Наталья Ш.

МОЕ ПАДЕНИЕ

«Холодный страх сковал сознание,

Вглубь проникает, словно яд.

И губ горячее дыханье…

Ты пала…

Нет пути назад».

ПРОЛОГ

Первые капли дождя, падают на серый сухой асфальт. Он становится все сильнее и сильнее, и вот уже хлещет ливень. Он заливает ночные пыльные улицы, серые дома, безликие строения. Крупные капли падают в уже образовавшиеся лужи, рассекая их кругами. Раскат грома. Сверкает молния. Дождь хлещет по моим щекам. Моя тонкая летняя туника уже давно насквозь промокла. Ломается высокая шпилька на босоножках. Снимаю их, зашвыриваю в урну, метко попадаю. Бинго! Дальше иду босиком, шлепая по лужам. А вокруг никого. Все прячутся от дождя в ближайших кафе, магазинах, торговых центрах. Мимо проносятся машины, грязные брызги окатывают меня. Но мне плевать! Я — Дюймовочка! Маленькая рыжая девочка, которой на все плевать. Я послала всех к черту! Дождь смывает с меня все его прикосновения, его запах, который въелся в меня. Я хочу отчиститься от него. Мне совсем не больно. Мне противно, мерзко. Нет не от него, от самой себя. Он ничего не сделал. Он такой, какой есть. А я.… А кто я теперь? Меня больше нет! Я — никто. Дюймовочка. Девочка без имени. Шлюшка. Так ты меня называешь? Ты, наверное, прав. Я шлюха. Падшая женщина. Ты говорил, что мы падаем, летим вниз на полной скорости. Говорил, что мы разобьемся. Но ты был не прав. Мы не падали вместе. Это я падала. А ты меня толкал. Я поднималась, карабкаясь наверх. А ты толкал меня заново. И я падаю все ниже и ниже, и уже не хочу подниматься. Там, на дне, мне хорошо — там нет тебя. Ты бросил меня в ад, и я каждый день сгораю в этом пекле. Но это мои проблемы, мои тараканы не дают мне покоя. Они никому не нужны.

В груди печет пожар, горло жжет. Но это все чертов виски, этот пожар из-за него. На улице становится совсем темно, но пролетающие мимо машины освещают мне путь. Какой-то мудак на внедорожнике сигналит мне. Что-то орет, свистит. Не обращаю никакого внимания, глотая виски из бутылки, бреду дальше. В голые ступни что-то впивается. Плевать, одной раной больше одной меньше. Мудак не унимается, приглашает сесть в машину, обещает согреть и даже заплатить за это. Он принимает меня за грязную шлюху. Хотя почему принимает? Так и есть, я — шлюха. Вот только я не его шлюха. Я персональная шлюшка Дана. Он играет со мной в игру, правил которой я не знаю. Он управляет мной. Я — его кукла. Его удачный эксперимент, который он имеет и выбрасывает, а потом смотрит, насколько быстро поднимусь, и поднимусь ли вообще, остались ли силы. Использует, меня ради своих, понятных только ему целей. Я очередная нечего не значащая шлюха в его жизни. Он ломает меня. Он уже почти сломал. Я думала, что я сильная, что не подамся ему. Он позволял мне так думать. Позволял думать, что мы играем в мою игру. И я, идиотка, велась на его разводы. А может, нет никаких правил? Мы играем без них.

Вкус виски мешается со вкусом дождя, я уже до нитки промокла. Но мне все равно. Мне даже так хорошо. Заболею? Плевать. Может, я хочу заболеть. Только больную он меня поднимает как уличную собачку, ласкает, гладит по головке, лечит. Только когда собачка поднимается на ноги, он опять вышвыривает ее на улицу.

Бежать надо было мне от него. Без оглядки бежать. Только я, дура, думала, что я игрок, и он меня не переиграет. Ненавижу его!

— Слышишь? Ненавижу!!! — кричу в полное горло. Мне пофигу, что меня слышат люди и думают, что я — чокнутая. Делаю очередной глоток обжигающего алкоголя, уже не чувствуя его вкуса. Тело немеет. Хорошо, нахрен мне чувства. Куклы не должны ничего чувствовать. Мудак на джипе продолжает ехать за мной и зазывать к себе, повышая ставки. А цена-то смотрю, на меня растет. Может, согласится оправдать звание шлюхи? Оглядываюсь, смотрю на мужика в джипе. Ухмыляется мудак, подмигивает. Показываю ему средний палец, и посылаю на х*й прямым текстом. Достало все. Извини, мудак на джипе, я сегодня вне игры. Отворачиваюсь от его недоумевающего, противного сального лица, бреду по лужам дальше. Новый глоток анестезии, которая уже идет как вода. К черту вас всех!

Мужик на джипе резко тормозит, не обращаю внимания, иду дальше. Слышу звук хлопнувшей двери и хлюпающие шаги позади. Началось. Идите все нахрен! Мудак хватает меня за руку, дергает на себя.

— Слышишь, сучка рыжая! Ты кого сейчас послала! — орет он мне в лицо, брызжа слюной.

— Тебя! Не слышал? Могу повторить на бис! — усмехаюсь ему в ответ. Я нарываюсь. Но мой гребаный характер и выпитый виски, делают меня бесстрашной. Вырываю руку, иду дальше. Но резкий захват моих мокрых волос тормозит меня и сбивает с ног.

— Ну, нет, детка, ты никуда не пойдешь, пока я не научу тебя с взрослыми дядями вежливо разговаривать, — дядя мне нашелся. Козел ты старый. Пинаю его по яйцам. Он отпускает меня. Слышу позади себя резкий визг тормозов. О, вот и спаситель подоспел. Вылетает, весь такой злой, взъерошенный, из своей красной машинки. Отворачиваюсь, пускаюсь в бег. Да я лучше с эти мудаком останусь, чем с тобой. Мне твоя помощь не нужна. Слышу, как мужик орет мне, что вы***т меня, как только поймает. И еще что-то, но его голос резко обрывается. Характерный звук удара. Мудак взвывает. О, это мой герой учит его общаться с дамами. Эстет хренов. Убегаю от них, но уже знакомая рука хватает меня, резко тянет на себя.

— Ты что творишь!? Сучка! — теперь и Дан орет мне в лицо, только что слюной не брызжет, да и мордашка у него посимпатичней будет. А так тот же козел. Все они одинаковые.

— Села быстро в машину! — о, уже приказы пошли.

— Сейчас. Разбежалась и села! Я уже одного мудака послала. Хочешь, и тебя пошлю?! — кидаю ему в лицо. Пытаюсь вырваться из его захвата. Но он сильнее, больно сжимает запястья. Брови сводит, глубоко дышит. Злится.

— Да кто вообще дал тебе право мной командовать!? Отпусти. Мне больно! — дергаю руку. Не отпускает, молчит, губы сжимает. — Не отпустишь, буду орать во все горло, что ты меня насилуешь! — ухмыляется, зло так ухмыляется. Правильно, что ж не ухмыляться. Он уже давно меня морально изнасиловал. Сам уже весь мокрый от дождя, капли стекают по его лицу, футболка вся мокрая, облепила его идеальное тело. Невольно смотрю на его накаченную грудь. Спортсмен хренов. Ненавижу! Резко подхватывает меня, перекидывает через плечо. Несет к машине. Ощущаю напряженность в его теле. Какого хрена он вообще за мной приехал? Что ему в этот раз то от меня надо?

— Отпусти! — кричу, бью его по спине. Ему все равно, он продолжает идти. Бью сильнее, кулаками, дергаю ногами. Получаю резкий, хлесткий удар по пятой точке. Открывает машину, кидает меня на переднее сиденье. Захлопывает дверь. С меня все течет. Начинаю чувствовать холод. Трясусь. Дан садится в машину. Заводит двигатель, срывается с места. Хорошо. Пусть отвезет меня домой. Нагулялась. Замечаю, что дорога то не та.

— Куда ты меня везешь?!

— Домой, — не смотрит на меня, продолжая строить из себя моего хозяина. Да так оно в принципе и есть. Ну, ему не обязательно это знать. Хотя он знает.

— Эта дорога не ведет к моему дому! Останови! Останови немедленно! Или я выпрыгну на скорости! — опять ухмыляется. Дергаю ручку, двери заблокированы. Бегло осматриваю салон его идеально чистой машинки. Педант хренов. О, бардачок! Резко его открываю. Пистолет. Конечно, у него ничего не меняется, все на своих местах, все по полочкам. Хватаю его, навожу на него. Взвожу курок. Да, я умею стрелять. Ты сам меня научил. Я девочка способная. Все запоминаю.

— Останови немедленно машину! — требую я, продолжая в него целиться. Он выворачивает на обочину, машину слегка заносит на мокрой дороге. Резко бьет по тормозам. Пистолет в руке дергается. Перехватываю его крепче двумя руками. А что, это выход. Пристрелю его, и игра закончится. Только кому от этого станет легче?

Дан медленно поворачивает свою смазливую мордашку ко мне. Поддается вперед так, что ствол упирается ему в грудь. Смотрит в глаза. В них ни капли страха, сомнений. В них нет ничего. Он человек без эмоций, без чувств. Машина. Робот. Перехватывает ствол рукой, но не забирает.

— Ну, стреляй, — спокойно так говорит, как будто мы обсуждаем погоду. — Если сместить его вот сюда, — двигает ствол в моих руках чуть вверх и немного влево, — попадешь прямо в сердце. — В сердце. Скажет тоже. У него его нет. — Я умру быстро и мгновенно. А если сюда, — смещает чуть ниже, — то помучаюсь немного. Но скорой, скорее всего, не дождусь. Ну, Дюймовочка, что ты медлишь? Стреляй.

ГЛАВА 1

Ксения

Утро. Теплое летнее утро врывается в мое окно. Со стоном отворачиваюсь от источника света. Ненавижу утро. Я — сто процентная сова. Мое доброе утро начинается только после полудня. ЧЕРТ! Нет, нет, нет. Только не это! Я опять проспала! Долбанный будильник. И почему он в этот раз не зазвонил? Соскакиваю с кровати, несусь в душ. Я опаздываю. До начала рабочего дня полчаса. Я точно вовремя не доберусь. Быстрый душ. На макияж нет времени. И на кофе тоже. Но я не проснусь без него. Кофе — это мой утренний наркотик. Надеваю голубые рваные джинсы. Широкую белую футболку. Мокрые волосы собираю в хвост. Сегодня буду девочкой-тинэйджером. Такой себе двадцати шестилетней девочкой. На все остальное нет времени. Сумка. Телефон. Темные очки на глаза, и вперед.

