen jacket turned up in deep folds across his chest and fat belly; his big square face turned towards the troops; the gorgeous saddle-cloth with his monogram embroidered in bright colours, the majestic grey charger, the ivory rings on the martingale, and patent-leather riding boots.

Уже Ромашов отчетливо видел его грузную, оплывшую фигуру с крупными поперечными складками кителя под грудью и на жирном животе, и большое квадратное лицо, обращенное к солдатам, и щегольской с красными вензелями вальтрап на видной серой лошади, и костяные колечки мартингала, и маленькую ногу в низком лакированном сапоге.

"Good-day, 6th Company."

- Здорово, шестая!

The soldiers round Romashov replied with a shout that was pretty nearly destructive both to throats and ear-drums.

Люди закричали вокруг Ромашова преувеличенно громко, точно надрываясь от собственного крика.

The General sat his horse with the careless grace of an accomplished rider. His noble charger, with the gentle, steadfast glance from his handsome, though slightly bloodshot eyes, tugged hard at its bit, from which, now and then, a few white foam-drops fell to the ground, and careered gently on with short, quick, dancing steps.

Г енерал уверенно и небрежно сидел на лошади, а она, с налившимися кровью добрыми глазами, красиво выгнув шею, сочно похрустывая железом мундштука во рту и роняя с морды легкую белую пену, шла частым, танцующим, гибким шагом.

"He's grey about the temples, but his moustache is black-dyed, perhaps," was Romashov's reflection just then.

"У него виски седые, а усы черные, должно быть нафабренные", - мелькнула у Ромашова быстрая мысль.

Through his gold-rimmed pince-nez the General answered with his dark, clever, youthful and satirically questioning eyes the soldiers' glances directed at him.

Сквозь золотые очки корпусный командир внимательно вглядывался своими темными, совсем молодыми, умными и насмешливыми глазами в каждую пару впивавшихся в него глаз.

When he came up to Romashov he touched the peak of his cap with his hand.

Вот он поравнялся с Ромашовым и приложил руку к козырьку фуражки.

Romashov stood quite still, with every muscle strained in the most correct attitude of "attention," and he clasped the hilt of his sabre with such a hard, crushing grip that it almost caused him pain.

Ромашов стоял, весь вытянувшись, с напряженными мускулами ног, крепко, до боли, стиснув эфес опущенной вниз шашки.

A shudder of infinite, enthusiastic devotion rushed through his whole being, and whilst looking fixedly at the General's face, he thought to himself in his old na?ve, childish way-

Преданный, счастливый восторг вдруг холодком пробежал по наружным частям его рук и ног, покрыв их жесткими пупырышками. И, глядя неотступно в лицо корпусного командира, он подумал про себя, по своей наивной детской привычке:

"The grey-haired old warrior's glances noted with delight the young ensign's slender, well-built figure."

"Глаза боевого генерала, с удовольствием остановились на стройной, худощавой фигуре молодого подпоручика".

The General continued his slow ride along the front, saluting company after company.

Корпусный командир объехал таким образом поочередно все роты, здороваясь с каждой.

Behind him moved his suite-a promiscuous, resplendent group of staff officers, whose horses shone with profuse rubbing down and dressing.

Сзади него нестройной блестящей группой двигалась свита: около пятнадцати штабных офицеров на прекрасных, выхоленных лошадях.

Romashov glanced at them, too, benevolently, but not one of them took the slightest notice of him. These spoilt favourites of fortune had long since had more than enough of parades, reviews, and the boundless enthusiasm of little, insignificant infantry officers, and Romashov felt in his heart a bitter, rebellious feeling at the thought that these superior people belonged to a world quite beyond his reach.

Ромашов и на них глядел теми же преданными глазами, но никто из свиты не обернулся на подпоручика: все эти парады, встречи с музыкой, эти волнения маленьких пехотных офицеров были для них привычным, давно наскучившим делом. И Ромашов со смутной завистью и недоброжелательством почувствовал, что эти высокомерные люди живут какой-то особой, красивой, недосягаемой для него, высшей жизнью.

The band suddenly received a sign to stop playing.

Кто-то издали подал музыке знак перестать играть.

The General returned at a sharp trot to the right wing, and after him, in a long, variegated line, his mounted suite.

Командир корпуса крупной рысью ехал от левого фланга к правому вдоль линии полка, и за ним разнообразно волнующейся, пестрой, нарядной вереницей растянулась его свита.

Colonel Shulgovich galloped off to the 1st Company.

Полковник Шульгович подскакал к первой роте.

Pulling his reins and throwing all his enormous body back in the saddle, he yelled in a hoarse and trembling voice-

Затягивая поводья своему гнедому мерину, завалившись тучным корпусом назад, он крикнул тем неестественно свирепым, испуганным и хриплым голосом, каким кричат на пожарах брандмайоры:

"Captain Osadchi, advance company.

- Капитан Осадчий! Выводите роту-у!

Quick, march!"

Жива-а!..

Between the commander of the regiment and Captain Osadchi there was an incessant rivalry, during drill hours, to outdo each other in lung power, and not many seconds elapsed before the latter was heard to order in his mighty, rolling bass-

У полкового командира и у Осадчего на всех ученьях было постоянное любовное соревнование в голосах. И теперь даже в шестнадцатой роте была слышна щегольская металлическая команда Осадчего:

"Company, shoulder arms!

- Рота, на плечо!

Dress in the middle. Forward, march!"

Равнение на середину, шагом марш!

Osadchi had, with fearful sacrifice of time and labour, succeeded in introducing in his company a new kind of marching. This consisted in the soldiers raising their foot high in the air in very slow time, and afterwards putting it down on the ground with the greatest possible force.

У него в роте путем долгого, упорного труда был выработан при маршировке особый, чрезвычайно редкий и твердый шаг, причем солдаты очень высоко поднимали ногу вверх и с силою бросали ее на землю.

This wonderful and imposing manner of moving along the ground excited not only much interest, but also a certain envy among the other captains of companies.

Это выходило громко и внушительно и служило предметом зависти для других ротных командиров.

But the 1 st Company had hardly marched fifty paces before they heard the General's angry and impatient voice exclaim-

Но не успела первая рота сделать и пятидесяти шагов, как раздался нетерпеливый окрик корпусного командира:

"What the deuce is this?

- Это что такое?

Halt with the company.

Остановите роту.

Halt, halt!

Остановите!

Come here to me, Captain.

Ротный командир, пожалуйте ко мне.

Tell me, sir, what in the name of goodness that is supposed to represent.

Что вы тут показываете?

Is it a funeral or a torch procession? Say.

Что это: похоронная процессия? Факельцуг? Раздвижные солдатики?

March in three-time.

Маршировка в три темпа?

Listen, sir, we're not living in the days of Nicholas, when a soldier served for twenty-five years.

Теперь, капитан, не николаевские времена, когда служили по двадцати пяти лет.

How many precious days have you wasted in practising this corps de ballet?

Сколько лишних дней у вас ушло на этот кордебалет!

Answer me."

Драгоценных дней!

Osadchi stood gloomy, still and silent before his angry chief, with his drawn sabre pointing to the ground.

Осадчий стоял перед ним, высокий, неподвижный, сумрачный, с опущенной вниз обнаженной шашкой.

The General was silent for an instant, and then resumed his harangue with an expression of sorrow and irony in his voice-

Г енерал помолчал немного и продолжал спокойнее, с грустным и насмешливым выражением:

"By this sort of insanity you will soon succeed in extinguishing the last spark of life in your soldiers. Don't you think so yourself? Oh, you luckless ghosts from Ivan the Cruel's days! But enough of this.

- Небось людей совсем задергали шагистикой. Эх, вы, Аники-воины.

Allow me instead to ask you, Captain, the name of this young lad."

А спроси у вас... да вот, позвольте, как этого молодчика фамилия? Генерал показал пальцем на второго от правого фланга солдата.

"Ignati Mikhailovich, your Excellency," replied Osadchi in the dry, sepulchral, regulation voice.

- Игнатий Михайлов, ваше превосходительство, -безучастным солдатским деревянным басом ответил Осадчий.

"Well and good.

- Хорошо-с.

But what do you know about him?

А что вы о нем знаете?

Is he a bachelor, or has he a wife and children?

Холост он? Женат? Есть у него дети?

Perhaps he has some trouble at home?

Может быть, у него есть там в деревне какое-нибудь горе? Беда?

Or he is very poor?

Нуждишка?

Answer me."

Что?

"I can't say, your Excellency?

- Не могу знать, ваше превосходительство.

I have a hundred men under my command.

Сто человек.

It is hard to remember all about them."

Трудно запомнить.

"Hard to remember, did you say?" repeated the General in a sad and serious voice.

- Трудно запомнить, - с горечью повторил генерал.

"Ah, gentlemen, gentlemen.

- Ах, господа, господа!

You must certainly know what the Scripture says: 'Do not destroy the soul,' and what are you doing?

Сказано в Писании: духа не угашайте, а вы что делаете?

That poor, grey, wretched creature standing there, may, perhaps, some day, in the hour of battle, protect you by his body, carry you on his shoulders out of a hail of bullets, may, with his ragged cloak, protect you against snow and frost, and yet you have nothing to say about him, but 'I can't say!'"

Ведь эта самая святая, серая скотинка, когда дело дойдет до боя, вас своей грудью прикроет, вынесет вас из огня на своих плечах, на морозе вас своей шинелишкой дырявой прикроет, а вы -не могу знать.

In his nervous excitement the General pulled in the reins and shouted over Osadchi's head, in an angry voice, to the commander of the regiment-

И, мгновенно раздражаясь, перебирая нервно и без нужды поводья, генерал закричал через голову Осадчего на полкового командира:

"Colonel, get this company out of my way.

- Полковник, уберите эту роту.

I have had enough.

И смотреть не буду. Уберите, уберите сейчас же!

Nothing but marionettes and blockheads."

Петрушки! Картонные паяцы! Чугунные мозги!

From that moment the fate of the regiment was sealed.

С этого начался провал полка.

The terrified soldiers' absolute exhaustion, the non-coms.' lunatical cruelty, the officers' incapacity, indifference, and laziness-all this came out clearly as the review proceeded.

Утомление и запуганность солдат, бессмысленная жестокость унтер-офицеров, бездушное, рутинное и халатное отношение офицеров к службе - все это ясно, но позорно обнаружилось на смотру.

In the 2nd Company the soldiers did not even know the Lord's Prayer. In the 3rd, the officers ran like wild fowls when the company was to be drilled in "open order." In the 4th, the manual exercise was below criticism, etc.

Во второй роте люди не знали "Отче наш", в третьей сами офицеры путались при рассыпном строе, в четвертой с каким-то солдатом во время ружейных приемов сделалось дурно.

The worst of all was, however, that none of the companies, with the exception of the 5th, knew how to meet a sudden charge of cavalry.

А главное - ни в одной роте не имели понятия о приемах против неожиданных кавалерийских атак, хотя готовились к ним и знали их важность.

Now, this was precisely the General's hobby; he had published independently copious instructions on this, in which he pointed out minutely the vital importance of the troops' mobility and quickness, and of their leader's resolution and deliberation.

Приемы эти были изобретены и введены в практику именно самим корпусным командиром и заключались в быстрых перестроениях, требовавших всякий раз от начальников находчивости, быстрой сообразительности и широкой личной инициативы.

After each company had in turn been reviewed, the General commanded the officers, both commissioned and non-commissioned, to go out of ear-shot, after which he questioned the soldiers with regard to their wishes and grounds of complaint; but everywhere he met with the same good-humoured reply:

И на них срывались поочередно все роты, кроме пятой. Посмотрев роту, генерал удалял из строя всех офицеров и унтер-офицеров и спрашивал людей, всем ли довольны, получают ли все по положению, нет ли жалоб и претензий?

"Satisfied with everything, your Excellency."

Но солдаты дружно гаркали, что они "точно так, всем довольны".

When that question was put to No. 1 Company, Romashov heard an ensign in it remark in a threatening voice-

Когда спрашивали первую роту, Ромашов слышал, как сзади него фельдфебель его роты, Рында, говорил шипящим и угрожающим голосом:

"Just let me hear any one daring to complain; I'll give him 'complaints'!"

-Вот объяви мне кто-нибудь претензию! Я ему потом таку объявлю претензию!

For the 5th Company only was the whole review a complete triumph.

Зато тем великолепнее показала себя пятая рота.

The brave, young, lusty soldiers executed all their movements with life and energy, and with such facility, mobility, and absence of all pedantry that the whole of the review seemed to officers and men, not a severe, painful examination, but like a jolly and amusing game.

Молодцеватые, свежие люди проделывали ротное ученье таким легким, бодрым и живым шагом, с такой ловкостью и свободой, что, казалось, смотр был для них не страшным экзаменом, а какой-то веселой и совсем нетрудной забавой.

The General smiled his satisfaction, and soon could not refrain from a

Генерал еще хмурился, но уже бросил им:

"Well done, my lads"-the first words of approval he uttered during the whole time.

"Хорошо, ребята!" - это в первый раз за все время смотра.

When, however, the ominous pretended charge was to be met, Stelikovski literally took the old General by storm.

Приемами против атак кавалерии Стельковский окончательно завоевал корпусного командира.

The General himself started the exercise by suddenly shouting to the commander of the company:

Сам генерал указывал ему противника внезапными, быстрыми фразами:

"Cavalry from the right, eight hundred paces." Stelikovski formed, without a second's hesitation and with the greatest calm and precision, his company to meet the supposed enemy, which seemed to approach at a furious gallop. With compactly closed ranks-the fore-rank in a kneeling position-the troops fired two or three rounds, immediately after which was heard the fateful command:

"Кавалерия справа, восемьсот шагов", и Стельковский, не теряясь ни на секунду, сейчас же точно и спокойно останавливал роту, поворачивал ее лицом к воображаемому противнику, скачущему карьером, смыкал, экономя время, взводы - головной с колена, второй стоя, - назначал прицел, давал два или три воображаемых залпа и затем командовал:

"Quick fire!"

"На руку!" -

"Thanks, my children," cried the old General joyously-"that's the way it should be done. Thanks, thanks."

"Отлично, братцы! Спасибо, молодцы!" - хвалил генерал.

After the oral examination the company was drawn up in open file; but the General delayed his final dismissal. It was as if it seemed hard to him to say good-bye to this company.

После опроса рота опять выстроилась развернутым строем. Но генерал медлил ее отпускать.

Passing as slowly as possible along the front, he observed every soldier with particular and deep interest, and a very delighted smile gleamed through the pince-nez from the clever eyes beneath the heavy, prominent eyebrows.

Тихонько проезжая вдоль фронта, он пытливо, с особенным интересом, вглядывался в солдатские лица, и тонкая, довольная улыбка светилась сквозь очки в его умных глазах под тяжелыми, опухшими веками.

Suddenly he stopped his charger, turned round on his saddle to the head of his staff, and exclaimed-

Вдруг он остановил коня и обернулся назад, к начальнику своего штаба:

"No; come here and look, Colonel, what muzzles the rascals have.

- Нет, вы поглядите-ка, полковник, каковы у них морды!

What do you feed them on, Captain? Pies?

Пирогами вы их, что ли, кормите, капитан?

Hi, you thick nose" (he pointed to a young soldier in the ranks), "your name's Kov?l?"

Послушай, эй ты, толсторожий, - указал он движением подбородка на одного солдата, - тебя Коваль звать?

"Mikhail Borichuk, your Excellency," boldly replied the young recruit with a frank, happy smile.

- Тошно так, ваше превосходительство, Михаила Борийчук! - весело, с довольной детской улыбкой крикнул солдат.

"Oh, you scamp, I thought you were called Kov?l.

- Ишь ты, а я думал, Коваль.

Well, this time I was out of my reckoning," said the General in fun, "but there's no harm done; better luck next time," he added, with the same good-humour.

Ну, значит, ошибся, - пошутил генерал. - Ничего не поделаешь. Не удалось... - прибавил он веселую, циничную фразу.

At these words the soldier's countenance puckered in a broad grin.

Лицо солдата совсем расплылось в глупой и радостной улыбке.

"No, your Excellency, you are not wrong at all," shouted the soldier in a raised voice.

- Никак нет, ваше превосходительство! - крикнул он еще громче.

"At home, in the village, I am employed as a farrier, and, therefore, they call me Kov?l."

- Так что у себя в деревне займался кузнечным мастерством. Ковалем был.

The General nodded in delight, and he was evidently very proud of his memory.

- А, вот видишь! - генерал дружелюбно кивнул головой. Он гордился своим знанием солдата.

"Well, Captain, is he a good soldier?"

- Что, капитан, он у вас хороший солдат?

"Very good, General.

- Очень хороший.

All my soldiers are good," replied Stelikovski in his usual confident tone.

У меня все они хороши, - ответил Стельковский своим обычным, самоуверенным тоном.

The General's eyebrows were knitted, but his lips kept smiling, and the crabbed old face gradually resumed its light and friendly expression.

Брови генерала сердито дрогнули, но губы улыбнулись, и от этого все его лицо стало добрым и старчески-милым.

"Well, well, Captain; we will see about that. How is the punishment-list?"

-Ну, это вы, капитан, кажется, того... Есть же штрафованные?

"Your Excellency, for five years not a single man in my company has been punished."

- Ни одного, ваше превосходительство. Пятый год ни одного.

The General bent forward heavily and held out to Stelikovski his hairy hand in the white, unbuttoned glove that had slipped down to the knuckles.

Генерал грузно нагнулся на седле и протянул Стельковскому свою пухлую руку в белой незастегнутой перчатке.

"I heartily thank you, my friend," he replied in a trembling voice, and tears glistened in his eyes.

- Спасибо вам великое, родной мой, - сказал он дрожащим голосом, и его глаза вдруг заблестели слезами.

The General, like many old warriors, liked, now and then, to shed a slight tear.

Он, как и многие чудаковатые боевые генералы, любил иногда поплакать.

"Again my thanks for having given an old man pleasure.

- Спасибо, утешили старика.

And you, too, my brave boys, accept my thanks," he shouted in a loud and vigorous voice to the soldiers.

Спасибо, богатыри! - энергично крикнул он роте.

Thanks to the good impression left behind from Stelikovski's inspection, the review of the 6th Company also went off nearly satisfactorily; the General did certainly not bestow praise, but neither were any reproaches heard.

Благодаря хорошему впечатлению, оставленному Стельковским, смотр и шестой роты прошел сравнительно благополучно. Генерал не хвалил, но и не бранился.

At the bayonet attack on the straw mannikin this company even went astray.

Однако и шестая рота осрамилась, когда солдаты стали колоть соломенные чучела, вшитые в деревянные рамы.

"Not that way, not that way, not that way!" screamed the General, shaking with wrath in the saddle.

- Не так, не так, не так, не так! - горячился корпусный командир, дергаясь на седле.

"Hold, stop! that's damnable. You go to work as if you were making a hole in soft bread. Listen, boys. That's not the way to deal with an enemy. The bayonet should be driven in forcibly and furiously right in the waist up to the muzzle of your rifle. Don't forget."

- Совсем не так! Братцы, слушай меня. Коли от сердца, в самую середку, штык до трубки. Рассердись! Ты не хлебы в печку сажаешь, а врага колешь...

The remaining companies made, one after the other, a hopeless "hash" of everything.

Прочие роты проваливались одна за другой.

At last the General's outburst of anger ceased. Tired and listless, he watched the miserable spectacle with gloomy looks, and, without uttering a word, he entirely excused himself from inspecting the 15th and 16th Companies, exclaiming with a gesture of disgust-

Корпусный командир даже перестал волноваться и делать свои характерные, хлесткие замечания и сидел на лошади молчаливый, сгорбленный, со скучающим лицом. Пятнадцатую и шестнадцатую роты он и совсем не стал смотреть, а только сказал с отвращением, устало махнув рукою:

"Enough, enough of such abortions."

- Ну, это... недоноски какие-то.

There still remained the grand march past, and the parade.

Оставался церемониальный марш.

The whole regiment was formed into columns with half companies in front, and reduced gaps.

Весь полк свели в тесную, сомкнутую колонну, пополуротно.

Again the everlasting markers were ordered out to set the line of march by their ropes.

Опять выскочили вперед желонеры и вытянулись против правого фланга, обозначая линию движения.

The heat was now almost unbearable, and the soldiers could hardly bear any longer the fearful stench that exuded from their own freely perspiring bodies.

Становилось невыносимо жарко. Люди изнемогали от духоты и от тяжелых испарений собственных тел, скученных в малом пространстве, от запаха сапог, махорки, грязной человеческой кожи и переваренного желудком черного хлеба.

But for the forthcoming "solemn" march past, the men now made a final effort to pull themselves together.

Но перед церемониальным маршем все ободрились.

The officers almost besought their subordinates to strain every nerve for this final proof of their endurance and discipline.

Офицеры почти упрашивали солдат:

"Brothers, for the honour of the regiment, do your best. Save yourselves and us from disgracing ourselves before the General."

"Братцы, вы уж постарайтесь пройти молодцами перед корпусным. Не осрамите".

In this humble recourse on the part of the officers to their subordinates there lay-besides much else that was little edifying-too, an indirect recognition of their own faults and shortcomings.

И в этом обращении начальников с подчиненными проскальзывало теперь что-то заискивающее, неуверенное и виноватое.

The wrath aroused in such a great personage as the General of the regiment was felt to be equally painful and oppressive to officers and troops alike, and it had, to some extent, a levelling effect, so that all were, in an equally high degree, dispirited, nervous, and apathetic.

Как будто гнев такой недосягаемо высокой особы, как корпусный командир, вдруг придавил общей тяжестью офицера и солдата, обезличил и уравнял их и сделал в одинаковой степени испуганными, растерянными и жалкими.

"Attention! The band in front!" ordered Colonel Shulgovich, in the far distance.

- Полк, смиррна-а... Музыканты, на лннию-у! -донеслась издали команда Шульговича.

And all these fifteen hundred human beings for a second suppressed their faint inward murmurings; all muscles were once more strained, and again they stood in nervous, painful expectation.

И все полторы тысячи человек на секунду зашевелились с глухим, торопливым ропотом и вдруг неподвижно затихли, нервно и сторожко вытянувшись.

Shulgovich could not be detected by any eye, but his tremendous voice again rang across the field-

Шульговича не было видно. Опять докатился его зычный, разливающийся голос:

"Stand at ease!"

- Полк, на плечо-о-о!..

Four battalion Captains turned in their saddles to their respective divisions, and each uttered the command-

Четверо батальонных командиров, повернувшись на лошадях к своим частям, скомандовали вразброд:

"Battalion, stand at--" after which they awaited with feverish nervousness the word of command.

-Батальон, на пле... - и напряженно впились глазами в полкового командира.

Somewhere, far away on the field, a sabre suddenly gleamed like lightning in the air.

Где-то далеко впереди полка сверкнула в воздухе и опустилась вниз шашка.

This was the desired signal, and all the Captains at once roared-

Это был сигнал для общей команды, и четверо батальонных командиров разом вскрикнули:

"-- ease!" whereupon all the regiment, with a dull thud, grounded their rifles.

- ...чо! Полк с глухим дребезгом нестройно вскинул ружья.

Here and there was heard the click of a few unfortunate bayonets which, in the movement, happened to clash together.

Где-то залязгали штыки.

But now, at last, the solemn, never-to-be-forgotten moment had arrived, when the commander of the regiment's tremendous lungs were to be heard by the world in all their awful majesty. Solemnly, confidently, but, at the same time, menacingly, like slow rumblings of thunder, the strongly accentuated syllables rolled across the plain in the command-

Тогда Шульгович, преувеличенно растягивая слова, торжественно, сурово, радостно и громко, во всю мочь своих огромных легких, скомандовал:

"March past!"

- К це-ре-мо-ни-аль-но-му маршу-у!..

In the next moment you might hear sixteen Captains risking their lives in mad attempt to shout each other down, when they repeated all at once-

Теперь уже все шестнадцать ротных командиров невпопад и фальшиво, разными голосами запели:

"March past!"

- К церемониальному маршу!

One single poor sinner far away in detail of the column managed to come too late. He whined in a melancholy falsetto:

И где-то, в хвосте колонны, один отставший ротный крикнул, уже после других, заплетающимся и стыдливым голосом, не договаривая команды:

"March pa-!" The rest of the word was unfortunately lost to the men, and probably drowned in the oaths and threats of the bystanders.

- К цериальному... - и тотчас же робко оборвался.

"Column in half companies!" roared Colonel Shulgovich.

- Попо-лу-ротна-а! - раскатился Шульгович.

"Column in half companies!" repeated the Captains.

- Пополуротно! - тотчас же подхватили ротные.

"With double platoon-hollow!" chanted Shulgovich.

- На двух-взво-одную дистанцию! - заливался Шульгович.

"With double platoon-hollow!" answered the choir.

- На двухвзводную дистанцию!..

"Dress-ing-ri-ight!" thundered the giant.

- Ра-внение на-права-а!

"Dress-ing-ri-ight!" came from the dwarfs.

- Равнение направо! - повторило многоголосое пестрое эхо.

Shulgovich now took breath for two or three seconds, after which he once more gave vent to his voice of thunder in the command-

Шульгович выждал две-три секунды и отрывисто бросил:

"First half company-forward-march!"

- Первая полурота - шагом!

Rolling heavily through the dense ranks across the level plain came Osadchi's dull roar-

Глухо доносясь сквозь плотные ряды, низко стелясь по самой земле, раздалась впереди густая команда Осадчего:

"First half company, dress to the right-forward-march!"

- Пер-рвая полурота. Равнение направо. Шагом... арш!

Away in the front was heard the merry rattle of drums.

Дружно загрохотали впереди полковые барабанщики.

Seen from the rear, the column resembled a forest of bayonets which often enough waved backwards and forwards.

Видно было сзади, как от наклонного леса штыков отделилась правильная длинная линия и равномерно закачалась в воздухе.

"Second half company to the middle!" Romashov recognized Artschakovski's squeaky falsetto.

- Вторая полурота, прямо! - услыхал Ромашов высокий бабий голос Арчаковского.

A new line of bayonets assumed a leaning position and departed.

И другая линия штыков, уходя, заколебалась.

The thunder of the drums grew more and more faint, and was just about to sink down, as it were, and be absorbed in the ground, when suddenly the last sounds of drum-beats were dispersed by the rhythmically jubilant, irresistible waves of music from the wind instruments.

Звук барабанов становился все тупее и тише, точно он опускался вниз, пуд землю, и вдруг на него налетела, смяв и повалив его, веселая, сияющая, резко красивая волна оркестра.

The sleepy marching time of the companies filing past at once caught fire and life; languid eyes and greyish cheeks regained their colour, and tired muscles were once more braced to save the honour of the regiment.

Это подхватила темп полковая музыка, и весь полк сразу ожил и подтянулся: головы поднялись выше, выпрямились стройнее тела, прояснились серые, усталые лица.

The half companies proceeded to march, one after the other, and at every step the soldiers' torpid spirits were revived under the influence of the band's cheerful strains.

Одна за другой отходили полуроты, и с каждым разом все ярче, возбужденней и радостней становились звуки полкового марша.

The 1st Battalion's last company had already got some distance when, lo!

Вот отхлынула последняя полурота первого батальона.

Lieutenant-Colonel Liech advanced gently on his thin, raven-black horse, followed close at his heels by Olis?r.

Подполковник Лех двинулся вперед на костлявой вороной лошади, в сопровождении Олизара.

Both had their sabres ready for the salute, with their sabre-hilts' knots dangling on a level with their mouths.

У обоих шашки "подвысь" с кистью руки на уровне лица.

Soon Stelikovski's quiet, nonchalant command was heard.

Слышна спокойная и, как всегда, небрежная команда Стельковского.

High above the bayonets, the standard lorded on its long pole, and it was now the 6th Company's turn to march.

Высоко над штыками плавно заходило древко знамени.

Captain Sliva stepped to the front and inspected his men by a glance from his pale, prominent, fishy eyes. With his miserable shrunken figure stooping, and his long arms, he had a striking resemblance to an ugly old monkey.

Капитан Слива вышел вперед - сгорбленный, обрюзгший, оглядывая строй водянистыми выпуклыми глазами, длиннорукий, похожий на большую старую скучную обезьяну.

"F-irst half company-forward!"

- П-первая полурота... п-прямо!

With a light and elegant step Romashov hurried to his place right in front of the second half company's pivot.

Легким и лихим шагом выходит Ромашов перед серединой своей полуроты.

A blissful, intoxicating feeling of pride came over him whilst he allowed his glance to glide quickly over the first row of his division.

Что-то блаженное, красивое и гордое растет в его душе. Быстро скользит он глазами по лицам первой шеренги.

"The old swashbuckler viewed with an eagle's eyes the brave band of veterans," he declaimed silently, after which in a prolonged sing-song he gave the order-

"Старый рубака обвел своих ветеранов соколиным взором", - мелькает у него в голове пышная фраза в то время, когда он сам тянет лихо нараспев:

"Second half company-forward!"

- Втор-ая полуро-ота-а...

"One, two," Romashov counted softly to himself, marking time with a soft stamping on the spot.

"Раз, два!" - считает Ромашов мысленно и держит такт одними носками сапог.

Pronouncing the word at the right moment was of infinite importance, as upon it depended the exact carrying out of the inexorable command that the half company should begin marching with the proper foot, i.e., with the same foot as the preceding division, "left, right; left, right." At last a start was made.

"Нужно под левую ногу. Левой, правой".

With head erect, and beaming with a smile of boundless happiness, he cried in a loud, resonant voice-

И с счастливым лицом, забросив назад голову, он выкрикивает высоким, звенящим на все поле тенором:

"March!"

- Пряма!

A second afterwards he made, as quick as lightning, a complete turn on one foot towards his men, and commanded, two tones lower in the scale-

И, уже повернувшись, точно на пружине, на одной ноге, он, не оборачиваясь назад, добавляет певуче и двумя тонами ниже:

"Dress-right!"

- Ра-авне-ние направа-а!

The profound solemnity and "infinite beauty" of the moment almost took away his breath.

Красота момента опьяняет его.

At that instant it seemed to him as if the music's waves of melody surrounded him, and were changed into a seething, blinding ocean of light and fire; as if these deafening brazen peals had descended on him from on high, from heaven, from the sun.

На секунду ему кажется, что это музыка обдает его волнами такого жгучего, ослепительного света и что медные, ликующие крики падают сверху, с неба, из солнца.

Even now, as at his last never-to-be-forgotten tryst with Shurochka, he was thrilled by a freezing, petrifying shudder that made the very hair on his head stand up.

Как и давеча, при встрече, - сладкий, дрожащий холод бежит по его телу и делает кожу жесткой и приподымает и шевелит волосы на голове.

With joy in their voices and in time with the music, the 5th Company replied to the General's salute.

Дружно, в такт музыке, закричала пятая рота, отвечая на похвалу генерала.

Nearer and nearer to Romashov sounded the jubilant notes of the parade march.

Освобожденные от живой преграды из человеческих тел, точно радуясь свободе, громче и веселее побежали навстречу Ромашову яркие звуки марша.

On the right and onwards, he could now distinguish the General's heavy figure on his grey horse, and, somewhat farther off, the ladies' brilliant dresses, which, in the blinding glare of the noon-day sun, reminded him of the flaming flower-petals in the old sagas.

Теперь подпоручик совсем отчетливо видит впереди и справа от себя грузную фигуру генерала на серой лошади, неподвижную свиту сзади него, а еще дальше разноцветную группу дамских платьев, которые в ослепительном полуденном свете кажутся какими-то сказочными, горящими цветами.

On the left gleamed the bandsmen's gold instruments, and it seemed to Romashov as if, between the General and the band, was drawn an invisible, enchanted thread, the passing of which was combined peril and bliss.

А слева блестят золотые поющие трубы оркестра, и Ромашов чувствует, что между генералом и музыкой протянулась невидимая волшебная нить, которую и радостно и жутко перейти.

At this moment the first half company reached "the thread."

Но первая полурота уже вступила в эту черту.

"Good, my lads," rang the General's delighted voice.

- Хорошо, ребята! - слышится довольный голос корпусного командира.

"Ah, ah, ah, ah!" was the soldiers' rapid, joyous answer.

- А-а-а-а! - подхватывают солдаты высокими, счастливыми голосами.

Stronger and stronger at every second grew the alluring influence of the parade march, and Romashov could hardly restrain his feelings any longer.

Еще громче вырываются вперед звуки музыки.

"O thou, my ideal," thought he of the General, with deep emotion.

"О милый! - с умилением думает Ромашов о генерале.

The blissful moment had come.

- Умница!"

With elastic strides that scarcely touched the ground, Romashov approached his "enchanted thread."

Теперь Ромашов один. Плавно-и упруго, едва касаясь ногами земли, приближается он к заветной черте.

He threw his head bravely back with a proud and defiant twist to the left.

Голова его дерзко закинута назад и с гордым вызовом обращена влево.

So potent a feeling of lightness, freedom, and bliss rushed through his being that he fancied he could at any moment whirl himself into space.

Во всем теле у него такое ощущение легкости и свободы, точно он получил неожиданную способность летать.

And while he felt he was an object of delight and admiration to the eyes of all-a centre of all the universe contains of strength, beauty, and delight, he said to himself, as though under the witchery of a heavenly dream-

И, сознавая себя предметом общего восхищения, прекрасным центром всего мира, он говорит сам себе в каком-то радужном, восторженном сне:

"Look, look, there goes Romashov!

"Посмотрите, посмотрите, - это идет Ромашов".

The ladies' eyes are shining with love and admiration.

"Глаза дам сверкали восторгом".

One, two; left, right,

Раз, два, левой!.. "Впереди полуроты грациозной походкой шел красивый молодой подпоручик". Левой, правой!..

'Colonel Shulgovich,' shouts the General, 'your Romashov is a priceless jewel; he must be my Adjutant.'

"Полковник Шульгович, ваш Ромашов одна прелесть, - сказал корпусный командир, - я бы хотел иметь его своим адъютантом".

Left, right! One, two!"

Левой...

Another second and Romashov knew he had started and passed his mystic "thread."

Еще секунда, еще мгновение - и Ромашов пересекает очарованную нить.

The parade march had changed to a joyous peal of trumpets announcing victory.

Музыка звучит безумным, героическим, огненным торжеством.

"Now comes the General's salute and thanks," thought Romashov, and his soul returns to the regions of bliss; but he fancies he hears the Colonel's voice and certain other voices.

"Сейчас похвалит", - думает Ромашов, и душа его полна праздничным сиянием. Слышен голос корпусного командира, вот голос Шульговича, еще чьи-то голоса...

"What has happened; what is the matter? Of course the General has saluted, but why don't my men respond?-What's this?"

"Конечно, генерал похвалил, но отчего же солдаты не отвечали? Кто-то кричит сзади, из рядов... Что случилось?"

Romashov turned round, and his face became white.

Ромашов обернулся назад и побледнел.

Instead of a well-ordered troop in two lines as straight as an arrow, his men formed a shapeless mass-a crowd-resembling a flock of sheep-of individuals mad with imbecility and misery, pushing and jolting each other.

Вся его полурота вместо двух прямых стройных линий представляла из себя безобразную, изломанную по всем направлениям, стеснившуюся, как овечье стадо, толпу.

The cause of this was that Romashov, whilst he was in his paradisaical world of dreams and intoxication of victory, failed to notice that, step by step, he deviated from the line of march, and more and more approached the right wing of his division.

Это случилось оттого, что подпоручик, упоенный своим восторгом и своими пылкими мечтами, сам не заметил того, как шаг за шагом передвигался от середины вправо, наседая в то же время на полуроту, и, наконец, очутился на ее правом фланге, смяв и расстроив общее движение.

His trusty, unfortunate "markers" followed close on the heels of their leader, and, of course, in consequence of this the whole of the half company finally got into the wildest confusion.

Все это Ромашов увидел и понял в одно короткое, как мысль, мгновение, так же как увидел и рядового Хлебникова, который ковылял один, шагах в двадцати за строем, как раз на глазах генерала.

Romashov saw all this at the very moment he became aware that the wretched Khliabnikov was stalking, on his own account, twenty paces behind the division, right under the very nose of the General. Romashov immediately let his wings droop. Covered with dust, he stood quite still to await and collect his poor veterans, who, absolutely dead beaten with the weight of their knapsacks and ammunition, were now hardly able to crawl along on all-fours with one hand still grasping the rifle and the other fumbling in the air or in the region of their perspiring noses.

Он упал на ходу и теперь, весь в пыли, догонял свою полуроту, низко согнувшись под тяжестью амуниции, точно бежа на четвереньках, держа в одной руке ружье за середину, а другой рукой беспомощно вытирая нос.

To Romashov it seemed as if the glorious May sun had suddenly lost its radiance; as if he had been buried under an infinite weight, under sand and gravel, and that the music that so lately sounded such triumphant strains now rang softly and ominously in his ears, like a funeral march.

Ромашову вдруг показалось, что сияющий майский день сразу потемнел, что на его плечи легла мертвая, чужая тяжесть, похожая на песчаную гору, и что музыка заиграла скучно и глухо.

And he felt so small and weak and wretched, so loathsome in every respect, that it was all he could do to keep himself upright on his leaden, palsied legs.

И сам он почувствовал себя маленьким, слабым, некрасивым, с вялыми движениями, с грузными, неловкими, заплетающимися ногами.

The Colonel's Adjutant at that moment rushed up to him.

К нему уже летел карьером полковой адъютант.

Federovski's face was as red as fire and distorted with passion.

Лицо Федоровского было красно и перекошено злостью, нижняя челюсть прыгала.

His lower jaw trembled, and he was panting with rage and his hard riding.

Он задыхался от гнева и от быстрой скачки.

Even at a distance he began shrieking like a man possessed, and uttering inarticulate and incomprehensible words.

Еще издали он начал яростно кричать, захлебываясь и давясь словами:

"Sub-lieutenant Romashov, the commander of your regiment condemns, in the strongest terms, your behaviour to-day. Seven days' arrest in the staff cells. What a monstrous scandal! The whole regiment-on account of you.

-Подпоручик... Ромашов... Командир полка объявляет вам... строжайший выговор... На семь дней... на гауптвахту... в штаб дивизии... Безобразие, скандал... Весь полк о и!..

Oh, such an abortion!"

Мальчишка!

Romashov did not make the slightest reply, nor did he even turn his head.

Ромашов не отвечал ему, даже не повернул к нему головы.

And, besides, what answer could he make? Federovski had, most certainly, a right to be furious.

Что ж, конечно, он имеет право браниться!

But the troops, the soldiers who heard every single insulting word of the Adjutant's-what would they think? Romashov felt at that moment a boundless hatred and contempt of himself.

Вот и солдаты слышали, как адъютант кричал на него. "Ну, что ж, и пускай слышали, так мне и надо, и пускай, - с острой ненавистью к самому себе подумал Ромашов.

"I am lost; I am dishonoured for ever.

- Все теперь пропало для меня.

I'll shoot myself.

Я застрелюсь.

Can I suppose I am worthy to live!

Я опозорен навеки.

What am I?

Все, все пропало для меня.

An insignificant, ridiculous, contemptible wretch-a caricature, an ugly, disgusting, idiotic creature.

Я смешной, я маленький, у меня бледное, некрасивое лицо, какое-то нелепое лицо, противнее всех лиц на свете. Все пропало!

My own soldiers will laugh at me, and, behind my back, they will make merry with nudges and secret signs, at my expense.

Солдаты идут сзади меня, смотрят мне в спину, и смеются, и подталкивают друг друга локтями.

Or, perhaps, they will pity me.

А может быть, жалеют меня?

All the same, everything is lost, and I-I'll shoot myself."

Нет, я непременно, непременно застрелюсь!"

After passing the General, all the companies made a half-turn to the left, and then went back to their original places, where they were successively drawn up again and in open file.

Полуроты, отходя довольно далеко от корпусного командира, одна за другой заворачивали левым плечом и возвращались на прежнее место, откуда они начали движение.

Whilst waiting for the return of the last companies to march past, the men were allowed to "stand easy," and the officers utilized the occasion to smoke a cigarette and chat with one another.

Тут их перестраивали в развернутый ротный строй. Пока подходили задние части, людям позволили стоять вольно, а офицеры сошли с своих мест, чтобы размяться и покурить из рукава.

Only Romashov stood quite alone, silent and motionless in front of his half company.

Один Ромашов оставался в середине фронта, на правом фланге своей полуроты.

He dug the earth incessantly with the point of his sabre, and though he cast his eyes down fixedly, he felt he was, on all sides, a mark for curious, sarcastic, and contemptuous glances.

Концом обнаженной шашки он сосредоточенно ковырял землю у своих ног и хотя не подымал опущенной головы, но чувствовал, что со всех сторон на него устремлены любопытные, насмешливые и презрительные взгляды.

Captain Sliva purposely passed by Romashov without stopping except to look at him, and spoke, as it were, to himself through his clenched teeth, and in a voice hoarse and unrecognizable through hatred and fury-

Капитан Слива прошел мимо Ромашова и, не останавливаясь, не глядя на него, точно разговаривая сам с собою, проворчал хрипло, со сдержанной злобой, сквозь сжатые зубы:

"Be good enough to send in to-day a request to be transferred to another company."

- С-сегодня же из-звольте подать рапорт о п-переводе в другую роту.

A little while afterwards Vi?tkin came.

Потом подошел Веткин.

In his kindly, frank glance and the drawn corners of his mouth, Romashov read that expression of pity and compassion with which people usually regard a dog that has been run over and crushed in the street.

В его светлых, добрых глазах и в углах опустившихся губ Ромашов прочел то брезгливое и жалостное выражение, с каким люди смотрят на раздавленную поездом собаку.

And, at the same time, Romashov felt with disgust that he had, half mechanically, twisted his mouth into an unmeaning, pitiful smile.

И в то же время сам Ромашов с отвращением почувствовал у себя на лице какую-то бессмысленную, тусклую улыбку.

"Yuri Alexievich," exclaimed Vi?tkin, "come and smoke a cigarette with me," and with a click of the tongue and slightly throwing his head back, he added in a despondent tone-

- Пойдем покурим, Юрий Алексеевич, - сказал Веткин. И, чмокнув языком и качнув головой, он прибавил с досадой:

"Well, well, old chap!"

- Эх, голубчик!..

Romashov's chin and the corners of his mouth twitched, and a lump came into his throat.

У Ромашова затрясся подбородок, а в гортани стало горько и тесно.