Быстро сбегаю с лестницы. На лавочке возле подъезда сидит Антошка. Антошка — это мой жених. Правда, Антошке семь лет. Но он обещал на мне жениться, как только подрастет. Не уверена, что к тому времени я все еще буду ему нужна. Но я клятвенно пообещала дождаться его.

— Привет, жених, — подмигиваю, вытаскиваю из сумки конфетку, кидаю ему, — мальчик ловко ее ловит.

— А ты чего один? Где мама?

— Мама скоро выйдет. Я ее здесь жду, — мама Антошки — моя соседка Маришка. Маришка — мать-одиночка. Нерадивый папаша Антошки бросил ее на пятом месяце беременности. Маришка — хорошая женщина. Ей двадцать девять, она довольно милая, хозяйственная, хорошая мать. Работает, воспитывает сына. И чего еще надо было этому козлу? Маришка пытается устроить свою личную жизнь, поэтому мой жених иногда остается у меня на ночь.

— Ну, до вечера жених, — бегу к машине, закидываю сумку назад. Мчусь на работу, на которую я уже по-любому опоздала. Так что у меня есть время купить по дороге кофе, пять минут ничего не решат.

Первый глоток кофе немного приводит в себя. Останавливаюсь на светофоре. Рядом со мной тормозит синяя ауди кабриолет. За рулем смазливый парень лет двадцати, не больше. Наглый, самоуверенный. Смотрит на меня, ухмыляется, подмигивает. Снять, что ли, очки, подмигнуть в ответ. Пусть полюбуется на меня без косметики. Ну да ладно, пожалею его детскую, еще несформировавшуюся психику. Улыбаюсь ему в ответ, срываюсь с места, как только светофор меняет цвет.

Вот и работа. Забегаю в офис. Секретарша Юлька молча, знаками, показывает мне в сторону кабинета директора, намекая на то, что он в курсе моего опоздания и, видимо, не очень рад этому факту. Быстро сажусь за рабочее место, включаю компьютер, делаю вид что работаю. Через десять минут Игорь Николаевич выходит из своего кабинета, бегло осматривает офис, останавливается на мне. Черт, похоже, в этот раз меня не пронесет.

— Ксения Владимировна, зайдите, пожалуйста, ко мне, — с недовольством произносит он, проходит в кабинет, оставляя дверь открытой, намекая на то, что я должна немедленно зайти к нему. Встаю, медленно иду. Проходя мимо Юльки, кривлю лицо, изображая директора. Юлька хихикает, зажимает рот рукой. Игорь Николаевич сидит за рабочим столом, что-то пишет, не обращая внимания на мое появление. Прохожу, сажусь на стул. Жду. Сейчас начнется.

— Ксения Владимировна, напомните мне, пожалуйста, сколько Вы у нас уже работаете? — наконец выдает он, не отрываясь от бумаг.

— Уже четыре месяца.

— Не уже, а всего четыре месяца. А теперь напомните мне, пожалуйста, сколько раз за время работы в нашей компании Вы опаздывали? — ничего не отвечаю, пожимаю плечами.

— Только на этой неделе это — второе Ваше опоздание, — повышая тон, говорит он. — Работник может Вы и хороший, но Ваши систематические опоздания, вечные перекуры, болтовня с коллегами, снижают Вашу работоспособность, — ну это он преувеличивает. Может, я и опаздываю иногда, ну да, курю. Так все курят. А придирается он только ко мне.

— Значит так, я мог бы Вас уволить, поводов у меня для этого предостаточно. Но я дам Вам последний шанс, — еле сдерживаю смешок. Последний шанс! Он что, серьезно?

— Я смотрю, Вам смешно! Посмотрим, как Вы посмеетесь в эти выходные. Я лишаю Вас премии, и Вы должны будете отработать в эти выходные. И это — последнее предупреждение. Следующий раз можете писать заявление на увольнение, — вот козел! Премии он меня лишает. Да пошел он. И на выходные у меня свои планы.

— А знаете что, Игорь Николаевич. Я не буду ждать следующего раза. Ваша работа не настолько мне дорога, чтобы жертвовать моим свободным временем. Да и зарплата не настолько велика, чтобы держаться за нее. Так что я увольняюсь сейчас, немедленно! — встаю со стула, быстро выхожу из кабинета, громко хлопнув дверью. Сдалась мне эта его работа. Если он думает, что работать обычным менеджером по продажам — предел моих мечтаний, и я буду держаться за эту должность, то он ошибается. Юлька смотрит на меня округленными глазами, видимо подслушивала наш разговор.

— Ксюха, ты что? — с недоумением спрашивает она.

— Что, что. Ничего. Такой работы в городе куча. Я не собираюсь за нее держаться. Не для этого я получала высшее образование. Так что пока, Юлечка созвонимся, — беру свою сумку, телефон, и быстро удаляюсь.

Теперь я опять безработная. Как говорил Леха, я коммуникабельная и общительная и мне нужна работа, где я постоянно буду общаться с людьми и не сидеть на месте. Где ж найти такую работу? Не промоутером же мне устраиваться. А что — работа на природе, движения хоть отбавляй. И с людьми наобщаешься вдоволь.

На улице начинает припекать солнце. Утреней прохлады как не бывало. Сажусь в машину. Еду. Куда еду? Не знаю. Просто мчусь по дороге. Сама не замечаю, как подъезжаю к парку. Черт, привычки не меняются. Это Лешин любимый парк. Он любил сюда приходить, садиться на скамейку возле пруда, кормить уток. Он говорил, что это помогает ему успокоиться, подумать, отдохнуть после рабочего дня. Вот и меня теперь постоянно ноги несут в этот парк. Паркуюсь возле входа, выхожу из машины, прохожу по аллеям, сажусь на нашу лавочку возле пруда. Достаю сигареты, оглядываясь по сторонам в поисках блюстителей порядка. Никого нет, тишина. День только начался, парк почти пустой. Прикуриваю сигарету, смотрю на колыхающуюся водную гладь пруда, медленно плавающих уток и опять вспоминаю моего бывшего жениха Леху. И почему, когда я вспоминаю о нем, моя память рисует день нашей несостоявшейся свадьбы, вызывая у меня чувство вины перед ним?

Шесть месяцев назад

Двадцать пятое декабря

День свадьбы

Сегодня моя свадьба. Сегодня я стану женой. Как говорит моя мама, замуж нужно выходить один раз и навсегда, и прежде чем согласиться стать чей-то женой, надо хорошо подумать, готова ли ты прожить с этим человеком всю жизнь. Я повторяю себе эти слова уже сотый раз, постоянно задаю себе этой вопрос, готова ли я? Еще неделю назад у меня не было ни каких сомнений. А теперь, в моей голове проносились мысли, эти чертовы сомнения, которые в меня вселил Дан. Зачем я вообще дала ему свой номер? Он позвонил мне неделю назад. Мы мило болтали. Он спрашивал, в силе ли еще мое приглашение на свадьбу? Хочу ли я видеть его в качестве друга? Мы долго разговаривали, шутили. Я обещала прислать ему персональное приглашение, раз ему мало моих слов. В завершение нашего разговора, Дан уже серьезно спросил, действительно ли я хочу замуж? И уверена ли я, что люблю Алексея? Я естественно ответила, что безумно люблю своего жениха, и очень жду дня нашей свадьбы. Мы уже попрощались, как Дан в шутливой форме заявил, что если вдруг я передумаю, он будет ждать меня на заднем дворе ЗАГСа и поможет сбежать со свадьбы. Я долго смеялась вместе с ним. Но через час после нашего разговора мне было не до шуток. В меня въедались мысли о том, что я поторопилась. А действительно ли это любовь?

Всю неделю перед свадьбой я боролась с собой и своими тараканами, которые бунтовали и не давали мне покоя. Проклинала Дана за его слова. Смотрела на своего жениха, и все больше задумывалась, смогу ли я с ним прожить всю жизнь, нарожать ему детей и жить долго и счастливо? В том, что Леша будет хорошим мужем и отцом — я не сомневалась. Но буду ли я ему хороший женой? А самый главный вопрос: люблю ли я его? Или просто обманываю сама себя?

С этими мыслями я дошла до этого дня. Дня нашей свадьбы. Дня, в котором не должно быть сомнений. Мы стоим в зале ожидания ЗАГСа. Нас окружают родные и друзья. Все улыбаются, кто-то уже поздравляет нас. Мама постоянно поправляет мое платье, не прекращая мне улыбаться. Леша не выпускает моей руки, осыпает мои щеки и плечи бесконечными поцелуями. Его глаза светятся счастьем. Улыбаюсь ему в ответ, сжимаю его руку, пытаюсь выглядеть естественной и прогнать чертовы сомнения из головы. Ищу глазами Лизку.

Лизка — моя подруга детства. Она больше чем подруга, она — родной мне человек. Рядом с ней Роберт, прижимает ее за талию, что-то шепчет на ухо, подруга мило улыбается. Она сама не осознает, как расцветает рядом с этим мужчиной, как светятся ее глаза. Роберт — как раз то, что ей нужно. Несмотря на его недостатки, он очень ей подходит. Ей нужен мужчина, который возьмет все в свои руки, будет настойчив и решит все за нее, не оставляя ей шансов на раздумья и душевные метания. И, похоже, она его нашла. Надеюсь, она скоро это поймет. Да уж, я — эксперт в чужих отношениях: знаю, кто кому подходит и кому что нужно. Вот бы так просто и в своих отношениях, мыслях и чувствах разобраться. Может это все-таки, мандраж перед свадьбой? Говорят, что все невесты нервничают и не уверены перед свадьбой. Всегда думала, что это просто выдумки и преувеличение.

Так, мне нужно собраться. Ужасно хочется курить. Шепчу Лехе о том, что мне надо в дамскую комнату. Быстро подхожу к Лизе, тяну ее за собой в туалет. В дамской комнате подхожу к затемненному окну, распахиваю его. Глотаю морозный воздух. Прошу у Лизки сигареты, забывая о том, что она не курит, так, иногда балуется. На воздухе мне не становится легче, еще больше бьет мандраж и одолевают сомнения. Вообще не понимаю, что со мной происходит. Никогда не чувствовала себя настолько неуверенно. Говорю подруге о том, что, возможно, мы поторопились. Лизка обнимает меня за плечи, уверяет, что все будет хорошо, что это просто нервы, советует глубоко дышать. Я дышу, дышу, но легче не становится. В голове вспыхивает мысль, что возможно на заднем дворе меня ждет Дан, если он конечно не пошутил. Испытываю непреодолимое желание немедленно это проверить. Лизка продолжает говорить, что все хорошо, что этот день ничего для меня не изменит, что мы с Алексеем уже и так ведем себя как супруги — живем вместе уже три года. Так что после того, как мы скажем заветное «да» и наденем кольца, ничего не изменится. Пытаюсь прислушаться к ее словам, убеждаю себя, что она права. Прошу оставить меня одну. Мне нужно немедленно собраться. Лизка уходит, просит меня не задерживаться.

Как только за подругой захлопывается дверь, я четко понимаю, что не хочу замуж, потому что я не люблю Алексея. Черт, я не знаю что такое настоящая любовь и есть ли она самом деле? Но меня не покидает ощущение, что это точно не она. Совершенно не понимаю, что мной движет в этот момент, но ноги сами несут меня в сторону черного входа. Выбегаю на улицу. Холодный, морозный воздух обжигает меня, покрывая голые плечи мурашками. Из красной спортивной БМВ тут же выходит Дан. Мое сердце ускоряет бег. Он не пошутил, черт бы его побрал. Он здесь. И, похоже, был совершенно уверен в том, что я выйду к нему. Он самоуверенно улыбается своей ослепительно белой улыбкой. На нем черные джинсы и не по погоде тонкая кожаная черная куртка. Осматривает меня с ног до головы, как бы оценивая.

— Прекрасно выглядишь, Дюймовочка, — я не знаю, почему он меня так называет. Может потому что я низкого роста и по сравнению с ним действительно Дюймовочка? Подает мне руку, тянет на себя, помогая спуститься с крыльца. Подводит к своей машине, останавливается, выпуская мою руку. Внимательно смотрит на меня с наглой улыбкой.

— Есть сигареты? — спрашиваю его. Дан снимает свою куртку, накидывает мне на плечи, оставаясь только в черном джемпере, которой сексуально обтягивает его широкие плечи и накаченную грудь. На его шее висит длинная серебряная цепочка с кулоном в виде пули.

— Вообще-то, я не курю. Но тебе повезло, — ухмыляется он, ныряет в машину, вытаскивает пачку женских, еще нераспечатанных сигарет, протягивает мне. Даже не хочу знать, откуда у него в машине женские сигареты, просто забираю пачку, открываю ее, вытягиваю одну.

— Во внутреннем кармане куртки есть зажигалка, — говорит он, облокачиваясь на капот машины. Просовываю руку в карман, нащупываю там зажигалку и какой-то шуршащий пакетик. Вытаскиваю все вместе. Шуршащий пакетик оказывается презервативом.

— Я просил взять только зажигалку, — усмехается он, забирая из моих рук контрацептив, пряча его в заднем кармане джинсов.

— Всегда готов? — приподнимая брови, спрашиваю я, прикуривая сигарету.

— Ага, как пионер, — парирует он в ответ. Мои руки трясутся и это не от холода. За стенами ЗАГСа меня ждет куча народу и мой жених, который в любой момент может броситься на мои поиски.

— Нервничаешь перед свадьбой? — как ни в чем не бывало, спрашивает Дан, продолжая плотоядно меня рассматривать.

— Нет, похоже, я с нее сбегаю, — Дан присвистывает в ответ, как будто это не он — причина моих сомнений. Глубоко затягиваюсь, думая о том, что еще не поздно вернуться. Мои мысли прерывает гневный окрик Лизы. Резко оборачиваюсь, четко понимая, что я не могу туда вернуться. Выкидываю сигарету.

— Увези меня от сюда немедленно, — прошу Дана. Он реагирует молниеносно, как будто только этого и ждал. Садится в машину заводит двигатель, открывая мне пассажирскую дверь. Смотрю на подругу. Почему-то в этот момент меня одолевает чувство вины и именно по отношению к ней. Я знаю, насколько дорог ей Алексей, но мой нерациональный мозг уже принял решение, от которого я не откажусь.

— Прости, я не могу, — шепчу ей одними губами, но она понимает. В ее глазах полная растерянность. Отворачиваюсь от нее, прыгаю в машину. Дан тут же срывается с места, унося меня подальше от этого места. Вот и все, я сделала это и, возможно, совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Едем мы в полной тишине. Я не знаю куда, не знаю зачем. Но мне все равно. Мои тараканы бунтуют. Они разделились на два лагеря. Одна, хорошая половина, требует немедленно вернуться в ЗАГС, другая вопит мне о том, что я на правильном пути. Сжимаю голову руками, думая, что еще не поздно, я должна вернуться, хотя бы для того, чтобы разъясниться с Лешей. Попытаться хоть как то объяснить свой поступок.

— Уже поздно, — неожиданно выдает Дан.

— Что? — спрашиваю его, поворачиваю голову в его сторону. Он не смотрит на меня. На лице ни одной эмоции.

— Поздно возвращаться, Дюймовочка. Назад дороги нет, — он что, читает мои мысли? Хотя, наверное, не трудно догадаться, о чем я думаю в данный момент. Дан включает музыку, что-то из русского рока. Хороший выбор. Протягиваю руку, делаю погромче, максимально громко. Мне нужно заглушить мысли в голове. Откидываю голову на спинку, шпильки из прически впиваются мне в голову. Вытаскиваю их, кидая на приборную панель. Запускаю пальцы в волосы, расплетая замысловатые локоны. Мой мастер делал их около часа. Усмехаюсь сама себе, опять откидываюсь на спинку, закрывая глаза. Ни о чем не думаю. Слушаю грохочущую музыку. Дан останавливается, делает музыку тише.

— Не скучай невеста, я скоро, — подмигивает мне, выходит из машины. Опять прибавляю звук. Невеста. Хреновая из меня невеста вышла. Но как говорится в классике, не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра. Дан возвращается довольно быстро, вручает мне бутылку мартини, оставляя себе коньяк.

— Ненавижу мартини, — вручаю ему назад бутылку, забирая из его рук коньяк. Дан приподнимает брови, загадочно улыбается, сверкая своей белоснежной улыбкой. Закидывает бутылку мартини на заднее сидение. Заводит двигатель, срывается с места, превышая скорость. Он явно любитель погонять. Хорошо. Громкая музыка, коньяк, скорость — это то, что мне сейчас нужно.

— Куда поедем? — спрашивает он меня.

— Не знаю, мне все равно. А лучше, давай просто покатаемся.

— Хорошо, — ухмыляется он. — Любишь скорость?

— Да, люблю.

Дан выезжает на загородную трассу, прибавляет газу. На улице зима, дорога скользкая. И спортивная машина явно не для зимних дорог. Но скорость, опасность — то, что сейчас надо. Мне нужен адреналин. И мой спутник тоже не против этого. Машину заносит, Дан уходит в дрифт, цепляюсь руками за панель. Но Дан — хороший водитель, ловко выравнивает машину, сворачивает на обочину, останавливается.

— Ну как, понравилось? Отпустило? — спрашивает, забирая из моих рук бутылку, открывает коньяк и вручает его мне.

— Ты специально это сделал, тебя не занесло? — делаю пару глотков коньяка.

— Нет, немного занесло, но не настолько, я просто продолжил маневр, — самодовольно выдает он. Забирает из моих рук коньяк, отпивает сам.

А дальше, под коньяк, разговор идет непринужденно. Выясняется, что мы оба любим скорость, спортивные тачки, русский рок и крепкий хороший алкоголь. После каждого глотка спиртного Дан постоянно предлагает мне конфету, которых, как оказалось, полно в его бардачке.

— Первый раз вижу девушку, которая вот так пьет коньяк, не морщась, даже не закусывая, — усмехается он, закидывая в рот очередной зеленый леденец.

— А я первый раз вижу мужика, который закусывает арбузными леденцами, — усмехаюсь ему в ответ, прикуривая сигарету.

— Два года назад я бросил курить. В тот момент от нервного срыва меня спасали только вот эти конфеты, немного заглушая потребность в никотине. И вот я слез с никотина и переключился на конфеты. А ты слишком много куришь, Дюймовочка, — нагло заявляет он, выхватывая из моих рук сигарету, выкидывает ее в окно. Разворачивает очередной леденец, подносит его к моим губам. — Попробуй его, это действительно помогает, проводит конфетой по моим губам, вынуждая их открыться. Застываю на месте, смотрю в его наглые серые глаза, сглатываю. Провожу кончиком языка по конфете, задевая его пальцы. Всасываю леденец в рот. Дан отпускает руку, продолжая смотреть мне в глаза.

— У тебя красивые зеленые глаза, Дюймовочка.

— Не оригинально. Каждый второй мужчина рассказывает мне о моих глазах, — усмехаюсь. — А вот Дюймовочкой меня еще никто не называл. Почему ты меня так называешь?

— Потому что это первое, что пришло мне в голову, как только я впервые тебя увидел. Ты похожа на Дюймовочку.

— Это еще почему? Из-за моего маленького роста?

— Ты маленькая, хрупкая, у тебя красивые рыжие волосы, зеленые глаза, светлая кожа. Ты похожа на маленькую девочку, — Дан останавливается, пялится на мою грудь.

— Похожа на маленькую девочку с третьим размером груди, — заканчиваю за него, смеясь ему в ответ.

— Ну да, и это тоже, — ухмыляется, продолжая нагло изучать мою грудь. Забирает из рук бутылку, отпивает немного. — И ты съела мою последнюю конфету.

— Еще не съела, могу поделиться, — открываю рот, показывая ему леденец. Дан подается вперед, наклоняется ко мне.

— Ну поделись, — говорит он, прикасаясь к моим губам, обжигая своим дыханием. Губами вкладываю ему в губы конфету.

— Спасибо, Дюймовочка, — наигранно благодарит он, не отстраняясь от меня, продолжая дышать мне в губы. Слышу хрустящий звук. Дан съедает конфету, обхватывает мой затылок, сильной рукой тянет на себя, слегка касаясь моих губ. Смотрит в глаза. Его серые глаза приобретают оттенок стали. Облизываю губы, слегка задевая его. Мы оба понимаем, что сейчас будет. Закрываю глаза, его рот обрушивается на меня жадно, неистово целуя. Хватаю его за свитер, еще ближе тяну на себя. Дан рычит мне в губы, отстраняется, откидывается на сидение, нажимает на кнопку, отодвигается назад.