Tears were not far off, and he replied in the faltering and fretful voice of an aggrieved child-

Едва удерживаясь от рыданий, он ответил обрывающимся, задушенным голосом обиженного ребенка:

"No, no; not now!-I don't want to!"

- Нет уж... что уж тут... я не хочу...

Vi?tkin withdrew.

Веткин отошел в сторону.

"Suppose I were to go and give that fellow Sliva a bang on his ear," thought Romashov, buffeted here and there by his melancholy introspections.

"Вот возьму сейчас подойду и ударю Сливу по щеке, - мелькнула у Ромашова ни с того ни с сего отчаянная мысль.

"Or to go up to that grey-bearded General and say: 'Aren't you ashamed, at your age, to play with soldiers and torture men?

- Или подойду к корпусному и скажу: "Стыдно тебе, старому человеку, играть в солдатики и мучить людей.

Release us from here instantly, and let us rest.

Отпусти их отдохнуть.

For two long weeks the soldiers have been ill-treated solely on account of you.'"

Из-за тебя две недели били солдат"".

Romashov, however, remembered his own proud, stuck-up thoughts only a brief while ago-of the young ensign as handsome as a picture, of the ladies' ideal, of the General's favourite future Adjutant, etc., etc.-and he felt so much shame and pain that a deep blush overspread, not only his face, but even his chest and back.

Но вдруг ему вспомнились его недавние горделивые мечты о стройном красавце подпоручике, о дамском восторге, об удовольствии в глазах боевого генерала, - и ему стало так стыдно, что он мгновенно покраснел не только лицом, но даже грудью и спиной.

"You wretched, absurd, contemptible being!" he shrieked to himself in thought.

"Ты смешной, презренный, гадкий человек! -крикнул он самому себе мысленно.

"Let all know that I shall shoot myself to-day."

- Знайте же все, что я сегодня застрелюсь!"

The review was over.

Смотр кончался.

The regiment had, nevertheless, to parade several times before the General, first by companies in the ordinary march, afterwards in quick march, and finally in close columns.

Роты еще несколько раз продефилировали перед корпусным командиром: сначала поротно шагом, потом бегом, затем сомкнутой колонной с ружьями наперевес.

The General became a little less severe, as it were, and he even praised the soldiers several times.

Г енерал как будто смягчился немного и несколько раз похвалил солдат.

At last the clock was close upon 4 p.m. Then at length the men got a little rest whilst the officers assembled to criticize them.

Было уже около четырех часов. Наконец полк остановили и приказали людям стоять вольно.

The staff-trumpeter blew a signal.

Штаб-горнист затрубил "вызов начальников".

"The officers are summoned to the General," it shouted through the companies.

-Господа офицеры, к корпусному командиру!-пронеслось по рядам.

The officers left the ranks, and formed themselves into a dense circle round the General, who remained on horseback, stooping and visibly extremely tired; but he peered through his glasses as shrewdly and scornfully as before.

Офицеры вышли из строя и сплошным кольцом окружили корпусного командира. Он сидел на лошади, сгорбившись, опустившись, по-видимому сильно утомленный, но его умные, прищуренные, опухшие глаза живо и насмешливо глядели сквозь золотые очки.

"I shall be brief," said he in an abrupt and decisive tone.

- Буду краток, - заговорил он отрывисто и веско.

"The regiment is inefficient, but that's not the fault of the soldiers, but of the officers.

- Полк никуда не годен. Солдат не браню, обвиняю начальников.

When the coachman is bad the horses will not go.

Кучер плох - лошади не везут.

Gentlemen, you have no heart, no mind or sympathy, so far as the men's needs and interests are concerned.

Не вижу в вас сердца, разумного понимания заботы о людях.

Don't forget,

Помните твердо:

'Blessed is he who lays down his life for his friend.'

"Блажен, иже душу свою положит за други своя".

With you there is only one thought, 'How shall I best please the General at the review?'

А у вас одна мысль - лишь бы угодить на смотру начальству.

You treat your men like plough horses.

Людей завертели, как извозчичьих лошадей.

The appearance of the officers witnesses to moral slovenliness and barbarism. Here and there an officer puts me in mind of a village sexton dressed in an officer's uniform.

Офицеры имеют запущенный и дикий вид, какие-то дьячки в мундирах.

Moreover, I will refer to my orders of the day in writing.

Впрочем, об этом прочтете в моем приказе.

An ensign, belonging probably to the sixth or seventh company, lost his head entirely and hopelessly muddled up his division.

Один прапорщик, кажется, шестой или седьмой роты, потерял равнение и сделал из роты кашу.

Such a thing is a disgrace.

Стыдно!

I do not want a jog-trot march in three-time, but, before everything else, a sound and calm judgment."

Не требую шагистики в три темпа, но глазомер и спокойствие прежде всего.

"That last referred to me," thought Romashov, and he fancied he felt all the glances of those present turned towards him at once.

"Обо мне!" - с ужасом подумал Ромашов, и ему показалось, что все стоящие здесь одновременно обернулись на него.

But nobody even stirred: all stood speechless, petrified, with their eyes immovably fixed on the General's face.

Но никто не пошевелился. Все стояли молчаливые, понурые и неподвижные, не сводя глаз с лица генерала.

"My very heartiest thanks to the Captain of the 5th Company.

- Командиру пятой роты мое горячее спасибо! -продолжал корпусный командир.

Where are you, Captain?

- Где вы, капитан?

Oh, there you are!" The General, a little theatrically, took off his cap with both hands and bared his powerfully shaped bald head, whilst making a profound bow to Stelikovski.

А, вот!- генерал несколько театрально, двумя руками поднял над головой фуражку, обнажил лысый мощный череп, сходящийся шишкой над лбом, и низко поклонился Стельковскому.

"Once more I thank you, and it is a pleasure for me to shake you by the hand.

- Еще раз благодарю вас и с удовольствием жму вашу руку.

If God should ordain that this corps is to fight under my command, remember, Captain, that the first dangerous task belongs to you.

Если приведет бог драться моему корпусу под моим начальством, - глаза генерала заморгали и засветились слезами, - то помните, капитан, первое опасное дело поручу вам.

And now, gentlemen, good-bye.

А теперь, господа, мое почтение-с.

Your work for the day is finished, and it will be a pleasure for me to see you again, but under different and more pleasing circumstances.

Вы свободны, рад буду видеть вас в другой раз, но в другом порядке.

Make way for my horse now."

Позвольте-ка дорогу коню.

Colonel Shulgovich stepped out of the circle. "Your Excellency, in the officers' name, I invite you respectfully to dine at our mess.

- Ваше превосходительство, - выступил вперед Шульгович, - осмелюсь предложить от имени общества господ офицеров отобедать в нашем собрании.

We shall be--"

Мы будем...

"No, I see no reason for that," interrupted the General dryly.

- Нет, уж зачем! - сухо оборвал его генерал.

"I thank you, as I am in duty bound to do, but I am invited to Count Liedochovski's."

- Премного благодарен, я приглашен сегодня к графу Ледоховскому.

The officers cleared a way, and the General galloped off to the place where the regiment was awaiting the officers' return.

Сквозь широкую дорогу, очищенную офицерами, он галопом поскакал к полку. Люди сами, без приказания, встрепенулись, вытянулись и затихли.

"I thank you, my lads," he shouted lustily and kindly to the soldiers.

- Спасибо, N-цы! - твердо и приветливо крикнул генерал.

"I give you two days' leave.

- Даю вам два дня отдыха.

And now, off with you to your tents. Quick march, hurrah!"

А теперь... - он весело возвысил голос, - по палаткам бегом марш! Ура!

It was just as if he had, by this last brief shout, turned the whole regiment topsy-turvy.

Казалось, он этим коротким криком сразу толкнул весь полк.

With a deafening yell of delight, fifteen hundred men dispersed, in an instant, in all directions, and the ground shook beneath the feet of the fugitives.

С оглушительным радостным ревом кинулись полторы тысячи людей в разные стороны, и земля затряслась и загудела под их ногами.

Romashov separated himself from the other officers, who returned, in groups, to the town, and took a long circuit through the camp.

Ромашов отделился от офицеров, толпою возвращавшихся в город, и пошел дальней дорогой, через лагерь.

He felt just then like a banned, excommunicated fugitive; like an unworthy member expelled from the circle of his comrades-nay, even like a creature beyond the pale of humanity, in soul and body stunted and despised.

Он чувствовал себя в эти минуты каким-то жалким отщепенцем, выброшенным из полковой семьи, каким-то неприятным, чуждым для всех человеком, и даже не взрослым человеком, а противным, порочным и уродливым мальчишкой.

When he at length found himself behind the camp, near his own mess, he heard a few cries of sudden but restrained rage.

Когда он проходил сзади палаток своей роты, по офицерской линии, то чей-то сдавленный, но гневный крик привлек его внимание.

He stood an instant and saw how his ensign, Rynda-a small, red-faced, powerful fellow-was, with frightful invectives and objurgations, belabouring with his fists Khliabnikov's nose and cheeks.

Он остановился на минутку и в просвете между палатками увидел своего фельдфебеля Рынду, маленького, краснолицего, апоплексического крепыша, который, неистово и скверно ругаясь, бил кулаками по лицу Хлебникова.

In the poor victim's almost bestially dull eyes one could see an indescribable terror, and, at every blow, Khliabnikov staggered now to the right, now to the left.

У Хлебникова было темное, глупое, растерянное лицо, а в бессмысленных глазах светился животный ужас. Голова его жалко моталась из одной стороны в другую, и слышно было, как при каждом ударе громко клацали друг о друга его челюсти.

Romashov hurried away from the spot almost at running speed.

Ромашов торопливо, почти бегом, прошел мимо.

In his present state of mind, it was beyond his power to protect Khliabnikov from further ill-treatment.

У него не было сил заступиться за Хлебникова.

It seemed to Romashov as if this wretched soldier's fate had to-day become linked with his own.

И в то же время он болезненно почувствовал, что его собственная судьба и судьба этого несчастного, забитого, замученного солдатика как-то странно, родственно-близко и противно сплелись за нынешний день.

They were both, he thought, cripples, who aroused in mankind the same feeling of compassion and disgust.

Точно они были двое калек, страдающих одной и той же болезнью и возбуждающих в людях одну и ту же брезгливость.

This similarity in their position certainly excited, on Romashov's part, an intolerable feeling of shame and disgust at himself, but also a consciousness that in this lay something singularly deep and truly human.

И хотя это сознание одинаковости положений и внушало Ромашову колючий стыд и отвращение, по в нем было также что-то необычайное, глубокое, истинно человеческое.

XV

XV

ONLY one way led from the camp to the town, viz. over the railway-line, which at this spot crossed a deep and declivitous ravine.

Из лагеря в город вела только одна дорога - через полотно железной дороги, которое в этом месте проходило в крутой и глубокой выемке.

Romashov ran briskly down the narrow, well-trodden, almost precipitous pathway, and was beginning, after that, a toilsome clamber up the other slope.

Ромашов по узкой, плотно утоптанной, почти отвесной тропинке быстро сбежал вниз и стал с трудом взбираться по другому откосу.

He had not reached more than half-way to the top of the ravine before he noticed a figure there in uniform with a cloak over his shoulders.

Еще с середины подъема он заметил, что кто-то стоит наверху в кителе и в шинеле внакидку.

After a few seconds' close examination, Romashov recognized his friend Nikol?iev.

Остановившись на несколько секунд и прищурившись, он узнал Николаева.

"Now," thought Romashov, "comes the most disagreeable of all," and he could not suppress a certain unpleasant feeling of anxiety; but he continued on his way resigned to his fate, and was soon on the plateau.

"Сейчас будет самое неприятное!" - подумал Ромашов. Сердце у него тоскливо заныло от тревожного предчувствия. Но он все-таки покорно подымался кверху.

The two officers had not seen each other for five days, but neither of them made even an intimation of greeting, and it seemed, at any rate to Romashov, as if this were quite the correct thing on this memorable, miserable day.

Офицеры не видались около пяти дней, но теперь они почему-то не поздоровались при встрече, и почему-то Ромашов не нашел в этом ничего необыкновенного, точно иначе и не могло случиться в этот тяжелый, несчастный день. Ни один из них даже не прикоснулся рукой к фуражке.

"I have purposely waited for you here, Yuri Alexievich," began Nikol?iev, whilst he looked over Romashov's shoulder into the distance, towards the camp.

- Я нарочно ждал вас здесь, Юрий Алексеич, -сказал Николаев, глядя куда-то вдаль, на лагерь, через плечо Ромашова.

"I am at your service, Vladimir Yefimovich," replied Romashov in a strained, unconcerned tone, and with a slight tremor in his voice.

- К вашим услугам, Владимир Ефимыч, - ответил Ромашов с фальшивой развязностью, но дрогнувшим голосом.

He stooped down to the ground and broke off a dry, brown stalk of grass from the previous year.

Он нагнулся, сорвал прошлогоднюю сухую коричневую былинку и стал рассеянно ее жевать.

Whilst absently biting the stalk of grass, he stared obstinately at the bright buttons on Nikol?iev's cape, and he saw in them his own distorted figure-a little narrow head upwards; downwards two stunted legs, and between them an abnormally broad big belly.

В то же время он пристально глядел, как в пуговицах на пальто Николаева отражалась его собственная фигура, с узкой маленькой головкой и крошечными ножками, но безобразно раздутая в боках.

"I shall not keep you long waiting-only a few words," said Nikol?iev.

- Я вас не задержу, мне только два слова, - сказал Николаев.

He spoke with a strikingly peculiar softness in his voice and with the forced politeness of an angry and hot-tempered person who has made up his mind not to forget himself.

Он произносил слова особенно мягко, с усиленной вежливостью вспыльчивого и рассерженного человека, решившегося быть сдержанным.

But whilst both tried to shun the other's glances, the situation became every moment more and more intolerable, so that Romashov in a questioning tone proposed-

Но так как разговаривать, избегая друг друга глазами, становилось с каждой секундой все более неловко, то Ромашов предложил вопросительно:

"It would be best perhaps if we went on our way together?"

-Так пойдемте?

The winding steps, worn by foot-passengers, cut through a large field of white beet.

Извилистая стежка, протоптанная пешеходами, пересекала большое свекловичное поле.

In the distance the town, with its white houses and red-tiled roofs, might be distinguished.

Вдали виднелись белые домики и красные черепичные крыши города.

Both officers walked side by side, yet with an evident effort to keep as far as possible from each other, and the beets' thick, luxuriant, and juicy leaves were crushed and bruised beneath their feet.

Офицеры пошли рядом, сторонясь друг от друга и ступая по мясистой, густой, хрустевшей под ногами зелени.

Both observed, for a long time, an obstinate silence.

Некоторое время оба молчали.

Finally, after taking a deep breath, Nikol?iev managed, with a visible effort, to blurt out-

Наконец Николаев, переведя широко и громко, с видимым трудом, дыхание, заговорил первый:

"First of all, I must ask you a question. Have you invariably shown my wife, Alexandra Petrovna, due regard and respect?"

-Я прежде всего должен поставить вопрос: относитесь ли вы с должным уважением к моей жене... к Александре Петровне?

"I don't understand what you mean, Vladimir Yefimovich," replied Romashov; "but I, too, have a question...."

-Я не понимаю, Владимир Ефимович... - возразил Ромашов. - Я, с своей стороны, тоже должен спросить вас...

"Excuse me," interrupted Nikol?iev in a sharp tone, "our questions ought, to avoid confusion, to be put in turn-first I, then you.

- Позвольте! - вдруг загорячился Николаев. -Будем спрашивать поочередно, сначала я, а потом вы.

And now let us talk openly and without restraint.

А иначе мы не столкуемся. Будемте говорить прямо и откровенно.

Answer me this question first. Is it a matter of supreme indifference to you that my wife-that her good name-has been the subject of scandal and slander?

Ответьте мне прежде всего: интересует вас хоть сколько-нибудь то, что о ней говорят и сплетничают? Ну, словом... черт!.. ее репутация?

No, no, don't interrupt me. You can hardly deny, I suppose, that on my part you have never experienced anything but goodwill, and that, in our house, you have always been received as an intimate friend-nay, almost as a relation."

Нет, нет, подождите, не перебивайте меня... Ведь вы, надеюсь, не будете отрицать того, что вы от нее и от меня не видели ничего, кроме хорошего, и что вы были в нашем доме приняты, как близкий, свой человек, почти как родной.

Romashov made a false step and stumbled on the loose ground. In an embarrassed tone he mumbled in reply-

Ромашов оступился в рыхлую землю, неуклюже споткнулся и пробормотал стыдливо:

"Be assured, Vladimir Yefimovich, that I shall always feel grateful to you and Alexandra Petrovna."

- Поверьте, я всегда буду благодарен вам и Александре Петровне...

"Ah, that's not the question," said Nikol?iev, angrily interrupting him. "I am not soliciting your gratitude.

- Ах, нет, вовсе не в этом дело, вовсе не в этом. Я не ищу вашей благодарности, - рассердился Николаев.

I'll only tell you that my wife has been the victim of dirty, lying scandal in which" (Nikol?iev almost panted out the words, and he wiped his face with his handkerchief)-"well, to put it shortly, a scandal in which you, too, are mixed up.

- Я хочу сказать только то, что моей жены коснулась грязная, лживая сплетня, которая... ну, то есть в которую... - Николаев часто задышал и вытер лицо платком. - Ну, словом, здесь замешаны и вы.

We both-she and I-are greeted almost every day with the most shameless anonymous letters.

Мы оба - я и она - мы получаем чуть ли не каждый день какие-то подлые, хамские анонимные письма.

It is too disgusting to me to put these letters before you, but you shall know a good deal of their contents." Nikol?iev broke off his speech, but, in the next minute, he continued with a stammer.

Не стану вам их показывать... мне омерзительно это. И вот в этих письмах говорится... - Николаев замялся на секунду.

"By all the devil s-now listen-they say that you are Alexandra Petrovna's lover, and that-how horrible!-secret meetings daily take place in your room. The whole regiment is talking about it.

- Ну, да черт!.. говорится о том, что вы -любовник Александры Петровны и что... ух, какая подлость!.. Ну, и так далее... что у вас ежедневно происходят какие-то тайные свидания и будто бы весь полк об этом знает.

What a scandal!"

Мерзость!

He bit his teeth in rage and spat.

Он злобно заскрипел зубами и сплюнул.

"I know who has written these letters," answered Romashov in a lowered voice, and turned away.

- Я знаю, кто писал, - тихо сказал Ромашов, отворачиваясь в сторону.

"Do you?"

- Знаете?

Nikol?iev stopped suddenly and clutched Romashov's arm tightly.

Николаев остановился и грубо схватил Ромашова за рукав.

It was quite plain now that his forced calm was quite exhausted.

Видно было, что внезапный порыв гнева сразу разбил его искусственную сдержанность.

His bestial eyes grew bigger, his face became blood-red, foam began to appear at the corners of his mouth, and, as he bent in a threatening manner towards Romashov, he shrieked madly-

Его воловьи глаза расширились, лицо налилось кровью, в углах задрожавших губ выступила густая слюна. Он яростно закричал, весь наклоняясь вперед и приближая свое лицо в упор к лицу Ромашова:

"So you know this, and you even dare to keep silence!

-Так как же вы смеете молчать, если знаете!

Don't you understand that it is quite plainly your bounden duty to slay this serpent brood, to put a stop at once to this insidious slander?

В вашем положении долг каждого мало-мальски порядочного человека - заткнуть рот всякой сволочи.

My-noble Don Juan, if you are an honourable man and not a --"

Слышите вы... армейский донжуан! Если вы честный человек, а не какая-нибудь...

Romashov turned pale, and he eyed Nikol?iev with a glance of hatred.

Ромашов, бледнея, посмотрел с ненавистью в глаза Николаеву.

He felt that moment that his hands and feet were as heavy as lead, his brain empty, that the abnormal and violent beating of his heart had sunk still lower in his chest, and that his whole body was trembling.

Ноги и руки у него вдруг страшно отяжелели, голова сделалась легкой и точно пустой, а сердце упало куда-то глубоко вниз и билось там огромными, болезненными толчками, сотрясая все тело.

"I must ask you to lower your voice when you address me," he interrupted him by saying in a hollow voice.

- Я попрошу вас не кричать на меня, - глухо и протяжно произнес Ромашов.

"Speak civilly; you know well enough I do not allow any one to shout at me."

- Говорите приличнее, я не позволю вам кричать.

"I'm not shouting," replied Nikol?iev, still speaking in a rough and coarse, though somewhat subdued tone.

- Я вовсе на вас и не кричу, - все еще грубо, но понижая тон, возразил Николаев.

"I'm only trying to make you see what your duty is, although I have a right to demand it.

- Я вас только убеждаю, хотя имею право требовать.

Our former intimate relations give me this right.

Наши прежние отношения дают мне это право.

If Alexandra Petrovna's unblemished name is still of any value to you, then, without delay, put a stop to these infamies."

Если вы хоть сколько-нибудь дорожите чистым, незапятнанным именем Александры Петровны, то вы должны прекратить эту травлю.

"All right. I will do all I can as regards that," was Romashov's dry answer.

- Хорошо, я сделаю все, что могу, - сухо ответил Ромашов.

He turned away and went on.

Он повернулся и пошел вперед, посередине тропинки.

In the middle of the pathway, Nikol?iev caught him up in a few steps.

Николаев тотчас же догнал его.

"Please wait a moment." Nikol?iev's voice sounded more gentle, and seemed even to have lost some of its assertiveness and force.

-И потом... только вы, пожалуйста, не сердитесь... - заговорил Николаев смягченно, с оттенком замешательства.

"I submit, now the matter has at last been talked about, we ought also to cease our acquaintance. What do you say yourself?"

- Уж раз мы начали говорить, то лучше говорить все до конца... Не правда ли?

"Perhaps so."

- Да? - полувопросительно произнес Ромашов.

"You must yourself have noticed the kindness and sympathy with which we-that is to say, Alexandra Petrovna and I-received you at our house.

- Вы сами видели, с каким чувством симпатии мы к вам относились, то есть я и Александра Петровна.

But if I should now be forced to-I need say no more; you know well enough how scandal rankles in this wretched little provincial hole."

И если я теперь вынужден... Ах, да вы сами знаете, что в этом паршивом городишке нет ничего страшнее сплетни!

"Very well," replied Romashov gloomily.

- Хорошо, - грустно ответил Ромашов.

"I shall cease my visits.

- Я перестану у вас бывать.

That, I take it, was what you wished.

Ведь вы об этом хотели просить меня?

I may tell you, moreover, that I had already made up my mind not to enter your door again.

Ну, хорошо. Впрочем, я и сам решил прекратить мои посещения.

A few days ago I paid Alexandra Petrovna a very short call to return her some books, but you may be absolutely certain that was the last time."

Несколько дней тому назад я зашел всего на пять минут, возвратить Александре Петровне ее книги, и, смею уверить вас, это в последний раз.

"Yes, that is best so; I think--" Nikol?iev did not finish the sentence, and was evidently anything but easy in his mind.

-Да... так вот... - сказал неопределенно Николаев и смущенно замолчал.

The two officers reached the road at this moment.

Офицеры в эту минуту свернули с тропинки на шоссе.

There still remained some three hundred yards before they came to the town. Without uttering another word or even deigning to glance at each other, they continued on their way, side by side.

До города оставалось еще шагов триста, и так как говорить было больше не о чем, то оба шли рядом, молча и не глядя друг на друга.

Neither of them could make up his mind either to stop or turn back, and the situation became more awkward every minute.

Ни один не решался - ни остановиться, ни повернуть назад. Положение становилось с каждой минутой все более фальшивым и натянутым.

At length they reached the furthest houses of the town. An isvostschik drove up and was at once hailed by Nikol?iev.

Наконец около первых домов города им попался навстречу извозчик. Николаев окликнул его.

"That's agreed then, Yuri Alexievich." Nikol?iev uttered these words in a vulgar, unpleasant tone, and then got into the droshky.

- Да... так вот... - опять нелепо промолвил он, обращаясь к Ромашову.

"Good-bye and au revoir."

- Итак, до свидания, Юрий Алексеевич.

The two officers did not shake hands, and their salute at parting was very curt.

Они не подали друг другу рук, а только притронулись к козырькам.

Romashov stood still for a moment, and stared, through the cloud of dust, at the hurrying droshky and Nikol?iev's strong, white neck. He suddenly felt like the most lonely and forsaken man in the wide world, and it seemed to him as if he had, then and there, despoiled himself of all that had hitherto made his life at all worth living.

Но когда Ромашов глядел на удаляющийся в пыли белый крепкий затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя таким оставленным всем миром и таким внезапно одиноким, как будто от его жизни только что отрезали что-то самое большое, самое главное.

Slowly he made his way home.

Он медленно пошел домой.

Hain?n met him in the yard, and saluted him, from a distance, with his broad grin.

Гайнан встретил его на дворе, еще издали дружелюбно и весело скаля зубы.

His face beamed with benevolence and delight as he took off his master's cloak, and, after a few minutes, he began his usual curious dance.

Снимая с подпоручика пальто, он все время улыбался от удовольствия и, по своему обыкновению, приплясывал на месте.

"Have you had dinner?" he asked in a sympathetic, familiar tone.

- Твоя не обедал? - спрашивал он с участливой фамильярностью.

"Oh, you have not.

- Небось голодный?

Then I'll run to the club at once and fetch some food. I'll be back again directly."

Сейчас побежу в собранию, принесу тебе обед.

"Go to the devil!" screamed Romashov, "and don't dare to come into my room.

-Убирайся к черту! - визгливо закричал на него Ромашов. - Убирайся, убирайся и не смей заходить ко мне в комнату.

I'm not at home to anybody-not even to the Tsar himself."

И кто бы ни спрашивал - меня нет дома. Хоть бы сам государь император пришел.

He threw himself on the bed, and buried his face in the pillow.

Он лег на постель и зарылся головой в подушку, вцепившись в нее зубами.

His teeth closed over the linen, his eyes burned, and he felt a curious stabbing sensation in his throat. He wanted to cry.

У него горели глаза, что-то колючее, постороннее распирало и в то же время сжимало горло, и хотелось плакать.

With eager longing he waited for the first hot, bitter tears which would, he hoped, afford him consolation and relief in this dark hour of torture and misery.

Он жадно искал этих горячих и сладостных слез, этих долгих, горьких, облегчающих рыданий.

Without pity on himself, he recalled once more in his mind the cruel events of the day; he purposely magnified and exaggerated his shame and ignominy, and he regarded, as it were, from outside, his own wretched Ego with pity and contempt.

И он снова и снова нарочно вызывал в воображении прошедший день, сгущая все нынешние обидные и позорные происшествия, представляя себе самого себя, точно со стороны, оскорбленным, несчастным, слабым и заброшенным и жалостно умиляясь над собой. Но слезы не приходили.

Then something very strange happened.

Потом случилось что-то странное.

It did not seem to Romashov that he slept or even slumbered for an instant, but simply that he was for some moments wholly incapable of thinking.

Ромашову показалось, что он вовсе не спал, даже не задремал ни на секунду, а просто в течение одного только момента лежал без мыслей, закрыв глаза.

His eyes were shut, but, all of a sudden, he felt he had regained full consciousness, and was suffering the same anguish as before.

И вдруг он неожиданно застал себя бодрствующим, с прежней тоской на душе.

It was completely dark in the room now.

Но в комнате уже было темно.

He looked at his watch and discovered to his indescribable astonishment that this mysterious trance had lasted more than five hours.

Оказалось, что в этом непонятном состоянии умственного оцепенения прошло более пяти часов.

He began to feel hungry.

Ему захотелось есть.

He got up, put on his sabre, threw his cloak over his shoulder and started for the officers' mess.

Он встал, прицепил шашку, накинул шинель на плечи и пошел в собрание.

The distance there from Romashov's door was scarcely two hundred yards, and besides, he always made use of a short cut through unbuilt-upon plots and fenced-in kitchen-gardens, etc.

Это было недалеко, всего шагов двести, и туда Ромашов всегда ходил не с улицы, а через черный ход, какими-то пустырями, огородами и перелазами.

A bright gleam issued from the half-open windows of the salle-?-manger, billiard-room, and kitchen, but the dirty backyard, blocked up with and partly covered by all sorts of rubbish, was in thick darkness.

В столовой, в бильярдной и на кухне светло горели лампы, и оттого грязный, загроможденный двор офицерского собрания казался черным, точно залитым чернилами. Окна были всюду раскрыты настежь.

Every moment one heard loud chatter and laughter, singing, and the sharp click of billiard balls.

Слышался говор, смех, пение, резкие удары бильярдных шаров.

Romashov had already reached the courtyard steps when he recognized his Captain's angry and sneering voice.

Ромашов уже взошел на заднее крыльцо, но вдруг остановился, уловив в столовой раздраженный и насмешливый голос капитана Сливы.

Romashov stopped at once, and cautiously glancing into one of the open windows of the salle-?-manger, he caught sight of Captain Sliva's humped back.

Окно было в двух шагах, и, осторожно заглянув в него, Ромашов увидел сутуловатую спину своего ротного командира.

He was stammering: "All my c-c-company m-m-marches as one man." Sliva marked time by raising and lowering the palm of his hand. "But th-that d-d-damned fool m-must upset everything."

- В-вся рота идет, к-как один ч-человек - ать! ать! ать! - говорил Слива, плавно подымая и опуская протянутую ладонь, - а оно одно, точно на смех -о! о! - як тот козел.

Sliva made with his first finger several clumsy and silly motions in the air.

- Он суетливо и безобразно ткнул несколько раз указательным пальцем вверх.

"But, g-gentlemen, I s-said to him, 'M-march to another c-c-company, my f-fine f-f-fellow, or s-still b-better m-march out of the regiment.

- Я ему п-прямо сказал б-без церемонии: уходите-ка, п-почтеннейший, в друг-гую роту. А лучше бы вам и вовсе из п-полка уйти.

Who the devil will have s-such an officer?'"

Какой из вас к черту офицер? Так, м-междометие какое-то...

Romashov shut his eyes, and shrivelled up with shame and rage.

Ромашов зажмурил глаза и съежился.

He feared that, at the next movement on his part, all the officers at mess would rush to the window and discover him.

Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, то все сидящие в столовой заметят это и высунутся из окон.

For one or two minutes he did not stir; then with his head hidden in his cloak, and scarcely venturing to breathe, he stole on tip-toe along the wall, out through the gate to the street, the moonlit portion of which he crossed by a couple of brisk jumps so as to reach the deep protecting shadow of the high hoarding on the other side.

Так простоял он минуту или две. Потом, стараясь дышать как можно тише, сгорбившись и спрятав голову в плечи, он на цыпочках двинулся вдоль стены, прошел, все ускоряя шаг, до ворот и, быстро перебежав освещенную луной улицу, скрылся в густой тени противоположного забора.

Romashov sauntered for a long time that evening about the streets of the town. Often he did not even know where he was.

Ромашов долго кружил в этот вечер по городу, держась все время теневых сторон, но почти не сознавая, по каким улицам он идет.

Once he stopped in the shadow right under Nikol?iev's house, the green-painted sheet-iron roof and white walls of which were brilliantly illumined by the moon's clear bright rays.

Раз он остановился против дома Николаевых, который ярко белел в лунном свете, холодно, глянцевито и странно сияя своей зеленой металлической крышей.

Not a soul was in the street, not a sound was audible.

Улица была мертвенно тиха, безлюдна и казалась незнакомой.

The sharply marked outlines of the shadows from the houses opposite divided the street into two halves.

Прямые четкие тени от домов и заборов резко делили мостовую пополам - одна половина была совсем черная, а другая масляно блестела гладким, круглым булыжником.

Behind the thick dark-red curtains in one of the rooms at the Nikol?ievs' a lamp was burning.

За темно-красными плотными занавесками большим теплым пятном просвечивал свет лампы.

"My beloved," whispered Romashov, "don't you feel how near I am to you, how much I love you?" He pressed his hands to his chest, and had much difficulty in restraining his tears.

"Милая, неужели ты не чувствуешь, как мне грустно, как я страдаю, как я люблю тебя!" -прошептал Ромашов, делая плачущее лицо и крепко прижимая обе руки к груди.

Suddenly, however, he got the idea that, in spite of the distance and the house's thick walls, he might possibly make Shurochka notice his presence.

Ему вдруг пришло в голову заставить Шурочку, чтобы она услышала и поняла его на расстоянии, сквозь стены комнаты.

With closed teeth and hands so tightly clenched that the nails were driven into the flesh, and with a sensation as if icy-cold ants were creeping over his body, he began to concentrate all his will-power to a single object.

Тогда, сжав кулаки так сильно, что под ногтями сделалось больно, сцепив судорожно челюсти, с ощущением холодных мурашек по всему телу, он стал твердить в уме, страстно напрягая всю свою волю:

"Get up from your sofa. Come to the window. Draw the curtain. Look, look through the window out into the street.

"Посмотри в окно... Подойди к занавеске. Встань с дивана и подойди к занавеске.

Obey. I command you; come to the window at once."

Выгляни, выгляни, выгляни. Слышишь, я тебе приказываю, сейчас же подойди к окну".

But the curtain remained motionless.

Занавески оставались неподвижными.

"You don't hear me, then," whispered Romashov, with sorrow and indignation in his heart.

"Ты не слышишь меня! - с горьким упреком прошептал Ромашов.

"You are sitting by the lamp beside him, calm, indifferent, and as beautiful as ever.

- Ты сидишь теперь с ним рядом, около лампы, спокойная, равнодушная, красивая.

Oh, my God, my God, how wretched I am!"

Ах, боже мой, боже, как я несчастлив!"

He sighed deeply, and with bowed head and crippled with weariness he continued his melancholy wandering.

Он вздохнул и утомленной походкой, низко опустив голову, побрел дальше.

He even passed Nasanski's place, but it was dark there.

Он проходил и мимо квартиры Назанского, но там было темно.

It seemed to Romashov as if a white spectre had quickly fluttered past one of the house's dark windows. A shudder ran through him, and he dared not call to Nasanski.

Ромашову, правда, почудилось, что кто-то белый мелькал по неосвещенной комнате мимо окон, но ему стало почему-то страшно, и он не решился окликнуть Назанского.

Some days later Romashov remembered this fantastic-nay, idiotic-ramble as a strange, far-off dream which, nevertheless, could not be forgotten.

Спустя несколько дней Ромашов вспоминал, точно далекое, никогда не забываемое сновидение, эту фантастическую, почти бредовую прогулку.

He had even been in the Jewish cemetery, but how he got there he could not tell himself.

Он сам не мог бы сказать, каким образом очутился он около еврейского кладбища.

This silent and mysterious burial-ground lay beyond the town, on a height, and was surrounded by a low white wall.

Оно находилось за чертой города и взбиралось на гору, обнесенное низкой белой стеной, тихое и таинственное.

From the luxuriant, slumbering grass arose the icy-cold gravestones, simple, unadorned, like each other, and casting behind them long, narrow shadows.

Из светлой спящей травы печально подымались кверху голые, однообразные, холодные камни, бросавшие от себя одинаковые тонкие тени.

And over all this gloomy place reigned the grave, solemn, austere note of solitude.

А над кладбищем безмолвно и строго царствовала торжественная простота уединения.

After this he saw himself in another quarter of the town, but this, nevertheless, was perhaps only a dream.

Потом он видел себя на другом конце города. Может быть, это и в самом деле было во сне?

He stood in the middle of a long, carefully constructed dam that divided the River Bug across its entire breadth.

Он стоял на середине длинной укатанной, блестящей плотины, широко пересекающей Буг.

The dark-hued water ran slowly and lazily away beneath his feet, and now and then it, as it were, strove to render a well-known melody by its capricious splashing. The moon was mirrored on the lightly curled surface of the river, like an infinitely long, trembling pillar, around which you might fancy you saw millions of fishes playing in the water whilst they slowly withdrew and disappeared in the direction of the distant shore, which lay afar off, silent, dark, and deserted.

Сонная вода густо и лениво колыхалась под его ногами, мелодично хлюпая о землю, а месяц отражался в ее зыбкой поверхности дрожащим столбом, и казалось, что это миллионы серебряных рыбок плещутся на воде, уходя узкой дорожкой к дальнему берегу, темному, молчаливому и пустынному.

Wherever he might be, whether in or out of the town, he was followed by a faint, sweet, aromatic scent from the white acacia flower.

И еще запомнил Ромашов, что повсюду - и на улицах и за городом - шел за ним сладкий, нежно-вкрадчивый аромат цветущей белой акации.

Wonderful thoughts entered his brain this night-thoughts sometimes sad and melancholy, at other times childishly ridiculous.

Странные мысли приходили ему в голову в эту ночь - одинокие мысли, то печальные, то жуткие, то мелочно, по-детски, смешные.

Most frequently he reasoned like the inexperienced gambler who with the frivolity and optimism of youth pondered upon the fact that he had in a single night played away all he possessed. Thus Romashov tried again and again to delude himself into believing that the wretched events of the past day had absolutely no importance-nay, he even succeeded in resuscitating that "irresistible" Sub-lieutenant Romashov who so ideally conducts his parade march under the General's critical eyes, who at the front is the object of the General's thanks and admiration, and who afterwards drains his goblet of wine among his rejoicing comrades.

Чаще же всего ему, точно неопытному игроку, проигравшему в один вечер все состояние, вдруг представлялось с соблазнительной ясностью, что вовсе ничего не было неприятного, что красивый подпоручик Ромашов отлично прошелся в церемониальном марше перед генералом, заслужил общие похвалы и что он сам теперь сидит вместе с товарищами в светлой столовой офицерского собрания и хохочет и пьет красное вино.

But the next moment he hears Federovski's furious threats, his chief’s insulting words, Nikol?iev's painful questions and complaints, and he is once more the disgraced and hopelessly ruined Sub-lieutenant Romashov.

Но каждый раз эти мечты обрывались воспоминаниями о брани Федоровского, о язвительных словах ротного командира, о разговоре с Николаевым, и Ромашов снова чувствовал себя непоправимо опозоренным и несчастным.

An irresistible force from within brought him back in the course of his nocturnal wandering to the place where he came upon Nikol?iev after the review.

Тайный, внутренний инстинкт привел его на то место, где он разошелся сегодня с Николаевым.

Here he walked about meditating suicide, though by no means seriously, but only-according to his ingrained habit-to pose in his own worthy person as a martyr and hero.

Ромашов в это время думал о самоубийстве, но думал без решимости и без страха, с каким-то скрытым, приятно-самолюбивым чувством. Обычная, неугомонная фантазия растворила весь ужас этой мысли, украсив и расцветив ее яркими картинами.

Hain?n comes rushing out of Romashov's room.

"Вот Гайнан выскочил из комнаты Ромашова.

His countenance is distorted with terror.

Лицо искажено испугом.

Pale and trembling all over, he hurries on to the officers' salle-?-manger, which is full of people.

Бледный, трясущийся, вбегает он в офицерскую столовую, которая полна народом.

At the sight of Hain?n all spontaneously get up from their places. "Your Excellencies-the lieutenant has-shot himself," Hain?n at last stammers out.

Все невольно подымаются с мест при его появлении. "Ваше высокоблагородие... подпоручик... застрелился!.." - с трудом произносит Гайнан.

General uproar; dismay is to be read in the faces of all. "Who has shot himself?

Общее смятение. Лица бледнеют. В глазах отражается ужас. "Кто застрелился?

Where?

Где?

What lieutenant?" Finally somebody recognizes Hain?n. "Gentlemen, this is Hain?n, you know-Lieutenant Romashov's servant.

Какой подпоручик?" - "Господа, да ведь это денщик Ромашова! - узнает кто-то Гайнана.

It's the Circassian, you know."

- Это его черемис".

All hurry to Romashov's house; some do not even give themselves time to put on their caps.

Все бегут на квартиру, некоторые без шапок.

Romashov is discovered lying on his bed; on the floor beside him is a large pool of blood, in which is found a revolver of the Smith and Wesson celebrated make. Through a crowd of officers, who occupy every corner of the little room, Znoiko, the regimental surgeon, pushes his way with some difficulty. "Shot in the temple," he says amidst a general hush.

Ромашов лежит на кровати. Лужа крови на полу, и в ней валяется револьвер Смита и Вессона, казенного образца... Сквозь толпу офицеров, наполнявших маленькую комнату, с трудом пробирается полковой доктор Знойко. "В висок! -произносит он тихо среди общего молчания.

"All is over, nothing can be done."

- Все кончено".

Some one among the bystanders says in a lowered voice, "Gentlemen, uncover your heads before the majesty of Death!" Many make the sign of the Cross.

Кто-то замечает вполголоса: "Господа, снимите же шапки!" Многие крестятся.

Vi?tkin finds on the table a note on which the deceased has written in a firm hand a few lines in pencil. Vi?tkin reads them out- I forgive all. I die of my own free will. My life is intolerable.

Веткин находит на столе записку, твердо написанную карандашом, и читает ее вслух: "Прощаю всех, умираю по доброй воле, жизнь так тяжела и печальна!

Break the news gently to my mother.

Сообщите поосторожнее матери о моей смерти.

Georgi Romashov.

Георгий Ромашов".

All gaze at one another, and each reads on his neighbour's countenance the unuttered thought: "We are his murderers."

Все переглядываются, и все читают в глазах друг у друга одну и ту же беспокойную, невысказанную мысль: "Это мы его убийцы!"

Softly rocks the coffin covered with gold brocade and carried by eight comrades.

Мерно покачивается гроб под золотым парчовым покровом на руках восьми товарищей.

The entire corps of officers takes part in the procession.

Все офицеры идут следом.

After the officers comes the 6th Company.

Позади их - шестая рота.

Captain Sliva frowns gloomily.

Капитан Слива сурово хмурится.

Vi?tkin's kind face is disfigured by tears, but now in the street he makes an effort to compose himself.

Доброе лицо Веткина распухло от слез, но теперь, на улице, он сдерживает себя.

Lbov-oh, heart of gold!-weeps incessantly without blushing for his emotion.

Лбов плачет навзрыд, не скрывая и не стыдясь своего горя, - милый, добрый мальчик!

Like deep, heavy sighs sound the hollow strains of the Dead March.

Глубокими, скорбными рыданиями несутся в весеннем воздухе звуки похоронного марша.

There stand all the ladies of the regiment, including Shurochka. "I kissed him," she thinks with despair in her heart.

Тут же и все полковые дамы и Шурочка. "Я его целовала! - думает она с отчаянием.

"I loved him-I might have saved him." "Too late!" thinks Romashov, with a bitter smile.

- Я его любила! Я могла бы его удержать, спасти!" - "Слишком поздно!" - думает в ответ ей с горькой улыбкой Ромашов.

The officers accompanying their dead comrade to the grave softly converse with each other. "Ah," thinks each of them to himself, "how sorry I am for him, poor fellow.

Тихо разговаривают между собой офицеры, идущие за гробом: "Эх, как жаль беднягу!

What an excellent comrade, what a handsome and capable officer!-Yes, yes, that is true, but we did not appreciate him." Loud and more touching sound the strains of the Dead March. It is Beethoven's immortal music, "By a Hero's Bier."

Ведь какой славный был товарищ, какой прекрасный, способный офицер!.. Да... не понимали мы его!" Сильнее рыдает похоронный марш: это - музыка Бетховена "На смерть героя".

But Romashov is lying in his coffin, cold and still, with an everlasting smile on his lips.

А Ромашов лежит в гробу, неподвижный, холодный, с вечной улыбкой на губах.

On his chest rests a modest bouquet of violets, but no one knows from where they came.

На груди у него скромный букет фиалок, - никто не знает, чья рука положила эти цветы.

He has forgiven all-Shurochka, Sliva, Federovski, Shulgovich-all.

Он всех простил: и Шурочку, и Сливу, и Федоровского, и корпусного командира.

But they waste no tears.

Пусть же не плачут о нем.

He is better off where he is now; he was too pure, too good for this world.

Он был слишком чист и прекрасен для этой жизни! Ему будет лучше там!"

This gloomy, silent monologue forced tears from Romashov's eyes, but he did not wipe them away.

Слезы выступили на глаза, но Ромашов не вытирал их.

It was so delicious to imagine himself a martyr, an innocent victim to the malignity of mankind.

Было так отрадно воображать себя оплакиваемым, несправедливо обиженным!

He had now reached the white-beet field, the extensive surface of which had an almost oppressive influence on Romashov.

Он шел теперь вдоль свекловичного поля. Низкая толстая ботва пестрела путаными белыми и черными пятнами под ногами. Простор поля, освещенного луной, точно давил Ромашова.

He climbed on to a little hillock just beside the ravine in which the railway ran. There he stood.

Подпоручик взобрался на небольшой земляной валик и остановился над железнодорожной выемкой.

This side of the ravine lay in deep shadow, but the opposite one was so powerfully illuminated that one might fancy it possible to distinguish every blade of grass.

Эта сторона была вся в черной тени, а на другую падал ярко-бледный свет, и казалось, на ней можно было рассмотреть каждую травку.

The ravine was very precipitous near the place where Romashov was now standing, and at the bottom of it the rails, worn bright by traffic, shone.

Выемка уходила вниз, как темная пропасть; на дне ее слабо блестели отполированные рельсы.

Far away in the field on the other side of the railway the white, pyramid-like tents could be seen in even rows.

Далеко за выемкой белели среди поля правильные ряды остроконечных палаток.

A little way down the slope of the ravine was a small platform.

Немного ниже гребня выемки, вдоль полотна, шел неширокий уступ.

Romashov glided down to it and sat on the grass.

Ромашов спустился к нему и сел на траву.

He felt nearly sick from hunger and weariness, and his legs shook from exhaustion.

От голода и усталости он чувствовал тошноту вместе с ощущением дрожи и слабости в ногах.

The great deserted field behind him, the air, clear and transparent in spite of the shades of night, the dew-soaked grass-all was sunk in a deep, insidious, luminous silence, the intensity of which was felt by Romashov like a strong buzzing in his ear.

Большое пустынное поле, внизу выемка -наполовину в тени, наполовину в свете, смутно-прозрачный воздух, росистая трава, - все было погружено в чуткую, крадущуюся тишину, от которой гулко шумело в ушах.

Rarely indeed might be heard from a locomotive manoeuvring at the railway station a shrill whistling which, in the solemn stillness of the night, brought with it something impetuous, impatient, and threatening.

Лишь изредка на станции вскрикивали маневрирующие паровозы, и в молчании этой странной ночи их отрывистые свистки принимали живое, тревожное и угрожающее выражение.

Romashov laid himself on his back in the grass.

Ромашов лег на спину.

The fleecy white clouds right above him stood motionless, but over them the round moon glided rapidly on in the dark firmament which, cold and bare and boundless, riveted Romashov's gaze.

Белые, легкие облака стояли неподвижно, и над ними быстро катился круглый месяц.

All the illimitable space between earth and heaven seemed to him fraught with eternal terror and eternal longing.

Пусто, громадно и холодно было наверху, и казалось, что все пространство от земли до неба наполнено вечным ужасом и вечной тоской.

"There dwells-God," thought Romashov, and suddenly, with a na?ve outburst of sorrow, anger, and self-pity, he whispered passionately and bitterly-

"Там - бог!" - подумал Ромашов, и вдруг, с наивным порывом скорби, обиды и жалости к самому себе, он заговорил страстным и горьким шепотом:

"God, why hast Thou turned Thy countenance from me?

- Бог! Зачем ты отвернулся от меня?

What offence can I-a miserable worm, a grain of sand-have committed against Thee?

Я - маленький, я - слабый, я - песчинка, что я сделал тебе дурного, бог?

Thou art almighty, Thou art good, Thou seest and hearest everything-why hast Thou suffered injustice and malice so to triumph over me?"

Ты ведь все можешь, ты добрый, ты все видишь, -зачем же ты несправедлив ко мне, бог?

But instantly afterwards he was filled with alarm at his blasphemous speech, and he went on to say in fervour and anguish-

Но ему стало страшно, и он зашептал поспешно и горячо:

"No, no; forgive and forget my sinful words.

- Нет, нет, добрый, милый, прости меня, прости меня!

I know Thou art as wise as Thou art merciful, and I shall never murmur any more. Do with me what seems best in Thy sight.

Я не стану больше. - И он прибавил с кроткой, обезоруживающей покорностью: - Делай со мной все, что тебе угодно.

I will always submit to Thy will with gratitude and a meek heart."

Я всему повинуюсь с благодарностью.

Simultaneously with these pious words of penance and reformation there stirred in the depth of his soul a secret calculating thought that his solemnly promised submission to our Lord's will would move the All-seeing God suddenly to work, on his behalf, a miracle whereby all the bitter sorrows and trials of this day would appear only as a hideous dream.

Так он говорил, и в то же время у него в самых тайниках души шевелилась лукаво-невинная мысль, что его терпеливая покорность растрогает и смягчит всевидящего бога, и тогда вдруг случится чудо, от которого все сегодняшнее -тягостное и неприятное - окажется лишь дурным сном.

"Where are you?" shrieked just then a locomotive down at the station with a short, angry, impatient whistle.

"Где ты ту-ут?" - сердито и торопливо закричал паровоз.

Another engine at once answered, in a hollow, threatening tone,

А другой подхватил низким тоном, протяжно и с угрозой:

"I am coming."

"Я - ва-ас!"

From the moonlit crest of the ravine's opposite slope a soft rustle was heard.

Что-то зашуршало и мелькнуло на той стороне выемки, на самом верху освещенного откоса.

In order more easily to detect the cause, Romashov raised his head from the ground.

Ромашов слегка приподнял голову, чтобы лучше видеть.

A grey, shapeless, scarcely human figure was sliding down to the bottom of the ravine. In spite of the bright moonlight, it was difficult to distinguish the night-walker in the high grass, and only by the movements of his shadow was it possible for any one to follow with the eye his course down the declivity.

Что-то серое, бесформенное, мало похожее на человека, спускалось сверху вниз, едва выделяясь от травы в призрачно-мутном свете месяца. Только по движению тени да по легкому шороху осыпавшейся земли можно было уследить за ним.

Now he was crossing the railway-line.

Вот оно перешло через рельсы.

"Judging from everything," guessed Romashov, "he is a soldier.

"Кажется - солдат? - мелькнула у Ромашова беспокойная догадка.

Anyhow it's a human being; but who can it be? A drunkard or a sleep-walker?"

- Во всяком случае, это человек. Но так страшно идти может только лунатик или пьяный. Кто это?"

The strange figure had already crossed the railway, stepped into the shade, and was climbing toilsomely up the slope on which Romashov was.

Серый человек пересек рельсы и вошел в тень. Теперь стало совсем ясно видно, что это солдат.

The latter now saw distinctly that the wanderer was a soldier, who, however, immediately afterwards disappeared from Romashov's sight.

Он медленно и неуклюже взбирался наверх, скрывшись на некоторое время из поля зрения Ромашова.

Two or three minutes elapsed before he again became visible.

Но прошло две-три минуты, и снизу начала медленно подыматься круглая стриженая голова без шапки.

A round-clipped head without a cap was slowly lifted in Romashov's direction, who now recognized, without difficulty, the left wing soldier in his own half-company-the unfortunate Khliabnikov.

Мутный свет прямо падал на лицо этого человека, и Ромашов узнал левофлангового солдата своей полуроты - Хлебникова.

Khliabnikov went on his way bareheaded and with his cap in his hand, looking fixedly before him.

Он шел с обнаженной головой, держа шапку в руке, со взглядом, безжизненно устремленным вперед.

It was evident that he was labouring under the influence of a mysterious inward force.

Казалось, он двигался под влиянием какой-то чужой, внутренней, таинственной силы.

He passed so near Romashov that the latter's cloak almost grazed his own.

Он прошел так близко около офицера, что почти коснулся его полой своей шинели.

The moon's keen rays were reflected in the motionless pupils beneath the unnaturally wide-open eyelids.

В зрачках его глаз яркими, острыми точками отражался лунный свет.

"Khliabnikov, is it you?" cried Romashov.

- Хлебников! Ты? - окликнул его Ромашов.

"A-ah!" shouted the soldier, who stopped immediately, and began to shake all over.

- Ах! - вскрикнул солдат и вдруг, остановившись, весь затрепетал на одном месте от испуга.

Romashov jumped up from the ground.

Ромашов быстро поднялся.

He saw before him a disfigured face, as pale as a corpse's, with severed, bleeding lips, and one eye almost closed up by a tremendous bump turning blue.

Он увидел перед собой мертвое, истерзанное лицо, с разбитыми, опухшими, окровавленными губами, с заплывшим от синяка глазом.

In the uncertain evening light the traces of the disgusting violence that had been perpetrated gained a still more horrible appearance.

При ночном неверном свете следы побоев имели зловещий, преувеличенный вид.

And as Romashov gazed at Khliabnikov, his thoughts ran thus:

И, глядя на Хлебникова, Ромашов подумал:

"Behold the man who with me brought shame on the entire regiment to-day.

"Вот этот самый человек вместе со мной принес сегодня неудачу всему полку.

We are both equally to be pitied."

Мы одинаково несчастны".

"Where were you going, my friend? what's the matter?" asked Romashov, in his tenderest tone, and, without thinking, he put both his hands on the soldier's shoulders.

- Куда ты, голубчик? Что с тобой?- спросил ласково Ромашов и, сам не зная зачем, положил обе руки на плечи солдату.

Khliabnikov stared at him out of his uninjured eye with the wild look of one who had been frightened out of his wits, but he turned away at once.

Хлебников поглядел на него растерянным, диким взором, но тотчас же отвернулся.

His bleeding lips, welded together, slowly opened with a soft, smacking sound, but all he could utter was a hoarse rattle.

Губы его чмокнули, медленно раскрылись, и из них вырвалось короткое, бессмысленное хрипение.

Romashov suddenly experienced an intolerable feeling of sickness, and he thought he felt in his chest and abdomen certain symptoms which usually precede fainting.

Тупое, раздражающее ощущение, похожее на то, которое предшествует обмороку, похожее на приторную щекотку, тягуче заныло в груди и в животе у Ромашова.

"Has some one beaten you, eh?

- Тебя били? Да?

Tell me!

Ну, скажи же. Да?

Come and sit down beside me."

Сядь здесь, сядь со мною.

He pulled the soldier by the sleeve of his coat down to the ground.

Он потянул Хлебникова за рукав вниз.

Khliabnikov obediently collapsed, like a dummy fallen in a heap, and sank noiselessly down on the damp grass beside Romashov.

Солдат, точно складной манекен, как-то нелепо-легко и послушно упал на мокрую траву, рядом с подпоручиком.

"Where were you going?" asked the latter.

- Куда ты шел? - спросил Ромашов.

Khliabnikov did not answer a word where he sat, in a very unnatural and uncomfortable position, with his legs straddling.

Хлебников молчал, сидя в неловкой позе с неестественно выпрямленными ногами.

Romashov noticed that his head sank slowly, with scarcely perceptible little nods, on his chest.

Ромашов видел, как его голова постепенно, едва заметными толчками опускалась на грудь.

Again Romashov heard the same short, hoarse, rattling sound, and his whole soul was filled by an unspeakable pity.

Опять послышался подпоручику короткий хриплый звук, и в душе у него шевельнулась жуткая жалость.

"Do I understand that you wanted to run away?

-Ты хотел убежать?

Put on your cap and listen, Khliabnikov.

Надень же шапку.

At this moment I am not your officer or superior, but, like yourself, only a lonely, unlucky, ruined creature.

Послушай, Хлебников, я теперь тебе не начальник, я сам - несчастный, одинокий, убитый человек.

I can understand how hard and burdensome it is for you to live, therefore speak to me frankly, tell me all.

Тебе тяжело? Больно? Поговори же со мной откровенно.

Perhaps you meant to kill yourself?" he added in a hollow, whispering tone.

Может быть, ты хотел убить себя? - спрашивал Ромашов бессвязным шепотом.

A gurgling noise was again heard in the soldier's throat, but not a word passed his lips.

Что-то щелкнуло и забурчало в горле у Хлебникова, но он продолжал молчать.

At the same moment Romashov noticed that his companion in misfortune was shaking from head to foot as if from a chill, and he was himself now attacked by an unconquerable terror.

В то же время Ромашов заметил, что солдат дрожит частой, мелкой дрожью: дрожала его голова, дрожали с тихим стуком челюсти. На секунду офицеру сделалось страшно.

This sleepless night passed in feverish excitement; this feeling of loneliness and desertion; the moon's unchangeable, oppressive, cold gleam; the ravine's black depth beneath his feet; the dumb, cruelly maltreated soldier at his side-all this seemed to him like a mad, insufferable dream-one of those dreams that are wont to herald the approach of death.

Эта бессонная лихорадочная ночь, чувство одиночества, ровный, матовый, неживой свет луны, чернеющая глубина выемки под ногами, и рядом с ним молчаливый, обезумевший от побоев солдат - все, все представилось ему каким-то нелепым, мучительным сновидением, вроде тех снов, которые, должно быть, будут сниться людям в самые последние дни мира.

But directly afterwards he was again seized by the same infinite pity for the unfortunate victim beside him, and it was clear to him at once how petty and insignificant was his own sorrow in comparison with Khliabnikov's cruel fate. With sincere tenderness he threw his arm round the soldier's neck, drew him forcibly to him, and said, with the warmth that belongs to conviction-

Но вдруг прилив теплого, самозабвенного, бесконечного сострадания охватил его душу. И, чувствуя свое личное горе маленьким и пустячным, чувствуя себя взрослым и умным в сравнении с этим забитым, затравленным человеком, он нежно и крепко обнял Хлебникова за шею, притянул к себе и заговорил горячо, со страстной убедительностью:

"Khliabnikov, you find life unsupportable, but, my friend, believe me, even I am an exceedingly unhappy man.

- Хлебников, тебе плохо? И мне нехорошо, голубчик, мне тоже нехорошо, поверь мне.

The whole world wherein I live is to me a puzzle.

Я ничего не понимаю из того, что делается на свете.

Everything is so savage, cruel, and senseless.

Все - какая-то дикая, бессмысленная, жестокая чепуха!

However, one must be patient, one must learn to suffer."

Но надо терпеть, мой милый, надо терпеть... Это надо.

Khliabnikov's bowed head fell suddenly on Romashov's knee, which he embraced with both arms. All his being shook with suppressed weeping.

Низко склоненная голова Хлебникова вдруг упала на колени Ромашову. И солдат, цепко обвив руками ноги офицера, прижавшись к ним лицом, затрясся всем телом, задыхаясь и корчась от подавляемых рыданий.

"I can't stand any more," he uttered at last, "I'll bear it no longer. Oh, my God! They beat me, they mock me; the sergeants shriek for schnapps and money. Where is a poor devil like me to get money?

-Не могу больше...- лепетал Хлебников бессвязно, - не могу я, барин, больше... Ох, господи... Бьют, смеются... взводный денег просит, отделенный кричит... Где взять?

And then they beat me again-me, who have suffered from childhood from an incurable pain-a severe rupture."

Живот у меня надорванный... еще мальчонком надорвал... Кила у меня, барин... Ох, господи, господи!

Romashov bent down over his head, which shook convulsively backwards and forwards against Romashov's knee.

Ромашов близко нагнулся над головой, которая исступленно моталась у него на коленях.

He perceived the smell of the soldier's dirty, unhealthy body, and the rank stench of his cloak, which also served as a counterpane during the cold nights in his tent.

Он услышал запах грязного, нездорового тела и немытых волос и прокислый запах шинели, которой покрывались во время сна.

An infinite sorrow for and disgust at himself, his profession, and the whole world harrowed the young officer's soul.

Бесконечная скорбь, ужас, непонимание и глубокая, виноватая жалость переполнили сердце офицера и до боли сжали и стеснили его.

With overflowing heart he rested his forehead against Khliabnikov's burning head and stubbly hair, at the same time whispering scarcely audibly-

И, тихо склоняясь к стриженой, колючей, грязной голове, он прошептал чуть слышно:

"My brother!"

- Брат мой!

Khliabnikov grasped Romashov's hand, on which a few warm tears fell. Romashov even felt two cold, clammy lips kissing his fingers, but he did not withdraw his hand, and he spoke simple, calming, touching words, just as when one talks to a weeping, injured child.

Хлебников схватил руку офицера, и Ромашов почувствовал на ней вместе с теплыми каплями слез холодное и липкое прикосновение чужих губ. Но он не отнимал своей руки и говорил простые, трогательные, успокоительные слова, какие говорит взрослый обиженному ребенку.

Then he escorted Khliabnikov back to the camp, and then sent for Shapovalenko, the sergeant on duty that day in the 6th Company.

Потом он сам отвел Хлебникова в лагерь. Пришлось вызывать дежурного по роте унтер-офицера Шаповаленко.

The latter came out hurriedly, clad in an obviously imperfect costume, peered for a while with a pair of drowsy eyes, scratched himself both back and front with an earnestness that was probably more than justified. After several tremendous yawns he became gradually awake to the situation.

Тот вышел в одном нижнем белье, зевая, щурясь и почесывая себе то спину, то живот.

Romashov ordered him to release Khliabnikov from any duties he might happen to have just then.

Ромашов приказал ему сейчас же сменить Хлебникова с дневальства.

"Your Honour, this may perhaps be a little premature."

Шаповаленко пробовал было возражать: - Так что, ваше благородие, им еще не подошла смена!..

"No arguing!" shrieked Romashov in a furious tone.

- Не разговаривать! - крикнул на него Ромашов.

"Tell the Captain to-morrow that you acted on my instructions." Then turning to Khliabnikov, he added: "We meet to-morrow, you know, at my house," and received in reply a long, shy, grateful look.

- Скажешь завтра ротному командиру, что я так приказал... Так ты придешь завтра ко мне? -спросил он Хлебникова, и тот молча ответил ему робким, благодарным взглядом.

Romashov slowly turned his steps homewards along the camp.

Медленно шел Ромашов вдоль лагеря, возвращаясь домой.

A few words caught from a whispered conversation in one of the tents caused him to stop and listen:

Шепот в одной из палаток заставил его остановиться и прислушаться.

"You see, comrades," says a subdued voice, "that this same devil sends the soldier his very chief magician.

Кто-то полузадушенным тягучим голосом рассказывал сказку: - Во-от посылает той самый черт до того солдата самого свово главного вовшебника.

When the magician catches sight of the soldier, he roars at him like this:

Вот приходит той вовшебник и говорит:

' What's a soldier to me? I'll eat him!'

"Солдат, а солдат, я тебя зъем!"

'No,' replies the soldier, 'you can't do that, old chap, for I myself am a magician--'"

А солдат ему отвечает и говорит: "Ни, ты меня не можешь зъесть, так что я и сам вовшебник!"

Romashov soon reached the ravine again.

Ромашов опять подошел к выемке.

Once more that indescribable feeling of disgust at life and contempt of the inanity and senselessness of the work of creation.

Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его.

Whilst descending the declivity he stopped suddenly and raised his eyes to heaven.

Остановившись на откосе, он поднял глаза вверх, к небу.

Again he was met by the same infinite, icy-cold firmament; again he experienced the same longing, mingled with fear and anguish, and almost unconsciously he raised his fists threateningly against heaven, and in the voice of a man foaming with rage, in words of unspeakable blasphemy, challenged his Maker's omnipotence, and dared Him, in proof of it, to break off his arms and legs.

Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя, подняв кулаки над головою и потрясая ими, Ромашов закричал бешено: - Ты! Старый обманщик! Если ты что-нибудь можешь и смеешь, то... ну вот: сделай так, чтобы я сейчас сломал себе ногу.

Romashov, deliberately and with his eyes shut, threw himself down the precipice, and alighted unscathed on the railway bank. With two leaps he gained the opposite slope, the top of which he reached without stopping or taking breath.

Он стремглав, закрывши глаза, бросился вниз с крутого откоса, двумя скачками перепрыгнул рельсы и, не останавливаясь, одним духом взобрался наверх.

His nostrils were dilated, and his chest heaved violently under convulsive efforts to regain his breath, but in the depths of his soul there blazed a proud, triumphant feeling of malicious joy and defiance.

Ноздри у него раздулись, грудь порывисто дышала. Но в душе у него вдруг вспыхнула гордая, дерзкая и злая отвага.

XVI

XVI

THERE was a lesson on military drill going on in the school of recruits.

В ротной школе занимались "словесностью".

In a close room, on benches arranged in a square, sat the soldiers of the 3rd platoon facing one another.

В тесной комнате, на скамейках, составленных четырехугольником, сидели лицами внутрь солдаты третьего взвода.

In the middle of this square Corporal Syerosht?n walked to and fro.

В середине этого четырехугольника ходил взад и вперед ефрейтор Сероштан.

Close by, walking backwards and forwards in the centre of a similar square, was the non-commissioned officer Shapovalenko.

Рядом, в таком же четырехугольнике, так же ходил взад и вперед другой унтер-офицер полуроты - Шаповаленко.

"Bondarenko!" cried Syerosht?n in a piercing voice.

- Бондаренко! - выкрикнул зычным голосом Сероштан.

Bondarenko brought his feet down on the floor with a bang, and jumped up just like a jack-in-the-box.

Бондаренко, ударившись обеими ногами об пол, вскочил прямо и быстро, как деревянная кукла с заводом.

"Now, Bondarenko, suppose that you were standing at arms, and the commander came to you and asked:

- Если ты, примерно, Бондаренко, стоишь у строю с ружом, а к тебе подходит начальство и спрашивает:

'What is that in your hands, Bondarenko?'

"Что у тебя в руках, Бондаренко?"

What ought you to answer?"

Что ты должен отвечать?

"A gun," replied Bondarenko after reflection.

- Ружо, дяденька? - догадывается Бондаренко.

"Wrong!

- Брешешь.

Do you mean to tell me you would call it a gun?

Разве же это ружо?

At home you might call it a gun, certainly, but in the service it is called simply a sharp-shooting infantry rifle of small calibre, maker Berdan, number two, with a sliding bolt.

Ты бы еще сказал по-деревенски: рушница. То дома было ружо, а на службе зовется просто: малокалиберная скорострельная пехотная винтовка системы Бердана, номер второй, со скользящим затвором.

Repeat that now, you son of a--!"

Повтори, сукин сын!

Bondarenko gabbled over the words, which he evidently knew by heart.

Бондаренко скороговоркой повторяет слова, которые он знал, конечно, и раньше.

"Sit down!" commanded Syerosht?n graciously.

- Садись! - командует милостиво Сероштан.

"And for what purpose is the rifle given you?"

- А для чего она тебе дана?

His stern gaze wandered round the class. "Shevchuk! you answer this question."

На этот вопрос ответит мне... - Он обводит строгими глазами подчиненных поочередно: -Шевчук!

Shevchuk stood up with a morose expression, and answered in a deep bass voice, speaking through his nose, and very slowly, and in detached phrases, as if there were a full stop after each:

Шевчук встает с угрюмым видом и отвечает глухим басом, медленно и в нос и так отрывая фразы, точно он ставит после них точки:

"It is given to me in order that in time of peace I may practise with it.

- Бона мини дана для того. Щоб я в мирное время робил с ею ружейные приемы.

But in time of war that I may protect my Emperor and my country from enemies."

А в военное время. Защищал престол и отечество от врагов.

He stopped, scratched his nose, and added obscurely: "Whether they be external or internal."

- Он помолчал, шмыгнул носом и мрачно добавил:- Как унутренних, так и унешних.

"Right!

- Так.

You know that very well, Shevchuk, only you mumble.

Ты хорошо знаешь, Шевчук, только мямлишь. Солдат должен иметь в себе веселость, как орел.

Sit down.

Садись.

And now, Ovechkin, tell me, whom do we call external enemies?"

Теперь скажи, Овечкин: кого мы называем врагами унешними?

Ovechkin, a sprightly soldier from Orlov, answered rapidly and with great animation, spluttering with excitement:

Разбитной орловец Овечкин, в голосе которого слышится слащавая скороговорка бывшего мелочного приказчика, отвечает быстро и щеголевато, захлебываясь от удовольствия:

"External enemies are all those nations with whom we might go to war; the French, Germans, Italians, Turks, Europeans--"

- Внешними врагами мы называем все те самые государствия, с которыми нам приходится вести войну. Францюзы, немцы, атальянцы, турки, ивропейцы, инди...

"Wait," Syerosht?n cut him short. "All that is not in the text.

- Годи, - обрывает его Сероштан, - этого уже в уставе не значится.

Sit down.

Садись, Овечкин.

And now tell me-Arkhipov!

А теперь скажет мне... Архипов!

Who are our internal enemies?"

Кого мы называем врагами у-ну-трен-ни-ми?

He uttered the last two words very loudly, as if to emphasize them, and threw a meaning glance at the volunteer, Markouson.

Последние два слова он произносит особенно громко и веско, точно подчеркивая их, и бросает многозначительный взгляд в сторону вольноопределяющегося Маркусона.

The clumsy, pock-marked Arkhipov was obstinately silent, and stood gazing out of the window.

Неуклюжий рябой Архипов упорно молчит, глядя в окно ротной школы.

Outside the service he was an active, intelligent, clever fellow; but in class he behaved like an imbecile.

Дельный, умный и ловкий парень вне службы, он держит себя на занятиях совершенным идиотом.

Obviously the trouble lay in the fact that his healthy mind, accustomed to observe and think about the simple, straightforward affairs of village life, was quite unable to grasp the connection between hypothetical problems and real life.

Очевидно, это происходит оттого, что его здоровый ум, привыкший наблюдать и обдумывать простые и ясные явления деревенского обихода, никак не может уловить связи между преподаваемой ему "словесностью" и действительной жизнью.

For this reason he could not understand nor learn the simplest things, to the great astonishment and indignation of his platoon commander.

Поэтому он не понимает и не может заучить самых простых вещей, к великому удивлению и негодованию своего взводного начальника.

"We-ll!

- Н-ну!

How much longer am I to wait while you get ready to answer?" cried Syerosht?n, beginning to get angry.

Долго я тебя буду ждать, пока ты соберешься? -начинает сердиться Сероштан.

"Internal enemies-enemies--"

- Нутренними врагами... врагами...

"You don't know it?" cried Syerosht?n in a threatening tone, and he would have fallen upon Arkhipov, but, glancing with a side glance at the officer, he contented himself with shaking his head and rolling his eyes terribly.

- Не знаешь? - грозно воскликнул Сероштан и двинулся было на Архипова, но, покосившись на офицера, только затряс головой и сделал Архипову страшные глаза.

"Well, listen.

- Ну, слухай.

Internal enemies are those who resist the law; for example, who shall we--?"

Унутренними врагами мы называем усех сопротивляющихся закону. Например, кого?..

He glanced at Ovechkin's sharp eyes.

- Он встречает искательные глаза Овечкина.

"You tell us, Ovechkin."

- Скажи хоть ты, Овечкин.

Ovechkin jumped up and cried joyfully:

Овечкин вскакивает и радостно кричит:

"Such as rebels, students, horse-stealers, Jews and Poles."

- Так что бунтовщики, стюденты, конокрады, жиды и поляки!

Shapovalenko was occupied with his platoon closeby.

Рядом занимается со своим взводом Шаповаленко.

Pacing up and down between the benches, he asked questions from the "Soldier's Manual," which he held in his hand.

Расхаживая между скамейками, он певучим тонким голосом задает вопросы по солдатской памятке, которую держит в руках.

"Soltuis, what is a sentry?"

- Солтыс, что такое часовой?

Soltuis, a Lithuanian, cried, opening and shutting his eyes rapidly in the effort to think:

Солтыс, литвин, давясь и тараща глаза от старания, выкрикивает:

"A sentry must be incorruptible."

- Часовой есть лицо неприкосновенное.

"Well, and what else?"

- Ну да, так, а еще?

"A sentry is a soldier placed at a certain post with a rifle in his hand."

- Часовой есть солдат, поставленный на какой-либо пост с оружием в руках.

"Right.

- Правильно.

I see, Soltuis, that you are beginning to try.

Вижу, Солтыс, что ты уже начинаешь стараться.

And why is he placed there, Pakhorukov?"

А для чего ты поставлен на пост, Пахоруков?

"That he may neither sleep, nor doze, nor smoke, nor accept bribes."

- Чтобы не спал, не дремал, не курил и ни от кого не принимал никаких вещей и подарков.

"And the pass-word?"

- А честь?

"And that he may give the pass-word to the officers who pass in and out."

- И чтобы отдавал установленную честь господам проезжающим офицерам.

"Right.

- Так.

Sit down."

Садись.

Shapovalenko had noticed some time ago the ironical smile on the face of the volunteer Fokin, and for this reason he cried with extra severity:

Шаповаленко давно уже заметил ироническую улыбку вольноопределяющегося Фокина и потому выкрикивает с особенной строгостью:

"Now, volunteer!

- Вольный определяющий!

But is that the way to stand?

Кто же так встает?

When your chief asks a question you should stand as straight as a ramrod.

Если начальство спрашивает, то вставать надо швидко, как пружина.

What do you mean by the Colours?"

Что есть знамя?

The volunteer Fokin, with a University badge on his breast, stood in front of the non-commissioned officer in a respectful attitude, but his young, grey eyes sparkled with laughter.

Вольноопределяющийся Фокин, с университетским значком на груди, стоит перед унтер-офицером в почтительной позе. Но его молодые серые глаза искрятся веселой насмешкой.

"By the Colours is meant the sacred Standard of War under which--"

- Знамя есть священная воинская хоругвь, под которой...

"Wrong!" broke in Shapovalenko angrily, bringing the Manual down hard on the palm of his hand.

- Брешете! - сердито обрывает его Шаповаленко и ударяет памяткой по ладони.

"No, that is quite right," replied Fokin calmly.

- Нет, я говорю верно, - упрямо, но спокойно говорит Фокин.

"Wh-a-at?

- Что-о?!

If your chief says it is wrong, it is wrong."

Если начальство говорит нет, значит, нет!

"Look in the book and see for yourself."

- Посмотрите сами в уставе.

"I am your officer, and as such I must know better than you.

- Як я унтер-офицер, то я и устав знаю лучше вашего.

A fine thing, indeed!

Скаж-жите!

Perhaps you think that I want to enter a cadet school for instruction?

Всякий вольный определяющий задается на макароны. А может, я сам захочу податься в юнкерское училище на обучение?

What do you know about anything?

Почему вы знаете?

What's a St-a-a-n-dard? Ste-ndard!

Что это такое за хоругь? хе-руг-ва!

There's no such word as Sta-a-andard.

А отнюдь не хоругь.

The sacred Stendard of War--"

Свяченая воинская херугва, вроде как образ.

"Don't quarrel now, Shapovalenko," put in Romashov.

- Шаповаленко, не спорь, - вмешивается Ромашов.

"Get on with the lesson."

- Продолжай занятия.

"Very good, your Honour!" drawled Shapovalenko.

- Слушаю, ваше благородие! - вытягивается Шаповаленко.

"Only allow me to inform your Honour that all these volunteers are far too clever."

- Только дозвольте вашему благородию доложить- все этот вольный определяющий умствуют.

"That will do, that will do! get on with the lesson."

- Ладно, ладно, дальше!

"Very good, your Honour-Khliabnikov!

- Слушаю, вашбродь... Хлебников!

Who is the commander of this corps?"

Кто у нас командир корпуса?

Khliabnikov stared with wild eyes at the "non-com."

Хлебников растерянными глазами глядит на унтер-офицера.

All the sound which came from his open mouth was a croak, which might have been made by a hoarse crow.

Из его раскрытого рта вырывается, точно у осипшей вороны, одинокий шипящий звук.

"Answer!" cried Shapovalenko furiously.

- Раскачивайся! - злобно кричит на него унтер-офицер.

"His--"

- Его...

"Well! 'His.' What else?"

- Ну, - его... Ну, что ж будет дальше?

Romashov, who had just turned away, heard him mutter in a low voice:

Ромашов, который в эту минуту отвернулся в сторону, слышит, как Шаповаленко прибавляет пониженным тоном, хрипло:

"You wait! Won't I just give you a stroking down after the lesson."

- Вот погоди, я тебе после учения разглажу морду-то!

But directly Romashov turned back to him he said loudly and kindly:

И так как Ромашов в эту секунду повертывается к нему, он произносит громко и равнодушно:

"His Excellency-well, how does it go on, Khliabnikov?"

- Его высокопревосходительство... Ну, что ж ты, Хлебников, дальше!..

"His-infantry-lieutenant," muttered Khliabnikov in a broken, terrified voice.

- Его... инфантерии... лентинант, - испуганно и отрывисто бормочет Хлебников.

"A-a-a!" cried Shapovalenko, grinding his teeth.

- А-а-а! - хрипит, стиснув зубы, Шаповаленко.

"Whatever shall we do with you, Khliabnikov?

- Ну, что я с тобой, Хлебников, буду делать?

I am really afraid to think what will become of you; you are just like a camel, except that you can't even make yourself heard.

Бьюсь, бьюсь я с тобой, а ты совсем как верблюд, только рогов у тебя нема.

You don't make the slightest attempt to learn.

Никакого старания.

Stand there until the end of the lesson, and after dinner come to me, and I'll take you alone.

Стой так до конца словесности столбом. А после обеда явишься ко мне, буду отдельно с тобой заниматься.

Grechenko!

Греченко!

Who is the commander of this corps?"

Кто у нас командир корпуса?

"As it is to-day, so it will be to-morrow, and so on to the end of my life," thought Romashov, as he passed from platoon to platoon.

"Так сегодня, так будет завтра и послезавтра. Все одно и то же до самого конца моей жизни, - думал Ромашов, ходя от взвода к взводу.

"Shall I throw it all up? Shall I leave the service?

- Бросить все, уйти?..

I don't know what to do!"

Тоска!.."

After the instruction the men were kept busy in the yard, which was arranged as a shooting range.

После словесности люди занимались на дворе приготовительными к стрельбе упражнениями.

While one party practised shooting in a looking-glass, another learned to hit a target with a shot, and a third learned rifle-shooting.

В то время как в одной части люди целились в зеркало, а в другой стреляли дробинками в мишень, - в третьей наводили винтовки в цель на приборе Ливчака.

Ensign Lbov's clear, animated tenor voice giving orders to the 2nd platoon could be heard at a distance.

Во втором взводе подпрапорщик Лбов заливался на весь плац веселым звонким тенорком:

"Right-turn-firing company-one, two!"

- Пря-мо... по колонне... па-альба ротою... ать, два!

"Compan-y!" he dragged out the last syllable, paused, and then, abruptly: "Fire!"

Рота-а... - он затягивал последний звук, делал паузу и потом отрывисто бросал: - Пли!

There was a loud report, and Lbov in his joyful, inspiring voice, cried again:

Щелкали ударники. А Лбов, радостно щеголяя голосом, снова заливался:

"Present!"

- К но-о-о... ип!

Sliva went from platoon to platoon, stooping and walking slowly, finding fault and making coarse remarks:

Слива ходил от взвода к взводу, сгорбленный, вялый, поправлял стойку и делал короткие, грубые замечания.

"Is that the way to hold a rifle?

- Убери брюхо! Стоишь, как беременная баба!

Any one would think you were a deacon holding a candle!

Как ружье держишь? Ты не дьякон со свечой!

What are you keeping your mouth open for, Kartashov?

Что рот разинул, Карташов?

Do you want some porridge?

Каши захотел?

Sergeant-major, put Kartashov under arms for an hour after drill.

Где трыньчик? Фельдфебель, поставить Карташова на час после учения под ружье.

How do you fold up a cloak, Vedenyeev?

Кан-налья! Как шинель скатал, Веденеев?

Look at it, you lazy fellow!"

Ни начала, ни конца, ни бытия своего не имеет. Балбес!

After the shooting practice the men piled their rifles and threw themselves down beside them on the young spring grass, already trampled on by the soldiers' boots.

После стрельбы люди составили ружья и легли около них на молодой весенней травке, уже выбитой кое-где солдатскими сапогами.

It was a warm, clear day.

Было тепло и ясно.

The air smelled of the leaves of young poplar trees, of which there were two rows planted round the causeway.

В воздухе пахло молодыми листочками тополей, которые двумя рядами росли вдоль шоссе.

Vi?tkin again approached Romashov:

Веткин опять подошел к Ромашову.

"Dreaming again, Yuri Alexeich," he said.

- Плюньте, Юрий Алексеевич, - сказал он Ромашову, беря его под руку.

"What is the use of it?

- Стоит ли?

As soon as the drill is over we will go to the club, and after a drink or two you will be all right."

Вот кончим учение, пойдем в собрание, тяпнем по рюмке, и все пройдет. А?

"I am bored, my dear Pavel Pavlich," said Romashov wearily.

- Скучно мне, милый Павел Павлыч, - тоскливо произнес Ромашов.

"It is not very cheerful, I admit," said Vi?tkin.

- Что говорить, невесело, - сказал Веткин.

"But how can it be helped?

- Но как же иначе?

The men must be taught their business, or what would happen if war suddenly broke out?"

Надо же людей учить делу. А вдруг война?

"What is war after all?" said Romashov sadly, "and why--?

- Разве что война, - уныло согласился Ромашов. -А зачем война?

Perhaps it is nothing more than a mistake made by all, a universal error, a madness.

Может быть, все это какая-то общая ошибка, какое-то всемирное заблуждение, помешательство?

Do you mean to tell me that it is natural to kill?"

Разве естественно убивать?

"Oh, the devil take your philosophy!

- Э-э, развели философию. Какого черта!

If the Germans were to attack us suddenly, who would defend Russia?"

А если на нас вдруг нападут немцы? Кто будет Россию защищать?

"I know nothing about it, so I can't talk about it," said Romashov shortly. "I know nothing, and yet, take--"

- Я ведь ничего не знаю и не говорю, Павел Павлыч, - жалобно и кротко возразил Ромашов, - я ничего, ничего не знаю.

"For my part," said Vi?tkin, "I think that if those are your ideas about war, it would be better for you to be out of the service.

Но вот, например, североамериканская война или тоже вот освобождение Италии, а при Наполеоне -гверильясы... и еще шуаны во время революции... Дрались же, когда приходила надобность! Простые землепашцы, пастухи... - То американцы... Эк вы приравняли... Это дело десятое. А по-моему, если так думать, то уж лучше не служить.

We are not supposed to think in our profession.

Да и вообще в нашем деле думать не полагается.

The only question is, What could we do if we were not in the service?

Только вопрос: куда же мы с вами денемся, если не будем служить?

What use should we be anywhere when we know nothing but 'Left! Right!'

Куда мы годимся, когда мы только и знаем -левой, правой, - а больше ни бе, ни ме, ни кукуреку.

We can die, of course, that is true.

Умирать мы умеем, это верно.

And die we should, as soon as we began to be in want, for food is not provided gratis, you know.

И умрем, дьявол нас задави, когда потребуют. По крайности не даром хлеб ели.

And so, Mr. Philosopher, come to the club with me after drill."

Так-то, господин филозоф. Пойдем после ученья со мной в собрание?

"Very well," agreed Romashov indifferently.

- Что ж, пойдемте, - равнодушно согласился Ромашов.

"If you ask me, I should say that it's a hog's life that we are leading; but, as you say, if one thinks so it is better to leave the service altogether."

- Собственно говоря, это свинство так ежедневно проводить время. А вы правду говорите, что если так думать, то уж лучше совсем не служить.

While they talked they walked up and down, and at length halted close to the 4th platoon.

Разговаривая, они ходили взад и вперед по плацу и остановились около четвертого взвода.

The soldiers were sitting or lying around their piled arms; some of them were eating bread, for soldiers eat bread all day long, and under all circumstances, at reviews, at halting-places in the manoeuvres, in church before confession, and even before physical punishment.

Солдаты сидели и лежали на земле около составленных ружей. Некоторые ели хлеб, который солдаты едят весь день, с утра до вечера, и при всех обстоятельствах: на смотрах, на привалах во время маневров, в церкви перед исповедью и даже перед телесным наказанием.

Romashov heard a quietly provocative voice say:

Ромашов услышал, как чей-то равнодушно-задирающий голос окликнул:

"Khliabnikov! I say, Khliabnikov!"

- Хлебников, а Хлебников!..

"Yes?" said Khliabnikov gruffly, through his nose.

- А? - угрюмо в нос отозвался Хлебников.

"What do you do at home?"

- Ты что дома делал?

"Work," answered the other sleepily.

- Робил, - сонно ответил Хлебников.

"What kind of work, you blockhead?"

- Да что робил-то, дурья голова?

"All kinds-ploughing, cattle driving."

- Все. Землю пахал, за скотиной ходил. - Чего ты к нему привязался? - вмешивается старослуживый солдат, дядька Шпынев. -Известно, чего робил: робят сиськой кормил.