— Иди сюда, — берет меня за руки, тянет на себя, вынуждая сесть на него. Проводит руками по моему телу вниз, путается в пышной юбке моего свадебного платья, задирает его, одновременно продолжая поглощать мои губы. Целует жадно, как будто я — последний глоток воздуха, терзая мои губы, не дает отстраниться, не позволяет вдохнуть. Заставляет дышать им. Обхватываю руками его шею, впиваюсь в нее ногтями, царапаю его кожу. В машине тесно, но нам обоим уже плевать на это. Дан, наконец-то, справляется с моей юбкой, хватает за бедра, впиваясь в них пальцами, теснее тянет на себя, чтобы я почувствовала его твердый член. Начинаю медленно двигаться, трусь о грубую ткань джинс. Во мне зарождается пламя. Пламя, которое в состоянии погасить только он. Испытываю бешеное желание. Хочу его немедленно, не могу ждать ни секунды. Ураган эмоций напрочь сносит крышу нам обоим, унося за пределы этой машины. Сейчас для меня ничего не имеет значения, только он. Последние капли моего рассудка кричали мне остановиться, спрашивали меня, что я делаю? Говорили мне, что для Дана это просто очередной трах на одну ночь, что дальше ничего не будет. Но рука Дана, которая резко натягивает мои трусики, дергает и разрывает шелковую ткань, заставляет мой рассудок замолчать, заменяя его другими дикими эмоциями. Дан откидывает остатки моих трусиков в сторону, хватает за задницу, сжимает сильно, до боли, заставляя меня протяжно вскрикнуть ему в губы. Прикусываю его нижнюю губу почти до крови, мщу за его сильный захват бедер. Дан усмехается в губы, отпуская мои бедра. Хватает меня за корсаж платья, резко тянет его вниз, оголяя мою грудь, секунды просто смотрит на нее, прикусывая губы.

— У тебя охренительная грудь, детка, — смотрит на меня взглядом дьявола, которому я готова продать душу. Дан обрушивает рот на мою грудь, соски, которые мгновенно становятся каменными только от одного прикосновение его языка. Голова кружится, в глазах темнеет от дикого наслаждения, которое доставляет он своим губами. Кусает за сосок, затягивает его в рот, проделывает тоже самое с другой грудью. Хватаю его за короткие светлые волосы, тяну на себя. Издаю громкий стон, запрокидывая голову, его руки сжимают мою грудь. Меня начинает трясти от безумного желания. Боже, это просто какое-то безумие, в котором мы тонем. Дан часто, сквозь зубы дышит, он тоже безумно меня хочет, не понимаю, почему он медлит. Хватаю его за свитер, тяну наверх, снимая его. Провожу ногтями по его идеальной накаченной груди, слегка царапая. Замечаю на его предплечьях черные татуировки. Его рот уже нежно ласкает мою грудь, всасывая, доводя меня да безумия. Глубоко дышу, выдыхая его имя.

— Даааан, возьми меня немедленно! — не выдерживаю, кричу. Специально ерзаю на его твердом возбужденном члене уже давно увлажненной киской. Дан шире раздвигает мои ноги, собирает мешающую ему пышную юбку. Запускает пальцы в мою киску, поглаживает, собирает влагу. Подносит влажные пальцы к моим губам, заставляет облизать их. Жадно обхватываю его пальцы, всасываю их, чувствуя вкус собственного возбуждения. Меня уже трясет.

— Дааан, — протяжно стону. — ДАН.

— Что, Дюймовочка? Что ты хочешь? — спрашивает меня хриплым голосом. Хватаю его за запястья, тяну к своему лону, заставляя прикоснуться. Резкий толчок и его пальцы во мне. Вскрикиваю, впиваясь ногтями в его мышцы на плечах. Дан ловит мои губы, поглощает мои стоны. Медленно двигает пальцами, растягивая меня, слегка задевая большим пальцем возбужденный клитор. Начинаю двигаться сама, резче насаживаясь на его пальцы.

— О Боже, Дан! ПОЖАЛУЙСТА.

— Что, пожалуйста? — черт, он из тех, кто любит, чтобы его просили. И я прошу.

— Возьми меня, пожалуйста. Сейчас. Трахни меня! — кричу ему в ответ. Дан ухмыляется, наслаждаясь своим триумфом. Останавливается. Слегка меня приподнимает, расстегивает джинсы, спускает их вместе с боксерами. Ловлю руками его твердый большой налитый член, глажу по всей длине, задеваю большим пальцем головку, распределяя выступившую на ней капельку влаги.

— Стой! — командует он. Отшвыривает мои руки. Чуть приподнимает меня за бедра и резко насаживает на себя, глубоко, до самого конца, растягивая, наполняя меня. Мощная волна жара проносится по моему телу, неся за собой капельки пота. Мы замираем. Смотрим друг другу в глаза. Я вижу, как напряжены его скулы. Как горят серые глаза.

— Ведьма, — сквозь зубы выдает он. Хватает за бедра, начиная грубо трахать резкими толчками, вызывая во мне дикие стоны наслаждения. Ловлю его ритм, поддаюсь ему, двигаясь с ним в унисон. Вонзаю ногти в его плечи, расцарапывая их. Дан рычит, еще сильнее вонзая пальцы в мои бедра. Его толчки беспощадны, я сверху, я двигаюсь, но это он трахает меня, ни на секунду не теряя контроля. Я уже на грани, лечу в пропасть, еще чуть-чуть и я через нее перешагну. Чувствую, как его большой член подрагивает внутри меня. Дан хватает меня за волосы, впивается в мои губы, но не целует их, кусает, причиняя боль, как будто за что-то наказывая меня, что-то доказывая. Кричу ему в рот, когда его толчки становятся еще жестче, грубее. Мышцы лона сжимают его член, первые судороги оргазма проносятся по моему телу. Утыкаюсь носом в его шею, прикусываю кожу. Кончаю, уносясь куда-то вдаль, теряя связь с реальностью. Дан делает еще несколько грубых толчков, останавливается, резко выходит из меня, сжимает член в руках, обильно кончая на мое платье. Отпускает мои бедра, на которых наверняка останутся синяки. Проводит пальцами по моим губам, щекам, шее, долго смотрит в глаза.

— Ты — ведьма, Дюймовочка, — кажется, он вкладывает в эти слова какой-то неведомый мне смысл. Он еще не отдышался, его дыхание тяжелое. Дан продолжает поглаживать мою шею, останавливается на сонной артерии, прижимает к ней пальцы, прощупывая мой бешеный пульс. Я вижу какую-то перемену в его взгляде, но никак не могу распознать ее. Он закрывает глаза, трясет головой, словно хочет стряхнуть с себя что-то. Открывает глаза, теперь в его взгляде нет ничего, в них пустота. На лице ни одной эмоции. Смотрит на обильные белые капли на моем персиковом платье, нагло ухмыляется. Его реакция отрезвляет меня, заставляя чувствовать себя грязной шлюхой.

— Ты специально это сделал? Ты специально кончил мне на платье? — и мне уже не нужен ответ, его самодовольное лицо и наглая ухмылка говорят, что я права.

— Нет, Дюймовочка, я импровизировал, — насмешливо кидает мне в ответ. Становится мерзко, противно. От него, от себя. Мои эмоции меняются мгновенно, переходя от бешеной эйфории в чувство отвращения. Чувствую себя грязной, разбитой, униженной. Смотрю на Дана, и с ужасом понимаю, что ему все это нравится, он этого и добивался, его радует моя реакция. Дан ерзает, натягивает джинсы, застегивает ширинку. А я не могу пошевелиться от осознания произошедшего.

— Что, Дюймовочка, чувствуешь себя грязной шлюхой? — улыбается гадкой улыбкой, сверкая белоснежными зубами, которые хочется выбить. — Тебе противно и мерзко? Обвиняешь во всем меня? — ничего не отвечаю, сглатываю. Он прекрасно распознает все мои чувства и эмоции.

— Но вот только это ты прыгнула ко мне машину, бросая своего женишка перед алтарем. И не ты ли недавно требовала тебя трахнуть? — мне становится еще противнее, даже начинает тошнить от самой себя. Потому что этот гад прав, все так и есть.

— Да пошел ты! — может я и сама во всем виновата, но он тоже не святая невинность. Это он посеял сомнения в моей голове. Он все спланировал. И, черт его дери, он знал, что я поведусь. Натягиваю платье, дергаюсь, пытаясь встать с него. Открываю двери машины, спотыкаясь, путаясь в своей юбке, выхожу на улицу, на мороз. Иду по загородной трассе. Мои туфли на шпильке не предназначены для прогулок по снегу и льду, мороз сковывает тело. Слышу, как позади меня заводится машина. Дан медленно едет за мной, не реагирую, иду в перед. Ненавижу его и себя в этот момент. Мимо пролетают машины, поднимаю руку, пытаясь поймать хоть одну. Мне нужно домой, пока я окончательно не замерзла. Но никто не останавливается, все машины пролетают мимо. Да и кто может остановиться, когда этот мудак едет за мной. Поскальзываюсь на ледяной обочине, теряю равновесие, падаю в снег. Твою мать, только этого мне не хватало! Дан останавливается возле меня. Поднимаюсь, меня охватывает злость. Сжимаю кулаки, я уже почти не чувствую своего тела из за мороза.

— Нагулялась? Остыла? — спрашивает он меня, открывая окно. — Не дури. Садись в машину. Я отвезу тебя домой. Замерзнешь, заболеешь, пока дождешься, что тебя кто-нибудь подвезет. Да и неизвестно, на кого нарвешься, — открывает пассажирскую дверь, предлагая мне сесть. Хочется послать его прямым текстом далеко и надолго. Но гад прав. Да и мороз не позволяет мне его послать. Быстро сажусь в машину, захлопываю дверь. Кожа начинает гореть, а меня трясти от резкой перемены температуры. Дан молча протягивает не допитый нами коньяк. Несколько секунд смотрю на него злым взглядом, забираю бутылку. Делаю несколько обжигающих глотков. Спиртное растекается горячей волной по телу, прекращая мою дрожь. Дан накидывает свою куртку мне на плечи. Да он еще и заботливый гад, усмехаюсь сама себе, но куртку надеваю. Дан молча срывается с места в сторону города. Беру сигарету, прикуриваю, делаю пару затяжек, откидываю голову на спинку. Дан резко вырывает из моих рук сигарету, выбрасывает ее в окно, продолжая молча ехать. Выдаю ему самую обворожительную улыбку, на которую я в данный момент способна, беру пачку. Не успеваю вытащить сигарету, Дан выхватывает из моих рук и пачку. Вот уже и пака летит в окно.

— Ты прокурила мне весь салон, — спокойно выдает он, продолжая смотреть вперед на дорогу. Ну да, до того как меня поиметь его это не волновало.

— Козел! — кидаю ему в ответ.