Romashov glanced at the grey, pitiful face of Khliabnikov, and again was seized by an uneasy pain at his heart.

Ромашов мимоходом взглянул на серое, жалкое, голое лицо Хлебникова, и опять в душе его заскребло какое-то неловкое, больное чувство.

"Rifle practice!" cried Sliva from the centre.

- В ружье! - крикнул с середины плаца Слива.

"Officers to their places."

- Господа офицеры, по местам!

They unpiled their arms and took their places with much bustle.

Залязгали ружья, цепляясь штыком за штык. Солдаты, суетливо одергиваясь, становились на свои места.

"Close up!" commanded Sliva.

- Рравняйсь! - скомандовал Слива.

"Stand at ease!"

- Смирна!

And then, coming nearer to the company, he shouted:

Затем, подойдя ближе к роте, он закричал нараспев:

"Manual exercise-count aloud. On guard!"

- Ружейные приемы, по разделениям, счет вслух... Рота, ша-ай... на краул!

"One!" cried the soldiers, and held their guns aloft.

- Рраз! - гаркнули солдаты и коротко взбросили ружья кверху.

Sliva went amongst them in a leisurely manner, making abrupt remarks: "Bayonets higher.-Hold the butt-end to you."

Слива медленно обошел строй, делая отрывистые замечания: "доверни приклад", "выше штык", "приклад на себя".

Then he again took up his position in front of the company and gave the order:

Потом он опять вернулся перед роту и скомандовал:

"Two!"

- Дела-ай... два!

"Two!" cried the soldiers.

- Два! - крикнули солдаты.

And once more Sliva went amongst them to see if they were doing the exercises correctly.

И опять Слива пошел по строю проверять чистоту и правильность приема.

After the manual exercise by division they had exercise by company, then turnings, form fours, fixing and unfixing bayonets and other forms.

После ружейных приемов по разделениям шли приемы без разделений, потом повороты, вздваивание рядов, примыкание и размыкание и другие разные построения.

Romashov performed like an automaton all that was required of him, but all the time the words so carelessly uttered by Vi?tkin were running through his mind:

Ромашов исполнял, как автомат, все, что от него требовалось уставом, но у него не выходили из головы слова, небрежно оброненные Веткиным:

"If I thought that, I would not stay in the service."

"Если так думать, то нечего и служить. Надо уходить со службы".

And all the arts of war-the skilful evolutions, the cleverness of the rifle exercise, and all those tactics and fortifications on which he had wasted nine of the best years of his life, which would fill the rest of his life, and which not so very long ago had seemed to him important and so full of wisdom-all had suddenly become deadly dull, unnatural, inventions without value, a universal self-deceit resembling an absurd dream.

И все эти хитрости военного устава: ловкость поворотов, лихость ружейных приемов, крепкая постановка ноги в маршировке, а вместе с ними все эти тактики и фортификации, на которые он убил девять лучших лет своей жизни, которые должны были наполнить и всю его остальную жизнь и которые еще так недавно казались ему таким важным и мудрым делом, - все это вдруг представилось ему чем-то скучным, неестественным, выдуманным, чем-то бесцельным и праздным, порожденным всеобщим мировым самообманом, чем-то похожим на нелепый бред.

When the drill was finished he and Vi?tkin went to the club and drank a lot of vodka together.

Когда же учение окончилось, они пошли с Веткиным в собрание и вдвоем с ним выпили очень много водки.

Romashov, hardly knowing what he was doing, kissed Vi?tkin and wept hysterically on his shoulder, complained of his empty, miserable life, and also that no one understood him, also that a certain woman did not love him-who she was no one should ever know. As for Vi?tkin, he drank glass after glass, only saying from time to time with contemptuous pity:

Ромашов, почти потеряв сознание, целовался с Веткиным, плакал у него на плече громкими истеричными слезами, жалуясь на пустоту и тоску жизни, и на то, что его никто не понимает, и на то, что его не любит "одна женщина", а кто она -этого никто никогда не узнает; Веткин же хлопал рюмку за рюмкой и только время от времени говорил с презрительной жалостью:

"The worst of you is, Romashov, that you can't drink.

- Одно скверно, Ромашов, не умеете вы пить.

You take one glass and you are all over the place."

Выпили рюмку и раскисли.

Then suddenly he struck his fist on the table threateningly, and cried:

Потом вдруг он ударял кулаком по столу и кричал грозно:

"If they want us to die, we'll die!"

- А велят умереть - умрем!

"We'll die," answered Romashov pitifully.

- Умрем, - жалобно отвечал Ромашов.

"What is dying?

- Что умереть?

A mere trifle! Oh, how my heart aches!"

Это чепуха - умереть... Душа болит у меня...

Romashov did not remember going home and getting into bed.

Ромашов не помнил, как он добрался домой и кто его уложил в постель.

It seemed to him that he was floating on a thick blue cloud, upon which were scattered milliards and milliards of microscopic diamonds.

Ему представлялось, что он плавает в густом синем тумане, по которому рассыпаны миллиарды миллиардов микроскопических искорок. Этот туман медленно колыхался вверх и вниз, подымая и опуская в своих движениях тело Ромашова, и от этой ритмичной качки сердце подпоручика ослабевало, замирало и томилось в отвратительном, раздражающем чувстве тошноты.

His head seemed swollen to a tremendous size, and a pitiless voice was calling out in a tone which made him feel sick:

Г олова казалась распухшей до огромных размеров, и в ней чей-то неотступный, безжалостный голос кричал, причиняя Ромашову страшную боль:

"One!

- Дела-ай раз!..

Two!"

Дела-ай два!

XVII

XVII

FROM this night Romashov underwent a profound inward change.

С этой ночи в Ромашове произошел глубокий душевный надлом.

He cut himself entirely adrift from the company of his comrades, usually took his dinner at home, never frequented the soir?es dansantes of his regiment, and ceased to indulge in drink.

Он стал уединяться от общества офицеров, обедал большею частью дома, совсем не ходил на танцевальные вечера в собрание и перестал пить.

He had grown older, riper, and more serious, and he noticed this himself in the calm resignation with which he bore the trials and adversities of life.

Он точно созрел, сделался старше и серьезнее за последние дни и сам замечал это по тому грустному и ровному спокойствию, с которым он теперь относился к людям и явлениям.

Often, too, he recalled to mind the assertion he had long ago picked up from books or in the way of conversation, that human life is made up of periods of seven years, and that, in the course of each period, not only the organism, but also the character, views taken of life, and inclinations are completely renewed.

Нередко по этому поводу вспоминались ему чьи-то давным-давно слышанные или читанные им смешные слова, что человеческая жизнь разделяется на какие-то "люстры" - в каждом люстре по семи лет - и что в течение одного люстра совершенно меняется у человека состав его крови и тела, его мысли, чувства и характер.

And it was not so long since Romashov had completed his twenty-first year.

А Ромашову недавно окончился двадцать первый год.

The soldier Khliabnikov used to visit him, but at first, however, only after being again urged to do so.

Солдат Хлебников зашел к нему, но лишь по второму напоминанию.

Afterwards his visits became more and more frequent.

Потом он стал заходить чаще.

During the first period he put one in mind of a starved and whipped dog which flinches from the hand held out caressingly; but Romashov's kindness and goodness gradually drove away his fear and embarrassment and restored to him the faculty of gratitude and confidence.

Первое время он напоминал своим видом голодную, опаршивевшую, много битую собаку, пугливо отскакивающую от руки, протянутой с лаской. Но внимание и доброта офицера понемногу согрели и оттаяли его сердце.

With something akin to remorse and shame, Romashov learned more of Khliabnikov's sad conditions of life and family circumstances.

С совестливой и виноватой жалостью узнавал Ромашов подробности о его жизни.

At home lived his mother, his father-a confirmed drunkard-a semi-idiotic brother, and four young sisters. The family's little plot of land had been confiscated, contrary to all law and justice, by the commune, which afterwards was kind enough to shelter the poor wretches in a miserable hut. The elder members were journeymen employed by strange and occasional employers, the younger ones went out to beg.

Дома - мать с пьяницей-отцом, с полуидиотом-сыном и с четырьмя малолетними девчонками; землю у них насильно и несправедливо отобрал мир; все ютятся где-то в выморочной избе из милости того же мира; старшие работают у чужих людей, младшие ходят побираться.

Khliabnikov could, therefore, not reckon on any support from his people, and, on account of his delicate health, was not in a position to undertake any remunerative manual labour in such leisure as the service left him. But the soldier's life is unendurable without money. He receives twenty-two and a half copecks a month from the State, and out of this he must defray the costs of tea, sugar, soap, etc., and in addition, the indispensable presents to greedy and unconscionable sergeants.

Денег из дома Хлебников не получает, а на вольные работы его не берут по слабосилию. Без денег же, хоть самых маленьких, тяжело живется в солдатах: нет ни чаю, ни сахару, не на что купить даже мыла, необходимо время от времени угощать взводного и отделенного водкой в солдатском буфете, все солдатское жалованье -двадцать две с половиной копейки в месяц - идет на подарки этому начальству.

Woe betide the soldier who cannot, by presents, money, or schnapps, bribe his torturers. He becomes a helpless victim to insult and gross maltreatment, and all the heavy and disgusting work in the camp falls unmercifully to his lot.

Бьют его каждый день, смеются над ним, издеваются, назначают не в очередь на самые тяжелые и неприятные работы.

With surprise, terror, and pain Romashov realized that Fate had daily united him by the closest ties with hundreds of these grey "Khliabnikovs," with those defenceless victims of their own ignorance and brutal coarseness, of the officers' heartless indifference and cruelty, of a humiliating, systematic slavery; but the most horrible of all, however, was the fact that not a single officer-and, up to that day, not even Romashov himself-saw in these stereotyped crowds of slaves anything beyond mechanical quantities bracketed under the name of companies, battalions, regiments, etc.

С удивлением, с тоской и ужасом начинал Ромашов понимать, что судьба ежедневно и тесно сталкивает его с сотнями этих серых Хлебниковых, из которых каждый болеет своим горем и радуется своим радостям, но что все они обезличены и придавлены собственным невежеством, общим рабством, начальническим равнодушием, произволом и насилием. И ужаснее всего была мысль, что ни один из офицеров, как до сих пор и сам Ромашов, даже и не подозревает, что серые Хлебниковы с их однообразно-покорными и обессмысленными лицами - на самом деле живые люди, а не механические величины, называемые ротой, батальоном, полком...

Romashov did his best to procure Khliabnikov, now and then, a little income.

Ромашов кое-что сделал для Хлебникова, чтобы доставить ему маленький заработок.

Of course it was not very long before both this and other unaccustomed marks of humanity on the part of an officer became noticed in the company.

В роте заметили это необычайное покровительство офицера солдату.

Romashov noticed very frequently how the "non-coms." in his presence acted towards Khliabnikov with comical, exaggerated politeness in manner and tone.

Часто Ромашов, замечал, что в его присутствии унтер-офицеры обращались к Хлебникову с преувеличенной насмешливой вежливостью и говорили с ним нарочно слащавыми голосами.

That even Captain Sliva had got scent of Romashov's changed attitude as regards the treatment of soldiers was palpable enough, and more than once, from remarks made by him-

Кажется, об этом знал и капитан Слива. По крайней мере он иногда ворчал, обращаясь в пространство:

"D-d-damned Liberals-come here to ruin the people-ought to be thrashed-f-f-flayed alive, every man Jack of 'em!"

- От-т из-звольте. Либералы п-пошли. Развращают роту. Их д-драть, подлецов, надо, а они с-сюсюкают с ними.

Now, as Romashov more and more abandoned himself to loneliness and self-examination, those curious, entangling contemplations, which a month previously, at the time of his arrest, had such a disturbing effect on him, now assailed him with even greater frequency.

Теперь, когда у Ромашова оставалось больше свободы и уединения, все чаще и чаще приходили ему в голову непривычные, странные и сложные мысли, вроде тех, которые так потрясли его месяц тому назад, в день его ареста.

These generally happened after his duties for the day had been done, when he strolled silently backwards and forwards, beneath the thick, slumbering foliage of the trees near his dwelling, and when, lonely and oppressed, he listened to the solemn bass of the booming beetles or, with dreamy eyes, gazed at the roseate and rapidly darkening sky.

Случалось это обыкновенно после службы, в сумерки, когда он тихо бродил в саду под густыми засыпающими деревьями и, одинокий, тоскующий, прислушивался к гудению вечерних жуков и глядел на спокойное розовое темнеющее небо.

This new life of his surprised him by the richness of its shifting impression.

Эта новая внутренняя жизнь поражала его своей многообразностью.

In days gone by he would never have even dared to entertain a notion of what pure and calm joy, what potency and secret depths, lie hidden in something so simple and common as human thought.

Раньше он не смел и подозревать, какие радости, какая мощь и какой глубокий интерес скрываются в такой простой, обыкновенной вещи, как человеческая мысль.

Romashov had already determined irrevocably not to remain on active service, but to join the reserves as soon as his period of service as an officer by examination had expired, but he did not yet know where he would find suitable employment and an income on which he might exist.

Он уже знал теперь твердо, что не останется служить в армии и непременно уйдет в запас, как только минуют три обязательных года, которые ему надлежало отбыть за образование в военном училище.

He went over in his mind all possible occupations-post-office, customs, telegraph service, railway, etc., etc.

Но он никак не мог себе представить, что он будет делать, ставши штатским.

He pondered on whether he might seek the post of estate-manager, or enter the Civil Service.

Поочередно он перебирал: акциз, железную дорогу, коммерцию, думал быть управляющим имением, поступить в департамент.

And now he was astounded at the thought of all the innumerable different trades and professions that exist in the world.

И тут впервые он с изумлением представил себе все разнообразие занятий и профессий, которым отдаются люди.

"How have they arisen," thought he, "all these absurd, comical, wonderful and more or less repulsive occupations-prison-warders, acrobats, chiropodists, professors, actors, dog-barbers, policemen, jugglers, prostitutes, bath-men, veterinary surgeons, grave-diggers, beadles, etc., etc?

"Откуда берутся, - думал он, - разные смешные, чудовищные, нелепые и грязные специальности? Каким, например, путем вырабатывает жизнь тюремщиков, акробатов, мозольных операторов, палачей, золотарей, собачьих цирюльников, жандармов, фокусников, проституток, банщиков, коновалов, могильщиков, педелей?

And perhaps there's not a human invention or caprice, however idiotic, paradoxical, barbarous, and immoral it may be, that does not at once find ready and willing hands to bring it to completion and realization."

Или, может быть, нет ни одной даже самой пустой, случайной, капризной, насильственной или порочной человеческой выдумки, которая не нашла бы тотчас же исполнителя и слуги?"

So, too, in meditating more profoundly, it struck him what a countless number of "intelligent" means of bread-winning there are, which are all based on mistrust of the honour and morality of mankind-supervisors and officials of all sorts, controllers, inspectors, policemen, custom-house officers, bookkeepers, revising-officers, etc., whose existence has, without exception, found justification in man's weakness for or lack of resistance against crime and corruption.

Также поражало его, - когда он вдумывался поглубже, - то, что огромное большинство интеллигентных профессий основано исключительно на недоверии к человеческой честности и таким образом обслуживает человеческие пороки и недостатки. Иначе к чему были бы повсюду необходимы конторщики, бухгалтеры, чиновники, полиция, таможня, контролеры, инспекторы и надсмотрщики - если бы человечество было совершенно?

He also called to mind priests, schoolmasters, lawyers and judges-in short, all those persons who, according to the nature of their work, are in continual and intimate contact with other men's ideas, strivings, sorrows, and sufferings.

Он думал также о священниках, докторах, педагогах, адвокатах и судьях - обо всех этих людях, которым по роду их занятий приходится постоянно соприкасаться с душами, мыслями и страданиями других людей.

At the thought of these, Romashov came to the tragic conclusion that these individuals become more quickly than others hard, heartless egoists, who, wrapping themselves in the dressing-gown of selfishness, very soon grow frozen for ever in dead formalism.

И Ромашов с недоумением приходил к выводу, что люди этой категории скорее других черствеют и опускаются, погружаясь в халатность, в холодную и мертвую формалистику, в привычное и постыдное равнодушие.

He knew that there also exists another class, i.e. those who create and look after the external conditions of human luxury and enjoyment-engineers, architects, inventors, manufacturers, and all those who, by their united efforts, can render mankind inestimable temporal services, and place themselves solely at the disposal of the rich and powerful.

Он знал, что существует и еще одна категория -устроителей внешнего, земного благополучия: инженеры, архитекторы, изобретатели, фабриканты, заводчики. Но они, которые могли бы общими усилиями сделать человеческую жизнь изумительно прекрасной и удобной, - они служат только богатству.

They think only of their own skin, of their own nest, of their own brood, and they become, in consequence of this, the slaves of gold and tyranny.

Над всеми ими тяготеет страх за свою шкуру, животная любовь к своим детенышам и к своему логовищу, боязнь жизни и отсюда трусливая привязанность к деньгам.

Who is there then to raise up, instruct, and console the brutally used slave, Khliabnikov, and say to him,

Кто же, наконец, устроит судьбу забитого Хлебникова, накормит, выучит его и скажет ему:

"Shake hands with me, brother"?

"Дай мне твою руку, брат".

Pondering over similar subjects, Romashov certainly probed slowly and fumblingly, but more and more deeply, into the great problem of life.

Таким образом, Ромашов неуверенно, чрезвычайно медленно, но все глубже и глубже вдумывался в жизненные явления.

Formerly everything seemed to him as simple as simple could be.

Прежде все казалось таким простым.

The world was divided into two categories very different in size and importance. The one, the guild of officers, constituting the military caste, which alone attains power, honour, and glory, the fine uniform of which confers an uncontested monopoly of bravery, physical strength, and unbounded contempt for all other living creatures; the other, the civilian element of society-an enormous number of indeterminable petty insects; another race, a pariah class hardly worthy to live, obscure individuals to be thrashed and insulted without rhyme or reason, whose nose every little gilded popinjay may tweak, unless he prefers, to the huge delight of his comrades, to crush their tall silk hats over his victims' ears.

Мир разделялся на две неравные части: одна -меньшая - офицерство, которое окружает честь, сила, власть, волшебное достоинство мундира и вместе с мундиром почему-то и патентованная храбрость, и физическая сила, и высокомерная гордость; другая - огромная и безличная -штатские, иначе шпаки, штафирки и рябчики; их презирали; считалось молодечеством изругать или побить ни с того ни с сего штатского человека, потушить об его нос зажженную папироску, надвинуть ему на уши цилиндр; о таких подвигах еще в училище рассказывали друг другу с восторгом желторотые юнкера.

When Romashov thought, he stood apart from reality; when he viewed military life, as it were, from a secret corner through a chink in the wall, he gradually began to understand that the army and all that pertains to it, with its false glamour and borrowed plumes, came into the world through a mad, cruel confusion of ideas in mankind.

И вот теперь, отходя как будто в сторону от действительности, глядя на нее откуда-то, точно из потайного угла, из щелочки, Ромашов начинал понемногу понимать, что вся военная служба с ее призрачной доблестью создана жестоким, позорным всечеловеческим недоразумением.

"How," Romashov asked himself, "can so large a class of society, in profound peace, and without doing the country the least good, be suffered to exist, to eat the bread of others, to walk in other men's clothes, to dwell in other men's houses, only with the obligation, in the event of war, to kill and maim living creatures of the same race as themselves?"

"Каким образом может существовать сословие, -спрашивал сам себя Ромашов, - которое в мирное время, не принося ни одно крошечки пользы, поедает чужой хлеб и чужое мясо, одевается в чужие одежды, живет в чужих домах, а в военное время - идет бессмысленно убивать и калечить таких же людей, как они сами?"

And more and more clearly it dawned on his mind that only the two following domains of activity are worthy of man, viz. science and art and free manual labour.

И все ясней и ясней становилась для него мысль, что существуют только три гордых призвания человека: наука, искусство и свободный физический труд.

And with new force the old dreams and hopes of a future literary career arose in him.

С новой силой возобновились мечты о литературной работе.

Now and again, when Chance put into his hand a valuable book rich in noble and fructifying ideas, he thought with bitter melancholy of himself:

Иногда, когда ему приходилось читать хорошую книгу, проникнутую истинным вдохновением, он мучительно думал:

"Good gracious, how simple, clear and true all this is which I myself, moreover, have known and experienced!

"Боже мой, ведь это так просто, я сам это думал и чувствовал.

Why cannot I, too, compose something similar?"

Ведь и я мог бы сделать то же самое!"

He wished he could write a novel or a great romance, the leitmotiv of which should be his contempt and disgust for military life.

Его тянуло написать повесть или большой роман, канвой к которому послужили бы ужас и скука военной жизни.

In his imagination everything fell so excellently into groups, his descriptions of scenery became true and splendid, his puppets woke to life, the story developed, and his treatment of it made him so boisterously cheerful and happy.

В уме все складывалось отлично, - картины выходили яркие, фигуры живые, фабула развивалась и укладывалась в прихотливо-правильный узор, и было необычайно весело и занимательно думать об этом.

But when he sat down to write, everything suddenly became so pale and feeble, so childish, so artificial and stereotyped.

Но когда он принимался писать, выходило бледно, по-детски вяло, неуклюже, напыщенно или шаблонно.

As long as his pen ran quickly and boldly over the paper he noticed none of these defects; but directly he compared his own work with that of some of the great Russian authors-if only with a small, detached piece from them-he was seized at once by a deep despair, and by shame and disgust at his own work.

Пока он писал, - горячо и быстро, - он сам не замечал этих недостатков, но стоило ему рядом с своими страницами прочитать хоть маленький отрывок из великих русских творцов, как им овладевало бессильное отчаяние, стыд и отвращение к своему искусству.

He often wandered, harassed by such thoughts, about the streets in the balmy nights of the latter part of May.

С такими мыслями он часто бродил теперь по городу в теплые ночи конца мая.

Without noticing it himself, he invariably selected for these promenades the same way-i.e. from the Jewish cemetery to the great dam, and thence to the high railway bank.

Незаметно для самого себя он избирал все одну и ту же дорогу - от еврейского кладбища до плотины и затем к железнодорожной насыпи.

It happened occasionally that, entirely absorbed in his dreams, he failed to notice the way he took, and, suddenly waking up, he found himself, much to his astonishment, in a wholly different part of the town.

Иногда случалось, что, увлеченный этой новой для него страстной головной работой, он не замечал пройденного пути, и вдруг, приходя в себя и точно просыпаясь, он с удивлением видел, что находится на другом конце города.

Every night he passed by Shurochka's window. With stealthy steps, bated breath, and beating heart, he prowled along the opposite side of the street. He felt like a thief who, in shame and anguish, tries hard to leave the scene of his crime as unobserved as possible.

И каждую ночь он проходил мимо окон Шурочки, проходил по другой стороне улицы, крадучись, сдерживая дыхание, с бьющимся сердцем, чувствуя себя так, как будто он совершает какое-то тайное, постыдное воровское дело.

When the lamp was extinguished in the Nikol?iev's drawing-room, in the black window-panes of which there was only a weak reflection of the moon's faint rays, Romashov hid himself in the deep shade of the high hoarding, pressed his crossed arms convulsively against his breast, and uttered in a hot whisper-

Когда в гостиной у Николаевых тушили лампу и тускло блестели от месяца черные стекла окон, он притаивался около забора, прижимал крепко к груди руки и говорил умоляющим шепотом:

"Sleep, sleep, my beloved one, my queen!

- Спи, моя прекрасная, спи, любовь моя.

I am here watching over you."

Я - возле, я стерегу тебя!

In such moments he felt tears in his eyes, but in his soul stirred, besides love, tenderness and self-sacrificing affection, and also the human animal's blind jealousy and lust.

В эти минуты он чувствовал у себя на глазах слезы, но в душе его вместе с нежностью и умилением и с самоотверженной преданностью ворочалась слепая, животная ревность созревшего самца.

One evening Nikol?iev was invited to a whist party at the commander's.

Однажды Николаев был приглашен к командиру полка на винт.

Romashov was aware of this.

Ромашов знал это.

When, as usual of a night, he passed Nikol?iev's dwelling, he smelt, from the little flower-bed behind the hoarding, the fragrant, disturbing perfume of daffodils.

Ночью, идя по улице, он услышал за чьим-то забором, из палисадника, пряный и страстный запах нарциссов.

He jumped over the hedge, soiled his hands with the sticky mould of the bed, and plucked a whole armful of soft, moist, pale flowers.

Он перепрыгнул через забор и в темноте нарвал с грядки, перепачкав руки в сырой земле, целую охапку этих белых, нежных, мокрых цветов.

The window of Shurochka's bedroom was open. It was dark within, and not a sound could be heard from it.

Окно в Шурочкиной спальне было открыто; оно выходило во двор и было не освещено.

With a boldness that astonished himself, Romashov approached the wall, and threw the flowers into the room.

Со смелостью, которой он сам от себя не ожидал, Ромашов проскользнул в скрипучую калитку, подошел к стене и бросил цветы в окно.

Still the same mysterious silence.

Ничто не шелохнулось в комнате.

He stood quite still for three minutes, listening and waiting. His heart-beats, so it seemed to him, echoed along the whole of the long, dead-silent street; but no answer.

Минуты три Ромашов стоял и ждал, и биение его сердца наполняло стуком всю улицу.

Not the faintest sound reached the listener's ears. With bent back, and blushing for shame, he stole away on tip-toe.

Потом, съежившись, краснея от стыда, он на цыпочках вышел на улицу.

The next day he received the following curt and angry letter from Shurochka-

На другой день он получил от Шурочки короткую сердитую записку:

Never dare to repeat what you did yesterday.

"Не смейте никогда больше этого делать.

Courting in the Romeo and Juliet style is always absurd, particularly in this little hole of a place.

Нежности во вкусе Ромео и Джульетты смешны, особенно если они происходят в пехотном армейском полку".

In the daytime Romashov tried to obtain a distant glimpse of Shurochka in the street, but he never succeeded.

Днем Ромашов старался хоть издали увидать ее на улице, но этого почему-то не случалось.

He often thought he recognized the mistress of his heart in some lady walking along. With beating heart and thrills of bliss he hurried nearer, but every time this turned out a bitter disappointment; and when he found out his mistake he felt in his soul an abandonment and deadly void that caused him pain.

Часто, увидав издали женщину, которая фигурой, походкой, шляпкой напоминала ему Шурочку, он бежал за ней со стесненным сердцем, с прерывающимся дыханием, чувствуя, как у него руки от волнения делаются холодными и влажными. И каждый раз, заметив свою ошибку, он ощущал в душе скуку, одиночество и какую-то мертвую пустоту.

XVIII

XVIII

ONE day towards the end of May, a young soldier belonging to Captain Osadchi's company hanged himself. Curiously enough, this suicide happened on the same date as a similar dreadful event in the previous year, and that, too, in Osadchi's company.

В самом конце мая в роте капитана Осадчего повесился молодой солдат, и, по странному расположению судьбы, повесился в то же самое число, в которое в прошлом году произошел в этой роте такой же случай. Когда его вскрывали, Ромашов был помощником дежурного по полку и поневоле вынужден был присутствовать при вскрытии. Солдат еще не успел разложиться. Ромашов слышал, как из его развороченного на куски тела шел густой запах сырого мяса, точно от туш, которые выставляют при входе в мясные лавки. Он видел его серые и синие ослизлые глянцевитые внутренности, видел содержимое его желудка, видел его мозг - серо-желтый, весь в извилинах, вздрагивавший на столе от шагов, как желе, перевернутое из формы. Все это было ново, страшно и противно и в то же время вселяло в него какое-то брезгливое неуважение к человеку.

About this time drinking-bouts were arranged in the regiment. These, in spite of their quasi-official character, were not one whit inferior in coarseness to the regular and more private gatherings inter pocula.

Изредка, время от времени, в полку наступали дни какого-то общего, повального, безобразного кутежа.

It is highly probable that such stimulating entertainments were felt a special necessity when men, who have been tied to one another by fate, through a soul-destructive inactivity or senseless cruelty towards their kind, have chanced to look somewhat more deeply into each other's hearts, and then-in spite of prejudices, unscrupulousness, and spiritual darkness-suddenly realize in what a bottomless pit of darkness they all are.

Может быть, это случалось в те странные моменты, когда люди, случайно между собой связанные, но все вместе осужденные на скучную бездеятельность и бессмысленную жестокость, вдруг прозревали в глазах друг у друга, там, далеко, в запутанном и угнетенном сознании, какую-то таинственную искру ужаса, тоски и безумия.

In order to deaden the pangs of conscience and remorse at a life ruined and thrown away, all their insidious, brutish instincts have to be let loose at once and all their passions satisfied.

И тогда спокойная, сытая, как у племенных быков, жизнь точно выбрасывалась из своего русла.

Shortly after the suicide in question, a similar crisis occurred among the officers. Osadchi, as might be expected, became the instigator and high-priest of the orgies. In the course of several days he organized in the mess, games of hazard more recklessly than ever, during which fearful quantities of spirit were consumed.

Так случилось и после этого самоубийства. Первым начал Осадчий. Как раз подошло несколько дней праздников подряд, и он в течение их вел в собрании отчаянную игру и страшно много пил.

Strangely enough, this wild beast in human form soon managed to entice pretty nearly all the officers of his regiment into a whirl of mad dissipations. And during all these carousals Osadchi, with unparalleled cynicism, insolence, and heartlessness, tried to provoke expressions of disapproval and opposition, by invoking all the powers of the nether-world to insult the name and memory of the unhappy man who had taken his own life.

Странно: огромная воля этого большого, сильного и хищного, как зверь, человека увлекла за собой весь полк в какую-то вертящуюся книзу воронку, и во все время этого стихийного, припадочного кутежа Осадчий с цинизмом, с наглым вызовом, точно ища отпора и возражения, поносил скверными словами имя самоубийцы.

It was about 6 p.m., Romashov was sitting at his window with his legs resting on the window-sill, and whistling softly a waltz out of Faust.

Было шесть часов вечера. Ромашов сидел с ногами на подоконнике и тихо насвистывал вальс из "Фауста".

The sparrows and magpies were making a noise and laughing at each other in the garden.

В саду кричали воробьи и стрекотали сороки.

It was not yet evening, but the shadows beneath the trees grew longer and fainter.

Вечер еще не наступил, но между деревьями уже бродили легкие задумчивые тени.

Suddenly a powerful voice was heard outside singing, not without a certain spirit, but out of tune-

Вдруг у крыльца его дома чей-то голос запел громко, с воодушевлением, но фальшиво:

"The chargers are champing, snorting, and neighing. The foam-covered bridle still holds them in sway."

Бесятся кони, бренчат мундштуками, ПППенятся, рвутся, храпя-а-ат...

Immediately afterwards the door was flung wide open, and Vi?tkin rolled into Romashov's room with a loud peal of laughter.

С грохотом распахнулись обе входные двери, и в комнату ввалился Веткин.

Although it was all he could do to stand on his legs, he kept on singing-

С трудом удерживая равновесие, он продолжал петь:

"Matrons and maidens with sorrowful glances Watch till their hero is lost to their sight."

Барыни, барышни взором отчаянным ППВслед уходящим глядят.

Vi?tkin was still completely intoxicated from the libations of the preceding day, and his eyelids were red and swollen from a night without sleep.

Он был пьян, тяжело, угарно, со вчерашнего. Веки глаз от бессонной ночи у него покраснели и набрякли.

His hat was half off his head, and his long, waxed moustache hung down like the tusks of a walrus.

Шапка сидела на затылке. Усы, еще мокрые, потемнели и висели вниз двумя густыми сосульками, точно у моржа.

"R-romuald, Syria's holy hermit, come, let me kiss you!" he roared in a way that echoed through the whole house.

- Р-ромуальд! Анахорет сирийский, дай я тебя лобзну! - завопил он на всю комнату.

"How long do you intend to sit brooding here?

- Ну, чего ты киснешь?

Come, let us go.

Пойдем, брат.

There's wine and play and jolly fellows down there.

Там весело: играют, поют.

Come!"

Пойдем!

Vi?tkin gave Romashov a sounding kiss and rubbed his face with his wet moustache.

Он крепко и продолжительно поцеловал Ромашова в губы, смочив его лицо своими усами.

"Well, well, that will do, Pavel Pavlich. Is that the way to go on?" Romashov tried to defend himself against Vi?tkin's repeated caresses, but in vain.

- Ну, будет, будет, Павел Павлович, - слабо сопротивлялся Ромашов, - к чему телячьи восторги?

"Hold out your hand, my friend.

- Друг, руку твою! Институтка. Люблю в тебе я прошлое страданье и юность улетевшую мою.

Osadchi is kicking up a row down there, so there's not a pane of glass unbroken.

Сейчас Осадчий такую вечную память вывел, что стекла задребезжали.

Romashevich, I love you.

Ромашевич, люблю я, братец, тебя!

Come here and let me give you a real Russian kiss, right on the mouth-do you hear?"

Дай я тебя поцелую, по-настоящему, по-русски, в самые губы!

Vi?tkin with his swollen face, glassy eyes, and stinking breath was unspeakably forbidding to Romashov, but, as usual, the latter could not ward off such caresses, to which he now responded by a sickly and submissive smile.

Ромашову было противно опухшее лицо Веткина с остекленевшими глазами, был гадок запах, шедший из его рта, прикосновение его мокрых губ и усов. Но он был всегда в этих случаях беззащитен и теперь только деланно и вяло улыбался.

"Wait and you shall hear why I came," shrieked Vi?tkin, hiccupping and stumbling about the room.

-Постой, зачем я к тебе пришел?..- кричал Веткин, икая и пошатываясь.

"Something important, you may well believe.

- Что-то было важное... А, вот зачем.

Bobetinski was cleaned out by me to his last copeck.

Ну, брат, и выставил же я Бобетинского. Понимаешь - все дотла, до копеечки.

Then he wanted, of course, to give an IOU.

Дошло до того, что он просит играть на запись!

'Much obliged, dear boy, but that cock won't fight.

Ну, уж я тут ему говорю:

But perhaps you have something left to pledge.'

"Нет уж, батенька, это атанде-с, не хотите ли чего-нибудь помягче-с?"

Then he drew out his revolver-here it is, by the way."

Тут он ставит револьвер. На-ка вот, Ромашенко, погляди.

Vi?tkin drew from his breeches pocket, which followed, turned inside out, a choice little, well-constructed revolver protected by a chamois-leather case.

- Веткин вытащил из брюк, выворотив при этом карман наружу, маленький изящный револьвер в сером замшевом чехле.

"As you see, dear boy, the Mervin type.

- Это, брат, системы Мервина.

'Well,' I said to him, 'how much will you venture on that-twenty-ten-fifteen?'

Я спрашиваю: "Во сколько ставишь?" -"Двадцать пять". - "Десять!" - "Пятнадцать". -

And can you imagine such a curmudgeon?

"Ну, черт с тобой!"

The first time only a rouble, on the 'colour,' of course.

Поставил он рубль в цвет и в масть в круглую.

But all the same-hey, presto! slap-bang!

Бац, бац, бац, бац! На пятом абцуге я его даму -чик! Здра-авствуйте, сто гусей! За ним еще что-то осталось.

After five raisings the revolver was mine and the cartridges too.

Великолепный револьвер и патроны к нему.

And now you shall have it, Romashevich, as a keepsake of our old friendship. Some day you will always think of me thus: 'Vi?tkin was always a brave and generous officer.' But what are you doing?

На тебе, Ромашкевич. В знак памяти и дружбы нежной дарю тебе сей револьвер, и помни всегда прилежно, какой Веткин - храбрый офицер. На!

Are you writing verses?"

Это стихи.

"Well, well, what have you brought this for, Pavel Pavlich?

- Зачем это, Павел Павлович?

Put it away."

Спрячьте.

"All right. Perhaps you think it's no good?

- Что, ты думаешь, плохой револьвер?

I could kill an elephant with it.

Слона можно убить.

Will experiment with it at once.

Постой, мы сейчас попробуем.

Where's that slave of yours?

Где у тебя помещается твой раб?

He shall get us a target on the spot.

Я пойду, спрошу у него какую-нибудь доску.

Wait a second.

Эй, р-р-раб!

Hain?n!-slave!-squire-at-arms!-hi!"

Оруженосец!

Vi?tkin rolled out of the door and then into Hain?n's closet, where for several minutes he was heard kicking up a row. Suddenly he returned in triumph with Pushkin's bust under his arm.

Колеблющимися шагами он вышел в сени, где обыкновенно помещался Гайнан, повозился там немного и через минуту вернулся, держа под правым локтем за голову бюст Пушкина.

"Well I never, Pavel Pavlich! Don't make a fool of yourself. Let that alone." But there was not sufficient force in Romashov's objections, and Vi?tkin went on as he pleased.

- Будет, Павел Павлович, не стоит, - слабо останавливал его Ромашов.

"Rubbish!

- Э, чепуха!

You chatter like a starling.

Какой-то шпак.

Now we'll put this on the tabouret.

Вот мы его сейчас поставим на табуретку.

Stand up, you ass.

Стой смирно, каналья! - погрозил Веткин пальцем на бюст.

I'll teach you, by Jove!"

- Слышишь? Я тебе задам!

With these adjurations to poor Pushkin, Vi?tkin returned to Romashov, took his stand at the window-sill, and cocked his revolver.

Он отошел в сторону, прислонился к подоконнику рядом с Ромашовым и взвел курок.

As he was not sober, he swung the muzzle of the weapon here and there, and Romashov expected every second that one of them would be killed.

Но при этом он так нелепо, такими пьяными движениями размахивал револьвером в воздухе, что Ромашов только испуганно морщился и часто моргал глазами, ожидая нечаянного выстрела.

The distance was about five paces.

Расстояние было не более восьми шагов.

Vi?tkin was long in taking aim, during which the muzzle described some dangerous curves in the air.

Веткин долго целился, кружа дулом в разные стороны.

At last the shot rang out, and in Pushkin's right cheek appeared a big black, irregular hole.

Наконец он выстрелил, и на бюсте, на правой щеке, образовалась большая неправильная черная дыра.

Romashov was for some moments deafened by the report.

В ушах у Ромашова зазвенело от выстрела.

"Well aimed!" shrieked Vi?tkin, rejoicing.

- Видал-миндал? - закричал Веткин.

"Here's your revolver, and don't forget my friendship.

- Ну, так вот, на тебе, береги на память и помни мою любовь.

Hurry on now with your uniform jacket and come with us to the mess.

А теперь надевай китель и айда в собрание.

Long live the glorious Russian Army!"

Дернем во славу русского оружия.

"Pavel Pavlich, I really cannot to-day," protested Romashov weakly.

- Павел Павлович, право ж, не стоит, право же, лучше не нужно, - бессильно умолял его Ромашов.

He could not defend himself. In his resistance to the other's strenuous pressing, he neither found the proper decisive word nor the tone of voice requisite for enforcing respect, and, blaming himself inwardly for his despicable passive weakness, he wearily followed Vi?tkin, who with his shaky legs bravely stumbled among the cucumbers and turnips in the kitchen-garden.

Но он не сумел отказаться: не находил для этого ни решительных слов, ни крепких интонаций в голосе. И, мысленно браня себя за тряпичное безволие, он вяло поплелся за Веткиным, который нетвердо, зигзагами шагал вдоль огородных грядок, по огурцам и капусте.

The officers' meeting that night was more than usually noisy and stormy, and finally assumed an absolutely mad character.

Это был беспорядочный, шумный, угарный -поистине сумасшедший вечер.

First they caroused at mess, then drove to the railway station to drink wine, after which the orgy proceeded in the officers' casino.

Сначала пили в собрании, потом поехали на вокзал пить глинтвейн, опять вернулись в собрание.

Romashov held aloof at first, was angry with himself for yielding, and experienced the feeling of loathing that overcomes every sober individual in a company of drunkards.

Сначала Ромашов стеснялся, досадовал на самого себя за уступчивость и испытывал то нудное чувство брезгливости и неловкости, которое ощущает всякий свежий человек в обществе пьяных.

The laughter struck him as being artificial, the witticisms poor, and the singing out of tune.

Смех казался ему неестественным, остроты -плоскими, пение - фальшивым.

But the hot red wine he drank at the station mounted to his head and produced in him a noisy, nervous merriment.

Но красное горячее вино, выпитое им на вокзале, вдруг закружило его голову и наполнило ее шумным и каким-то судорожным весельем.

A curtain of millions, as it were, of grains of sand dancing round each other was spread before his eyes, which were heavy with wine, and at the same time everything seemed to him so enjoyable, comic, and humorous.

Перед глазами стала серая завеса из миллионов дрожащих песчинок, и все сделалось удобно, смешно и понятно.

The hours flew like seconds, and it was only when the lamps of the salle-?-manger were lighted that Romashov began to realize how the time had sped and that night had set in.

Час за часом пробегали, как секунды, и только потому, что в столовой зажгли лампы, Ромашов смутно понял, что прошло много времени и наступила ночь.

"Gentlemen," called some one, "the ladies are waiting for us.

- Господа, поедемте к девочкам, - предложил кто-то.

Let us be off to Schleyfer's."

- Поедемте все к Шлейферше.

"Hurrah!-to Schleyfer's, to Schleyfer's."

- К Шлейферше, к Шлейферше. Ура!

The proposal was hailed with laughter and jubilation. All got up and the chairs danced along the floor.

И все засуетились, загрохотали стульями, засмеялись.

This evening everything, moreover, went off, as it were, automatically.

В этот вечер все делалось как-то само собой.

Outside the mess-room door stood a whole row of phaetons, but nobody knew who ordered them and how they came there.

У ворот собрания уже стояли пароконные фаэтоны, но никто не знал, откуда они взялись.

Romashov was for some time tossed between moments of semi-consciousness and the fully wide-awake state and alertness of mind of a sober man.

В сознании Ромашова уже давно появились черные сонные провалы, чередовавшиеся с моментами особенно яркого обостренного понимания.

Suddenly he found himself sitting in a carriage beside Vi?tkin.

Он вдруг увидел себя сидящим в экипаже рядом с Веткиным.

On the front seat sat a third person whose features Romashov could not distinguish in the darkness of the night, however much he might, by violent jerks of his body sidewards, bend forward to look closely at the unknown.

Впереди на скамейке помещался кто-то третий, но лицо его Ромашов никак не мог ночью рассмотреть, хотя и наклонялся к нему, бессильно мотаясь туловищем влево и вправо.

The latter's face was quite dark. Now it shrunk up to the size of a man's fist, at another time it stretched itself out awry, and then seemed to Romashov extraordinarily familiar.

Лицо это казалось темным и то суживалось в кулачок, то растягивалось в косом направлении и было удивительно знакомо.

Romashov suddenly burst out into a roar of laughter that sounded unnatural and idiotic, and did not seem to come from himself, but from some stranger in his immediate vicinity.

Ромашов вдруг засмеялся и сам точно со стороны услыхал свой тупой, деревянный смех.

"You're lying, Vi?tkin. I know very well, my dear fellow, where we are going to," babbled Romashov, in a drunken, chaffing tone.

- Врешь, Веткин, я знаю, брат, куда мы едем, -сказал он с пьяным лукавством.

"You're taking me to the girls, you rascal."

- Ты, брат, меня везешь к женщинам. Я, брат, знаю.

At that moment a carriage passed them with a deafening noise.

Их перегнал, оглушительно стуча по камням, другой экипаж.

By the light of the lamp the outlines of a couple of brown country horses dragging quickly along in an awkward and ridiculous gallop an open carriage with a drunken coachman slashing his whip in a frantic way, and four no less intoxicated officers, were reproduced for a second.

Быстро и сумбурно промелькнули в свете фонарей гнедые лошади, скакавшие нестройным карьером, кучер, неистово вертевший над головой кнутом, и четыре офицера, которые с криком и свистом качались на своих сиденьях.

Consciousness and the faculty of reflection returned to Romashov for a moment.

Сознание на минуту с необыкновенной яркостью и точностью вернулось к Ромашову.

Yes, it could not be disputed; he was actually on his way to a place where women surrendered their bodies to caresses and embraces for payment in cash.

Да, вот он едет в то место, где несколько женщин отдают кому угодно свое тело, свои ласки и великую тайну своей любви. За деньги? На минуту?

"Ugh! after all, it's perhaps the same thing in the end.

Ах, не все ли равно!

Women are women," shouted a wild, brutish, impatient voice within him.

Женщины! Женщины! - кричал внутри Ромашова какой-то дикий и сладкий нетерпеливый голос.

At the same time, there rang in his soul a lovely, far-away, scarcely audible music-the memory of Shurochka, but in this unconscious coincidence there was nothing low, defiling, or insulting. On the contrary, the thought of her at this moment had a refreshing, soothing, and at the same time exciting and inflaming effect on his heart.

Примешивалась к нему, как отдаленный, чуть слышный звук, мысль о Шурочке, но в этом совпадении не было ничего низкого, оскорбительного, а, наоборот, было что-то отрадное, ожидаемое, волнующее, от чего тихо и приятно щекотало в сердце.

In a short time he would then find himself in close contact with that curious, mysterious, and much-vaunted species of women that he had never gazed on before.

Вот он сейчас приедет к ним, еще не известным, еще ни разу не виданным, к этим странным, таинственным, пленительным существам - к женщинам!

He dreamt of how he would meet their glances, take their hands, and listen to their merry laughter and joyous songs, and he felt that all this would bring him relief and consolation in his incessant longing and torturing desire for Shurochka, the only woman in the world who existed for him.

И сокровенная мечта сразу станет явью, и он будет смотреть на них, брать их за руки, слушать их нежный смех и пение, и это будет непонятным, но радостным утешением в той страстной жажде, с которой он стремится к одной женщине в мире, к ней, к Шурочке!

In all these dreams, however, there was not a trace of degraded, sensual lust. As a dead-tired bird on the wing rushes, in the cold and darkness of an autumn night, blindly against the irresistibly attractive flood of light from the lighthouse, so, too, his soul, tortured by a cruel and capricious woman, was drawn into this sphere of undisguised, sensual tenderness and careless, boisterous merriment.

Но в мыслях его не было никакой определенно чувственной цели, - его, отвергнутого одной женщиной, властно, стихийно тянуло в сферу этой неприкрытой, откровенной, упрощенной любви, как тянет в холодную ночь на огонь маяка усталых и иззябших перелетных птиц. И больше ничего.

Suddenly the horses made a sharp swerve to the right, and at once the noise of the carriage and the squeaking of the wheel-tyres ceased.

Лошади повернули направо. Сразу прекратился стук колес и дребезжание гаек.

The carriage rocked here and there in the shallow cavities of the deep, sandy road.

Экипаж сильно и мягко заколебался на колеях и выбоинах, круто спускаясь под горку.

Romashov opened his eyes.

Ромашов открыл глаза.

Far beneath him and on a wide stretch of land, a multitude of small lights or lamps here and there cast their faint, uncertain glimmer.

Глубоко внизу под его ногами широко и в беспорядке разбросались маленькие огоньки.

Now they disappeared behind invisible trees and houses, now they bobbed up before his eyes, and it looked as if a huge, fantastic, disordered crowd of people or a procession with torches and lanterns was moving forward down the road.

Они то ныряли за деревья и невидимые дома, то опять выскакивали наружу, и казалось, что там, по долине, бродит большая разбившаяся толпа, какая-то фантастическая процессия с фонарями в руках.

An acrid smell of wormwood, a big dark branch slowly waved up and down over the heads of the parties who were being driven along, and, at the same time, they found themselves suddenly environed by a new atmosphere-cold, raw, and moist, as if it had arisen from a vault.

На миг откуда-то пахнуло теплом и запахом полыни, большая темная ветка зашелестела по головам, и тотчас же потянуло сырым холодом, точно дыханием старого погреба.

"Where are we?" asked Romashov.

- Куда мы едем? - спросил опять Ромашов.

"At Savalie," shrieked in reply the dark figure sitting on the box-seat, in whom Romashov now recognized Lieutenant Epifanov.

- В Завалье! - крикнул сидевший впереди, и Ромашов с удивлением подумал: "Ах, да ведь это поручик Епифанов.

"We're at Schleyfer's, you know.

Мы едем к Шлейферше".

Haven't you ever been here before?"

- Неужели вы ни разу не были? - спросил Веткин.

"Go to hell," grumbled Romashov.

- Убирайтесь вы оба к черту! - крикнул Ромашов.

Epifanov kept on laughing.

Но Епифанов смеялся и говорил:

"Hark you, Yuri Alexievich, shall we tell the little darlings in a whisper what an innocent you are? Later on, you'll put all our noses out of joint."

- Послушайте, Юрий Алексеич, хотите, мы шепнем, что вы в первый раз в жизни? А? Ну, миленький, ну, душечка. Они это любят. Что вам стоит?

Again Romashov felt, half-unconsciously, that he had sunk back into impenetrable darkness, until he, as suddenly, found himself standing in a large room with parqueted floor and Vienna chairs along the walls.

Опять сознание Ромашова заволоклось плотным, непроницаемым мраком. Сразу, точно без малейшего перерыва, он увидел себя в большом зале с паркетным полом и с венскими стульями вдоль всех стен.

Over the entrance to the room, and over three other doors leading to small, dark chambers, lay hangings of red and yellow flowered cotton.

Над входной дверью и над тремя другими дверьми, ведущими в темные каморки, висели длинные ситцевые портьеры, красные, в желтых букетах.

Curtains of the same stuff and colour flickered in the draught from the windows opened on a gloomy backyard.

Такие же занавески слабо надувались и колыхались над окнами, отворенными в черную тьму двора.

Lamps were burning on the walls, but the great room was filled with smoke and the smell of meat from the adjacent kitchen; and the fumes were only dispersed occasionally by the balmy spring air entering through the window, and by the fresh scent of the white acacias that bloomed outside the house.

На стенах горели дампы. Было светло, дымно и пахло острой еврейской кухней, но по временам из окон доносился свежий запах мокрой зелени, цветущей белой акации и весеннего воздуха.

About ten officers took part in this excursion.

Офицеров приехало около десяти.

All seemed bent on solving the delicate problem of contriving to shriek, laugh, and bawl at the same time.

Казалось, что каждый из них одновременно и пел, и кричал, и смеялся.

Romashov strolled about the room with a feeling of na?ve, unreflecting enjoyment, and, with a certain astonishment and delight, gradually recognized all his boon-companions-Biek-Agamalov, Lbov, Vi?tkin, Epifanov, Artschakovski, Olis?r, etc.

Ромашов, блаженно и наивно улыбаясь, бродил от одного к другому, узнавая, точно в первый раз, с удивлением и с удовольствием, Бек-Агамалова, Лбова, Веткина, Епифанова, Арчаковского, Олизара и других.

Even Staff-Captain Lieschtschenko was discovered there. He sat huddled up in a window with his usual, eternal, resigned Weltschmerz grin.

Тут же был штабс-капитан Лещенко; он сидел у окна со своим всегдашним покорным и унылым видом.

On a table stood a respectable row of bottles containing ale and a dark, thick, syrupy cherry-cordial. No one knew who had ordered all these bottles. They were thought-like so much else that night-to have come of their own accord.

На столе, точно сами собой, как и все было в этот вечер, появились бутылки с пивом и с густой вишневой наливкой.

Romashov drank, proposed healths, and embraced every one he met, and began to feel sticky and messy about his lips and fingers.

Ромашов пил с кем-то, чокался и целовался, и чувствовал, что руки и губы у него стали липкими и сладкими.

There were five or six women in the room.

Тут было пять или шесть женщин.

One of them-a girl of fourteen dressed as a page, with rose-coloured stockings-sat on Biek-Agamalov's knee and played with his epaulettes.

Одна из них, по виду девочка лет четырнадцати, одетая пажом, с ногами в розовом трико, сидела на коленях у Бек-Агамалова и играла шнурами его аксельбантов.

Another-a big, coarse blonde in a red silk basquine and dark skirt, and with powdered face, and broad, black, painted eyebrows-went straight up to Romashov.

Другая, крупная блондинка, в красной шелковой кофте и темной юбке, с большим красным напудренным лицом и круглыми черными широкими бровями, подошла к Ромашову.

"Gracious, my good sir, why do you look so miserable?

- Мужчина, что вы такой скучный?

Come with me into that room," she added in a whisper.

Пойдемте в комнату, - сказала она низким голосом.

She threw herself carelessly on a table, and there sat with one leg over the other.

Она боком, развязно села на стол, положив ногу на ногу.

Romashov noticed how the strong outlines of her well-formed knee were shown off by the thin skirt.

Ромашов увидел, как под платьем гладко определилась ее круглая и мощная ляжка.

A shudder thrilled him, and his hands trembled.

У него задрожали руки и стало холодно во рту.

"What's your name?"

Он спросил робко: - Как вас зовут?

"Mine?

- Меня?

Malvina."

Мальвиной.

She turned away with an air of indifference, and began swinging her legs.

- Она равнодушно отвернулась от офицера и заболтала ногами.

"Order me a cigarette."

- Угостите папиросочкой.

Two Jewish musicians came on the scene, one with a violin, the other with a tambourine.

Откуда-то появились два музыканта-еврея: один -со скрипкой, другой - с бубном.

Soon a vulgar, hackneyed, screeching polka tune was heard in the room, whereupon Olis?r and Artschakovski at once began to dance the cancan.

Под докучный и фальшивый мотив польки, сопровождаемый глухими дребезжащими ударами, Олизар и Арчаковский стали плясать канкан.

They hopped round the room first on one leg, then on the other, snapped their fingers, wagged their hips, and bent backwards and forwards with vulgar, cynical gestures.

Они скакали друг перед другом то на одной, то на другой ноге, прищелкивая пальцами вытянутых рук, пятились назад, раскорячив согнутые колени и заложив большие пальцы под мышки, и с грубо-циничными жестами вихляли бедрами, безобразно наклоняя туловище то вперед, то назад.

This unattractive ballet was suddenly interrupted by Biek-Agamalov, who jumped off the table, shrieking in his sharp, penetrating voice-

Вдруг Бек-Агамалов вскочил со стула и закричал резким, высоким, исступленным голосом:

"To hell with the starar!

- К черту шпаков!

Out with the ragtag and bobtail!"

Сейчас же вон! Фить!

Down by the door stood two young exquisites, both of whom had many acquaintances among officers, and had even been guests at the regimental soir?es. One of them was a Treasury official, the other a landed proprietor and brother of the police magistrate of the town. They both belonged to the so-called "cream" of Society.

В дверях стояло двое штатских - их знали все офицеры в полку, так как они бывали на вечерах в собрании; один - чиновник казначейства, а другой - брат судебного пристава, мелкий помещик, - оба очень приличные молодые люди.

The Treasury official turned white, but forced a smile, and answered in an affable tone-

У чиновника была на лице бледная насильственная улыбка, и он говорил искательным тоном, но стараясь держать себя развязно:

"Excuse me, gentlemen, but can't we join?

- Позвольте, господа... разделить компанию.

We are old acquaintances, you know. My name is Dubiezki. We should not interfere with you at all."

Вы же меня знаете, господа... Я же Дубецкий, господа... Мы, господа, вам не помешаем.

"Possibly in making love, but not when the fight begins," added the magistrate's brother, who tried to adopt a good-humoured tone.

- В тесноте, да не в обиде, - сказал брат судебного пристава и захохотал напряженно.

"Out of this!" screamed Biek-Agamalov.

- Во-он! - закричал Бек-Агамалов.

"March to the door!"

- Марш!

"Gentlemen, by all means, put the starar out," sneered Artschakovski.

- Господа, выставляйте шпаков! - захохотал Арчаковский.

A horrible confusion arose in the room.

Поднялась суматоха.

Tables and chairs were thrown over; the men shrieked, laughed, and stamped with all their might.

Все в комнате завертелось клубком, застонало, засмеялось, затопало.

The flames of the lamps rose like fiery tongues on high.

Запрыгали вверх, коптя, огненные язычки ламп.

The cold night air penetrated through the open windows, but without any cooling or calming effect on all these half-demented fighting-cocks.

Прохладный ночной воздух ворвался из окон и трепетно дохнул на лица.

The two civilians had already been thrown into the backyard, where they were heard fiercely screeching and threatening with tears in their voices-

Голоса штатских, уже на дворе, кричали с бессильным и злым испугом, жалобно, громко и слезливо:

"Opritschniker, brigands! This affair will cost you dear. We shall lodge a complaint with your commander, with the Governor." "Oo-oo-oo-oo-oo," Vi?tkin sneered in mockery, whilst stretching out of the window. "Go to blazes!"

- Я этого так тебе не оставлю! Мы командиру полка будем жаловаться. Я губернатору напишу. Опричники! - У-лю-лю-лю-лю! Ату их! - вопил тонким фальцетом. Веткин, высунувшись из окна.

It seemed to Romashov as if all the events of the day had followed one another without a break, but also without the least intelligible connection, just as if a series of wild pictures in loud and motley colours had been unrolled before his eyes.

Ромашову казалось, что все сегодняшние происшествия следуют одно за другим без перерыва и без всякой связи, точно перед ним разматывалась крикливая и пестрая лента с уродливыми, нелепыми, кошмарными картинами.

Again were heard the scraping of the violin and the tambourine's blustering noise.

Опять однообразно завизжала скрипка, загудел и задрожал бубен.

One of the "partners" had now gone so far as to pirouette on the floor with nothing but his shirt on.

Кто-то, без мундира, в одной белой рубашке, плясал вприсядку посредине комнаты, ежеминутно падая назад и упираясь рукой в пол.

A pretty, slender woman, who had up to then escaped Romashov's notice, with dishevelled hair over her bare neck, and sharp, prominent shoulder-blades, wound her arms round poor Lieschtschenko's neck and sang in his ear in her shrill soprano, and in unison with the violin's awful melody:

Худенькая красивая женщина - ее раньше Ромашов не заметил - с распущенными черными волосами и с торчащими ключицами на открытой шее обнимала голыми руками печального Лещенку за шею и, стараясь перекричать музыку и гомон, визгливо пела ему в самое ухо:

"When consumption sets its mark, And you're lying pale and stark, And doctors are seen fumbling round your couch."

Когда заболеешь чахоткой навсегда, □ □ Станешь бледный, как эта стена,- □□Кругом тебя доктора.

Bobetinski slung a glass of ale between the curtains of one of the little, dark cabinets, whence very soon proceeded an angry, but sleepy, thick voice-

Бобетинский плескал пивом из стакана через перегородку в одну из темных отдельных каморок, а оттуда недовольный, густой заспанный голос говорил ворчливо:

"Aren't you ashamed, sir?

- Да, господа... да будет же.

Who dares ...?

Кто это там?

Such a low swine!"

Что за свинство!

"I say! how long have you been here?" asked Romashov of the lady in the red basquine, whilst, as it were, in an absent-minded way, he rested his hand on her strong, warm knee.

- Послушайте, давно ли вы здесь? - спросил Ромашов женщину в красной кофте и воровато, как будто незаметно для себя, положил ладонь на ее крепкую теплую ногу.

She made some answer, but he did not hear it.

Она что-то ответила, чего он не расслышал.

A fresh scene of savagery had absorbed all his attention.

Его внимание привлекла дикая сцена.

Sub-lieutenant Lbov was driving before him one of the musicians, and banging him on the head all the time with the tambourine.

Подпрапорщик Лбов гонялся по комнате за одним из музыкантов и изо всей силы колотил его бубном по голове.

The poor Jew, terrified out of his wits, ran from corner to corner, screaming and babbling his unintelligible jargon, with wholly ineffectual attempts to catch his long, fluttering coat-tails, and incessantly glancing behind him from the corners of his eyes at his unmerciful persecutor.

Еврей кричал быстро и непонятно и, озираясь назад с испугом, метался из угла в угол, подбирая длинные фалды сюртука.

Everybody was laughing.

Все смеялись.

Artschakovski fell flat on the floor, and wriggled with tears in his eyes and in alarming convulsions of laughter.

Арчаковский от хохота упал на пол и со слезами на глазах катался во все стороны.

Directly afterwards the other Jew's piercing yells were audible.

Потом послышался пронзительный вопль другого музыканта.

Another of the company had snatched the violin, and thrown it down with fearful violence.

Кто-то выхватил у него из рук скрипку и со страшной силой ударил ее об землю.

With a crashing sound that harmonized, in an almost touching way, with the musician's desperate cries for help, the instrument broke into a thousand fragments.

Дека ее разбилась вдребезги, с певучим треском, который странно слился с отчаянным криком еврея.

What followed this Romashov never perceived, inasmuch as, for several minutes, he was in a sort of dark "nirvana."

Потом для Ромашова настало несколько минут темного забвения.

When he had somewhat regained the use of his reason, he saw, as though in a fever-dream, that all in the room were running round each other with wild shrieks and gestures of despair.

И вдруг опять он увидел, точно в горячечном сне, что все, кто были в комнате, сразу закричали, забегали, замахали руками.

For an instant the whole swarm gathered round Biek-Agamalov, only in the next instant to be scattered like chaff in all directions. The majority sought safety in the little, dark cabinets.

Вокруг Бек-Агамалова быстро и тесно сомкнулись люди, но тотчас же они широко раздались, разбежались по всей комнате.

"Out of it!

- Все вон отсюда!

I won't stand a single one!" shrieked Biek-Agamalov in Berserker fury.

Никого не хочу! - бешено кричал Бек-Агамалов.

He ground his teeth, stamped on the floor, and struck about him with his clenched fists.

Он скрежетал, потрясал пред собой кулаками и топал ногами.

His face was crimson; the veins in his forehead from the roots of his hair to his nose stood like strained ropes; his head was lowered like a bull's, and his unnaturally prominent eyes with their bloodshot whites were terrifying.

Лицо у него сделалось малиновым, на лбу вздулись, как шнурки, две жилы, сходящиеся к носу, голова была низко и грозно опущена, а в выкатившихся глазах страшно сверкали обнажившиеся круглые белки.

He was unable to utter any human sounds, but groaned, like a wild beast, in a vibrating voice-

Он точно потерял человеческие слова и ревел, как взбесившийся зверь, ужасным вибрирующим голосом:

"Ah-ah-ah-ah!"

- А-а-а-а!

Suddenly, whilst bending the upper part of his body to the left with the suppleness of a panther, he drew his sabre, as quick as lightning, from its sheath.

Вдруг он, быстро и неожиданно ловко изогнувшись телом влево, выхватил из ножен шашку.

The broad, sharp blade described, with a whistling sound, several rapid circles over his head.

Она лязгнула и с резким свистом сверкнула у него над головой.

In frantic terror every living creature fled helter-skelter from the room through doors and windows, the women screaming hysterically, the men trampling down all that lay in their way.

И сразу все, кто были в комнате, ринулись к окнам и к дверям. Женщины истерически визжали. Мужчины отталкивали друг друга.

Romashov was carried by the current irresistibly towards the door, where an officer rushing past caused him, by the sharp facet of his uniform-button, a long, bleeding scratch on his face.

Ромашова стремительно увлекли к дверям, и кто-то, протесняясь мимо него, больно, до крови, черкнул его концом погона или пуговицей по щеке.

The next moment all stood whooping and yelling in the yard, except Romashov, who alone remained by the door of the room.

И тотчас же на дворе закричали, перебивая друг друга, взволнованные, торопливые голоса. Ромашов остался один в дверях.

He felt his heart beating with increased force and quickness; but the murderous, unbridled scene filled him not only with terror, but also with an intoxicating feeling of savage, exulting defiance.

Сердце у него часто и крепко билось, но вместе с ужасом он испытывал какое-то сладкое, буйное и веселое предчувствие.

"I will have blood!" screamed Biek-Agamalov, with gnashing teeth.

- Зарублю-у-у-у! - кричал Бек-Агамалов, скрипя зубами.

The sight of the terror he inspired deprived him of the last remains of understanding and reflection.

Вид общего страха совсем опьянил его.

With frantic strength and rage he smashed, with a few strokes, all the furniture nearest to him, and, after that, hurled his sabre with such force at a large mirror that the glass splinters hailed on all sides.

Он с припадочной силой в несколько ударов расщепил стол, потом яростно хватил шашкой по зеркалу, и осколки от него сверкающим радужным дождем брызнули во все стороны.

With another blow he laid waste the table, which was crowded with a number of bottles and glasses, the fragments and contents of which were thrown all over the floor.

С другого стола он одним ударом сбил все стоявшие на нем бутылки и стаканы.

But just at that moment cried a piercing voice of indescribable fury and boldness-

Но вдруг раздался чей-то пронзительный, неестественно-наглый крик:

"Fool!

- Дурак!

Cad!"

Хам!

This insult was hurled by the same bare-headed woman with naked arms as had just embraced Lieschtschenko.

Это кричала та самая простоволосая женщина с голыми руками, которая только что обнимала Лещенку.

This was the first time that Romashov had noticed her.

Ромашов раньше не видел ее.

She was standing in a recess behind the stove, leaning forward with clenched hands tightly pressed against her hips, and pouring out an uninterrupted flow of "Billingsgate" with a rapidity and readiness which the vilest market-woman might have envied.

Она стояла в нише за печкой и, упираясь кулаками в бедра, вся наклоняясь вперед, кричала без перерыва криком обсчитанной рыночной торговки:

"Fool!

- Дурак!

Cad!

Хам!

Scum!

Холуй!

I am not afraid of you!

И никто тебя не боится!

Fool! Fool! Fool!"

Дурак, дурак, дурак, дурак!..

Biek-Agamalov lowered his sabre, and seemed, for a moment, to lose all power over himself.

Бек-Агамалов нахмурил брови и, точно растерявшись, опустил вниз шашку.

Romashov saw how his face grew whiter and whiter, how his eyebrows puckered, and how the yellow pupils first darkened and then hurled a blinding flash of diabolical hatred and rage which no longer knew bounds. His knees gave way, and his head fell on his chest. At that moment, Biek-Agamalov was no longer a human being. He was transformed into a bloodthirsty wild beast straining every nerve for the fatal leap.

Ромашов видел, как постепенно бледнело его лицо и как в глазах его разгорался зловещий желтый блеск. И в то же время он все ниже и ниже сгибал ноги, весь съеживался и вбирал в себя шею, как зверь, готовый сделать прыжок.

"Silence!" It sounded as if he had spat out the word. Speak he could not.

- Замолчи! - бросил он хрипло, точно выплюнул.

"Scoundrel, brute, beast, I shall not be silent!" shrieked the fury in the stove corner, her body trembling all over at every word she hurled.

-Дурак! Болван! Армяшка! Не замолчу! Дурак! Дурак! - выкрикивала женщина, содрогаясь всем телом при каждом крике.

Romashov felt himself getting whiter and whiter every moment.

Ромашов знал, что и сам он бледнеет с каждым мгновением.

He felt a sensation of void in his brain, a sensation of release from every oppressive act of thought or reflection.

В голове у него сделалось знакомое чувство невесомости, пустоты и свободы.

A curious mixture of joy and terror arose in his soul, just as the bubbles of sparkling wine ascend to the edge of a goblet.

Странная смесь ужаса и веселья подняла вдруг его душу кверху, точно легкую пьяную пену.

He saw Biek-Agamalov, whilst continually following the woman with his eyes, slowly raise his sabre above his head.

Он увидел, что Бек-Агамалов, не сводя глаз с женщины, медленно поднимает над головой шашку.

An irresistible flow of frantic jubilation, fear, inconsiderate boldness, carried Romashov away.

И вдруг пламенный поток безумного восторга, ужаса, физического холода, смеха и отваги нахлынул на Ромашова.

He rushed forward so rapidly that he did not even hear Biek-Agamalov hiss his last question-

Бросаясь вперед, он еще успел расслышать, как Бек-Агамалов прохрипел яростно:

"Will you be silent?

-Ты не замолчишь?

For the last time--"

Я тебя в последний...

Romashov, with a force he never thought he was capable of, gripped Agamalov's wrist.

Ромашов крепко, с силой, которой он сам от себя не ожидал, схватил Бек-Агамалова за кисть руки.

During the course of a few seconds and at a distance of a couple of inches between their faces, the two officers eyed one another without moving, stiff as if carved out of stone.

В течение нескольких секунд оба офицера, не моргая, пристально глядели друг на друга, на расстоянии пяти или шести вершков.

Romashov heard his comrade's quick, panting breath; he saw his eyes glitter with hate and a thirst for revenge, and his lips foam with the spasmodic movements of his lower jaw; but he felt that the fire of wrath would, in a few minutes, be extinguished in this man who had never yet sought, of his own accord, to curb his passions.

Ромашов слышал частое, фыркающее, как у лошади, дыхание Бек-Агамалова, видел его страшные белки и остро блестящие зрачки глаз и белые, скрипящие движущиеся челюсти, но он уже чувствовал, что безумный огонь с каждым мгновением потухает в этом искаженном лице.

But to Romashov this feeling of proud triumph in a game of life and death, from which he now knew he should come out the victor, was almost intolerable.

И было ему жутко и невыразимо радостно стоять так, между жизнью и смертью, и уже знать, что он выходит победителем в этой игре.

He knew that all those who were anxiously watching this scene from outside also realized in what deadly danger he stood.

Должно быть, все те, кто наблюдали эту сцену извне, поняли ее опасное значение.

Out in the yard and by the open windows there brooded such a hush and quiet that, all of a sudden, a nightingale a few paces off began to trill her joyous lay.

На дворе за окнами стало тихо, - так тихо, что где-то в двух шагах, в темноте, соловей вдруг залился громкой, беззаботной трелью.

"Let me go," came at last like a hoarse whisper from Biek-Agamalov's bitten lips.

- Пусти! - хрипло выдавил из себя Бек-Агамалов.

"Biek, you must never strike a woman," replied Romashov calmly.

- Бек, ты не ударишь женщину, - сказал Ромашов спокойно.

"You would blush for it as long as you lived."

- Бек, тебе будет на всю жизнь стыдно. Ты не ударишь.

The last sparks of rage and madness now died out in Agamalov's eyes.

Последние искры безумия угасли в глазах Бек-Агамалова.

Romashov drew a deep breath as if from a long swoon.

Ромашов быстро замигал веками и глубоко вздохнул, точно после обморока.

His heart beat irregularly and quick, and his head was again heavy and feverishly hot.

Сердце его забилось быстро и беспорядочно, как во время испуга, а голова опять сделалась тяжелой и теплой.

"Let me go!" shrieked Biek-Agamalov once more in a fierce tone, and tried to release himself.

- Пусти! - еще раз крикнул Бек-Агамалов с ненавистью и рванул руку.

Romashov felt he would no longer be able to keep his hold of him; but he had no further dread of his wrath. He said in a caressing brotherly tone, as he laid his hand on his comrade's shoulder-

Теперь Ромашов чувствовал, что он уже не в силах сопротивляться ему, но он уже не боялся его и говорил жалостливо и ласково, притрагиваясь чуть слышно к плечу товарища:

"Forgive me, Biek, but I know that a day will come when you will thank me for this."

- Простите меня... Но ведь вы сами потом скажете мне спасибо.

Biek-Agamalov with a loud snap stuck his sabre into its sheath.

Бек-Агамалов резко со стуком вбросил шашку в ножны.

"All right, confound you!" he screamed in an angry tone, in which, however, there was a note of shame and confusion.

- Ладно! К черту! - крикнул он сердито, но уже с долей притворства и смущения.

"We'll settle this matter afterwards.

- Мы с вами еще разделаемся.

But what right have you--?"

Вы не имеете права!..

The valiant crowd in the yard now understood that all danger was over for the present.

Все глядевшие на эту сцену со двора поняли, что самое страшное пронеслось.

With loud, but not quite natural, peals of laughter, the lot now rushed into the room.

С преувеличенным, напряженным хохотом толпой ввалились они в двери.

But he now seemed extinguished, his strength exhausted, and there was something apathetic and ironically contemptuous about him.

Теперь все они принялись с фамильярной и дружеской развязностью успокаивать и уговаривать Бек-Агамалова. Но он уже погас, обессилел, и его сразу потемневшее лицо имело усталое и брезгливое выражение.

Now Madame Schleyfer herself-a massive lady with a hard look, small dark pouches under her eyes, disappearing eyelashes, and great layers of fat on her neck and bosom-entered the room.

Прибежала Шлейферша, толстая дама с засаленными грудями, с жестким выражением глаз, окруженных темными мешками, без ресниц.

She attacked first one and then the other of the officers; took tight hold of one by a button, of another by a sleeve, and howled to each of them who could stand and listen her everlasting song-

Она кидалась то к одному, то к другому офицеру, трогала их за рукава и за пуговицы и кричала плачевно:

"Gentlemen, gentlemen, who will make good all this? Who will pay for the mirror, the furniture, the bottles, the girls?"

- Ну, господа, ну, кто мне заплатит за все: за зеркало, за стол, за напитки и за девочек?

All this meanwhile was settled to the satisfaction of the authorities by the same mysterious "benefactor" who had provided for everything else in the course of this memorable excursion.

И опять кто-то неведомый остался объясняться с ней.

The officers left the room in groups.

Прочие офицеры вышли гурьбой наружу.

Every one of them inhaled with delight the mild, pure air of the May night. Romashov felt all his being thrilled with a certain joyous agitation.

Чистый, нежный воздух майской ночи легко и приятно вторгся в грудь Ромашова и наполнил все его тело свежим, радостным трепетом.

It seemed to him as if all traces of the day's orgies had vanished from his brain, as if a pair of innocent fresh lips had repurified and refreshed him by a soft kiss on his brow.

Ему казалось, что следы сегодняшнего пьянства сразу стерлись в его мозгу, точно от прикосновения мокрой губки.

Biek-Agamalov came up to him, took his hand, and said-

К нему подошел Бек-Агамалов и взял его подруку.

"Romashov, come and ride in my carriage. I wish you to do so."

- Ромашов, садитесь со мной, - предложил он, -хорошо?

And when Romashov, on one occasion during the journey home, turned towards the right to observe the awkward gallop of the horses, Biek-Agamalov seized his hand and pressed it for a long time warmly-nay, so hard that it almost caused pain.

И когда они уже сидели рядом и Ромашов, наклоняясь вправо, глядел, как лошади нестройным галопом, вскидывая широкими задами, вывозили экипаж на гору, Бек-Агамалов ощупью нашел его руку и крепко, больно и долго сжал ее.

Not a word, however, passed between the two officers during the whole way.

Больше между ними ничего не было сказано.

XIX

XIX

THE violent emotion felt by every member of the company during the wild scene we have just depicted found expression in a nervous irritability which, on their return to the mess-room, took the form of reckless arrogance and gross misbehaviour to all who happened to come across the officers on their way home.

Но волнение, которое было только что пережито всеми, сказалось в общей нервной, беспорядочной взвинченности. По дороге в собрание офицеры много безобразничали.

A poor Jew coming along was stopped and deprived of his cap. Olis?r got up in the carriage, and insulted, in the outskirts of the town, in the middle of the street, all passers-by in a manner which cannot be decently described.

Останавливали проходящего еврея, подзывали его и, сорвав с него шапку, гнали извозчика вперед; потом бросали эту шапку куда-нибудь за забор, на дерево.

Bobetinski whipped his coachman for no reason whatever.

Бобетинский избил извозчика.

The others sang and bawled with all their might; only Biek-Agamalov, who rode beside Romashov, sat all the time angry, silent, and taciturn.

Остальные громко пели и бестолково кричали. Только Бек-Агамалов, сидевший рядом с Ромашовым, молчал всю дорогу, сердито и сдержанно посапывая.

Notwithstanding the lateness of the hour, the mess-rooms were brilliantly illuminated and full of people.

Собрание, несмотря на поздний час, было ярко освещено и полно народом.

In the card and billiard-rooms and at the buffet creatures with unbuttoned coats, flaming faces, vacantly staring eyes and of uncertain gait, helplessly collided with each other, heavily fuddled by the fumes of wine and tobacco smoke.

В карточной, в столовой, в буфете и в бильярдной беспомощно толклись ошалевшие от вина, от табаку и от азартной игры люди в расстегнутых кителях, с неподвижными кислыми глазами и вялыми движениями.

Romashov, who was walking about and nodding to several of the officers, also found among them, to his great astonishment, Nikol?iev.

Ромашов, здороваясь с некоторыми офицерами, вдруг заметил среди них, к своему удивлению, Николаева.

He was sitting by Osadchi, red in face and intoxicated, but holding himself upright.

Он сидел около Осадчего и был пьян и красен, но держался твердо.

On seeing Romashov approaching he eyed him sharply for a few seconds, but afterwards turned abruptly aside, so as to avoid holding out his hand to the latter, meanwhile conversing with his neighbour with increased interest.

Когда Ромашов, обходя стол, приблизился к нему, Николаев быстро взглянул на него и тотчас же отвернулся, чтобы не подать руки, и с преувеличенным интересом заговорил с своим соседом.

"Vi?tkin, come here and sing," bellowed Osadchi over the heads of the rest.

- Веткин, идите петь! - крикнул Осадчий через головы товарищей.

"Yes, come let us sing," chanted Vi?tkin, in reply, parodying, imitating, and caricaturing a melody from the Church ritual-

- Сп-о-ем-те что-ни-и-будь! - запел Веткин на мотив церковного антифона.

"Three small boys found lurching Got an awful birching At the parson's stile." Vi?tkin imitated in quick succession and in the same tone the strophes recited in the remainder of the antiphon at Mass-"Sexton, parson, and his clerk Thought the smacking quite a lark. Then the beadle said, 'By hell, Nikifor, you smack right well.'" "Nikifor, you smack right well!" answered pianissimo in complete harmony the hastily improvised choir of drunken officers, seconded by Osadchi's softly rumbling bass voice.

- Спо-ем-те что-ни-будь. Споемте что-о-ни-и-будь! - подхватили громко остальные.- За поповым перелазом подралися трое разом, -зачастил Веткин церковной скороговоркой, - поп, дьяк, пономарь та ще губернский секретарь. Совайся, Ничипоре, со-вайся. - Совайся, Ничи-поре, со-о-вайся, - тихо, полными аккордами ответил ему хор, весь сдержанный и точно согретый мягкой октавой Осадчего.

Vi?tkin conducted the singing, standing on a table in the middle of the room, whilst stretching his arms in an attitude of benediction over the heads of the "congregation."

Веткин дирижировал пением, стоя посреди стола и распростирая над поющими руки.

Now his eyes flashed terrifying glances of threat and condemnation; at another time they were raised to heaven with a languishing expression of infinite beatitude; then he hissed with rage at those who sang out of tune; again he stopped in time by a scarcely perceptible tremolo of the palm of his hand a run to a misplaced crescendo.

Он делал то страшные, то ласковые и одобрительные глаза, шипел на тех, кто пел неверно, и едва заметным трепетанием протянутой ладони сдерживал увлекающихся.

"Staff-Captain Lieschtschenko, you're singing damnably.

- Штабс-капитан Лещенко, вы фальшивите!

Damn it, what a wretched ear!" roared Osadchi. "Keep quiet in the room, gentlemen.

Вам медведь на ухо наступил! Замолчите! -крикнул Осадчий. - Господа, да замолчите же кругом!

No noise, please, when there's singing."

Не галдите, когда поют.

"Once on a time a farmer so rich- Who used to like iced punch"- continued Vi?tkin, in his improvised service of the Church.

-Как бога-тый мужик ест пунш гля-се...-продолжал вычитывать Веткин.

His eyes, however, now began to smart dreadfully from the dense tobacco smoke.

От табачного дыма резало в глазах.

Romashov was reminded by the wet and sticky tablecloth that he had not washed his hands since dinner.

Клеенка на столе была липкая, и Ромашов вспомнил, что он не мыл сегодня вечером рук.

He went out and made his way across the yard to a side room called the "Officers' Shelter," which served as a sort of lavatory.

Он пошел через двор в комнату, которая называлась "офицерскими номерами", - там всегда стоял умывальник.

It was a cold, dismal little crib with only one window.

Это была пустая холодная каморка в одно окно.

Several common cupboards stood along the wall, and between them, in hospital fashion, were placed two beds, the sheets, etc., of which were never changed. Not a man in the entire regiment could recollect when this room was swept and cleaned.

Вдоль стен стояли разделенные шкафчиком, на больничный манер, две кровати. Белья на них никогда не меняли, так же как никогда не подметали пол в этой комнате и не проветривали воздух.

There was an intolerable stench there, the main ingredients of which were rotting bedclothes, stinking boots, and bad tobacco.

От этого в номерах всегда стоял затхлый, грязный запах заношенного белья, застарелого табачного дыма и смазных сапог.

The room was originally intended for officers of other regiments who happened to be visiting the garrison town, but it gradually became converted into a sort of morgue for those who got dead drunk at mess.

Комната эта предназначалась для временного жилья офицерам, приезжавшим из дальних отдельных стоянок в штаб полка. Но в нее обыкновенно складывали во время вечеров, по двое и даже по трое на одну кровать, особенно пьяных офицеров.

It was almost officially designated as "the mortuary," which name, by a dreadful irony of fate, received its full justification from the fact that no less than two officers and one soldier had committed suicide in it during the few years the regiment had been garrisoned in the town.

Поэтому она также носила название "мертвецкой комнаты", "трупарни" и "морга". В этих названиях крылась бессознательная, но страшная жизненная ирония, потому что с того времени, как полк стоял в городе, - в офицерских номерах, именно да этих самых двух кроватях, уже застрелилось несколько офицеров и один денщик.

Moreover, not a year elapsed without one suicide taking place among the officers of this regiment.

Впрочем, не было года, чтобы в N-ском полку не застрелился кто-нибудь из офицеров.

When Romashov entered "the mortuary" he found two men sitting there on a bed near the window.

Когда Ромашов вошел в мертвецкую, два человека сидели на кроватях у изголовий, около окна.

The room was dark, and it was some time before Romashov recognized in one of the "guests" ex-Staff-Captain Klodt, alcoholist and thief, and on those grounds expelled from the command of his company. The other was a certain Ensign Solotuchin-a tall, lean, bald-headed, worn-out rake and gambler, feared and despised wherever he went for his evil, lying tongue and his conversation interlarded with coarse cynicisms and improprieties-a veritable type of the ensigns of the storybooks.

Они сидели без огня, в темноте, и только по едва слышной возне Ромашов заметил их присутствие и с трудом узнал их, подойдя вплотную и нагнувшись над ними. Это были штабс-капитан Клодт, алкоголик и вор, отчисленный от командования ротой, и подпрапорщик Золотухин, долговязый, пожилой, уже плешивый игрок, скандалист, сквернослов и тоже пьяница из типа вечных подпрапорщиков.

Between these two worthy "birds of a feather" might be seen on the table the dim outline of a schnapps bottle, an empty plate, and two full glasses.

Между обоими тускло поблескивала на столе четвертная бутыль водки, стояла пустая тарелка с какой-то жижей и два полных стакана. Не было видно никаких следов закуски.

The pair of boon companions were silent when Romashov entered the room, and tried, as it were, to hide themselves in the darkness; but when he leaned over them, they looked at him with a sly smile.

Собутыльники молчали, точно притаившись от вошедшего товарища, и когда он нагибался над ними, они, хитро улыбаясь в темноте, глядели куда-то вниз.

"What, in the name of goodness, are you two doing here?" asked Romashov, in alarm.

- Боже мой, что вы тут делаете? - спросил Ромашов испуганно.

"Hush!"

- Т-ссс!

Solotuchin made a mysterious warning gesture with his forefinger.

- Золотухин таинственно, с предостерегающим видом поднял палец кверху.

"Wait here, and don't disturb us."

- Подождите. Не мешайте.

"Hold your jaw!" ordered Klodt in a whisper.

- Тихо! - коротко шепотом сказал Клодт.

At the same moment the rattling noise of a telega was heard somewhere in the distance.

Вдруг где-то вдалеке загрохотала телега.

Then the two strangers raised their glasses, clicked them together, and drained the contents.

Тогда оба торопливо подняли стаканы, стукнулись ими и одновременно выпили.

"But answer me. What is the meaning of it all?" repeated Romashov in the same anxious tone.

- Да что же это такое наконец?! - воскликнул в тревоге Ромашов.

"My little greenhorn," replied Klodt in a significant whisper, "if you must know, it's only our usual little morning repast; but now I hear the telega, Ensign," Klodt went on to say as he turned to Solotuchin. "It's time then to finish our drink and be off.

- А это, родной мой, - многозначительным шепотом ответил Клодт, - это у нас такая закуска. Под стук телеги. Фендрик, - обратился он к Золотухину, - ну, теперь подо что выпьем?

What do you think of the moonlight?

Хочешь, под свет лупы?