— Еще раз оскорбишь меня, действительно пойдешь дамой пешком, — на вид он абсолютно спокоен, лицо непроницаемое. Маска. Поза расслабленная, но его руки, которые крепко сжимают руль, выдают его. Всю оставшуюся дорогу мы молчим. Как только Дан останавливается возле моего дома, я снимаю куртку, кидаю ее на заднее сиденье, выхожу из машины, даже не смотря в его сторону. Пока я иду к подъезду, он стоит на месте, как только за мной закрывается дверь, я слышу резкий визг отъезжающей машины. Тоже мне, гонщик. Поднимаюсь на нужный этаж, подхожу к двери. Черт, у меня нет ключей. Звоню. Тишина. Лехи еще нет. Может это и к лучшему. У меня будет время снять это чертово платье, и принять душ. Смыть с себя запах холодного, как и сам, Дан, парфюма. Стучу в соседскую дверь. Минут через пять соседка, наконец, открывает.

— Здравствуйте, баб Маша, можно мне запасные ключи? — соседка осматривает меня заинтересованным взглядом. Берет с полки в прихожей наши ключи, протягивает мне.

— Ксюша, что-то случилось? Где Леша? — и все ей надо знать. Завтра же разнесет по всему двору, в каком виде я явилась домой с собственной свадьбы, да еще и одна.

— Все нормально, баб Маш. Леша скоро подойдет, — выхватываю из ее рук ключи, подхожу к своей двери, быстро открываю, скрываюсь от этой старой сплетницы в квартире. Включаю свет, прохожу в гостиную. Здесь все, как всегда, как будто ничего и не произошло. Иду в душ, сдираю с себя это ненавистное платье, чулки. Принимаю самый долгий, горячий душ. На душе гадко, тошно, противно. Боже, какая я дура, идиотка. Я не жалею только об одном. О том, что все-таки не вышла замуж. Да, я не должна была сбегать. Как только у меня появились сомнения, я должна была сразу сказать об этом Леше. Теперь я четко понимаю, что не люблю Алексея как мужчину. Люблю как брата, друга, но только не как мужчину. Я, наверное, вообще ничего не понимаю в любви. Но четко понимаю, что влюбленная женщина никогда бы не смогла так поступить. Ему нужна нестоящая женщина, кто-то вроде Лизки. Тихая, спокойная, прирожденная мать и жена. И это точно не я.

Выхожу из душа, надеваю халат. Беру свое свадебное платье, засовываю его в мусорный мешок. Не хочу его больше видеть. Прохожу в комнату, сажусь в кресло. Мне нужно дождаться Лешу. Попытаться с ним поговорить. Как-то объяснить мой поступок. Найти подходящие слова. Слова, слова. Где их взять, эти подходящие слова? В психологии этому не учат. Беру телефон. Звоню подруге, она должна знать, где Леха. Набираю ее номер, слушаю гудки. Лизка поднимает трубку, но молчит, и я молчу. Встаю, иду на лоджию, прикуриваю сигарету. Черт, я даже не знаю, что ей сказать.

— Так и будешь молчать? — первая тишину нарушает подруга. Вдыхаю поглубже.

— Прости меня, пожалуйста, — у меня почему-то пропадает голос. Это чувство вины перед ней не покидает меня. Она любит Лешу как брата. Он ей — родной человек. — Я — полная дура.

— Нет, ты не дура! Ты — идиотка! — она права, я идиотка. — И тебе не кажется, что прощение ты должна просить не у меня?

— Согласна. Как он? — мне нужно знать насколько больно я ему сделала.

— О, я смотрю, тебя начали волновать чувства Леши, — подруга беспощадна, что на нее не похоже. Но я это заслужила.

— Лиза я…, — пытаюсь ей объяснить, но не нахожу слов. — Я… просто не смогла, — выдыхаю. — Поверь мне, я чувствую себя не лучше чем он, — что я несу?

— Скажи мне, Ксюша, зачем ты так с ним поступила?! Зачем?! — кричит она в трубку. — Ты же говорила, что любишь его, получается, ты лгала?!

— Лиза, я не знаю! — пытаюсь оправдаться. — Я любила. По крайней мере, мне так казалось. Но сегодня я поняла, что не готова, что сомневаюсь. А если я сомневаюсь, разве я могу выйти за него замуж?! — голос надрывается. Я понимаю, что это ни хрена не оправдания.

— А может, засомневалась ты, потому что на горизонте появился Дан?

— Может быть.

— Хорошо. Скажи мне только одно. Почему ты вот так подло и некрасиво сбежала?! Разве Леша не достоин твоих объяснений? Он же любит тебя! Он все делал для тебя, ради тебя.

— Прекрати! — кричу я, понимая, что она права. Меня выворачивает наизнанку, мой голос уже дрожит. Я начинаю плакать. Боже, я никогда не плачу. Не плачу за себя. Я плачу над горем других. Но сейчас мне хочется рыдать от жестокой правды, в которую меня окунает подруга. — Я и так чувствую себя последней дрянью. Да, он достоин! Он много чего достоин! Это я! Слышишь, я его не достойна! Я не знаю, что на меня нашло. Я должна была с ним поговорить. Но… произошло то, что произошло. И … — срываюсь, пытаюсь унять рвущуюся из меня истерику. — Лиза, мне так плохо и гадко от самой себя.

— Ты…, — она на секунды замолкает. — Ты переспала с Даном? Да? — наконец решается она. Переспала? Переспали — это когда легли в кровать, занялись любовью и уснули вместе. А меня скорее оттрахали, отымели. Но это — Лизка, она не могла спросить по-другому.

— Да, — отвечаю почти шепотом. Подруга долго мочит, переваривая мои слова. Я прямо слышу ее мысли. Чувствую, как она разочаровывается во мне.

— Презираешь меня? — спрашиваю я, уже заведомо зная ответ.

— Нет. Я не знаю, не знаю. Как ты могла?!

— Да не стесняйся, — горько усмехаюсь. — Я сама себя презираю.

— Где ты сейчас?!

— Я дома.

— Собираешь вещи?

— Нет. Пока нет. Я жду Лешу. Ты знаешь, где он?

— Я знаю. Но …

— Но не скажешь, — договариваю за нее. Она на его стороне. Я понимаю, что мне нет оправдания. И сейчас я одна. Никто не поймет меня. Не поддержит.

— Нет! — твердо отвечает она.

— Хорошо, я подожду. Мне надо попытаться с ним поговорить.

— Да уж, попытайся, — иронично кидает Лиза и сбрасывает звонок. Подкуриваю еще одну сигарету, смотрю в окно на ночной город. Вот так просто, я сама отняла у себя право на нормальную жизнь. Понимаю, что нужно собирать вещи и съезжать из квартиры, в которой я жила. Телефон пищит, оповещая меня о новом сообщении. Это Лизка. Она пишет, что Леша не знает, что я уехала с Даном. Отправляю в ответ «спасибо», иду собирать вещи.

Мои самые необходимые вещи собраны. Все сразу я просто не в состоянии вывезти сегодня. Я уже одета. На часах два часа ночи, Лехи до сих пор нет. Я сижу в кресле, глаза слипаются, меня клонит в сон. Сама не замечаю, как засыпаю. Будит меня звук открывающийся двери. Смотрю на настенные часы. Пол пятого. Леша шатающейся походкой проходит в комнату. В руках у него недопитая бутылка виски. Он не сразу замечает меня. Его белая рубашка помята, наполовину расстегнута. Замечаю на ней следы бордовой помады. Я не ревную, он имел полное право.

— Леш, — тихо говорю я, привлекая его внимание. Он медленно поворачивается в мою сторону, фокусирует на мне взгляд. Долго осматривает меня.

— Ксюшенька, вот ты где, — так обманчиво ласково произносит он. Идет ко мне. Встаю с кресла. Стою неподвижно, открываю рот, пытаюсь хоть что-то сказать. Смотрю на него, и до меня только сейчас доходит, что все кончено. Его больше не будет в моей жизни. Леша подходит ко мне. Ставит бутылку на стол. И неожиданно обнимает меня. Прижимает к себе, гладит по голове. Не понимаю, что происходит? От него пахнет алкоголем, смешанным с дешевыми женскими духами. Чувствую, как его тело напрягается. Его объятия становятся еще крепче. Он сжимает меня сильнее и сильнее, сдавливая меня. Мне нечем дышать, такое ощущение, что мои ребра сейчас треснут. Пытаюсь вырваться. Но Леша не отпускает.

— Леша. Отпусти меня, пожалуйста. Мне нечем дышать и мне больно, — прошу его. Но он не отпускает, не разжимает хватки.

— Дышать тебе нечем? — так же мягко спрашивает он. — Больно? Вот и мне больно. Настолько больно, что я не могу дышать.

— Леша я… я… — пытаюсь вдохнуть. — Я просто поняла, что… Леша резко отпускает меня. Берет бутылку со стола.

— Леша, просто выслушай меня, — прошу его.

— Молчи, сука! Я не поверю ни единому твоему лживому слову, — кричит, прерывая меня. Глотает еще виски, швыряет бутылку в мою сторону, разбивая ее о стену рядом со мной. Матерится. Не успеваю опомниться, как он хватает меня за руку, больно сжимая ее. Тянет в сторону прихожей. — Ты хоть немного задумывалась обо мне, о моих чувствах? А я ведь тебя, дрянь такую, любил! А ты лицемерила мне в лицо, признавалась в ответных чувствах. Не хочу больше тебя ни видеть, ни слышать, — отталкивает меня. Осматривает прихожую, замечает мои чемоданы.

— О, я смотрю, ты уже собралась! Правильно сделала, психолог хренов. Ты знала, что я тебя вышвырну, подготовилась, сука! Убирайся из моей квартиры! И из моей жизни! — орет он. Открывает дверь, выкидывает мои чемоданы, сумку, верхнюю одежду, обувь.

— Пошла вон! — кричит, указывая мне на дверь. — Я просто впадаю в ступор, не могу пошевелиться. Я понимаю, что он имеет полное право себя так вести. Леша подходит ко мне. Хватает за предплечья, с силой выпихивает на лестничную площадку. Захлопывает дверь перед моим носом. Подбираю свои вещи, натягиваю куртку, сапоги. Беру чемоданы. Медленно спускаюсь по лестнице на трясущихся ногах. Почему так? Это я во всем виновата. Это я все разрушила. А мне больно. Очень больно. Вот и все. Ему не нужны мои слова. Оправдания. Теперь я никому не нужна.

Я поселилась в своей квартире, которую сдавала, когда мы с Лешей жили вместе. С того дня я видела Дана еще три раза. Первый раз, когда горел клуб Роберта, и я отвозила туда Лизу. Он был не один, на нем висела какая-то малолетняя ворона. И я не преувеличиваю, она действительно похожа ворону. Длинный нос, угольно черные волосы.