Will it suit?" "My glass is empty already," replied Solotuchin, glancing out of the window at the moon's slender, pointed sickle that stood drowsy and sleepy in the sky, and hung down over the little slumbering town.

- Пили уж, - серьезно возразил Золотухин и поглядел в окно на узкий серп месяца, который низко и скучно стоял над городом.

"But let's just wait a wee bit.

- Подождем.

S-sh! I thought I heard a dog barking."

Вот, может быть, собака залает. Помолчи.

And again they bent towards one another to resume their mysterious conversation, carried on in a low voice; the spluttering tone and evident lack of coherence witnessed clearly enough that the schnapps had begun to take effect.

Так они шептались, наклоняясь друг к другу, охваченные мрачной шутливостью пьяного безумия.

From the salle-?-manger hard by came now and then the melancholy, hollow tones of Vi?tkin's and Osadchi's improvised Mass for the Dead, which had a weird and threatening ring about it in the silent night.

А из столовой в это время доносились смягченные, заглушенные стенами и оттого гармонично-печальные звуки церковного напева, похожего на отдаленное погребальное пение.

Romashov seized his head with both hands.

Ромашов всплеснул руками и схватился за голову.

"I beseech you, gentlemen, to stop this. I can't stand it any longer."

-Господа, ради бога, оставьте: это страшно,-сказал он с тоскою.

"Go to the devil!" roared Solotuchin.

- Убирайся к дьяволу! - заорал вдруг Золотухин.

"No, stop, dear boy-whither away?

- Нет, стой, брат! Куда?

But, by all that's unholy, you shall first drink a glass with two fine fellows.

Раньше выпейте с порядочными господами.

Catch tight hold of him, Captain, I'll shut the door."

Не-ет, не перехитришь, брат. Держите его, штабс-капитан, а я запру дверь.

With a yell of laughter the two scoundrels jumped up to seize Romashov; but the latter's self-command was exhausted.

Они оба вскочили с кровати и принялись с сумасшедшим лукавым смехом ловить Ромашова.

The whole hideous situation-this disgusting drinking-bout in the weird, dark room with its insufferable, stifling atmosphere-this mysterious midnight meeting between two individuals who were a danger to society-the vulgar bellowing of the drunken officers and their blasphemous parody of the Russian Mass-all this filled him with frantic terror and nausea.

И все это вместе - эта темная вонючая комната, это тайное фантастическое пьянство среди ночи, без огня, эти два обезумевших человека - все вдруг повеяло на Ромашова нестерпимым ужасом смерти и сумасшествия.

With a piercing shriek, he thrust Solotuchin from him, and, trembling in every limb, rushed deliberately from the mortuary.

Он с пронзительным криком оттолкнул Золотухина далеко в сторону и, весь содрогаясь, выскочил из мертвецкой.

Common sense now urged him to go home, but a strange, unfathomable inward force again drove him, against his will, to the mess-room.

Умом он знал, что ему нужно идти домой, но по какому-то непонятному влечению он вернулся в столовую.

There some of the wine-soaked company were asleep on the window-sills and chairs.

Там уже многие дремали, сидя на стульях и подоконниках.

A stifling heat prevailed, and, in spite of the wide-open windows, the drowsily burning lights and lamps were never reached by a quickening draught of air.

Было невыносимо жарко, и, несмотря на открытые окна, лампы и свечи горели не мигая.

The poor, dead-tired soldiers who attended to the waiting could scarcely stand on their legs, and every moment stifled a yawn, but as yet none of the champion boozers had entertained a thought of breaking up.

Утомленная, сбившаяся с ног прислуга и солдаты-буфетчики дремали стоя и ежеминутно зевали, не разжимая челюсти, одними ноздрями. Но повальное, тяжелое, общее пьянство не прекращалось.

Vi?tkin had again taken his place on a table, and was singing in his high, caressive tenor voice-

Веткин стоял уже на столе и пел высоким чувствительным тенором:

"Swift as the ocean's Roaring billows, Vanishes life in eternity."

Бы-ы-стры, как волны-ы, ППДни-и нашей жиз-ии...

There were several officers in the regiment with really beautiful voices, which even now were very effective in spite of the drink.

В полку было много офицеров из духовных и потому пели хорошо даже в пьяные часы.

This simple, plaintive melody exercised, at this moment, an ennobling influence on all, and more than one of them experienced a pricking, remorseful feeling at the thought of his worthless, sinful life.

Простой, печальный, трогательный мотив облагораживал пошлые слова. И всем на минуту стало тоскливо и тесно под этим низким потолком в затхлой комнате, среди узкой, глухой и слепой жизни.

"Once you're in your coffin, Soon the world forgets your name,"

Умрешь, похоронят, ППКак не жил на свете... -

continued Vi?tkin in a voice of emotion, and his sleepy but good eyes were dimmed with tears.

пел выразительно Веткин, и от звуков собственного высокого и растроганного голоса и от физического чувства общей гармонии хора в его добрых, глуповатых глазах стояли слезы.

Artschakovski seconded him with unimpeachable care.

Арчаковский бережно вторил ему.

To make his voice thrill he grasped his larynx with two fingers and shook it.

Для того чтобы заставить свой голос вибрировать, он двумя пальцами тряс себя за кадык.

Osadchi accompanied it all with his heavy, long-drawn, organ notes.

Осадчий густыми, тягучими нотами аккомпанировал хору, и казалось, что все остальные голоса плавали, точно в темных волнах, в этих низких органных звуках.

After the singing there reigned a deep silence for a few moments.

Пропели эту песню, помолчали немного. На всех нашла сквозь пьяный угар тихая, задумчивая минута.

Suddenly Osadchi began again to recite in a subdued tone and eyes cast down-

Вдруг Осадчий, глядя вниз на стол опущенными глазами, начал вполголоса:

"All ye who wander in sorrow's heavy, narrow road--"

- "В путь узкий ходшие прискорбный вси - житие, яко ярем, вземшие..."

"No, that's enough of it," a voice exclaimed.

- Да будет вам! - заметил кто-то скучающим тоном.

"This is now, I suppose, the tenth time we have taken up this cursed Mass of Requiem--"

- Вот прицепились вы к этой панихиде. В десятый раз.

But the rest had already intoned the solemn melody that divides the recitative of the antiphon, and once more, in the reeking and dirty room, resounded the requiem over St. John of Damascus in clear, full-voiced strains that express in so masterly a way the inconsolable sorrow for death's inexorable cruelty-

Но другие уже подхватили похоронный напев, и вот в загаженной, заплеванной, прокуренной столовой понеслись чистые ясные аккорды панихиды Иоанна Дамаскина, проникнутые такой горячей, такой чувственной печалью, такой страстной тоской по уходящей жизни:

"All ye who believe in Me enter into the joy of My Father."

- "И мне последовавшие верою приидите, насладитеся, яже уготовах вам почестей и венцов небесных..."

Artschakovski, who was as familiar with the ritual as the most experienced choir-singer, at once repeated the following answer in accordance with the text-

И тотчас же Арчаковский, знавший службу не хуже любого дьякона, подхватил возглас:

"With our whole soul we all praise," etc.

- Рцем вси от всея души...

And so the whole antiphon was chanted; but when Osadchi's turn came to take up the recitation for the last time, he lowered his head like an infuriated bull, the veins in his neck swelled, and as he directed his melancholy, cruel, and threatening glances towards those present, he declaimed in a half-singing tone, and in a voice that resembled the roar of distant thunder-

Так они и прослужили всю панихиду. А когда очередь дошла до последнего воззвания, то Осадчий, наклонив вниз голову, напружив шею, со странными и страшными, печальными и злыми глазами заговорил нараспев низким голосом, рокочущим, как струны контрабаса:

"Give, O Lord, Thy departed slave, Nikifor, A blessed departure hence and eternal rest." In the midst of this lofty and pious invocation he stopped short, and, to the horror of the bystanders, uttered two words of the most blasphemous, cynical, and disgusting import.

- "Во блаженном успении живот и вечный покой подаждь, господи, усопшему рабу твоему Никифору... - Осадчий вдруг выпустил ужасное, циничное ругательство, - и сотвори ему ве-е-ечную..."

Romashov jumped up, and thumped his fist, like a madman, on the table.

Ромашов вскочил и бешено, изо всей силы ударил кулаком по столу.

"Be silent! I forbid this," he roared in a voice trembling with anger and pain.

-Не позволю! Молчите!- закричал он пронзительным, страдальческим голосом.

"What are you laughing at, Captain Osadchi? You ought to be ashamed. Your eyes are mocking, but I see and know that remorse, terror, and the tortures of hell are raging in your heart."

- Зачем смеяться? Капитан Осадчий, вам вовсе не смешно, а вам больно и страшно! Я вижу! Я знаю, что вы чувствуете в душе!

A hideous silence on the part of all followed this outbreak of temper. Then a voice from the crowd was heard to exclaim-

Среди общего мгновенного молчания только один чей-то голос промолвил с недоумением:

"Is he drunk?"

- Он пьян?

These three words relaxed all the terrible tension of the situation; but at the same moment let loose afresh-just as a few hours previously in Schleyfer's den of infamy-all the evil spirits of orgy. There was shrieking, hooting, stamping, jumping, and dancing; the whole room was turned in a trice into an indescribable, savage, motley chaos.

Но тотчас же, как и давеча у Шлейферши, все загудело, застонало, вскочило с места и свернулось в какой-то пестрый, движущийся, крикливый клубок.

Vi?tkin, who jumped on to a table, hit his head against the big hanging lamp, which then swayed in awful zigzag curves, producing for some time a fantastic series of dissolving views on the ceiling and walls, on which drunken, frantic human beings were depicted as marvellous, gigantic shapes, or as huddled, dwarfish figures resembling embryos. The debauch seemed at last to reach its height.

Веткин, прыгая со стола, задел головой висячую лампу; она закачалась огромными плавными зигзагами, и тени от беснующихся людей, то вырастая, как великаны, то исчезая под пол, зловеще спутались и заметались по белым стенам и по потолку. Все, что теперь происходило в собрании с этими развинченными, возбужденными, пьяными и несчастными людьми, совершалось быстро, нелепо и непоправимо.

All these wretched creatures were possessed, as it were, by a savage, exultant, ruthless fiend who, mocking at all the laws of sense and decency, forced his victims, by blasphemies, oaths, and all kinds of shamelessness, to abdicate the last shreds of their human dignity.

Точно какой-то злой, сумбурный; глупый, яростно-насмешливый демон овладел людьми и заставлял их говорить скверные слова и делать безобразные, нестройные движения.

Romashov, in the smoke and stuffiness, suddenly caught sight of a person with features distorted by rage and incessant hooting, which for that reason seemed to him, in the first instant, unrecognizable.

Среди этого чада Ромашов вдруг увидел совсем близко около себя чье-то лицо с искривленным кричащим ртом, которое ей сразу даже не узнал, -так оно было перековеркано и обезображено злобой.

It was none other than Nikol?iev, who, now foaming with hate and fury, roared to his enemy:

Это Николаев кричал ему, брызжа слюной и нервно дергая мускулами левой щеки под глазом:

"You're a disgrace to the whole regiment, you and Nasanski! Not a word or, by God! I'll--"

- Сами позорите полк! Не смейте ничего говорить. Вы - и разные Назанские! Без году неделя!..

Romashov felt that some one was pulling him, gently and cautiously, a few paces backwards.

Кто-то осторожно тянул Ромашова назад.

He turned round and recognized Agamalov, but at the same instant forgot him, and turned quickly round to Nikol?iev.

Он обернулся и узнал Бек-Агамалова, но, тотчас же отвернувшись, забыл о нем.

White with suppressed rage, he answered in a low, hoarse voice and a forced and bitter smile-

Бледнея от того, что сию минуту произойдет, он сказал тихо и хрипло, с измученной жалкой улыбкой:

"What reason have you to mention Nasanski's name?

- А при чем же здесь Назанский?

But perhaps you have some private, secret cause for hating him?"

Или у вас есть особые, таинственные причины быть им недовольным?

"Rascal, scoundrel, your hour is come!" screamed Nikol?iev in a loud, trembling voice.

- Я вам в морду дам! Подлец, сволочь! - закричал Николаев высоким лающим голосом. - Хам!

With flashing eyes he raised his tightly clenched fist to Romashov's face, but the expected blow never fell.

Он резко замахнулся на Ромашова кулаком и сделал грозные глаза, но ударить не решался.

Romashov experienced a momentary fear, together with a torturing, sickening sensation in his chest and ribs, and he now noticed, for the first time, that he was grasping some object with the fingers of his right hand.

У Ромашова в груди и в животе сделалось тоскливое, противное обморочное замирание. До сих пор он совсем не замечал, точно забыл, что в правой руке у него все время находится какой-то посторонний предмет.

Then with a rapid movement he threw the remains of his half-emptied glass of ale into Nikol?iev's face.

И вдруг быстрым, коротким движением он выплеснул в лицо Николаеву остатки пива из своего стакана.

Instantly after this a violent blow in the region of his left eye struck him like a deafening thunderclap, and with the howl of a wounded wild beast, Romashov rushed at his foe. A heavy fall, and the two rolled over one another on the ground with furious blows and kicks. A thick cloud of dust eddied round the combatants; chairs and tables were flung in all directions, but the two continued, with unabated fury, to force, in turn, each other's head against the filthy floor, and panting and with rattling throats, tried to tear each other to pieces.

В то же время вместе с мгновенной тупой болью белые яркие молнии брызнули из его левого глаза. С протяжным, звериным воем кинулся он на Николаева, и они оба грохнулись вниз, сплелись руками и ногами и покатились по полу, роняя стулья и глотая грязную, вонючую пыль. Они рвали, комкали и тискали друг друга, рыча и задыхаясь.

Romashov knew he had managed somehow or other to get his fingers well into Nikol?iev's mouth at one of the corners, and he strove with all his might to rend Nikol?iev's cheek, with the object of destroying those hateful features for all time. He himself, however, felt no pain when his head and elbows were bumped time after time, in the course of the fight, against the hard floor.

Ромашов помнил, как случайно его пальцы попали в рот Николаеву за щеку и как он старался разорвать ему этот скользкий, противный, горячий рот... И он уже не чувствовал никакой боли, когда бился головой и локтями об пол в этой безумной борьбе.

He had not the slightest notion as to how the battle finally ended.

Он не знал также, как все это окончилось.

He suddenly found himself standing in a corner, plucked from the fight by kindly hands, and, by the same well-meaning helper, prevented from renewing his attack on Nikol?iev.

Он застал себя стоящим в углу, куда его оттеснили, оторвав от Николаева.

Biek-Agamalov handed Romashov a glass of water, and his teeth could be heard chattering, through the convulsive twitchings of his lower jaw, against the side of the glass.

Бек-Агамалов поил его водой, по зубы у Ромашова судорожно стучали о края стакана, и он боялся, как бы не откусить кусок стекла.

His uniform was torn to tatters in the back and elbows, and one shoulder-strap swung hither and thither on its torn fastening.

Китель на нем был разорван под мышками и на спине, а один погон, оторванный, болтался на тесемочке.

Romashov was unable to speak, but his silent lips moved incessantly in fruitless efforts to whisper audibly-

Голоса у Ромашова не было, и он кричал беззвучно, одними губами:

"I'll-show-him.

- Я ему... еще покажу!..

I challenge him."

Вызываю его!..

Old Liech, who had been in a delightful slumber at the edge of his table during all that fearful row, now arose fully awake, sober, and severe in countenance, and, in a bitter and hectoring tone rarely employed by him, said-

Старый Лех, до сих пор сладко дремавший на конце стола, а теперь совсем очнувшийся, трезвый и серьезный, говорил с непривычной суровой повелительностью:

"Gentlemen, in my capacity as the eldest here present, I order you all to leave the mess instantly, and to go to your respective quarters.

- Как старший, приказываю вам, господа, немедленно разойтись. Слышите, господа, сейчас же.

A report of what has taken place here to-night is to be handed in to the commander of the regiment to-morrow."

Обо всем будет мною утром подан рапорт командиру полка.

The order was obeyed without the slightest demur.

И все расходились смущенные, подавленные, избегая глядеть друг на друга.

All departed, cowed and shamefaced, and consequently shy at meeting each other's glances. Each individual dreaded to read in his comrade's eyes his own shame and self-contempt, and they all gave one the impression of dirty little malicious animals, to whose dim and undeveloped brains a gleam of human understanding had suddenly managed to grope its way.

Каждый боялся прочесть в чужих глазах свой собственный ужас, свою рабскую, виноватую тоску, - ужас и тоску маленьких, злых и грязных животных, темный разум которых вдруг осветился ярким человеческим сознанием.

Day began to dawn. A delightful, glorious morning with a clear, fleckless sky, refreshing coolness, and infinite harmony and peace.

Был рассвет, с ясным, детски-чистым небом и неподвижным прохладным воздухом.

The moist trees, wrapped in thin, curling exhalations arising from the earth, and scarcely visible to the eye, had just awakened silently and imperceptibly from their deep, mysterious, nocturnal sleep.

Деревья, влажные, окутанные чуть видным паром, молчаливо просыпались от своих темных, загадочных ночных снов.

And when Romashov, on his way home, glanced at them, at the sky, and at the grass faintly sparkling like silver in the dew, he felt himself so low, vile, degenerate, and disgusting that he realized, with unutterable melancholy, how unworthy he was to be greeted by the innocent, smiling child-eyes of awakening Nature.

И когда Ромашов, идя домой, глядел на них, и на небо, и на мокрую, седую от росы траву, то он чувствовал себя низеньким, гадким, уродливым и бесконечно чужим среди этой невинной прелести утра, улыбавшегося спросонок.

XX

XX

ON that same day-it was Wednesday-Romashov received the following curt official communication-

В тот же день - это было в среду - Ромашов получил короткую официальную записку:

The Court of Honour of the-th Infantry Regiment hereby requests Sub-lieutenant Romashov to attend at 6 p.m. the officers' common-room.

"Суд общества офицеров N-ского пехотного полка приглашает подпоручика Ромашова явиться к шести часам в зал офицерского собрания.

Dress: ordinary uniform.

Форма одежды обыкновенная.

Lieutenant-Colonel Migunov, President of the Court.

Председатель суда подполковник Мигунов".

On perusing the letter, Romashov could not restrain an ironical smile. This so-called "ordinary uniform," i.e. undress uniform with shoulder-knots and belt, was to be worn, under the most extraordinary circumstances, before the Court, for public reprimand, when appearing for examination by the commander of his regiment, etc., etc.

Ромашов не мог удержаться от невольной грустной улыбки: эта "форма одежды обыкновенная" - мундир с погонами и цветным кушаком - надевается именно в самых необыкновенных случаях: "на суде, при публичных выговорах и во время всяких неприятных явок по начальству".

At 6 p.m. Romashov put in an appearance at the mess, and told the orderly to send in his name to the president.

К шести часам он пришел в собрание и приказал вестовому доложить о себе председателю суда.

The answer was to the effect that he was to wait.

Его попросили подождать.

Romashov sat down by an open window in the dining-room, took up a paper and began to read; but he did not understand a word of the contents: everything seemed to him so uninteresting as he cast his eyes mechanically down one column after another.

Он сел в столовой у открытого окна, взял газету и стал читать ее, не понимая слов, без всякого интереса, механически пробегая глазами буквы.

Three officers who were in the mess before Romashov returned his salutation with marked coldness, and continued their conversation in a low voice, with the obvious intention of preventing Romashov from catching what they were saying.

Трое офицеров, бывших в столовой, поздоровались с ним сухо и заговорили между собой вполголоса, так, чтоб он не слышал.

Only one of them, Michin, pressed Romashov's hand long and warmly, with moist eyes, blushing and tongue-tied. He at once turned away, put on his cloak and hat hurriedly and awkwardly, and ran out of the room.

Только один подпоручик Михин долго и крепко, с мокрыми глазами, жал ему руку, но ничего не сказал, покраснел, торопливо и неловко оделся и ушел.

Nikol?iev shortly afterwards entered through the buffet.

Вскоре в столовую через буфет вышел Николаев.

He was pale, his eyelids were of a bluish hue, his left hand was shaking with spasmodic twitches, and just below his temples a bluish swelling was visible.

Он был бледен, веки его глаз потемнели, левая щека все время судорожно дергалась, а над вей ниже виска синело большое пухлое пятно.

At once the recollection of the fight on the previous day came to Romashov with painful distinctness. He hung his head, frowned, and, almost annihilated with shame, hid himself behind his newspaper. He closed his eyes, and listened in nervous tension to every sound in the room.

Ромашов ярко и мучительно вспомнил вчерашнюю драку и, весь сгорбившись, сморщив лицо, чувствуя себя расплюснутым невыносимой тяжестью этих позорных воспоминаний, спрятался за газету и даже плотно зажмурил глаза.

Romashov heard Nikol?iev order a glass of cognac from the waiter, and then greet one of the company.

Он слышал, как Николаев спросил в буфете рюмку коньяку и как он прощался с кем-то.

After that he walked up to where Romashov was sitting, and passed him quite closely.

Потом почувствовал мимо себя шаги Николаева.

Somebody left the room, the door of which was shut again.

Хлопнула на блоке дверь.

A few seconds later Romashov heard in a whispering tone behind him-

И вдруг через несколько секунд он услышал со двора за своей спиной осторожный шепот:

"Don't look back.

- Не оглядывайтесь назад!

Sit still and listen carefully to what I have to say."

Сидите спокойно. Слушайте.

It was Nikol?iev.

Это говорил Николаев.

The newspaper shook in Romashov's hands.

Газета задрожала в руках Ромашова.

"As you're aware, all conversation between us is now forbidden; but damn all these French niceties.

- Я, собственно, не имею права разговаривать с вами. Но к черту эти французские тонкости.

What occurred yesterday can never be put straight again, made little of, or be consigned to oblivion.

Что случилось, того не поправишь.

In spite of everything, however, I regard you as a man of conscience and honour.

Но я вас все-таки считаю человеком порядочным.

I implore you-do you hear?-I implore you, not a word about my wife and the anonymous letters.

Прошу вас, слышите ли, я прошу вас: ни слова о жене и об анонимных письмах.

You understand me?"

Вы меня поняли?

Romashov, who was hidden by the newspaper from the eyes of his brother officer, made a slow inclination of his head.

Ромашов, закрываясь газетой от товарищей, медленно наклонил голову.

The sound of steps crunching the sand was audible from the courtyard.

Песок захрустел на дворе под ногами.

Romashov allowed a few minutes to elapse, after which he turned round and glanced through the window.

Только спустя пять минут Ромашов обернулся и поглядел на двор.

Nikol?iev had gone.

Николаева уже не было.

"Your Honour!" the orderly suddenly stood, as if he had risen from the earth, at Romashov's side. "I am ordered to ask you to walk in."

- Ваше благородие, - вырос вдруг перед ним вестовой, - их высокоблагородие просят вас пожаловать.

Along one side of the wall were placed several card tables, over which a green cloth had been spread.

В зале, вдоль дальней узкой стены, были составлены несколько ломберных столов и покрыты зеленым сукном.

Behind these tables sat the members of the court, with their backs to the window. In consequence of this, it was difficult to distinguish their faces.

За ними помещались судьи, спинами к окнам; от этого их лица были темными.

In the midst of them, in an arm-chair, was seated Lieutenant-Colonel Migunov, the president-a fat, pursy man without a neck, but with big, round shoulders which protruded in quite an unnatural manner. On each side of Migunov sat Lieutenant-Colonels Rafalski and Liech, and moreover, on the right, Osadchi and Peterson; on the left, Captain Duvernois and the commissary to the regiment, Staff-Captain Doroshenko.

Посредине в кресле сидел председатель -подполковник Мигунов, толстый, надменный человек, без шеи, с поднятыми вверх круглыми плечами; по бокам от него - подполковники: Рафальский и Лех, дальше с правой стороны -капитаны Осадчий и Петерсон, а с левой - капитан Дювернуа и штабс-капитан Дорошенко, полковой казначей.

The table in front of all these gentlemen was virtually empty, except that before Doroshenko, the court prosecutor-in-ordinary, lay a heap of papers.

Стол был совершенно пуст, только перед Дорошенкой, делопроизводителем суда, лежала стопочка бумаги.

It was cold and dark in the great, bare room, although out-of-doors the sunshine was gloriously warm.

В большой пустой зале было прохладно и темновато, несмотря на то, что на дворе стоял жаркий, сияющий день.

Everywhere the nose was assailed by a drowsy smell of mustiness and rotting, moth-eaten furniture.

Пахло старым деревом, плесенью и ветхой мебельной обивкой.

The president laid his big, white, fat hands on the tablecloth, examined them minutely, and then began in a dry, official tone-

Председатель положил обе большие белые, полные руки ладонями вверх на сукно стола и, разглядывая их поочередно, начал деревянным тоном:

"Sub-lieutenant Romashov, the Officers' Court of Honour, which meets to-day by order of the commander of the regiment, is directed to examine closely into the circumstances of the deplorable and, to the officers as a body, disgraceful scene that took place between you and Lieutenant Nikol?iev last night, and it is incumbent on you to render to us a most punctilious account of what you have to say with regard to this painful affair."

- Подпоручик Ромашов, суд общества офицеров, собравшийся по распоряжению командира полка, должен выяснить обстоятельства того печального и недопустимого в офицерском обществе столкновения, которое имело место вчера между вами и поручиком Николаевым. Прошу вас рассказать об этом со всевозможными подробностями.

Romashov stood before his judges with his arms hanging down, and plucked at the fur lining of his cap.

Ромашов стоял перед нами, опустив руки вниз и теребя околыш шапки.

He felt like a hunted animal, but at the same time as clumsy, feeble, and indifferent to everything as a schoolboy just "ploughed" at an examination is to his teachers' threats and his school-fellows' jeers.

Он чувствовал себя таким затравленным, неловким и растерянным, как бывало с ним только в ученические годы на экзаменах, когда он проваливался.

Coughing and stammering, in unconnected phrases and with contradictions and repetitions, Romashov began his report.

Обрывающимся голосом, запутанными и несвязными фразами, постоянно мыча и прибавляя нелепые междометия, он стал давать показание.

At the same time, and whilst slowly observing the high "tribunal" seated before him, he made a sort of appraisement of the private or personal feelings of its individual members towards him.

В то же время, переводя глаза с одного из судей на другого, он мысленно оценивал их отношения к нему:

"Migunov has a heart of stone, and it is a matter of supreme indifference to him how the affair turns out; but the place of honour as president and the great responsibility attached to it are, in the highest degree, flattering to his vanity.

"Мигунов - равнодушен, он точно каменный, но ему льстит непривычная роль главного судьи и та страшная власть и ответственность, которые сопряжены с нею.

Lieutenant-Colonel 'Brehm' is looking miserable. Oh, you good old chap, perhaps you are sitting thinking of that ten-rouble note which was never returned to you?

Подполковник Врем глядит жалостными и какими-то женскими глазами, - ах, мой милый Брем, помнишь ли ты, как я брал у тебя десять рублей взаймы?

Old Liech looks glum.

Старый Лех серьезничает.

He's sober to-day in honour of the occasion, but the pouches under his eyes are bigger than usual.

Он сегодня трезв, и у него под глазами мешки, точно глубокие шрамы.

He's not my enemy, but has so many sins of his own to answer that he must take advantage of the occasion, and play the part of guardian and protector of morality and the 'honour of an officer.'

Он не враг мне, но он сам так много набезобразничал в собрании в разные времена, что теперь ему будет выгодна роль сурового и непреклонного ревнителя офицерской чести.

So far as Osadchi and Peterson are concerned, they are both notoriously my enemies.

А Осадчий и Петерсон - это уже настоящие враги.

By invoking the law, I might certainly challenge Osadchi-the whole of the row began through his blasphemously parodying the Mass for the Dead-but what then? The result in any case will be the same.

По закону я, конечно, мог бы отвести Осадчего -вся ссора началась из-за его панихиды, - а впрочем, не все ли равно?

Peterson smiles out of one corner of his mouth in his usual snake-like way.

Петерсон чуть-чуть улыбается одним углом рта -что-то скверное, низменное, змеиное в улыбке.

I am just wondering what share he had in those anonymous letters.

Неужели он знал об анонимных письмах?

Duvernois-a sleepy beast, whose great, troubled eyes put one in mind of a cuttlefish's.

У Дювернуа - сонное лицо, а глаза - как большие мутные шары.

Ah, yes, I've never been one of Duvernois's favourites, and just as little of Doroshenko's.

Дювернуа меня не любит. Да и Дорошенко тоже. Подпоручик, который только расписывается в получении жалованья и никогда не получает его.

Yuri Alexievich, my dear boy, the prospect does indeed look gloomy for you."

Плохи ваши дела, дорогой мой Юрий Алексеевич".

"One instant, if you please," interrupted Osadchi.

- Виноват, на минутку, - вдруг прервал его Осадчий.

"President, will you permit me to put a question?"

- Господин подполковник, вы позволите мне предложить вопрос?

"Certainly," replied Migunov, with a gracious nod.

- Пожалуйста, - важно кивнул головой Мигунов.

"Tell me, Sub-lieutenant Romashov," began Osadchi, in an affectedly imposing and drawling tone, "where were you before you came to the mess in such an inexcusable condition?"

- Скажите нам, подпоручик Ромашов, - начал Осадчий веско, с растяжкой, - где вы изволили быть до того, как приехали в собрание в таком невозможном виде?

Romashov blushed deeply, and felt big drops of sweat on his forehead.

Ромашов покраснел и почувствовал, как его лоб сразу покрылся частыми каплями пота.

"I was-I was," he stammered, "I was in a brothel," he added almost in a whisper.

-Я был... я был... ну, в одном месте, - и он добавил почти шепотом, - был в публичном доме.

"Ha, ha-in a brothel," repeated Osadchi, as he purposely raised his voice and pronounced every word with unsparing distinctness.

- Ага, вы были в публичном доме? - нарочно громко, с жестокой четкостью подхватил Осадчий.

"And no doubt you had drinks there."

- И, вероятно, вы что-нибудь пили в этом учреждении?

"Yes, I had been drinking," answered Romashov, in an abrupt tone.

- Д-да, пил, - отрывисто ответил Ромашов.

"I have no wish to put any more questions," said Osadchi, turning with a bow to the president.

- Так-с. Больше вопросов не имею, - повернулся Осадчий к председателю.

"Sub-lieutenant, be good enough to continue your report," resumed Migunov,

- Прошу продолжать показание, - сказал Мигунов.

"You remember you have acknowledged that you threw the glass of ale at Nikol?iev-well?"

- Итак, вы остановились на том, что плеснули пивом в лицо поручику Николаеву... Дальше?

Romashov began his story again as unmethodically and unconnectedly as before, but honourably endeavouring not to give any details.

Ромашов несвязно, но искренно и подробно рассказал о вчерашней истории.

He had already, in an indirect way and with much shame, succeeded in expressing the regret he felt at his unworthy conduct, when he was once more interrupted, this time by Captain Peterson.

Он уже начал было угловато и стыдливо говорить о том раскаянии, которое он испытывает за свое вчерашнее поведение, но его прервал капитан Петерсон.

The latter was rubbing his long, yellow-wax coloured hands with their sharp, dirty finger-nails just as if he were washing himself, and said in his studiously polite-nay, almost friendly-thin, wheedling voice-

Потирая, точно при умывании, свои желтые костлявые руки с длинными мертвыми пальцами и синими ногтями, он сказал усиленно-вежливо, почти ласково, тонким и вкрадчивым голосом:

"Ah, all that is quite fit and proper, and such a voluntary confession, in a way, does you credit; but tell me, were you not, before this painful story began, in the habit of visiting Lieutenant Nikol?iev's house?"

- Ну да, все это, конечно, так и делает честь вашим прекрасным чувствам. Но скажите нам, подпоручик Ромашов... вы до этой злополучной и прискорбной истории не бывали в доме поручика Николаева?

Romashov drew himself up and, looking straight, not at Captain Peterson, but at Migunov, replied bluntly:

Ромашов насторожился и, глядя не на Петерсона, а на председателя, ответил грубовато:

"That is true, but I cannot understand what that has to do with the matter."

- Да, бывал, но я не понимаю, какое это отношение имеет к делу.

"Pray don't get excited," exclaimed Peterson. "I only want you to answer my questions.

- Подождите. Прошу отвечать только на вопросы, - остановил его Петерсон.

Tell me then, was there any special cause of mutual enmity between you and Lieutenant Nikol?iev? I do not mean any difference in the service, but a cause of a quite-er-if I may so put it, domestic nature?"

- Я хочу сказать, не было ли у вас с поручиком Николаевым каких-нибудь особенных поводов ко взаимной вражде, - поводов характера не служебного, а домашнего, так сказать, семейного?

Romashov pulled himself up to his full height, and his glance pierced with undisguised hatred his enemy's treacherous, black, consumptive eyes.

Ромашов выпрямился и прямо, с открытой ненавистью посмотрел в темные чахоточные глаза Петерсона.

"I have not visited Lieutenant Nikol?iev's home more frequently than those of my other acquaintances," he replied in a hard and cutting tone.

- Я бывал у Николаевых не чаще, чем у других моих знакомых, - сказал он громко и резко.

"No previous enmity has existed between us.

- И с ним прежде у меня никакой вражды не было.

The whole thing happened unexpectedly and accidentally, when we were both the worse for liquor."

Все произошло случайно и неожиданно, потому что мы оба были нетрезвы.

"Heh, heh, heh, we have already heard about the insobriety," Captain Peterson chimed in; "but I will ask you once more, had not an unfriendly meeting already taken place between you and Lieutenant Nikol?iev?

- Хе-хе-хе, это уже мы слыхали, о вашей нетрезвости, - опять прервал его Петерсон, - по я хочу только спросить, не было ли у вас с ним раньше этакого какого-нибудь столкновения?

I do not for an instant suggest that you had quarrelled or come to blows, but quite simply that-how shall I put it?-you were a little at variance in your views of certain scandalous reports and intrigues?"

Нет, не ссоры, поймите вы меня, а просто этакого недоразумения, натянутости, что ли, на какой-нибудь частной почве. Ну, скажем, несогласие в убеждениях или там какая-нибудь интрижка. А?

"President, am I bound to reply to all questions that are put to me?" exclaimed Romashov.

- Господин председатель, могу я не отвечать на некоторые из предлагаемых мне вопросов? -спросил вдруг Ромашов.

"That rests entirely with you," replied Migunov coldly.

- Да, это вы можете, - ответил холодно Мигунов.

"You can, if you wish, absolutely refuse to answer. You can also commit your answer to writing.

- Вы можете, если хотите, вовсе не давать показаний или давать их письменно.

That is your privilege."

Это ваше право.

"In such case I hereby declare that I will not answer any of Captain Peterson's questions, and that not only in my interest but in his."

- В таком случае заявляю, что ни на один из вопросов капитана Петерсона я отвечать не буду, - сказал Ромашов. - Это будет лучше для него и для меня.

After Romashov had answered a few questions of minor importance the examination was declared closed.

Его спросили еще о нескольких незначительных подробностях, и затем председатель объявил ему, что он свободен.

Nevertheless, he had on two occasions to give the court supplementary information, first in the evening of the same day, and then again on the day following, viz., Thursday morning.

Однако его еще два раза вызывали для дачи дополнительных показаний, один раз в тот же день вечером, другой раз в четверг утром.

However careless and inexperienced Romashov might be in all the practical circumstances of life, he nevertheless saw soon enough that the court was performing its functions in the most negligent and indiscreet way, and had therefore been guilty, not only of a revolting lack of tact, but also of utter illegality.

Даже такой неопытный в практическом отношении человек, как Ромашов, понимал, что суд ведет дело халатно, неумело и донельзя небрежно, допуская множество ошибок и бестактностей.

In defiance of Section 149 of the "Statute concerning Discipline," by which every communication to unauthorized persons of what takes place at such examinations is in plain language strictly forbidden, the members of the "Court of Honour" did not scruple to relate everything straight off to their wives and relations. The latter spread the scandal still further among the other ladies of "Society," who in their turn discussed the matter with their maidservants, charwomen, etc.

И самым большим промахом было то, что, вопреки точному и ясному смыслу статьи 149 дисциплинарного устава, строго воспрещающей разглашение происходящего на суде, члены суда чести не воздержались от праздной болтовни. Они рассказали о результатах заседаний своим женам, жены - знакомым городским дамам, а те -портнихам, акушеркам и даже прислуге.

Before twenty-four hours had elapsed Romashov was the talk of the entire town and "hero of the day."

За одни сутки Ромашов сделался сказкой города и героем дня.

When he passed along the street he was gazed at from windows and doors, between the hedge-posts of backyards, and from the vantage of garden-bushes and arbours.

Когда он проходил по улице, на него глядели из окон, из калиток, из палисадников, из щелей в заборах.

Women from a good distance off pointed at him with their finger, and he often heard his name whispered behind his back.

Женщины издали показывали на него пальцами, и он постоянно слышал у себя за спиной свою фамилию, произносимую быстрым шепотом.

Nobody in the town doubted that a duel between him and Nikol?iev was inevitable-nay, they even began to bet about the upshot of it.

Никто в городе не сомневался, что между ним и Николаевым произойдет дуэль. Держали даже пари об ее исходе.

As Romashov was passing Lykatschev's house on Thursday morning he suddenly heard his name shouted.

Утром в четверг, идя в собрание мимо дома Лыкачевых, он вдруг услышал, что кто-то зовет его по имени.

"Yuri Alexievich, Yuri Alexievich, come here."

- Юрий Алексеевич, Юрий Алексеевич, подите сюда!

Romashov stopped, and soon discovered Katya Lykatschev standing on a bench inside the fence.

Он остановился и поднял голову кверху. Катя Лыкачева стояла по ту сторону забора на садовой скамеечке.

She was still in morning dress, which chiefly consisted of a kimono, the triangular arrangement of which in front left the delicate virginal neck wholly exposed.

Она была в утреннем легком японском халатике, треугольный вырез которого оставлял голою ее тоненькую прелестную девичью шею.

And she was altogether so fresh and rosy that for an instant Romashov even felt light at heart.

И вся она была такая розовая, свежая, вкусная, что Ромашову на минуту стало весело.

Katya leant over the fence to enable Romashov to reach her hand, which was still cool and moist from the morning bath.

Она перегнулась через забор, чтобы подать ему руку, еще холодную и влажную от умыванья.

She began at once to chatter and lisp at her usual pace:

И в то же время она тараторила картаво:

"Where have you been all this time?

- Отчего у нас не бываете?

You ought to be ashamed of yourself, forgetting your friends in that way!

Стыдно дьюзей забывать.

Zoi, zoi, zoi-hush! I have long known everything, everything."

Зьой, зьой, зьой... Т-ссс, я все, я все, все знаю!

She stared at Romashov with great terror-stricken eyes.

- Она вдруг сделала большие испуганные глаза.

"Take this and hang it round your throat. Hear and obey at once. Look, if you please."

- Возьмите себе вот это и наденьте на шею, непьеменно, непьеменно наденьте.

From the fold of her kimono, straight from her bosom, she drew out an amulet that hung by a silk cord, and shyly put it into Romashov's hand.

Она вынула из-за своего керимона, прямо с груди, какую-то ладанку из синего шелка на шнуре и торопливо сунула ему в руку.

The amulet still felt balmy from its nest against the young woman's warm body.

Ладанка была еще теплая от ее тела.

"Will it help?" asked Romashov, in a jesting tone.

- Помогает? - спросил Ромашов шутливо.

"What is it?"

- Что это такое?

"That's a secret, and don't you dare to laugh, you ungodly creature.

- Это тайна, не смейте смеяться. Безбожник!

Zoi, zoi!"

Зьой.

"Hang it, if I'm not beginning to be a man of note," thought Romashov, as he said good-bye to Katya. "Splendid girl!"

"Однако я нынче в моде. Славная девочка", -подумал Ромашов, простившись с Катей.

But he could not prevent himself, though it might be for the last time, from thinking of himself in the third person:

Но он не мог удержаться, чтобы и здесь в последний раз не подумать о себе в третьем лице красивой фразой:

"And over the old warrior's rugged features stole a melancholy smile."

"Добродушная улыбка скользнула по суровому лицу старого бретера".

On that same evening he and Nikol?iev were again summoned to the Court.

Вечером в этот день его опять вызвали в суд, но уже вместе с Николаевым.

The two enemies stood before the green table almost side by side.

Оба врага стояли перед столом почти рядом.

They did not once look at each other, but they equally felt each other's high-strung emotion, and were, in consequence, still more excited.

Они ни разу не взглянули друг на друга, но каждый из них чувствовал на расстоянии настроение другого и напряженно волновался этим.

Their eyes were fixed, as though by magnetism, on the president's face when he at last began to read the verdict of the Court.

Оба они упорно и неподвижно смотрели на председателя, когда он читал им решение суда:

"The members of the Officers' Court of Honour of the-th Regiment" (here followed their Christian and surnames in full), "under the presidency of Lieutenant-Colonel Migunov, have inquired into the matter of the fight, in the mess, between Lieutenant Nikol?iev and Sub-lieutenant Romashov, and the Court, by reason of the serious nature of the case, finds a duel is necessary to satisfy the wounded honour of the regiment.

- "Суд общества офицеров N-ского пехотного полка, в составе - следовали чины и фамилии судей - под председательством подполковника Мигунова, рассмотрев дело о столкновении в помещении офицерского собрания поручика Николаева и подпоручика Ромашова, нашел, что ввиду тяжести взаимных оскорблений ссора этих обер-офицеров не может быть окончена примирением и что поединок между ними является единственным средством удовлетворения оскорбленной чести и офицерского достоинства.

This decree of the Court is ratified by the commander of the regiment."

Мнение суда утверждено командиром полка".

Lieutenant-Colonel Migunov took off his spectacles, and replaced them in their case.

Окончив чтение, подполковник Мигунов снял очки и спрятал их в футляр.

"It is incumbent on you, gentlemen," he went on to say in a sepulchral voice, "to choose two seconds apiece, who are to meet here at 9 p.m. to agree as to the conditions of the duel.

- Вам остается, господа, - сказал он с каменной торжественностью, - выбрать себе секундантов, по два с каждой стороны, и прислать их к девяти часам вечера сюда, в собрание, где они совместно с нами выработают условия поединка.

Moreover," added Migunov, as he got up and put his spectaclecase in his back-pocket, "moreover, I must tell you that the verdict just read possesses only a conditionally binding force on you, viz. it rests in your free discretion either to submit to the decree of the Court or"-Migunov paused and made a gesture by which he meant to express his absolute indifference-"leave the regiment.