Второй раз мы встречались, когда Роберт лежал с ранением в больнице, и я поддерживала Лизку. Мы не общались, обходились только приветствиями, короткими кивками. Но Дан всегда приносил мне черный кофе с одной ложкой сахара, такой, какой я люблю. И как он только угадал?

Третий раз был самый тяжелый для меня. Свадьба Лизы и Роберта. Я не могла на нее не пойти. С одной стороны был Алексей как Лизкин друг, с другой Дан, друг Роберта. Я не знаю, как я выдержала этот день. Леха просто игнорировал меня. Но все же иногда посматривал в мою сторону. Дан вообще не замечал меня, делая вид, что меня не существует.

Первые капли дождя приводят меня в чувства, отгоняя навязчивые воспоминания о моих ошибках. Соскакиваю с лавочки, бегу к машине, пытаясь опередить начинающийся летний ливень. Запрыгиваю в машину, спешу домой. Теперь я опять временно безработная. Мой чертов характер и недисциплинированность когда-нибудь оставят меня у разбитого корыта. Но и работать по образованию я тоже не буду. Какой из меня психолог, кода мне самой нужен психотерапевт, чтобы разогнать моих тараканов.

Доезжаю до ближайшего магазина, набираю кучу вредной еды, шоколада. Начну поиски новой работы завтра. А сегодня проведу день наедине с телевизором и набором «прощай фигура». Вечером меня ждет незабываемое свидание с моим женихом Антошкой. Пока Маришка будет наслаждаться сексом со своим новым загадочным мужиком, которого она мне так и не показала, мы с Антошкой будем есть мороженое и смотреть мультики. Так что не все так плохо, я тоже проведу этот вечер с мужчиной. С самым искренним и преданным мне мужчиной.

Дома я забрасываю продукты в холодильник, снимаю промокшую одежду, надеваю очень старые, но любимые потертые шорты, белую майку. Ложусь на диван, начинаю бесцельно щелкать пультом. Смотреть нечего. От обилия телепередач для женщин бальзаковского возраста меня клонит в сон. Почти засыпаю. В дверь раздается звонок. И кого это принесло? Все, кто меня знает и может навестить, в курсе, что я на работе. Было бы весело, если бы это были рекламные агенты или какие-нибудь свидетели неизвестно кого. Обожаю с ними беседовать, ставя их своими вопросами в тупик. Открываю дверь, на пороге Роберт, как всегда, в белой рубашке. Загадочно улыбается, прочищает горло.

— Елизавета Андреевна, прибыла. Видеть Вас желает, — насмешливо оповещает он, кланяется в притворном реверансе, пропуская свою жену вперед. Лизка проходит, закатывает глаза, но вся светится от счастья. Лизка у нас — колобок. Ее круглый животик очень ей идет. За ней заходит Роберт, закрывает дверь.

— Лиза, ты откуда узнала, что я дома, по идее, я должна была быть на работе?

— Мы проезжали мимо, я увидела твою машину. И поняла, как я сильно по тебе соскучилась, — отвечает Лизка, пытается наклониться, снять обувь, но живот ей мешает. Роберт тут же опускается перед ней на корточки, снимает ее босоножки.

Я так рада за нее. Она заслужила это счастье. Она — настоящая женщина, мать, жена. Судьба жестоко поиздевалась над ней, но все-таки вознаградила. Теперь у нее есть все, что надо для счастливой жизни. Безумно любящий ее муж, и уже почти двое детей. Сын Роберта, который стал ей родным, и маленькая малышка у нее в животе.

Лизка забирает у Роберта из рук пакет, проходит в гостиную, медленно садится на диван. Достает из пакета контейнер с ее любимым фисташковым мороженым.

— Ксюш, принеси, пожалуйста, ложку. Я просто умираю, как хочу мороженое, — рядом с ней садится Роберт. Лизка тут же, как по инерции, кладет голову на плечо Роберта.

— Моя девочка хочет сладкого, — говорит Роберт, поглаживая ее по животу, улыбаюсь им в ответ, ухожу на кухню за ложкой для подруги. От этих двоих просто исходит аура семейного счастья, тепла. Мне становится грустно, тоскливо. У меня тоже все это могло было быть. Леха всегда хотел детей, много детей. Но я не ищу легких путей. Иногда мне кажется, что я так и проживу. Одна. Вот в этой пустой квартире. Хотя почему одна? Я заведу себе пять кошек, и буду с ними разговаривать. Ухмыляюсь сама себе. Хороший план на будущее!

— Роберт, кричу из кухни, — ты будешь кофе?! — включаю кофе машину.

— Я тоже буду кофе, — отвечает подруга. Беру ложку для Лизки. Похожу в гостиную.

— Она не будет кофе. Ей нельзя. Сделай ей чаю или налей сока.

— Но я хочу кофе, — капризничает подруга, делая невинное лицо. — Я так давно его не пила. Можно мне чуть-чуть.

— Нет, — твердо отвечает Роберт. Лизка хмурится, но не смеет ему перечить. Берет у меня ложку, начинает уплетать мороженое прямо из контейнера.

— Так почему ты не на работе? — спрашивает она.

— Ты не поверишь, — усмехаюсь ей в ответ. Я опять безработная. Я уволилась сегодня, — сажусь рядом с ними на диван. — Так что завтра меня ждут очередные увлекательные поиски работы.

— Хочешь, иди ко мне в кафе. Мне как раз нужен новый администратор. А то мой муж, пока я лежала на сохранении, уже всех распугал, — лукаво улыбается она, чмокая Роберта в щеку.

— Ты просто расслабила весь персонал, и мои методы работы действуют. Я увеличил тебе прибыль, — Лизка хочет ему возразить, открывает рот. Но Роберт не дает произнести ей и слова. Впивается в губы. Хороший способ заставить замолчать женщину. Когда эти двое, наконец, отрываются друг от друга, Роберт забирает у Лизы ложку, начиная сам ее кормить мороженым.

— О, Боже, вы такие ванильные, прямо сливочные, — смеюсь я.

— Так ты пойдешь ко мне работать, — опять спрашивает подруга, продолжая есть мороженное из рук Роберта.

— Нет, не пойду. Тебя все равно там не будет. А под его руководством, — указываю на ее мужа, — я работать не буду, Мы же поубиваем друг друга в первый же день, — смеюсь я. Но это — правда, Роберт может и хороший управленец, но его методы тотального контроля и беспрекословного подчинения не для меня.

— Одному моему другу требуется секретарь в приемную. Работа не сложная, платит он хорошо, могу позвонить, договориться, — как-то насмешливо, с кривой улыбкой предлагает Роберт. — Думаю, он тебя возьмет. Тем более протекция у тебя есть, — говорит он, при этом подмигивая.

— Не поняла? Что за друг? Чем он занимается? — приподнимая брови, спрашиваю я. И, кажется, я уже начинаю догадываться, о ком он говорит.

— Агентство «Fact». Руководитель, — усмехается он, — Данил Александрович, — он что, сейчас серьезно?

— Ну нет, к нему я работать не пойду!

— Ты подумай. Я все равно ему сегодня позвоню и передам, что от меня завтра подойдет девушка, скажем так в десять, — мне становится не смешно в отличии от Роберта, которого похоже все это забавляет.

— Ты можешь звонить кому угодно. Но меня там не будет ни завтра, ни когда-либо!

ГЛАВА 2

Дан

Шесть тридцать. Открываю глаза, за окном брезжит рассвет. Каждый день, в течение нескольких лет, я просыпаюсь ровно в шесть тридцать. Я уже давно не завожу будильник, он мне не нужен. Во сколько бы я не лег, мой организм проснется ровно в это время. А дальше — все по определенному мной режиму: подъем, пробежка по парку летом или беговая дорожка зимой, быстрый контрастный душ, завтрак, работа.

Возвращаюсь с пробежки, Инка еще спит. Принимаю душ, одеваюсь, посматривая на раскинувшуюся на моей кровати молодую, очень молодую девушку. Инне всего девятнадцать. Студентка медицинского, черт бы ее побрал. И так получилось, что я стал первым мужчиной в ее жизни.

Год назад, когда ей было всего восемнадцать, я отымел ее в туалете ночного клуба. Инка, маленькая дурочка, рассказывала мне сказки о том, что ей двадцать, у нее есть парень, за которого она собирается замуж. Я был пьян, и не заметил за ее ярким макияжем и вызывающим платьем маленькую неопытную девчонку. Затащил ее в туалет, удивляясь тому, что она быстро и легко согласилась. Как выяснилось потом, она тоже была пьяна, и не понимала, зачем я притащил ее в туалет. На следующий день, когда мой трезвый мозг мог анализировать, я понял, что все было очевидно. В туалете она не знала что делать, стояла на месте, переминаясь с ноги на ногу, ее руки тряслись далеко не от возбуждения, вся ее неопытность и невинность была очевидна. Но в ту ночь я этого не замечал. Мне снесло крышу от того, что ее дома ждет парень, будущий муж. Задрал ее короткое платье, усадил голой задницей на раковину, быстро довел до оргазма пальцами, и под стоны еще не отпустившего ее экстаза, резко вошел в нее одним рывком, и даже когда она громко вскрикнула, вонзая в мои плечи ногти, я еще не сообразил что произошло. Только после третьего толчка до меня начало доходить, что это у нее впервые. Инна дрожала, плакала, пыталась сжать ноги, я начал соображать, что натворил, а когда заметил кровь, то вся картина сложилась. Да и она тоже хороша. Маленькая сучка все это время молчала, строя из себя взрослую женщину. В этот момент меня охватила злость, на нее за то, что ничего не сказала, и на самого себя, за то, что сразу не распознал в ней девственницу. Матерился сквозь зубы, кричал на нее, обзывал дурой. Спрашивал, какого хрена, она вообще согласилась пойти со мной в туалет. Инна молчала, плакала, размазывая слезы по лицу. Сгреб ее в охапку, гладил по голове, успокаивал, утирая ее слезы. Выяснилось, что она из какой-то глуши, приехала учиться, живет общежитии. В клуб пришла с подругами в первый раз, и нарвалась на меня. В тот вечер я отвез ее к себе домой, набрал теплую ванну, потому что видел, как она всю дорогу сжимала ноги. Становилось тошно от самого себя. Ладно она, неопытная провинциальная дурочка, а я то о чем думал? Хотя она просто не знала, что мне нельзя было хвастаться несуществующим женихом. С тех пор Инна, так сказать, под моей опекой, иногда она шутливо называет меня папочкой. Она мне как младшая сестренка. Сестренка, которую я время от времени трахаю. После той ночи в клубе я испытывал перед ней вину, но не до такой степени, чтобы становится ее одним единственным. Наутро я отвез ее домой. Дал свой телефон, сказал, что в крайней ситуации помогу ей. Советовал вообще не шататься по клубам, думая о том, что опыт со мной, научил ее не совершать необдуманных поступков. Инна молча слушала, кивала, мило улыбалась. А через неделю я встретил ее в том же клубе. Маленькая шлюшка так ничего и не поняла, продолжая искать приключения на свою детскую попку. Вытащил ее из клуба, опять злился, кричал на нее, вбивая в голову, что она превращается в шлюху. Инка долго смотрела на меня, хмурилась, а потом резко кинулась на шею, целуя меня, заявляя, что искала в клубе меня, боялась позвонить, хотела просто случайно меня встретить. Говорила что все равно уже не девочка, прося закончить начатое неделю назад в туалете. Меня не пришлось долго уговаривать. Я отвез ее домой и сделал это уже в кровати. Инка не получила от первого опыта никакого удовольствия в отличие от меня. У меня никогда не было девственниц. Мой первый раз был с опытной женщиной. Мне нравилось, когда женщина в постели знает что делать, и получает от этого удовольствие. Но Инна показала мне все плюсы девственницы, втягивая меня в новую увлекательную игру. В игру, где я учил ее получать удовольствие, раскрывая в ней женщину. Инна оказалась хорошей ученицей, схватывала все на лету. Помимо секса, раз в неделю я возил ее по разным местам, ресторанам, клубам. Покупал шмотки. Мне нравилось, как эта провинциальная девочка, восхищалась жизнью города. Нравилась видеть восторг в ее глазах. Но было одно «но». Я не учел ее решение, что теперь я принадлежу ей, а она мне.

Однажды она застала меня с очередной шлюхой, которую я трахал на своем рабочем столе. Инна закатила истерику, рыдала, кричала, что я ей изменил. Пришлось доходчиво ей объяснить, что мы не влюбленная парочка, и я не принадлежу ей. Если ее что-то не устраивает, она знает, где дверь. Она ушла, хлопнув дверью, на которую я ей указал. Через пару дней, я застал ее, сидящую возле моего подъезда. Она признала, что была не права, и ее устраивают мои условия. С тех пор Инна не закатила мне ни одной истерики. Вчера она похоже опять на меня обиделась. Я решил расставить все точки в наших отношениях. Сказал ей, что буду не против и даже рад, если она найдет себе хорошего парня. Инна ответила, что таких нет, и ее все устраивает в отношениях со мной.

А сейчас я смотрю на ее спящую: во сне она выглядит еще моложе. Черные волосы разметались по подушке, чуть приоткрытые губы. Во сне она совсем еще ребенок. Черт, я старше ее почти на двенадцать лет. И мне пора отпустить ее. Но для начала надо убедиться, что она попадет в хорошие руки.

— Инна! Подъем! — командую, нависая над ней. Девушка хнычет, морщится, отворачиваясь от меня.

— Инна, ты опоздаешь в институт. Немедленно поднимайся! — сдергиваю с нее одеяло.

— Ну котик. Я не выспалась. Можно я еще немного посплю? — сонным хриплым голосом просит она, натягивая одеяло.

— Нет, Инна, нельзя! Ты забыла, что у тебя сегодня последний экзамен? И сколько раз я просил не называть меня котиком, зайчиком и прочим зоопарком? Вставай, иди в душ! Или душ придет к тебе, — усмехаюсь я. Она меня знает. Я уже пару раз будил ее, обливая холодной водой. Инна нехотя поднимается с кровати, кутается в простынь. Повисает на мне.

— Ты опять включил папочку. Пошли со мной в душ? — делая невинное личико, произносит она.

— Нет, Инна, в душ ты идешь одна. Я там уже был. И если ты прекратишь капризничать как маленькая девочка, и сдашь последний экзамен на «отлично», я свожу тебя на шопинг, так сказать, сделаю подарок. У тебя ровно двадцать минут на сборы. Иначе останешься без завтрака, — ее глаза загораются. Инна любит магазины и новые шмотки. Ее семья оплачивает ей учебу, и не может позволить себе покупать ей все, что она желает, и я иногда мотивирую ее подарками. Она умная девочка, учится хорошо.

Довожу Инну до института. Еду в офис. В офисе тишина. Каждый день я приезжаю раньше всех, делаю себе чашку чая, сажусь в кресло, поворачиваюсь к панорамному окну, наслаждаясь тишиной и ранним утром.

Сегодня день рождения у мамы. Надо отправить ее любимые цветы, без карточки. А что я могу ей написать? Ничего. Последние четыре года мы не общаемся, она и так поймет, что цветы от меня. Как всегда, будет звонить, но я не отвечу. Мои мысли все дальше и дальше затягивают меня в прошлое, которое ни хрена не прошлое, оно продолжает быть моим настоящим. Зажмуриваю глаза, тру руками лицо. Вот на хрен я сейчас об этом подумал?

От непрошенных, ненужных мыслей меня спасает секретарша Тамара. Она тихо стучит в двери, не дожидаясь ответа, проходит в кабинет. Несет мне еще чашку чая и сыр.

— Доброе утро, Данил Александрович, — ставит поднос на стол.

— Доброе утро, Тамара. Спасибо. Еще не передумали от меня уходить? — беру свежезаваренный Тамарой чай, отпиваю глоток.

— Нет, Данил Александрович, не передумала, Вы же знаете, что все уже решено.

— Знаю, Тамара, знаю. Но вот как я теперь без Вас? Никто больше не заваривает такой вкусный чай. Только Вы знаете, что и как я люблю. Иногда мне кажется, что половина работы в агентстве держится только на Вас.

— Не преувеличивайте, вот вчера, например, приходила очень сообразительная и опытная девушка. А Вы ей отказали.

— Я не отказал. Я сказал, что мы ей перезвоним.

— Ну мы то с вами знаем, что Вы не перезвоните, — лукаво улыбается она. Не отвечаю ей. Она права, я не перезвоню.

— Примерно через час должна подойти еще одна кандидатка, от Роберта. Он сказал, что она сто процентов мне подойдет. Присмотритесь к ней.

— Я-то присмотрюсь, Данил Александрович, только Вы тоже присмотритесь. Мне кажется, Вам надо немного снизить планку на эту должность. Работа то несложная, а я в свою очередь подробно введу в курс дела новенькую, если Вы, конечно, ее примете, — она права, времени мало, Тамара и так задерживается только ради меня. Ждет, когда мне хоть кто-то понравится. Черт, ненавижу перемены. Все должно быть на своих местах. Как только что-то меняется, все начинает рушиться.

— Хорошо, Тамарочка, я постараюсь быть менее придирчив, — улыбаюсь женщине, с удовольствием допивая ее чай. Дело не только в моей требовательности к кандидаткам на эту должность. Коллектив в моем агентстве чисто мужской. Да, ребята мои не из культурно-общественного центра — кто-то из бывших ментов, такие же, как я; кто-то прямо из армии, из горячих точек. У кого-то просто особый нюх, талант, так сказать. Не каждая женщина, особенно молодая и хорошенькая, сможет выдержать их натиск и дать отпор. Детективное агентство — не просто офис со штатными сотрудниками, здесь всякое бывает.

Агентство я открыл четыре с половиной года назад, когда понял что в моей жизни пора что-то менять. Агентство не было моей мечтой или целью жизни. После службы в армии, меня занесло в полицию. Без особого образования, кроме как звание рядового сержанта, мне ничего не светило. Поступил заочно в юридический. Все было бы ничего, но после шести лет службы, я жестко разочаровался в нашей доблестной полиции. Служить я был рад. Но вот прислуживать… А прислуживать приходилось — в моем звании меня считали мясом. Кидали на самые нелепые или грязные дела. Приходилось выслушивать сумасшедших бабок, поймавших белочку алкашей и тому подобное. Я не жаловался, понимал, что пока я никто. Но после того как я получил заветное образование, в должности и звании меня так и не повысили. Все до нелепости просто: вышестоящими пихали своих сынков, племянников родственников. Получалось так, что если у меня нет протекции, то не важно, какое у меня образование и заслуги. Мне объявляли благодарность. Получи, мол, грамоту, и служи дальше без продвижения. Но грамотой сыт не будешь. Остуда и пол страны ментов-взяточников. Если думаете, что платят простым ментам хорошо, Вы ошибаетесь. А у каждого из них семьи, дети.

Вот как-то так и возникла идея открытия частного детективного агентства. Поначалу идея казалась смешной, нелепой. Мой друг Роберт, которого я пытался втянуть в свое дело, долго смеялся надо мной, называя Шерлоком. Смеялся, но помогал. Тогда у него были связи.

Я рискнул и мне повезло. Мое агентство далеко не последнее в городе, работаем мы чисто. Приходится, конечно, брать дела типа «моя жена шлюха, я в ней сомневаюсь» или «мне нужны доказательства измены». Но и за это хорошо платят. Да молодых и неопытных тоже на что-то надо кидать, чтобы поднатаскать.

Только вот то, что все бабы шлюхи, и так понятно. Для этого и особых доказательств не нужно. Но каждому нужно убедиться в этом на собственном опыте. Подобный опыт был и у меня. Но не рассказывать же всем свою историю? Не поверят. Все думают, что чужие бабы — шлюхи, а их жены, девушки не такие. Вот и приходиться доказывать им, что они такие. На этот счет у меня своя простая теория и каждый день она подтверждается. Все просто: все женщины по своей природе — шлюхи. Просто одни скрывают это, пытаясь выглядеть порядочными, а другие наоборот, показывают свою сущность всем своим видом. Каждая будет говорить Вам, что Вы — один единственный, при этом раздвигая ноги перед каждым встречным. Все дело в мотивации. Одних достаточно поманить деньгами, других красивыми словами и обещаниями, третьи бросаются на твое тело, у четвертых сносит крышу от выпитого алкоголя. Неважно, что их подвигло раздвинуть перед тобой ноги, важен сам факт. На моей практике была только она женщина, которая не появилась не одну мою уловку. Одна. Всего одна! Своим клиентам я предоставляю голые факты. А вот для себя я оставляю эмоции. Когда я трахаю замужнюю или несвободную женщину, я испытываю истинное удовольствие видеть, как она извивается, стонет, просит и умоляет ее взять, в то время как ее мужик-рогоносец ждет ее дома. Но самый вкусный момент я оставляю напоследок. В конце сего действия, я заставляю ее почувствовать себя грязной шлюхой, открывая ее истинную сущность для нее самой. Не все ложатся под меня мгновенно. Некоторым достаточно несколько часов, другие сопротивляются неделями, но все равно сдаются.