Впрочем, - прибавил он, вставая и пряча очечник в задний карман, - впрочем, прочитанное сейчас постановление суда не имеет для вас обязательной силы. За каждым из вас сохраняется полная свобода драться на дуэли, или... - он развел руками и сделал паузу, - или оставить службу.

You ought, gentlemen, to keep apart. However, one thing more.

Затем... вы свободны, господа... Еще два слова.

Not in my capacity as president of the Court, but as an old comrade, I must advise you, gentlemen, for the avoidance of further unpleasantness and complications prior to the duel, not to visit the mess.

Уж не как председатель суда, а как старший товарищ, советовал бы вам, господа офицеры, воздержаться до поединка от посещения собрания. Это может повести к осложнениям.

Au revoir."

До свиданья.

Nikol?iev made a sharp, military "Face-about," and walked with rapid steps out of the room.

Николаев круто повернулся и быстрыми шагами вышел из залы.

Romashov followed slowly after.

Медленно двинулся за ним и Ромашов.

He had no fear, but he felt at once utterly lonely, abandoned, and shut off from the entire world.

Ему не было страшно, но он вдруг почувствовал себя исключительно одиноким, странно обособленным, точно отрезанным от всего мира.

When he reached the steps he gazed for some time, calm and astonished, at the sky, the trees, a cow grazing on the other side of the fence, the sparrows burrowing in the high road, and thought,

Выйдя на крыльцо собрания, он с долгим, спокойным удивлением глядел на небо, на деревья, на корову у забора напротив, на воробьев, купавшихся в пыли среди дороги, и думал:

"So everything lives, struggles, and worries about its existence, except myself. I require nothing and I have no interests.

"Вот - все живет, хлопочет, суетится, растет и сияет, а мне уже больше ничто не нужно и не интересно.

I am doomed; I am alone, and dead already to this world."

Я приговорен. Я один".

With a feeling of sickness and disgust he went to find Biek-Agamalov and Vi?tkin, whom he had chosen for his seconds.

Вяло, почти со скукой пошел он разыскивать Бек-Агамалова и Веткина, которых он решил просить в секунданты.

Both granted his request; Biek-Agamalov with a gloomy, solemn countenance, Vi?tkin with many hearty handshakes.

Оба охотно согласились - Бек-Агамалов с мрачной сдержанностью, Веткин с ласковыми и многозначительными рукопожатиями.

It was impossible for Romashov to return home. Never had the thought of his uncomfortable abode seemed so repulsive to him as at the present moment.

Идти домой Ромашову не хотелось - там было жутко и скучно.

In these gloomy hours of spiritual depression, abandonment, and weariness of life, he needed a trusty, intelligent, and sympathetic friend-a man with brains and heart.

В эти тяжелые минуты душевного бессилия, одиночества и вялого непонимания жизни ему нужно было видеть близкого, участливого друга и в то же время тонкого, понимающего, нежного сердцем человека.

Then he thought of Nasanski.

И вдруг он вспомнил о Назанском.

XXI

XXI

NASANSKI was, as always, at home.

Назанский был, по обыкновению, дома.

He had only just awakened from a heavy sleep following intoxication, and was lying on his back with only his underclothing on and his hands under his head.

Он только что проснулся от тяжелого хмельного сна и теперь лежал на кровати в одном нижнем белье, заложив рука под голову.

In his troubled eyes might be read sickness of life and physical weariness.

В его глазах была равнодушная, усталая муть.

His face had not yet lost its sleepy and lifeless expression when Romashov, stooping over his friend, said in a troubled and uncertain voice-

Его лицо совсем не изменило своего сонного выражения, когда Ромашов, наклоняясь над ним, говорил неуверенно и тревожно:

"Good-day, Vasili Nilich. Perhaps I have come at an inconvenient time?"

- Здравствуйте, Василий Нилыч, не помешал я вам?

"Good-day," replied Nasanski, in a hoarse and weak voice.

- Здравствуйте, - ответил Назанский сиплым слабым голосом.

"Any news?

- Что хорошенького?

Sit down."

Садитесь.

He offered Romashov his hot, clammy hand, but looked at him, not as at a dear and ever-welcome friend, but as it were a troublous dream-picture that still lingered after his drunken sleep.

Он протянул Ромашову горячую влажную руку, но глядел на него так, точно перед ним был не его любимый интересный товарищ, а привычное видение из давнишнего скучного сна.

"Aren't you well?" asked Romashov shyly, as he threw himself down on the corner of the bed.

- Вам нездоровится? - спросил робко Ромашов, садясь в его ногах на кровать.

"In that case I'll go at once, I won't disturb you."

- Так я не буду вам мешать. Я уйду.

Nasanski lifted his head a couple of inches from the pillow, and by an effort he peered, with deeply puckered forehead, at Romashov.

Назанский немного приподнял голову с подушки и, весь сморщившись, с усилием посмотрел на Ромашова.

"No-wait.

- Нет... Подождите.

Oh, how my head aches!

Ах, как голова болит!

Listen, Georgi Alexievich. I see that something unusual has happened.

Послушайте, Георгий Алексеевич... у вас что-то есть... есть... что-то необыкновенное.

If I could only collect my thoughts!

Постойте, я не могу собрать мыслей.

What is it?"

Что такое с вами?

Romashov looked at him with silent pity.

Ромашов глядел на него с молчаливым состраданием.

Nasanski's whole appearance had undergone a terrible change since the two friends had last seen each other.

Все лицо Назанского странно изменилось за то время, как оба офицера не виделись.

His eyes were sunken and surrounded by black rings; his temples had a yellow hue; the rough, wrinkled skin over his cheek-bones hung limply down, and was partly concealed by the sticky, wet tufts of hair that drooped.

Глаза глубоко ввалились и почернели вокруг, виски пожелтели, а щеки с неровной грязной кожей опустились и оплыли книзу и некрасиво обросли жидкими курчавыми волосами.

"Nothing particular. I only wanted to see you.

- Ничего особенного, просто мне захотелось видеться с вами, - сказал небрежно Ромашов.

To-morrow I am to fight a duel with Nikol?iev, and I was loath to go home.

- Завтра я дерусь на дуэли с Николаевым. Мне противно идти домой.

But nothing matters now.

Да это, впрочем, все равно.

Au revoir.

До свиданья.

You see-I had nobody else to talk to and my heart is heavy."

Мне, видите ли, просто не с кем было поговорить... Тяжело на душе.

Nasanski closed his eyes, and his features made a still more painful impression.

Назанский закрыл глаза, и лицо его мучительно исказилось.

It was evident that he had, by a really abnormal effort of will, tried to recover consciousness, and now, when he opened his eyes, a spark of keen understanding was at last visible in his glance.

Видно было, что он неестественным напряжением воли возвращает к себе сознание. Когда же он открыл глаза, то в них уже светились внимательные теплые искры.

"Well, well, I'll tell you what we'll do--" Nasanski turned on his side by an effort and raised himself on his elbow.

-Нет, подождите... мы сделаем вот что. -Назанский с трудом переворотился на бок и поднялся на локте.

"But first give me-out of the cupboard, you know--No, let the apples be-there should be a few peppermint drops-thanks, my friend.

- Достаньте там, из шкафчика... вы знаете... Нет, не надо яблока... Там есть мятные лепешки. Спасибо, родной.

I'll tell you what we'll do-- Faugh, how disgusting!

Мы вот что сделаем... Фу, какая гадость!..

Take me out into the fresh air. Here it's intolerable. Always the same hideous hallucinations.

Повезите меня куда-нибудь на воздух - здесь омерзительно, и я здесь боюсь... Постоянно такие страшные галлюцинации.

Come with me; we'll get a boat, then we can chat.

Поедем, покатаемся на лодке и поговорим.

Will you?"

Хотите?

With a stern face, and an expression of utter loathing on his countenance, he drained glass after glass. Romashov observed Nasanski's ashy complexion gradually assume a deeper hue, and his beautiful blue eyes regain life and brilliancy.

Он, морщась, с видом крайнего отвращения пил рюмку за рюмкой, и Ромашов видел, как понемногу загорались жизнью и блеском и вновь становились прекрасными его голубые глаза.

When they reached the street they took a fly and drove to the river flowing past the very outskirts of the town, which there swells out to a dam, on one side of which stood a mill driven by turbines, an enormous red building belonging to a Jew. On the other shore stood a few bathing-houses, and there, too, boats might be hired.

Выйдя из дому, они взяли извозчика и поехали на конец города, к реке. Там, на одной стороне плотины, стояла еврейская турбинная мукомольня - огромное красное здание, а на другой - были расположены купальни, и там же отдавались напрокат лодки.

Romashov sat by the oars, and Nasanski assumed a half-recumbent position in the stern.

Ромашов сел на весла, а Назанский полулег на корме, прикрывшись шинелью.

The river was very broad here, the stream weak, the banks low and overgrown with long, juicy grass that hung down over the water, and out of it rose tall green reeds and masses of big, white water-lilies.

Река, задержанная плотиной, была широка и неподвижна, как большой пруд. По обеим ее сторонам берега уходили плоско и ровно вверх. На них трава была так ровна, ярка и сочна, что издали хотелось ее потрогать рукой. Под берегами в воде зеленел камыш и среди густой, темной, круглой листвы белели большие головки кувшинок.

Romashov related the particulars of his fight with Nikol?iev.

Ромашов рассказал подробно историю своего столкновения с Николаевым.

Nasanski listened abstractedly and gazed down at the river, which in lazy, sluggish eddies flowed away like molten glass in the wake of the boat.

Назанский задумчиво слушал его, наклонив голову и глядя вниз на воду, которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися, как жидкое стекло, раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.

"Tell me candidly, Romashov, have you any fear?" asked Nasanski, in a low voice.

- Скажите правду, вы не боитесь, Ромашов? -спросил Назанский тихо.

"Of the duel?

- Дуэли?

No, I'm not afraid of that," replied Romashov irritably, but he became abruptly silent, whilst, in the flash of a second, he saw himself standing face to face with Nikol?iev, and with hypnotized eyes gazing at the black, threatening muzzle of his revolver.

Нет, не боюсь, - быстро ответил Ромашов. Но тотчас же он примолк и в одну секунду живо представил себе, как он будет стоять совсем близко против Николаева и видеть в его протянутой руке опускающееся черное дуло револьвера.

"No, no," added Romashov hastily, "I will not lie and boast that I'm not afraid.

- Нет, нет, - прибавил Ромашов поспешно, - я не буду лгать, что не боюсь.

On the contrary, I think it terrible; but I also know that I shall not behave like a coward, and that I shall never apologize."

Конечно, страшно. Но я знаю, что я не струшу, не убегу, не попрошу прощенья.

Nasanski dipped the tips of his fingers in the softly rippling water, warm with the evening glow, and said slowly, in a weak voice often interrupted by coughing:

Назанский опустил концы пальцев в теплую, вечернюю, чуть-чуть ропщущую воду и заговорил медленно, слабым голосом, поминутно откашливаясь:

"Ah, my friend, my dear Romashov, why will you do this thing?

- Ах, милый мой, милый Ромашов, зачем вы хотите это делать?

Only think if what you say is true, and you are not a coward. Why not then show your moral courage in a still higher degree by refusing to fight this duel?"

Подумайте: если вы знаете твердо, что не струсите, - если совсем твердо знаете, - то ведь во сколько раз тогда будет смелее взять и отказаться.

"He has insulted me, struck me-on the face," replied Romashov, with newly kindled, burning indignation.

-Он меня ударил... в лицо!- сказал упрямо Ромашов, и вновь жгучая злоба тяжело колыхнулась в нем.

"Well, admitting that," resumed Nasanski gently, with his tender, sorrowful eyes fixed on Romashov, "what does that signify?

- Ну, так, ну, ударил, - возразил ласково Назанский и грустными, нежными глазами поглядел на Ромашова. - Да разве в этом дело?

Time heals all wounds; everything in the world is buried and disappears, even the recollection of this scandal.

Все на свете проходит, пройдет и ваша боль и ваша ненависть.

You yourself will in time forget both your hatred and your sufferings; but you'll never forget a man you have killed.

И вы сами забудете об этом. Но о человеке, которого вы убили, вы никогда не забудете.

He will stand ever at your side, at the head of your bed, at your dinner-table, when you are alone, and when you are amidst the bustle of the world.

Он будет с вами в постели, за столом, в одиночестве и в толпе.

Empty-heads, idiots, pretentious imitators and parrots will, of course, at all times solemnly assure you that a murder in the course of a duel is no murder.

Пустозвоны, фильтрованные дураки, медные лбы, разноцветные попугаи уверяют, что убийство на дуэли - не убийство.

What madmen!

Какая чепуха!

No, a murder is, and always will be, a murder.

Но они же сентиментально верят, что разбойникам снятся мозги и кровь их жертв. Нет, убийство - всегда убийство.

And the most horrible thing about it is not in death and suffering, in pools of blood or in corpses, but inasmuch as it deprives a human being of the joys of life.

И важна здесь не боль, не смерть, не насилие, не брезгливое отвращение к крови и трупу, - нет, ужаснее всего то, что вы отнимаете у человека его радость жизни.

Oh, how priceless is life!" exclaimed Nasanski suddenly, in a high voice and with tears in his eyes.

Великую радость жизни! - повторил вдруг Назанский громко, со слезами в голосе.

"Who do you suppose believes in the reality of an existence after this one? Not you, or I, or any other man of sound reason.

- Ведь никто - ни вы, ни я, ах, да просто-напросто никто в мире не верит ни в какую загробную жизнь.

Therefore death is feared by all. Only half-demented, ecstatic barbarians or 'the foolish in the Lord' allow themselves to be deluded into the notion that they will be greeted on the other side of the grave, in the garden of Paradise, by the beatific hymns of celestial eunuchs.

Оттого все страшатся смерти, но малодушные дураки обманывают себя перспективами лучезарных садов и сладкого пения кастратов, а сильные - молча перешагивают грань необходимости.

Moreover, we have those who, silently despising such old wives' fables and puerilities, cross the threshold of death.

Мы - не сильные.

Others again picture the empire of the grave as a cold, dark, bare room.

Когда мы думаем, что будет после нашей смерти, то представляем себе пустой холодный и темный погреб.

No, my friend, there is no such future state.

Нет, голубчик, все это враки: погреб был бы счастливым обманом, радостным утешением.

In death there is neither cold, nor darkness, nor space, nor even fear-nothing but absolute annihilation."

Но представьте себе весь ужас мысли, что совсем, совсем ничего не будет, ни темноты, ни пустоты, ни холоду... даже мысли об этом не будет, даже страха не останется! Хотя бы страх! Подумайте!

Romashov shipped his oars, and it was only by observing the green shore gently stealing by that one could tell that the boat was moving onwards.

Ромашов бросил весла вдоль бортов. Лодка едва подвигалась по воде, и это было заметно лишь по тому, как тихо плыли в обратную сторону зеленые берега.

"Yes-annihilation," Romashov repeated slowly, in a dreamy tone.

- Да, ничего не будет, - повторил Ромашов задумчиво.

"But why cudgel your brains over this? Gaze instead at the living landscape around you. How exquisite is life!" shouted Nasanski, with a powerful and eloquent gesture.

- А посмотрите, нет, посмотрите только, как прекрасна, как обольстительна жизнь! -воскликнул Назанский, широко простирая вокруг себя руки.

"Oh, thou beauty of the Godhead-thou infinite beauty!

- О, радость, о, божественная красота жизни!

Look at this blue sky, this calm and silent water, and you will tremble with joy and rapture. Look at yon water-mill far in the distance, softly moving its sails. Look at the fresh verdure of the bank and the mischievous play of the sunbeams on the water.

Смотрите: голубое небо, вечернее солнце, тихая вода - ведь дрожишь от восторга, когда на них смотришь, - вон там, далеко, ветряные мельницы машут крыльями, зеленая кроткая травка, вода у берега - розовая, розовая от заката.

How wonderfully lovely and peaceful is all this!"

Ах, как все чудесно, как все нежно и счастливо!

Nasanski suddenly buried his face in his hands and burst out weeping; but he recovered his self-possession immediately, and, without any shame for his tears, he went on to say, while looking at Romashov with moist, glistening eyes:

Назанский вдруг закрыл глаза руками и расплакался, но тотчас же он овладел собой и заговорил, не стыдясь своих слез, глядя на Ромашова мокрыми сияющими глазами:

"No, even if I were to fall under the railway train, and were left lying on the line with broken and bleeding limbs, and any one were to ask me if life were beautiful, I should none the less, and even by summoning my last remains of strength, answer enthusiastically,

- Нет, если я попаду под поезд, и мне перережут живот, и мои внутренности смешаются с песком и намотаются на колеса, и если в этот последний миг меня спросят: "Ну что, и теперь жизнь прекрасна?" - я скажу с благодарным восторгом:

' Ah, yes, even now life is glorious.'

"Ах, как она прекрасна!"

How much joy does not sight alone give us, and so, too, music, the scent of flowers, and woman's love?

Сколько радости дает нам одно только зрение! А есть еще музыка, запах цветов, сладкая женская любовь!

And then the human understanding: thought which alone is our life's golden sun-the eternal source of noble pleasure and imperishable bliss.

И есть безмернейшее наслаждение - золотое солнце жизни, человеческая мысль!

Yurochka-pardon me calling you so, my friend"-Nasanski held out his trembling hand to Romashov as though entreating forgiveness-"suppose you were shut up in prison, and you were doomed all your life to stare at crumbling bricks of the wall of your cell-no, let us suppose that in your prison dungeon there never penetrated a ray of light or a sound from the outer world. Well, what more?

Родной мой Юрочка!.. Простите, что я вас так назвал. - Назанский, точно извиняясь, протянул к нему издали дрожащую руку. - Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные, и всю жизнь вы будете видеть из щелки только два старых изъеденных кирпича... нет, даже, положим, что в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого звука - ничего!

What would that be in comparison with all the mysterious terrors of death?

И все-таки разве это можно сравнить с чудовищным ужасом смерти?

Yet if thought, memory, imagination, the spirit's faculty of creation remained, you would not only be able to live, but even find moments of enthusiasm and the joy of life."

У вас остается мысль, воображение, память, творчество - ведь и с этим можно жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от радости жизни.

"Yes, life is priceless," exclaimed Romashov, interrupting him.

- Да, жизнь прекрасна, - сказал Ромашов.

"It's magnificent," Nasanski went on to say hotly, "yet people wish two rational creatures to kill each other for a woman's sake, or to re-establish their so-called honour! But who is it then he kills?-this miserable living clod of earth that arrogates to himself the proud name of man? Is it himself or his neighbour?

- Прекрасна! - пылко повторил Назанский. - И вот два человека из-за того, что один ударил другого, или поцеловал его жену, или просто, проходя мимо него и крутя усы, невежливо посмотрел на него, - эти два человека стреляют друг в друга, убивают друг друга. Ах, нет, их раны, их страдания, их смерть - все это к черту! Да разве он себя убивает - жалкий движущийся комочек, который называется человеком?

No, he kills the gracious warmth and lifegiving sun, the bright sky, and all nature with its infinite beauty and charm.

Он убивает солнце, жаркое, милое солнце, светлое небо, природу, - всю многообразную красоту жизни, убивает величайшее наслаждение и гордость - человеческую мысль!

He kills that which never, never, never will return.

Он убивает то, что уж никогда, никогда, никогда не возвратится.

Oh, what madmen!"

Ах, дураки, дураки!

Nasanski ceased, shook his head sorrowfully, and collapsed.

Назанский печально, с долгим вздохом покачал головой и опустил ее вниз.

The boat glided into the reeds.

Лодка вошла в камыши.

Romashov again took the oars.

Ромашов опять взялся за весла.

High, hard, green stalks bowed slowly and gravely, gently scraping the boat's gunwale.

Высокие зеленые жесткие стебли, шурша о борта, важно и медленно кланялись.

Amid the tall rushes there was shade and coolness.

Тут было темнее и прохладнее, чем на открытой воде.

"What shall I do?" asked Romashov, scowling and angry.

- Что же мне делать? - спросил Ромашов мрачно и грубовато.

"Shall I enter the reserves?

- Уходить в запас?

Where shall I go?"

Куда я денусь?

Nasanski looked at him with a gentle smile.

Назанский улыбнулся кротко и нежно.

"Listen, Romashov, and look me straight in the face-that's right.

- Подождите, Ромашов. Поглядите мне в глаза. Вот так.

No, don't turn away, look at me, and answer on your honour and conscience.

Нет, вы не отворачивайтесь, смотрите прямо и отвечайте по чистой совести.

Do you really think that you are now serving any good, useful, and reasonable purposes?

Разве вы верите в то, что вы служите интересному, хорошему, полезному делу?

I know you much better than all the rest-yes, I know your inmost soul, and I know you do not think so."

Я вас знаю хорошо, лучше, чем всех других, и я чувствую вашу душу. Ведь вы совсем не верите в это.

"No," replied Romashov, in a firm voice, "you are right.

- Нет, - ответил Ромашов твердо.

But what will become of me?"

- Но куда я пойду?

"Well, be calm.

- Постойте, не торопитесь.

Only look at our officers.

Поглядите-ка вы на наших офицеров.

Oh, I'm not talking now of the fops of the Emperor's lifeguards who dance at the Court balls, talk French, and are kept by their parents or by their more or less lawful wives.

О, я не говорю про гвардейцев, которые танцуют на балах, говорят по-французски и живут на содержании у своих родителей и законных жен.

No, I'm thinking of ourselves-poor officers in the line who, nevertheless, constitute the very 'pick' of the irresistible and glorious Russian Army. What are we?

Нет, подумайте вы о нас, несчастных армеутах, об армейской пехоте, об этом главном ядре славного и храброго русского войска.

Well, mere fag-ends-le beau reste, despised pariahs; at best the sons of poor, poverty-stricken infantry Captains, ruined in body and soul, but for, by far, the most part consisting of collegians, seminarists, etc., who have failed.

Ведь все это заваль, рвань, отбросы. В лучшем случае - сыновья искалеченных капитанов. В большинстве же - убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже неокончившие семинаристы.

Look, for instance, at our regiment.

Я вам приведу в пример наш полк.

What are they who remain for any time in the service?

Кто у нас служит хорошо и долго?

Poor devils burdened with large families, veritable beggars ready for every villainy and cruelty-ah, even for murder-and are not even ashamed of abstracting the poor soldier's scanty pay so that, at any rate, cabbage soup may not be lacking on their table at home.

Бедняки, обремененные семьями, нищие, готовые на всякую уступку, на всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских копеек, и все это из-за своего горшка щей.

Such an individual is commanded to shoot. Whom? And for what?

Ему приказывают: стреляй, и он стреляет, - кого? за что? Может быть, понапрасну?

It is all the same to him.

Ему все равно, он не рассуждает.

He only knows that at home there are hungry mouths, dirty, scrofulous, rickety children, and with dull countenance he splutters, like another woodpecker, his eternal, unvarying answer,

Он знает, что дома пищат его замурзанные, рахитические дети, и он бессмысленно, как дятел, выпуча глаза, долбит одно слово:

' My oath.'

"Присяга!"

And if there's a spark of ability or talent in any one, it is extinguished in schnapps.

Все, что есть талантливого, способного, -спивается.

Seventy-five per cent. of our officers are diseased through vice.

У нас семьдесят пять процентов офицерского состава больны сифилисом.

If any one in the regiment happens to scrape through his entrance examination for the Staff College-which, by the way, hardly happens with us once in five years-he is pursued by hatred.

Один счастливец - и это раз в пять лет - поступает в академию, его провожают с ненавистью.

The most servile and fawning individuals, or those who have managed to obtain a little patronage, as a rule, get into the police or gendarmes.

Более прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте полицейского пристава в большом городе.

Should they have in their veins a few drops of noble blood, they may perhaps get a circuit-judgeship in the country.

Дворяне и те, кто хотя с маленьким состоянием, идут в земские начальники.

Let us suppose that a man of education, fine feeling, and heart is forced to remain in the regiment. What do you suppose is his fate?

Положим, остаются люди чуткие, с сердцем, но что они делают?

To him the service is an intolerable yoke and a perpetual source of humiliation, suffering, and self-contempt.

Для них служба - это сплошное отвращение, обуза, ненавидимое ярмо.

Every one tries to procure an occupation of another sort which soon entirely engrosses him.

Всякий старается выдумать себе какой-нибудь побочный интерес, который его поглощает без остатка.

One is seized with a mania for collecting; another watches impatiently for the evening so that he may, with great trouble and waste of time, embroider small crosses and other gewgaws for an absolutely unnecessary ornamental mat. A third fills his life by the help of a little metal saw, and produces at last an exquisite, perforated frame for his own portrait.

Один занимается коллекционерством, многие ждут не дождутся вечера, когда можно сесть дома, у лампы, взять иголку и вышивать по канве крестиками какой-нибудь паршивенький ненужный коверчик или выпиливать лобзиком ажурную рамку для собственного портрета.

And the thought of all this absurd and worthless work secretly occupies their minds during the insufferable hours of drill.

На службе они мечтают об этом, как о тайной сладостной радости.

Cards, drinking-bouts, disgusting swagger about the favours women have bestowed on them-all this I might be able to pass over in silence.

Карты, хвастливый спорт в обладании женщинами - об этом я уж не говорю.

The most repulsive thing, however, is the cruel eagerness, conspicuous in so many officers, to gain a name as martinets and brutes to their men, as, for instance, Osadchi and Company, who with impunity knock out the teeth and eyes of their young recruits.

Всего гнуснее служебное честолюбие, мелкое, жестокое честолюбие. Это - Осадчий и компания, выбивающие зубы и глаза своим солдатам.

Perhaps you are not aware that Artschakovski so maltreated his servant in my presence that it was all I could do to help the victim away alive.

Знаете ли, при мне Арчаковский так бил своего денщика, что я насилу отнял его.

Blood splashed over the floor and walls.

Потом кровь оказалась не только на стенах, но и на потолке.

Well, how do you think the affair ended?

А чем это кончилось, хотите ли знать?

You shall hear. The soldier complained to the Captain of his company; the latter sent him with a sealed order to the pay-sergeant, who, in strict obedience to his superior's orders, further belaboured with his fists the soldier's swollen and bleeding face for the space of half an hour.

Тем, что денщик побежал жаловаться ротному командиру, а ротный командир послал его с запиской к фельдфебелю, а фельдфебель еще полчаса бил его по синему, опухшему, кровавому лицу.

The same soldier complained twice at the General Inspection, but without redress."

Этот солдат дважды заявлял жалобу на инспекторском смотру, но без всякого результата.

Nasanski stopped and began nervously rubbing his temples with the palm of his hand.

Назанский замолчал и стал нервно тереть себе виски ладонями.

"Wait," he went on to say. "Ah, how one's thoughts fly!

- Постойте... Ах, как мысли бегают... - сказал он с беспокойством.

Isn't it an unpleasant sensation to know that our thoughts lead us, and not we our thoughts? Well, to resume what we were talking about.

- Как это скверно, когда не ты ведешь мысль, а она тебя ведет... Да, вспомнил! Теперь дальше.

Among our senior remaining officers we have also other types, for instance, Captain Plavski.

Поглядите вы на остальных офицеров. Ну, вот вам, для примера, штабс-капитан Плавский.

On his petroleum stove he cooks his own beastly food, goes about in rags, and, out of his monthly forty-eight roubles twelve times a year, he puts twenty-five in the bank, where he has a sum of 2,000 roubles on deposit, which he lends to his brother officers at an outrageously usurious rate of interest.

Питается черт знает чем - сам себе готовит какую-то дрянь на керосинке, носит почти лохмотья, но из своего сорокавосьмирублевого жалованья каждый месяц откладывает двадцать пять. Ого-го! У него уже лежит в банке около двух тысяч, и он тайно отдает их в рост товарищам под зверские проценты.

And you think, perhaps, that this is innate or inherited greed?

Вы думаете, здесь врожденная скупость?

Certainly not; it is only a means of filling up the soul-destroying hours of garrison service. Then we have Captain Stelikovski, a strong, able, talented man.

Нет, нет, это только средство уйти куда-нибудь, спрятаться от тяжелой и непонятной бессмыслицы военной службы... Капитан Стельковский - умница, сильный, смелый человек.

Of what does his life consist?

А что составляет суть его жизни?

Oh, in seducing young, inexperienced peasant girls.

Он совращает неопытных крестьянских девчонок.

Finally, our famous oddity, Lieutenant-Colonel 'Brehm.'

Наконец, возьмите вы подполковника Брема.

A good-natured, kindly ass-a thoroughly good fellow, who has but one interest in life-the care of his animals.

Милый, славный чудак, добрейшая душа - одна прелесть, - и вот он весь ушел в заботы о своем зверинце.

What to him signify the service, the colours, the parades, censures of his superiors, or the honour of the warrior?

Что ему служба, парады, знамя, выговоры, честь?

Less than nothing."

Мелкие, ненужные подробности в жизни.

"'Brehm' is a fine fellow. I like him," interrupted Romashov.

- Брем - чудный, я его люблю, - вставил Ромашов.

"He certainly is that, my friend," Nasanski admitted in a weary tone, "and yet," he went on to say with a lowering countenance, "if you knew what I once saw at the manoeuvres.

- Так-то так, конечно, милый, - вяло согласился Назанский. - А знаете ли, - заговорил он вдруг, нахмурившись, - знаете, какую штуку однажды я видел на маневрах?

After a night march we were directly afterwards to advance to attack.

После ночного перехода шли мы в атаку.

Both officers and men were utterly done up.

Сбились мы все тогда с ног, устали, разнервничались все: и офицеры и солдаты.

'Brehm' was in command, and ordered the buglers to sound the charge, but the latter, goodness knows why, signalled the reserve to advance.

Брем велит горнисту играть повестку к атаке, а тот, бог его знает почему, трубит вызов резерва.

'Brehm' repeated his order once, twice, thrice, but in vain; the result was the same.

И один раз, и другой, и третий.

Then our excellent, kind-hearted 'Brehm' gallops up to the unsuspecting bugler, and bangs his fist, with all his force, against the bell of the trumpet.

И вдруг этот самый - милый, добрый, чудный Брем подскакивает на коне к горнисту, который держит рожок у рта, и изо всех сил трах кулаком по рожку!

I saw with my own eyes the trumpeter spitting out blood and broken teeth."

Да. И я сам видел, как горнист вместе с кровью выплюнул на землю раскрошенные зубы.

"Oh, my God!" groaned Romashov in disgust.

- Ах, боже мой! - с отвращением простонал Ромашов.

"Yes, they are all alike, even the best and most tender-hearted among them. At home they are splendid fathers of families and excellent husbands; but as soon as they approach the barracks they become low-minded, cowardly, and idiotic barbarians.

- Вот так и все они, даже самые лучшие, самые нежные из них, прекрасные отцы и внимательные мужья, - все они на службе делаются низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками.

You ask me why this is, and I answer: Because nobody can find a grain of sense in what is called military service.

Вы спросите: почему? Да именно потому, что никто из них в службу не верит и разумной цели этой службы не видит.

You know how all children like to play at war.

Вы знаете ведь, как дети любят играть в войну?

Well, the human race has had its childhood-a time of incessant and bloody war; but war was not then one of the scourges of mankind, but a continued, savage, exultant national feast to which daring bands of youths marched forth, meeting victory or death with joy and pleasure.

Было время кипучего детства и в истории, время буйных и веселых молодых поколений. Тогда люди ходили вольными шайками, и война была общей хмельной радостью, кровавой и доблестной утехой.

The bravest, strongest, and most cunning was chosen as leader, and so long as success attended his banner, he was almost accorded divine worship, until at last he was killed by his subjects, in order to make room for a luckier and more powerful rival.

В начальники выбирался самый храбрый, самый сильный и хитрый, и его власть, до тех пор пока его не убивали подчиненные, принималась всеми истинно как божеская.

Mankind, however, grew in age and wisdom; people got weary of the former rowdy, bloody games, and became more serious, thoughtful, and cautious.

Но вот человечество выросло и с каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже.

The old Vikings of song and saga were designated and treated as pirates.

Бесстрашные авантюристы сделались шулерами.

The soldier no longer regarded war as a bloody but enjoyable occupation, and he had often to be dragged to the enemy with a noose round his neck.

Солдат не идет уже на военную службу, как на веселое и хищное ремесло. Нет, его влекут на аркане за шею, а он упирается, проклинает и плачет.

The former terrifying, ruthless, adored atamens have been changed into cowardly, cautious chin?vniks, who get along painfully enough on never adequatepay.

И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных и обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое нищенское жалованье.

Their courage is inspired by drink.

Их доблесть - подмоченная доблесть.

Military discipline still exists, but it is based on threats and dread, and undermined by a dull, mutual hatred.

И воинская дисциплина - дисциплина за страх -соприкасается с обоюдною ненавистью.

To make a long story short, the whilom fine, proud 'pheasants' are of faded hue and look ruffled.

Красивые фазаны облиняли.

Only one more parallel resembling the foregoing can I adduce from universal history, to wit, monasticism.

Только один подобный пример я знаю в истории человечества. Это монашество.

The legend of its origin is touching and beautiful, its mission was peaceful, benevolent, and civilizing, and its existence most certainly an historic necessity.

Начало его было смиренно, красиво и трогательно. Может быть - почем знать - оно было вызвано мировой необходимостью?

But centuries pass away, and what do we see now?

Но прошли столетия, и что же мы видим?

Hundreds of thousands of impostors, idle, licentious, and impudent, who are hated and despised even by those who think they need their religious aid.

Сотни тысяч бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже теми, кто в них имеет время от времени духовную потребность.

And all this abomination is carefully hidden under a close veil of tinsel and finery, and foolish, empty ceremonies, in all ages the charlatan's conditio sine qu? non.

И все это покрыто внешней формой, шарлатанскими знаками касты, смешными выветрившимися обрядами.

Is not this comparison of mine between the monastic orders and the military caste logical?

Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я рад, что мое сравнение логично. Подумайте только, как много общего.

Here the cassock and the censer; there the gold-laced uniform and the clank of arms. Here bigotry, hypocritical humility, sighs, and sugary, sanctimonious, unmeaning phrases; there the same odious affectations, although of another kind-swaggering manners, bold, and scornful looks-'God help the man who dares to insult me!'-padded shoulders, cock-a-hoop defiance.

Там - ряса и кадило, здесь - мундир и гремящее оружие; там - смирение, лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь - наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: "А вдруг меня кто-нибудь обидит?" - выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи.

Both the former and the latter class live like parasites on society, and are profoundly conscious of that fact, but fear-especially for their bellies' sake-to publish it.

Но и те и другие живут паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся познать это разумом и, главное, животом.

And both remind one of certain little blood-sucking animals which eat their way most obstinately into the surface of a foreign body in proportion as it is decomposed."

И они подобны жирным вшам, которые тем сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.

Nasanski stopped and spat with withering contempt.

Назанский злобно фыркнул носом и замолчал.

"Go on, go on," exclaimed Romashov eagerly.

- Говорите, говорите, - попросил умоляюще Ромашов.

"But other times are coming, indeed have come.

- Да, настанет время, и оно уже у ворот.

Yes, tremendous surprises and changes are about to take place.

Время великих разочарований и страшной переоценки.

You remember my saying on one occasion that for a thousand years there has existed a genius of humanity that seldom reveals itself, but whose laws are as inexorable as they are ruthless; but the wiser men become, so much more deeply do they penetrate the spirit of those laws.

Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и глубже оно проникает в них.

And I am convinced that, sooner or later, everything in this world must be brought into equilibrium in accordance with these immutable laws. Justice will then be dispensed.

И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или поздно приходит в равновесие.

The longer and more cruel the slavery has been, so much more terrible will be the day of reckoning for tyrants.

Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно.

The greater the violence, injustice, and brutality, so much more bloody will be the retribution.

Чем громадное было насилие, тем кровавее будет расправа.

Oh, I am firmly convinced that the day will dawn when we 'superior officers,' we 'almighty swells,' darlings of the women, drones and brainless swaggerers, will have our ears boxed with impunity in streets and lanes, in vestibules and corridors, when women will turn their backs on us in contempt, and when our own affectionate soldiers will cease to obey us.

И я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей, станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты.

And all this will happen, not because we have brutally ill-treated men deprived of every possibility of self-defence; not because we have, for the 'honour' of the uniform, insulted women; not because we have committed, when in a state of intoxication, scandalous acts in public-houses and public places; and not even because we, the privileged lick-spittles of the State, have, in innumerable battlefields and in pretty nearly every country, covered our standards with shame, and been driven by our own soldiers out of the maize-fields in which we had taken shelter.

И это будет не за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам, во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и поперечного.

Well, of course, we shall also be punished for that.

Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже теперь непоправимая вина.

No, our most monstrous and unpardonable sin consists in our being blind and deaf to everything.

Это то, что мы - слепы и глухи ко всему.

For long, long periods past-and, naturally, far away from our polluted garrisons-people have discerned the dawn of a new life resplendent with light and freedom.

Давно уже, где-то вдали от наших грязных, вонючих стоянок, совершается огромная, новая, светозарная жизнь.

Far-seeing, high-minded, and noble spirits, free from prejudices and human fear, have arisen to sow among the nations burning words of liberation and enlightenment.

Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли.

These heroes remind one of the last scene in a melodrama, when the dark castles and prison towers of tyranny fall down and are buried, in order, as it were, by magic, to be succeeded by freedom's dazzling light and hailed by exultant throngs.

Как в последнем действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья, и из-за них уже видится ослепительное сияние.

We alone-crass idiots, irredeemable victims of pride and blindness-still stick up our tail-feathers, like angry turkey-cocks, and yell in savage wrath,

А мы, надувшись, как индейские петухи, только хлопаем глазами и надменно болбочем:

'What?

"Что?

Where?

Где?

Silence!

Молчать!

Obey!

Бунт!

Shoot!' etc., etc.

Застрелю!"

And it's just this turkey-cock's contempt for the fight for freedom by awakening humanity that shall never, never be forgiven us."

И вот этого-то индюшачьего презрения к свободе человеческого духа нам не простят - во веки веков.

The boat glided gently over the calm, open, mirroring surface of the river, which was garlanded round by the tall, dark green, motionless reeds.

Лодка выехала в тихую, тайную водяную прогалинку. Кругом тесно обступил ее круглой зеленой стеной высокий и неподвижный камыш.

The little vessel was, as it were, hidden from the whole world.

Лодка была точно отрезана, укрыта от всего мира.

Over it hovered, now and then uttering a scream, the white gulls, occasionally so closely that, as they almost brushed Romashov with the tips of their wings, they made him feel the breeze arising from their strong, swift flights.

Над ней с криком носились чайки, иногда так близко, почти касаясь крыльями Ромашова, что он чувствовал дуновение от их сильного полета. Должно быть, здесь, где-нибудь в чаще тростника, у них были гнезда.

Nasanski lay on his back in the stern of the boat and kept staring, for a long time, at the bright sky, where a few golden clouds sailing gently by had already begun to change to rose colour.

Казанский лег на корму навзничь и долго глядел вверх на небо, где золотые неподвижные облака уже окрашивались в розовый цвет.

Romashov said in a shy tone:

Ромашов сказал робко:

"Are you tired?

- Вы не устали?

Oh, keep on talking."

Говорите еще.

It seemed as if Nasanski continued to think and dream aloud when he once more picked up the threads of his monologue.

И Назанский, точно продолжая вслух свои мысли, тотчас же заговорил:

"Yes, a new, glorious, and wonderful time is at hand.

- Да, наступает новое, чудное, великолепное время.

I venture to say this, for I myself have lived a good deal in the world, read, seen, experienced, and suffered much.

Я ведь много прожил на свободе и много кой-чего читал, много испытал и видел.

When I was a schoolboy, the old crows and jackdaws croaked into our ears:

До этой поры старые вороны и галки вбивали в нас с самой школьной скамьи:

'Love your neighbour as yourself, and know that gentleness, obedience, and the fear of God are man's fairest adornments.'

"Люби ближнего, как самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет суть первые достоинства человека".

Then came certain strong, honest, fanatical men who said:

Более честные, более сильные, более хищные говорили нам:

'Come and join us, and we'll throw ourselves into the abyss so that the coming race shall live in light and freedom.'

"Возьмемся об руку, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь".

But I never understood a word of this.

Но я никогда не понимал этого.

Who do you suppose is going to show me, in a convincing way, in what manner I am linked to this 'neighbour' of mine-damn him! who, you know, may be a miserable slave, a Hottentot, a leper, or an idiot?

Кто мне докажет с ясной убедительностью, - чем связан я с этим - черт бы его побрал! - моим ближним, с подлым рабом, с зараженным, с идиотом?

Of all the holy legends there is none which I hate and despise with my whole soul so much as that of John the Almoner.

О, из всех легенд я более всего ненавижу - всем сердцем, всей способностью к презрению -легенду об Юлиане Милостивом.

The leper says:

Прокаженный говорил:

'I am shivering with cold; lie beside me in my bed and warm my body with thy limbs.

"Я дрожу, ляг со мной в постель рядом.

Lay thy lips close to my fetid mouth and breathe on me!'

Я озяб, приблизь свои губы к моему смрадному рту и дыши на меня".

Oh, how disgusting!

Ух, ненавижу!

How I hate this victim of leprosy, and, for the matter of that, also all other similar choice examples of my 'neighbour.'

Ненавижу прокаженных и не люблю ближних.

Can any reasonable being tell me why I should crush my head so that the generation in the year 3200 may attain a higher standard of happiness? Be quiet!

А затем, какой интерес заставит меня разбивать свою голову ради счастья людей тридцать второго столетия?

I, too, once upon a time, sympathized with the silly, babyish cackle about 'the world-soul,' 'man's sacred duty,' etc.

О, я знаю этот куриный бред о какой-то мировой душе, о священном долге.

But even if these high-falutin phrases did find a place then in my brain, they never forced their way into my heart.

Но даже тогда, когда я ему верил умом, я ни разу не чувствовал его сердцем.

Do you follow me, Romashov?"

Вы следите за мной, Ромашов?

Romashov looked at Nasanski with a mixture of gratitude and shame.

Ромашов со стыдливой благодарностью поглядел на Назанского.

"I understand you fully.

- Я вас вполне, вполне понимаю, - сказал он.

When I come to 'send in my checks' and die, then the universe dies with me.

- Когда меня не станет, то и весь мир погибнет?

That's what you meant, eh?"

Ведь вы это говорите?

"Exactly, but listen further.

- Это самое.

Love of humanity is burnt out and has vanished from the heart of man.

И вот, говорю я, любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец.

In its stead shall come a new creed, a new view of life that shall last to the world's end; and this view of life consists in the individual's love for himself, for his own powerful intelligence and the infinite riches of his feelings and perceptions.

На смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств.

Think, Romashov, just this way and in no other. Who is nearer and dearer to me than myself?

Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя?

No one.

Никто.

You, and none other, are the Tsar and autocrat of your own soul, its pride and ornament.

Вы - царь мира, его гордость и украшение.

You are the god of all that lives.

Вы - бог всего живущего.

To you alone belongs all that you see, hear, and feel.

Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит только вам.

Take what you want and do what you please.

Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится.

Fear nobody and nothing, for there is no one in the whole universe above you or can even be your rival.

Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам.

Ah, a time will come when the fixed belief in one's own Ego will cast its blessed beams over mankind as did once the fiery tongues of the Holy Ghost over the Apostles' heads. Then there will be no longer slaves and masters; no maimed or cripples; no malice, no vices, no pity, no hate.

Настанет время, и великая вера в свое Я осенит, как огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни зависти.

Men will be gods.

Тогда люди станут богами.

How shall I dare to deceive, insult, or ill-treat another man, in whom I see and feel my fellow, who, like myself, is a god?

И подумайте, как осмелюсь я тогда оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного себе, светлого бога?

Then, and then only, shall life be rich and beautiful.

Тогда жизнь будет прекрасна.

Over the whole habitable portion of our earth shall tall, airy, lovely buildings be raised. Nothing vulgar, common, low, and impure shall any longer torture the eye. Our daily life shall become a pleasurable toil, an enfranchised science, a wonderful music, an everlasting merry-making.

По всей земле воздвигнутся легкие, светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не оскорбит наших глаз, жизнь станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником.

Love, free and sovereign, shall become the world's religion. No longer shall it be forced in shame to hide its countenance; no longer shall it be coupled with sin, disgrace, and darkness.

Любовь, освобожденная от темных пут собственности, станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением.

And our own bodies shall glow with health, strength, and beauty, and go clad in bright, shimmering robes.

И самые тела наши сделаются светлыми, сильными и красивыми, одетыми в яркие великолепные одежды.

Just as certainly as I believe in an eternal sky above me," shouted Nasanski, "so do I just as firmly believe in this paradisaical life to come."

Так же как верю в это вечернее небо надо мной, -воскликнул Назанский, торжественно подняв руку вверх, - так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!

Romashov, agitated and no longer master of himself, whispered with white lips:

Ромашов, взволнованный, потрясенный, пролепетал побледневшими губами:

"Nasanski, these are dreams, fancies."

- Назанский, это мечты, это фантазии!

Nasanski's smile was silent and compassionate.

Назанский тихо и снисходительно засмеялся.

"Yes," he at last uttered with a laugh still lingering in his voice, "you may perhaps be right. A professor of Dogmatic Theology or Classical Philology would, with arms and legs extended and head bent on one side in profound thought, say something like this:

- Да, - промолвил он с улыбкой в голосе, -какой-нибудь профессор догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги, разведет руками и скажет, склонив набок голову:

'This is merely an outburst of the most unbridled Individualism.'

"Но ведь это проявление крайнего индивидуализма!"

But, my dear fellow, luckily the thing does not depend on more or less categorical phrases and comminations fulminated in a loud voice, but on the fact that there is nothing in the world more real, practical and irrefutable than these so-called 'fancies,' which are certainly only the property of some few people.

Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик, дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых теперь мечтают лишь немногие.

These fancies will some day more strongly and completely weld together the whole of mankind to a complete homogeneous body.

Они, эти фантазии, - вернейшая и надежнейшая спайка для людей.

But let us forget now that we are warriors.

Забудем, что мы - военные.

We are merely defenceless starar.

Мы - шпаки.

Suppose we go up the street; there we see right before us a wonderful, merry-looking, two-headed monster that attacks all who come within its reach, no matter who they be.

Вот на улице стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него, оно его сейчас в морду, сейчас в морду.

It has not yet touched me, but the mere thought that this brute might ill-treat me, or insult a woman I loved, or deprive me of my liberty is enough to make me mad.

Оно меня еще не ударило, но одна мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину, лишить меня по произволу свободы, - эта мысль вздергивает на дыбы всю мою гордость.

I cannot overpower this creature by myself, but beside me walks another man filled with the same thirst for vengeance as I, and I say to him:

Один я его осилить не могу. Но рядом со мною стоит такой же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему:

'Come, shall we go and kill the monster, so that he may not be able to dig his claws into any one!'

"Пойдем и сделаем вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило". И мы идем.

You understand that all I have just been telling you is only a drastic simile, a hyperbole; but the truth is that I see, in this two-headed monster that which holds my soul captive, limits my individual freedom, and robs me of my manhood.

О, конечно, это грубый-пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу все, что связывает мой дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к своей личности.

And when that day dawns, then no more lamb-like love for one's neighbour, but the divine love to one's own Ego will be preached among men. Then, too, the double-headed monster's reign will be over."

И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей.

Nasanski stopped.

Назанский умолк.

This violent outburst had evidently been too much for his nerves.

Видимо, его утомил непривычный нервный подъем.

After a few minutes, he went on in a hollow voice:

Через несколько минут он продолжал вяло, упавшим голосом:

"My dear Georgi Alexievich, there rushes past us incessantly a brawling stream of divinely inspired, lofty, flaming thoughts and new and imperishable ideas which are to crush and bury for ever the bulwarks and golden idols of tyranny and darkness.

- Вот так-то, дорогой мой Георгий Алексеевич. Мимо нас плывет огромная, сложная, вся кипящая жизнь, родятся божественные, пламенные мысли, разрушаются старые позолоченные идолища.

We, however, keep on stamping in our old stalls and neighing:

А мы стоим в наших стойлах, упершись кулаками в бока, и ржем:

'Ah, you poor jades, you ought to have a taste of the whip!'-And once more I say: This will never be forgiven us."

"Ах вы, идиоты! Шпаки! Дррать вас!" И этого жизнь нам никогда не простит...

Nasanski got up, wrapped his cloak round him with a slight shiver, and remarked in a weary voice:

Он привстал, поежился под своим пальто и сказал устало:

"I'm cold-let's go home."

- Холодно... Поедемте домой...

Romashov rowed out of the rushes.

Ромашов выгреб из камышей.

The sun was setting behind the roofs of the distant town, the dark outlines of which were sharply defined against the red evening sky.

Солнце село за дальними городскими крышами, и они черно и четко выделялись в красной полосе зари.

Here and there the sunrays were reflected by a gleaming window-pane.

Кое-где яркими отраженными огнями играли оконные стекла.

The greater part of the river's surface was as even as a mirror, and faded away in bright, sportive colours; but behind the boat the water was already dark, opaque, and curled by little light waves.

Вода в сторону зари была розовая, гладкая и веселая, но позади лодки она уже сгустилась, посинела и наморщилась.

Romashov suddenly exclaimed, as if he were answering his own thoughts:

Ромашов сказал внезапно, отвечая на свои мысли:

"You are right.

- Вы правы.

I'll enter the reserves.

Я уйду в запас.

I do not yet know how I shall do it, but I had thought of it before."

Не знаю сам, как это сделаю, но об этом я и раньше думал.

Nasanski shivered with the cold and wrapped his cloak more closely round him.

Назанский кутался в пальто и вздрагивал от холода.

"Come, come," replied he in a melancholy and tender tone.

- Идите, идите, - сказал он с ласковой грустью.

"There's a certain inward light in you, Georgi Alexievich; I don't know what to call it properly; but in this bear-pit it will soon go out.

- В вас что-то есть, какой-то внутренний свет... я не знаю, как это назвать. Но в нашей берлоге его погасят.

Yes, they would spit at it and put it out.

Просто плюнут на него и потушат.

Then get away from here! Don't be afraid to struggle for your existence. Don't fear life-the warm, wonderful life that's so rich in changes. Let's suppose you cannot hold yourself up; that you sink deep-deep; that you become a victim to crime and poverty. What then?

Главное - не бойтесь вы, не бойтесь жизни: она веселая, занятная, чудная штука - эта жизнь. Ну, ладно, не повезет вам - падете вы, опуститесь до босячества, до пропойства.

I tell you that the life of a beggar or vagrant is tenfold richer than Captain Sliva's and those of his kidney.

Но ведь, ей-богу, родной мой, любой бродяжка живет в десять тысяч раз полнее и интереснее, чем Адам Иванович Зегржт или капитан Слива.

You wander round the world here and there, from village to village, from town to town. You make acquaintance with quaint, careless, homeless, humorous specimens of humanity. You see and hear, suffer and enjoy; you sleep on the dewy grass; you shiver with cold in the frosty hours of the morning. But you are as free as a bird; you're afraid of no one, and you worship life with all your soul. Oh, how little men understand after all!

Ходишь по земле туда-сюда, видишь города, деревни, знакомишься со множеством странных, беспечных, насмешливых людей, смотришь, нюхаешь, слышишь, спишь на росистой траве, мерзнешь на морозе, ни к чему не привязан, никого не боишься, обожаешь свободную жизнь всеми частицами души... Эх, как люди вообще мало понимают!

What does it matter whether you eat vobla or saddle of buck venison with truffles; if you drink vodka or champagne; whether you die in a police-cell or under a canopy? All this is the veriest trifle.

Не все ли равно: есть воблу или седло дикой козы с трюфелями, напиваться водкой или шампанским, умереть под балдахином или в полицейском участке. Все это детали, маленькие удобства, быстро проходящие привычки. Они только затеняют, обесценивают самый главный и громадный смысл жизни.

I often stand and watch funeral processions.

Вот часто гляжу я на пышные похороны.

There lies, overshadowed by enormous plumes, in its silver-mounted coffin, a rotting ape accompanied to the grave by a number of other apes, bedizened, behind and before, with orders, stars, keys, and other worthless finery. And afterwards all those visits and announcements! No, my friend, in all the world there is only one thing consistent and worth possessing, viz, an emancipated spirit with imaginative, creative force, and a cheerful temperament.

Лежит в серебряном ящике под дурацкими султанами одна дохлая обезьяна, а другие живые обезьяны идут за ней следом, с вытянутыми мордами, понавесив на себя и спереди и сзади смешные звезды и побрякушки... А все эти визиты, доклады, заседания... Нет, мой родной, есть только одно непреложное, прекрасное и незаменимое - свободная душа, а с нею творческая мысль и веселая жажда жизни.

One can have truffles or do without them. All that sort of thing is a matter of luck; it does not signify anything.

Трюфели могут быть и не быть - это капризная и весьма пестрая игра случая.

A common guard, provided he is not an absolute beast, might in six months be trained to act as Tsar, and play his part admirably; but a well-fattened, sluggish, and stupid ape, that throws himself into his carriage with his big belly in the air, will never succeed in grasping what liberty is, will never feel the bliss of inspiration, or shed sweet tears of enthusiasm.

Кондуктор, если он только не совсем глуп, через год выучится прилично и не без достоинства царствовать. Но никогда откормленная, важная и тупая обезьяна, сидящая в карете, со стекляшками на жирном пузе, не поймет гордой прелести свободы, не испытает радости вдохновения, не заплачет сладкими слезами восторга, глядя, как на вербовой ветке серебрятся пушистые барашки! Назанский закашлялся и кашлял долго. Потом, плюнув за борт, он продолжал:

"Travel, Romashov. Go away from here.

- Уходите, Ромашов.

I advise you to do so, for I myself have tasted freedom, and if I crept into my dirty cage again, whose fault was it? But enough of this.

Говорю вам так, потому что я сам попробовал воли, и если вернулся назад, в загаженную клетку, то виною тому... ну, да ладно... все равно, вы понимаете.

Dive boldly into life. It will not deceive you.

Смело ныряйте в жизнь, она вас не обманет.

Life resembles a huge building with thousands of rooms in which you will find light, joy, singing, wonderful pictures, handsome and talented men and women, games and frolic, dancing, love, and all that is great and mighty in art.

Она похожа на огромное здание с тысячами комнат, в которых свет, пение, чудные картины, умные, изящные люди, смех, танцы, любовь - все, что есть великого и грозного в искусстве.

Of this castle you have hitherto seen only a dark, narrow, cold, and raw cupboard, full of scourings and spiders' webs, and yet you hesitate to leave it."

А вы в этом дворце до сих пор видели один только темный, тесный чуланчик, весь в сору и в паутине, - и вы боитесь выйти из него.

Romashov made fast the boat and helped Nasanski to land.

Ромашов причалил к пристани и помог Назанскому выйти из лодки.

It was already dusk when they reached Nasanski's abode.

Уже стемнело, когда они приехали на квартиру Назанского.

Romashov helped him to bed and spread the cloak and counterpane over him.

Ромашов уложил товарища в постель и сам накрыл его сверху одеялом и шинелью.

Nasanski trembled so much from his chill that his teeth chattered.

Назанский так сильно дрожал, что у него стучали зубы.

He rolled himself up like a ball, bored his head right into his pillow, and whimpered helplessly as a child.

Ежась в комок и зарываясь головой в подушку, он говорил жалким, беспомощным, детским голосом:

"Oh, how frightened I am of my room! What dreams! What dreams!"

-О, как я боюсь своей комнаты... Какие сны, какие сны!

"Perhaps you would like me to stay with you?" said Romashov.

- Хотите, я останусь ночевать? - продолжал Ромашов.

"No, no; that's not necessary.

- Нет, нет, не надо.

But get me, please, some bromide and a little-vodka.

Пошлите, пожалуйста, за бромом... и... немного водки.

I have no money."

Я без денег...

Romashov sat by him till eleven.

Ромашов просидел у него до одиннадцати часов.

Nasanski's fits of ague gradually subsided.

Понемногу Назанского перестало трясти.

Suddenly he opened his great eyes gleaming with fever, and uttered with some difficulty, but in a determined, abrupt tone:

Он вдруг открыл большие, блестящие, лихорадочные глаза и сказал решительно, отрывисто:

"Go, now-good-bye."

-Теперь уходите. Прощайте.

"Good-bye," replied Romashov sadly.

- Прощайте, - сказал печально Ромашов.

He wanted to say,

Ему хотелось сказать:

"Good-bye, my teacher," but was ashamed of the phrase, and he merely added with an attempt at joking:

"Прощайте, учитель", но он застыдился фразы и только прибавил с натянутой шуткой:

"Why did you merely say 'good-bye'?

- Почему - прощайте?

Why not say do svid?nia?"

Почему не до свидания?

Nasanski burst into a weird, senseless laugh.

Назанский засмеялся жутким, бессмысленным, неожиданным смехом.

"Why not do svishvezia?" he screamed in a wild, mad voice.

- А почему не до свидания? - крикнул он диким голосом сумасшедшего.

Romashov felt that his body was shaken by violent shudders.

И Ромашов почувствовал на всем своем теле дрожащие волны ужаса.

XXII

XXII

ON approaching his abode, Romashov noticed, to his astonishment, that a faint gleam of light poured from the dark window of his room.

Подходя к своему дому, Ромашов с удивлением увидел, что в маленьком окне его комнаты, среди теплого мрака летней ночи, брезжит чуть заметный свет.

"What can that be?" he thought, not without a certain uneasiness, whilst he involuntarily quickened his steps.

"Что это значит? - подумал он тревожно и невольно ускорил шаги.

"Perhaps it is my seconds waiting to communicate to me the conditions of the duel?"

- Может быть, это вернулись мои секунданты с условиями дуэли?"

In the hall he ran into Hain?n, but he did not recognize him immediately in the dark, and being startled, cried angrily:

В сенях он натолкнулся на Гайнана, не заметил его, испугался, вздрогнул и воскликнул сердито:

"What the devil--!

- Что за черт!

Oh, it's you, Hain?n-and who's in there?"

Это ты, Гайнан? Кто тут?

In spite of the darkness, Romashov realized that Hain?n was doing his usual dance.

Несмотря на темноту, он почувствовал, что Гайнан, по своей привычке, заплясал на одном месте.

"It's a lady, your Honour.

-Там тебе барина пришла.

She's sitting in there."

Сидит.

Romashov opened the door.

Ромашов отворил дверь.

The lamp, the kerosene of which had long come to an end, was still flickering feebly and was just ready to go out.

В лампе давно уже вышел весь керосин, и теперь она, потрескивая, догорала последними чадными вспышками.

On the bed was seated a female figure, the outlines of which could scarcely be distinguished in the half-dark room.

На кровати сидела неподвижная женская фигура, неясно выделяясь в тяжелом вздрагивающем полумраке.

"Shurochka!"-Romashov, who for a second was unable to breathe, slowly approached the bed on tip-toe-"Shurochka, you here?"

- Шурочка! - задыхаясь, сказал Ромашов и почему-то на цыпочках осторожно подошел к кровати. - Шурочка, это вы?

"S-sh; sit down," she replied in a rapid whisper.

- Тише. Садитесь, - ответила она быстрым шепотом.

"Put out the lamp."

- Потушите лампу.

Romashov blew sharply into the chimney of the lamp.

Он дунул сверху в стекло.

The little flickering, blue flame went out, and the room was at once dark and silent, but, in the next moment, the alarum on the table went off loudly.

Пугливый синий огонек умер, и сразу в комнате стало темно и тихо, и тотчас же торопливо и громко застучал на столе не замечаемый до сих пор будильник.

Romashov sat down by Alexandra Petrovna, but could not distinguish her features.

Ромашов сел рядом с Александрой Петровной, сгорбившись и не глядя в ее сторону.

A curious feeling of pain, nervousness, and faintness of heart took possession of him. He was unable to speak.

Странное чувство боязни, волнения и какого-то замирания в сердце овладело им и мешало ему говорить.

"Who is on the other side of that wall?" asked Shurochka.

- Кто у вас рядом, за стеной? - спросила Шурочка.

"Can we be overheard?"

- Там слышно?

"No, there's no one there, only old furniture. My landlord is a joiner.

-Нет, там пустая комната... старая мебель... хозяин - столяр.

One can speak out loud."

Можно говорить громко.

But both spoke, all the same, in a low voice, and those shyly uttered words acquired, in the darkness, something in addition awful, disquieting, treacherously stealthy.

До все-таки оба они продолжали говорить шепотом, и в этих тихих, отрывистых словах, среди тяжелого, густого мрака, было много боязливого, смущенного и тайно крадущегося.

Romashov sat so close to Shurochka that he almost touched her dress.

Они сидели, почти касаясь друг друга.

There was a buzzing in his ears, and the blood throbbed in his veins with dull, heavy beats.

У Ромашова глухими толчками шумела в ушах кровь.

"Why, oh, why have you done this?" she asked quietly, but in a passionately reproachful tone.

- Зачем, зачем вы это сделали? - вдруг сказала она тихо, но со страстным упреком.

Shurochka laid her hand on his knee.

Она положила ему на колено свою руку.

Romashov felt through the cloth this light touch of her feverishly burning finger-tips.

Ромашов сквозь одежду почувствовал ее живую, нервную теплоту и, глубоко передохнув, зажмурил глаза.

He drew a deep breath, his eyes closed, and big black ovals, the sides of which sparkled with a dazzling, bluish gleam, took shape and ran into each other before his eyes, reminding him of the legend of the wonderful lakes.

И от этого не стало темнее, только перед глазами всплыли похожие на сказочные озера черные овалы, окруженные голубым сиянием.

"Did you forget that I told you to keep your self-control when you met him?

- Помните, я просила вас быть с ним сдержанным.

No, no-I don't reproach you.

Нет, нет, я не упрекаю.

You did not do it on purpose, I know that; but in that moment, when the wild beast within you was aroused, you had not even one thought of me. There was nothing to stay your arm.

Вы не нарочно искали ссоры - я знаю это. Но неужели в то время, когда в вас проснулся дикий зверь, вы не могли хотя бы на минуту вспомнить обо мне и остановиться.

You never loved me."

Вы никогда не любили меня!

"I love you," said Romashov softly, as with a shy movement he put his trembling fingers on her hand.

- Я люблю вас, - тихо произнес Ромашов и слегка прикоснулся робкими, вздрагивающими пальцами к ее руке.

Shurochka withdrew her hand, though not hastily, but at once and slowly, as though she were afraid of hurting him.

Шурочка отняла ее, но не сразу, потихоньку, точно жалея и боясь его обидеть.

"I know that neither you nor he mixed my name up with this scandal; but I can tell you that all this chivalry has been wasted.

- Да, я знаю, что ни вы, ни он не назвали моего имени, но ваше рыцарство пропало понапрасну: все равно по городу катится сплетня.

There's not a house in the town where they are not gossiping about it." "Forgive me; I could not control myself. I was blinded, beside myself with jealousy," stammered Romashov.

- Простите меня, я не владел собой... Меня ослепила ревность, - с трудом произнес Ромашов.

Shurochka laughed for a while to herself.

Она засмеялась долгим и злым смешком.

At last she answered him: "You talk about 'jealousy.'

- Ревность?

Did you really think that my husband, after his fight with you, was high-minded enough to deny himself the pleasure of telling me where you had come from when you returned to the mess?

Неужели вы думаете, что мой муж был так великодушен после вашей драки, что удержался от удовольствия рассказать мне, откуда вы приехали тогда в собрание?

He also told me one or two things about Nasanski."

Он и про Назанского мне сказал.

"Forgive me," repeated Romashov.

- Простите, - повторял Ромашов.

"It's true I was there-but I did nothing to blush for in your presence.

- Я там ничего дурного не делал.

Pardon me."

Простите.

Shurochka suddenly raised her voice. Her voice acquired an energetic, almost severe accent, when she answered him.

Она вдруг заговорила громче, решительным и суровым шепотом:

"Listen, Georgi Alexievich, the minutes are precious.

- Слушайте, Георгий Алексеевич, мне дорога каждая минута.

I waited here nearly half an hour for you.

Я и то ждала вас около часа.

Let us, therefore, talk briefly and to the point.

Поэтому будем говорить коротко и только о деле.

You know what Volodya is to me-I don't love him, but, for his sake, I killed a part of my soul.

Вы знаете, что такое для меня Володя. Я его не люблю, но я на него убила часть своей души.

I cherish greater ambition than he does.

У меня больше самолюбия, чем у него.

Twice he has failed to pass for the Staff College.

Два раза он проваливался, держа экзамен в академию.

This caused me far greater sorrow and disappointment than it did him.

Это причиняло мне гораздо больше обиды и огорчения, чем ему.

All this idea of trying to get on the Staff is mine, only mine.

Вся эта мысль о генеральном штабе принадлежит мне одной, целиком мне.

I have literally dragged him, whipped him on, crammed lessons into him, gone over them with him, filed and sharpened him, screwed up his pride and ambition, and cheered him in hours of apathy and depression.

Я тянула мужа изо всех сил, подхлестывала его, зубрила вместе с ним, репетировала, взвинчивала его гордость, ободряла его в минуту уныния.

I live only for this, and I cannot even bear the thought of these hopes of mine being blighted.

Это - мое собственное, любимое, больное дело. Я не могу оторвать от этой мысли своего сердца.

Whatever the cost, Volodya must pass his examination."

Что бы там ни было, но он поступит в академию.

Romashov sat with his head in his hands.

Ромашов сидел, низко склонившись головой на ладонь.

Suddenly he felt Shurochka softly and caressingly drawing her fingers through his hair.

Он вдруг почувствовал, что Шурочка тихо и медленно провела рукой по его волосам.

Sorrowful and bewildered, he said to her:

Он спросил с горестным недоумением:

"What can I do?"

- Что же я могу сделать?

She laid her arm round his neck and drew his head to her bosom.

Она обняла его за шею и нежно привлекла его голову к себе на грудь.

She was not wearing a corset, and Romashov felt her soft, elastic bosom pressed against his cheek, and inhaled the delicious, aromatic perfume that came from her young, absolutely healthy body.

Она была без корсета. Ромашов почувствовал щекой податливую упругость ее тела и слышал его теплый, пряный, сладострастный запах.

When she spoke he felt in his hair her irregular, nervous breathing.

Когда она говорила, он ощущал прерывистое дыхание на своих волосах.

"You remember, that evening-at the picnic?

-Ты помнишь, тогда... вечером... на пикнике.

I told you then the whole truth: I did not love him; but think, now, only think, three years-three whole long years of the most arduous, repulsive work-of fancies, dreams, hopes.

Я тебе сказала всю правду. Я не люблю его. Но подумай: три года, целых три года надежд, фантазий, планов и такой упорной, противной работы!

You know how I hate and despise this wretched little provincial hole, the odious set of officers.

Ты ведь знаешь, я ненавижу до дрожи это мещанское, нищенское офицерское общество.

I always wanted to be dressed expensively and elegantly. I love power, flattery-slaves.

Я хочу быть всегда прекрасно одетой, красивой, изящной, я хочу поклонения, власти!

And then comes this regimental scandal, this stupid fight between two drunken, irresponsible men accidentally brought together. Then all is over-all my dreams and hopes turned to ashes.

И вдруг - нелепая, пьяная драка, офицерский скандал - и все кончено, все разлетелось в прах!

Isn't this dreadful?

О, как это ужасно!

I have never been a mother; but I think I can imagine what it would be if I had a son-a son petted, idolized, even madly worshipped. He represents, so to speak, an incarnation or embodiment of my life's dreams, sorrows, tears, sleepless nights, and then, suddenly, occurs a senseless accident. My little son is sitting playing at the window; the nurse turns away for a few minutes, and the child falls out on to the pavement.

Я никогда не была матерью, но я воображаю себе: вот у меня растет ребенок - любимый, лелеемый, в нем все надежды, в него вложены заботы, слезы, бессонные ночи... и вдруг - нелепость, случай, дикий, стихийный случай: он играет на окне, нянька отвернулась, он падает вниз, на камни.

My dear, my sorrow and indignation can only be compared to this mother's despair.

Милый, только с этим материнским отчаянием я могу сравнить свое горе и злобу.

But I am not blaming you."

Но я не виню тебя.

Romashov was sitting in a very cramped and uncomfortable position, and he was afraid that his heavy head might cause Shurochka pain or discomfort.

Ромашову было неудобно сидеть перегнувшись и боясь сделать ей тяжело.

But he had, however, for hours been used to sitting without moving, and, in a sort of intoxication, listen to the quick and regular beatings of his heart.

Но он рад был бы сидеть так целые часы и слышать в каком-то странном, душном опьянении частые и точные биения ее маленького сердца.

"Do you hear what I say?" she asked, stooping down to him.

- Ты слушаешь меня? - спросила она, нагибаясь к нему.

"Yes, yes-talk, talk. You know I'll do all you wish. Oh, if I could only--"

-Да, да... Говори... Если я только могу, я сделаю все, что ты хочешь.

"No, no; but only listen till I have finished.

- Нет, нет. Выслушай меня до конца.

If you kill him or if they prevent him from sitting for the examination, then it is all, all over.

Если ты его убьешь или если его отставят от экзамена - кончено!

That very day I shall cast him off as a worthless thing, and go my own way-where? No matter where. To St. Petersburg, Odessa, Kiev.

Я в тот же день, когда узнаю об этом, бросаю его и еду - все равно куда - в Петербург, в Одессу, в Киев.

Don't imagine this is one of those common, untrue, 'penny-novelette' phrases.

Не думай, это не фальшивая фраза из газетного романа.

Cheap effects I despise, and I will spare you them.

Я не хочу пугать тебя такими дешевыми эффектами.

But I know I am young, intelligent, and well-educated.

Но я знаю, что я молода, умна, образованна.

I am not pretty, but I know the art of catching men far better than all those famous charmers who, at our official balls, receive the prize for beauty in the form of an elegant card-tray or something between a musical-box and an alarum.

Не красива. Но я сумею быть интереснее многих красавиц, которые на публичных балах получают в виде премии за красоту мельхиоровый поднос или будильник с музыкой.

I can stand in the background; I can, by coldness and contempt, be bitter to myself and others. But I can flame up into a consuming passion and burn like a firework."

Я надругаюсь над собой, но сгорю в один миг и ярко, как фейерверк!

Romashov glanced towards the window.

Ромашов глядел в окно.

His eyes had now begun to be used to the darkness, and he could distinguish the outlines of the framework of the window.

Теперь его глаза, привыкшие к темноте, различали неясный, чуть видный переплет рамы.

"Don't talk like that, please. It pains me so; but, tell me, do you wish me to avoid the duel, and send him an apology?

- Не-говори так... не надо... мне больно, - произнес он печально. - Ну, хочешь, я завтра откажусь от поединка, извинюсь перед ним?

Tell me."

Сделать это?

Shurochka did not reply at once.

Она помолчала немного.

The clock again made its monotonous, metallic voice heard, and filled every corner of the dark room with its infernal din.

Будильник наполнял своей металлической болтовней все углы темной комнаты.

At last Shurochka answered as softly as if she were talking to herself in thought, and with an expression in her voice which Romashov was not in a condition to interpret.

Наконец она произнесла еле слышно, точно в раздумье, с выражением, которого Ромашов не мог уловить:

"I knew you would offer to do this."

- Я так и знала, что ты это предложишь.

"I do not feel afraid," he exclaimed in a stern but soft tone.

Он поднял голову и, хотя она удерживала его за шею рукой, выпрямился на кровати. - Я не боюсь! - сказал он громко и глухо.

"No, no, no," she said hastily in an eager, beseeching whisper.

- Нет, нет, нет, нет, - говорила она горячим, поспешным, умоляющим шепотом.

"You misunderstood me, you do not understand me.

- Ты меня не понял.

Come nearer to me. Come and sit as you did just now. Come!"

Иди ко мне ближе... как раньше... Иди же!..

She threw both her arms round his neck, and whispered to him tender words, tickling his face with her soft hair, and flooding his cheeks with her hot breath.

Она обняла его обеими руками и зашептала, щекоча его лицо своими тонкими волосами и горячо дыша ему в щеку:

"You quite misunderstood me.

-Ты меня не понял.

I meant something quite different, but I am ashamed to tell you all.

У меня совсем другое. Но мне стыдно перед тобой.

You are so good, so pure-hearted. I, alas! am the opposite, and, therefore, it's so difficult for me to mention it."

Ты такой чистый, добрый, и я стесняюсь говорить тебе об этом. Я расчетливая, я гадкая...

"No, no. Tell me everything.

- Нет, говори все.

I love you."

Я тебя люблю.

"Listen to me," she began, and Romashov guessed what she would say before she could utter the words.

- Послушай, - заговорила она, и он скорее угадывал ее слова, чем слышал их.

"If you refuse to fight with him, how much shame and persecution, how many sufferings will be your lot.

- Если ты откажешься, то ведь сколько обид, позора и страданий падет на тебя.

No, no, this must not be done.

Нет, нет, опять не то.

Oh, my God, at this moment I will not lie to you, dear.

Ах, боже мой, в эту минуту я не стану лгать перед тобой.

I have already weighed everything carefully.

Дорогой мой, я ведь все это давно обдумала и взвесила.

Suppose you refuse the duel.

Положим, ты отказался.

In that case my husband will certainly be rehabilitated; but, you understand, after a duel that ends in reconciliation, there is always something left-how shall I put it?-something covered by a certain obscurity, and which, therefore, leaves room for malice and slander. Do you understand me now?" she added with melancholy tenderness, pressing, at the same time, a light kiss on his brow.

Честь мужа реабилитирована. Но, пойми, в дуэли, окончившейся примирением, всегда остается что-то... как бы сказать?.. Ну, что ли, сомнительное, что-то возбуждающее недоумение и разочарование... Понимаешь ли ты меня? -спросила она с грустной нежностью и осторожно поцеловала его в волосы.

"Yes, but go on."

- Да. Так что же?

"The consequence, of course, is that they would never allow my husband even to present himself for a fresh examination.

- То, что в этом случае мужа почти наверно не допустят к экзаменам.

The reputation of an officer on the Staff must be unblemished.

Репутация офицера генерального штаба должна быть без пушинки.

On the other hand, if a duel actually takes place, it will put you both in a dignified, heroic light.

Между тем если бы вы на самом деле стрелялись, то тут было бы нечто героическое, сильное.

Men who can conduct themselves fittingly in front of the muzzle of a revolver-very much will be forgiven them in this world.

Людям, которые умеют держать себя с достоинством под выстрелом, многое, очень многое прощают.

Besides-after the duel-you can, if you like, offer an apology; but that I leave to your own discretion."

Потом... после дуэли... ты мог бы, если хочешь, и извиниться... Ну, это уж твое дело.

Tightly clasped in each other's arms, they continued their conversation in a whisper, but Romashov felt as if something mysterious, unclean, and nauseous had crept in between him and Shurochka, and he felt a freezing chill at heart.

Тесно обнявшись, они шептались, как заговорщики, касаясь лицами и руками друг друга, слыша дыхание друг друга. Но Ромашов почувствовал, как между ними незримо проползало что-то тайное, гадкое, склизкое, от чего пахнуло холодом на его душу.

Again he tried to tear himself away from her arms, but she would not let him go.

Он опять хотел высвободиться из ее рук, но она его не пускала.

In his effort to hide from her the nervous excitement he was in, he exclaimed in a rough tone:

Стараясь скрыть непонятное, глухое раздражение, он сказал сухо:

"For Heaven's sake, put an end to this!

- Ради бога, объяснись прямее.

Say what you want, and I'll agree to everything."

Я все тебе обещаю.

Then she put her mouth so close to his that her words affected him like hot, thrilling kisses.

Тогда она повелительно заговорила около самого его рта, и слова ее были как быстрые трепетные поцелуи:

"The duel must take place, but neither of you will run any risk.

- Вы непременно должны завтра стреляться. Но ни один из вас не будет ранен.

Don't misunderstand me, I implore you, and don't condemn me.

О, пойми же меня, не осуждай меня!

Like all women, I loathe cowards, but, for my sake, you must do this.

Я сама презираю трусов, я женщина. Но ради меня сделай это, Георгий!

No, Georgi, don't ask me if my husband-for the matter of that, he already knows all."

Нет, не спрашивай о муже, он знает. Я все, все, все сделала.

Now at last Romashov managed to release himself from the tight grip of her soft, strong arms.

Теперь ему удалось упрямым движением головы освободиться от ее мягких и сильных рук.

He stood straight up before her, and answered in a curt, rough voice:

Он встал с кровати и сказал твердо:

"That's all right.

- Хорошо, пусть будет так.

It shall be as you wish! I consent."

Я согласен.

Shurochka also rose.

Она тоже встала.

Romashov could not see in the dark room that she was putting her hair straight, but he felt or guessed it.

В темноте по ее движениям он не видел, а угадывал, чувствовал, что она торопливо поправляет волосы на голове.

"Are you going now?" he asked.

-Ты уходишь? - спросил Ромашов.

"Good-bye," she replied in a faint voice, "and kiss me now for the last time."

- Прощай, - ответила она слабым голосом. -Поцелуй меня в последний раз.

Romashov's heart was shaken by pity and love.

Сердце Ромашова дрогнуло от жалости и любви.

Groping in the darkness, he caught her head in his hands, and began kissing her eyes and cheeks, which were wet with big, silent tears.

Впотьмах, ощупью, он нашел руками ее голову и стал целовать ее щеки и глаза. Все лицо Шурочки было мокро от тихих, неслышных слез.

This took away his self-control.

Это взволновало и растрогало его.

"Don't cry like that, Sascha, my darling," he implored in a sad and tender tone.

-Милая... не плачь... Саша... милая... - твердил он жалостно и мягко.

Suddenly throwing her arms round his neck, she pressed herself tightly to him by a strong, passionate movement, and, without ceasing her kisses, she whispered the words in short, broken sentences. She was breathing heavily and trembling all over.

Она вдруг быстро закинула руки ему за шею, томным, страстным и сильным движением вся прильнула к нему и, не отрывая своих пылающих губ от его рта, зашептала отрывисто, вся содрогаясь и тяжело дыша:

"I can't part from you like this. We shall never see each other again.

-Я не могу так с тобой проститься... Мы не увидимся больше.

Some presentiment tells me that, so at this only moment we must not fear anything in the world. Let us be happy!"

Так не будем ничего бояться... Я хочу, хочу этого. Один раз... возьмем наше счастье... Милый, иди же ко мне, иди, иди...

And at that moment the pair, the room, the entire world, were filled with an ineffable bliss-stupefying, suffocating, consuming.

И вот оба они, и вся комната, и весь мир сразу наполнились каким-то нестерпимо блаженным, знойным бредом.

For the space of a second Romashov fancied he saw, as it were by miracle, Shurochka's eyes shining on him with an expression of mad joy. Her lips sought his.

На секунду среди белого пятна подушки Ромашов со сказочной отчетливостью увидел близко-близко около себя глаза Шурочки, сиявшие безумным счастьем, и жадно прижался к ее губам...

"May I accompany you home?" asked Romashov, as he escorted her to the street.

- Можно мне проводить тебя? - спросил он, выйдя с Шурочкой из дверей на двор.

"No, my darling, don't. I have not the least idea how long I've been with you.

-Нет, ради бога, не нужно, милый... Не делай этого. Я и так не знаю, сколько времени провела у тебя.

What is the time?"

Который час?

"I don't know. I have not a watch."

- Не знаю, у меня нет часов. Положительно не знаю.

She stood lingering there, leaning against the gate.

Она медлила уходить и стояла, прислонившись к двери.

A powerful scent arose from the earth in the warm, languishing summer night.

В воздухе пахло от земли и от камней сухим, страстным запахом жаркой ночи.

It was still dark, but, notwithstanding the darkness, Romashov could clearly distinguish Shurochka's features, motionless and pale as a marble statue's.

Было темно, но сквозь мрак Ромашов видел, как и тогда в роще, что лицо Шурочки светится странным белым светом, точно лицо мраморной статуи.

"Good-bye, my darling," she uttered at last in a weary voice.

- Ну, прощай же, мой дорогой, - сказала она наконец усталым голосом.

"Good-bye."

- Прощай.

They embraced each other, but their lips were cold and lifeless.

Они поцеловались, и теперь ее губы были холодны и неподвижны.

Shurochka departed quickly and was swallowed up by the dark night.

Она быстро пошла к воротам, и сразу ее поглотила густая тьма ночи.

Romashov remained a while listening till the last faint sounds of her light steps could no longer be caught, and then returned to his room.

Ромашов стоял и слушал до тех пор, пока не скрипнула калитка и не замолкли тихие шаги Шурочки. Тогда он вернулся в комнату.

A feeling of utter, yet pleasant, weariness took possession of him.

Сильное, но приятное утомление внезапно овладело им.

He had hardly undressed before he fell asleep.

Он едва успел раздеться - так ему хотелось спать.

And the last impression left on his mind was a faint, delicious odour of perfume proceeding from his pillow-the scent from Shurochka's hair and her fair young body.

И последним живым впечатлением перед сном был легкий, сладостный запах, шедший от подушки - запах волос Шурочки, ее духов и прекрасного молодого тела.

XXIII

XXIII

June 2, 18-.

2-го июня 18**.

Z.

Город Z.

To his Excellency the Colonel and Commander of the-th Infantry Regiment from Ditz, Staff-Captain of the same regiment.

Его Высокоблагородию, командиру N-ского пехотного полка. Штабс-капитан того же полка Диц.

Report.

РАПОРТ

Herewith allow me respectfully to report to your Excellency that the duel between Lieutenant Nikol?iev and Sub-lieutenant Romashov took place to-day, according to the conditions settled by you on the 1st inst.

Настоящим имею честь донести вашему высокоблагородию, что сего 2-го июня, согласно условиям, доложенным Вам вчера, 1-го июня, состоялся поединок между поручиком Николаевым и подпоручиком Ромашовым.

The two adversaries met at 5.55 a.m. in the wood called

Противники встретились без пяти минут в 6 часов утра, в роще, именуемой

"Oakwood," situated three and a quarter versts beyond the town.

"Дубечная", расположенной в 3 / верстах от города.

The duel was decided in the space of one minute ten seconds, including the time for placing the parties and giving the signal.

Продолжительность поединка, включая сюда и время, употребленное на сигналы, была 1 мин. 10 сек.

The places taken by the duellists were determined by lot.

Места, занятые дуэлянтами, были установлены жребием.

When the command "Forward" was given the fight began. As the two officers approached each other, a shot from Lieutenant Nikol?iev struck Sub-lieutenant Romashov high on the right side.

По команде "вперед" оба противника пошли друг другу навстречу, причем выстрелом, произведенным поручиком Николаевым, подпоручик Ромашов ранен был в правую верхнюю часть живота.

After this Lieutenant Nikol?iev stopped to await his adversary's bullet, but, after the lapse of half a minute, it was evident that Sub-lieutenant Romashov was not in a condition to return the shot, by reason of which Sub-lieutenant Romashov's seconds declared the duel was ended, as to which other witnesses were agreed.

Для выстрела поручик Николаев остановился, точно так же, как и оставался стоять, ожидая ответного выстрела. По истечении установленной полуминуты для ответного выстрела обнаружилось, что подпоручик Ромашов отвечать противнику не может. Вследствие этого секунданты подпоручика Ромашова предложили считать поединок оконченным. С общего согласия это было сделано.

Sub-lieutenant Romashov, on being carried to his carriage, fell into a deep swoon, and died in five minutes through internal haemorrhage.

При перенесении подпоручика Ромашова в коляску последний впал в тяжелое обморочное состояние и через семь минут скончался от внутреннего кровоизлияния.

The seconds on Lieutenant Nikol?iev's side were the undersigned and Lieutenant Vasin; on Sub-lieutenant Romashov's, Lieutenants Biek-Agamalov and Vi?tkin.

Секундантами со стороны поручика Николаева были: я и поручик Васин, со стороны же подпоручика Ромашова: поручики Бек-Агамалов и Веткин.

The further arrangements for the duel were, by general agreement, made by me.

Распоряжение дуэлью, с общего согласия, было предоставлено мне.

A certificate from Dr.

Показание младшего врача кол. ас.

Znoiko is enclosed herein.

Знойко при сем прилагаю.

Ditz, Staff-Captain.

Штабс-капитан Диц.

Content

Куприн Александр Поединок - английский и русский параллельные тексты