Ксения

Я стою перед главным входом в большой бизнес-центр. Моя цель — пятый этаж, сектор Б. Детективное Агентство «Факт». До сих пор не понимаю, что я здесь делаю. Вчера я точно решила, что никогда здесь не окажусь. Но сегодня с утра я надела строгое черное платье, черные туфли на высоком каблуке, собрала волосы наверх. Одним словом, прикинулась образцовой секретаршей. Позже, гораздо позже, я все-таки пойму, зачем я сюда пришла, и очень об этом пожалею. А сейчас я просто сочла это веселой игрой, авантюрой. Вечером мне позвонил Роберт и сообщил, что в десять утра меня ожидает Данил Александрович, и он не знает, что приду именно я. Очень хотелось посмотреть на его реакцию, когда он поймет, что на должность его секретарши претендую именно я. Лифт. Пятый этаж. Большой холл. Сектор «Б». Стеклянные двери. Агентство «Факт». Решительно прохожу в офис, звонко стуча каблуками по плиточному полу. Оглядываюсь по сторонам, осматривая большую приемную и несколько кабинетов. В приемной мягкие бежевые кожаные диваны, живые комнатные цветы, рабочие место секретарши, больше похожее на ресепшен в гостинице. Ничего лишнего, стиль минимализм. За стойкой на высоком стуле сидит немолодая женщина. Смотрю на часы, висящие на стене — девять пятьдесят пять. Я пришла на пять минут раньше. Сегодня я бью собственные рекорды. Подхожу к женщине, которая не обращает на меня никакого внимания и продолжает что-то печатать на компьютере.

— Здравствуйте, — говорю я. Женщина отрывается от работы, внимательно осматривает меня, снимая очки, и только потом здоровается.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Данил Александрович ожидает меня в десять. Я на собеседование по поводу работы, — женщина расплывается в милой улыбке, еще раз оценивает меня.

— Да, конечно. Присаживайтесь, пожалуйста, — указывает мне на диван. — Я сообщу Данилу Александровичу, что Вы пришли, — говорит она, но не торопится вставать со своего места. — Как я могу к Вам обращаться?

— Ксения.

— Скажите мне, Ксения, у Вас есть опыт работы секретарем? — заинтересованно спрашивает она.

— Именно секретарем я никогда не работала. Но у меня высшее образование и есть опыт работы в менеджменте, — спокойно отвечаю я, не понимая, почему именно она спрашивает меня об этом. Разве это не должен делать ее руководитель? — Я не думаю, что работа секретаря настолько сложна, что я с ней не справлюсь, — с наглой самоуверенной улыбкой заявляю я. — И Вы не сказали, как я могу обращаться к Вам, — женщина усмехается.

— Меня зовут Тамара. И знаете что, Ксения, Вы мне уже нравитесь. Работа здесь специфическая, сплошной мужской коллектив. Но я вижу в Вас характер. Думаю, Вы справитесь, — мило улыбается она. Она думает, что я должна прыгать от радости после ее слов? Да и Дан вряд ли оценит ее энтузиазм. — Вы принесли резюме?

— Да, кончено, — открываю сумку, достаю листок.

— Возьмите его с собой, — Тамара, наконец, прекращает свой допрос, поднимается с места, скрываясь за дверями кабинета без таблички. Странно. Обычно в офисах на дверях висят таблички, ну по крайне мере, на дверях руководителя точно, а здесь ничего. Тамара выходит через пять минут, сообщая мне, что Данил Александрович ждет.

Медленно встаю с дивана, подхожу к двери, внезапно затея, казавшаяся утром веселой, уже не кажется мне такой. Мое сердце ускоряет ритм, ладони потеют. В голове мелькает мысль о побеге, но я гоню ее, решительно проходя в кабинет. Там царит все тот же минимализм. Большой рабочий стол, пара стульев. Маленький диван в углу, который как две капли воды похож на диван в приемной. Живые цветы, большое панорамное окно, без жалюзи или штор. Дан сидит в большом кожаном кресле, что-то пишет в блокноте, не обращая на меня никакого внимания.

— Проходите, положите Ваше резюме на стол, присаживайтесь, — говорит он заученную фразу. На нем надета черная, наполовину расстегнутая спортивная рубашка, на груди поблескивает все тот же кулон в виде пули. На правом запястье спортивные часы. А он ни капельки не изменился — короткая стрижка, светлые волосы. Ах, нет, кажется, его бицепс стал еще больше. Кто-то усилено посещает тренажерный зал, куда меня ничем не затащить. На левом запястье появилась новая черная татуировка, какие-то знаки, но я не могу их рассмотреть. Да уж, не так я представляла его в роли директора Агентства. Я откровенно его рассматриваю. Сексуальный, гад. Этого у него не отнять. Дан неожиданно застывает, его ручка зависает в воздухе. Глубоко вдыхает, резко поднимет голову, впивается серым взглядом в мои глаза. Сглатываю, мое дыхание учащается. Все-таки есть в нем что-то такое, притягательное. Сексуальная энергия, которая затягивает.

— Значит, Данил Александрович, — нарушая нашу молчаливую связь, произношу я. Дан берет со стола мое резюме, долго его изучает, на лице ни одной эмоции. Я привыкла читать людей по выражению лица, но с ним мой метод не действует, на нем непроницаемая маска.

— Итак, — говорит он официальным тоном начальника. — Ксения Владимировна, двадцать шесть лет. С последнего места работы Вы уволились вчера, проработав там всего четыре месяца, а до этого Вы проработали в строительной компании всего два месяца. С чего Вы взяли, что с Вашим непостоянством, не имея опыта работы секретарем, Вы нам подойдете? — выгибает свои густые брови, требуя ответа.

— Ни с чего не взяла, Данил Александрович. Я просто пришла к Вам на собеседование по совету одного Вашего друга. Вы здесь начальник и Вам решать, подхожу я Вам или нет, — выдаю милую наигранную улыбку. Дан ехидно ухмыляется мне в ответ.

— А Вы уверены, что сможете работать с клиентами, не хамить, не грубить, мило улыбаться, не смотря ни на что? Ведь клиенты у нас бывают разные. Вы должны быть не просто секретарем, а лицом нашей компании. Да и сотрудники у нас — не офисный планктон, к которому Вы привыкли. Вдобавок ко всему, я очень требовательный и придирчивый руководитель. Не думаю, Ксения Владимировна, что Вы нам подойдете. Попробуйте найти себе что-нибудь попроще, — Дан передает мне резюме, как бы намекая, что он закончил со мной разговор. Я открываю рот, чтобы ответить ему, но кроме ненормативной лексики на моем языке ничего не вертится. Он что, действительно только что намекнул мне, что работа простого секретаря слишком сложная для меня? Вырываю из его рук резюме, соскакиваю со стула. Что этот гад себе возомнил?!

— Знаете что, Данил Александрович! — вспыхиваю мгновенно, во мне кипит злость, которую я должна немедленно выплеснуть. — Не пошли бы НАХРЕН со своей захудалой конторой! — Резко разворачиваюсь, хочу немедленно покинуть это место. Слышу позади себя быстрые тяжелые шаги. Дан ловит меня за руку. Останавливает. Выкручивает руку за спину. Мне не больно, я не сопротивляюсь, поддаюсь ему. Он прислоняется к моей спине, чувствую его горячее тяжелое дыхание. Другой рукой скользит по моей талии вверх. Задевает грудь, моментально затвердевший сосок. Наклоняется, усмехается мне в ухо.

— А ты все такая же, Дюймовочка. Ни капли не изменилась, — шепчет мне в ухо, продолжая ласкать мою грудь через тонкую материю платья. — Такая же дерзкая, наглая, — прикасается теплыми губами к моему уху, ведет ими по шее, шумно втягивает воздух. Я вздрагиваю. У него такие мягкие губы, я ожидаю от него грубости, но он нежен. Опять поднимается вверх, прикусывает мочку уха. Сжимает мою грудь, затвердевший сосок, мое дыхание учащается, тело начинает жить своей собственной жизнью, реагируя, отзываясь на его прикосновения.

— Вот точно так же, как сейчас, будешь посылать моих ребят, когда они будут подкатывать к тебе яйца. А они будут это делать. Ты — красивая женщина. А всем клиентам будешь мило улыбаться, и льстить в лицо, но в пределах разумного, — продолжает шептать мне на ухо, не прекращая гладить пальцами мою грудь, — И еще, я не потерплю никакого флирта и не рабочих отношений, — Он это сейчас серьезно? А чем мы сейчас занимаемся? Или мое рабочее время еще не началось? Дан ведет рукой вниз по моему животу, слегка задирает мое короткое платье. Наглые ладони бесцеремонно скользят по внутренней стороне бедра. Дергаюсь, когда его пальцы приближаются к моей киске. Тихо стону, когда его пальцы поглаживают мое лоно через ткань трусиков. Прямо напротив нас резко распахивается дверь.

— Котик, я сдала! — со счастливым криком в кабинет влетает молодая черноволосая девушка. Узнаю в ней ту малолетнюю ворону, которая висла на нем на Новый Год. Заметив нас, ворона хлопает наращенными ресницами, округляет глаза. Вижу в ее черных глазах дикую ревность. Я не шевелюсь. Дан и не думает меня отпускать, одной рукой он держит мою руку за спиной, а другой продолжает поглаживать мою киску.

— Инна, выйди ВОН! — властно, громко, командует он девушке. Ворона Инна хочет что-то сказать, открывает свой маленький ротик, тут же закрывает, сжимая губы, смотрит на меня убийственным взглядом. Я подмигиваю ей, посылая такую же злорадную улыбку. Инна покидает кабинет, громко хлопнув дверью. Послушная девочка. Дрессированная собачка выполняет команды Дана. Как только дверь за вороной закрывается, Дан отпускает меня, поправляет мое платье. Отходит к двери, застегивает все пуговицы на своей рубашке.

— Вы приняты на испытательный срок в две недели, Ксения Владимировна. Тамара введет Вас в курс дела, — четко, громко официально, заявляет он.

— Да уж, занимательные у Вас собеседования, Данил Александрович, — отвечаю ему я. Дан ничего не говорит, отворачивается от меня, открывает дверь, жестом указывает мне идти вперед. Выхожу из кабинета. Первое, что бросается в глаза — злая, почти плачущая Инна, сидящая на диване.

— Тамара, введите, пожалуйста, Ксению в курс дела, покажите ей тут все. Она принята на испытательный срок, — обращается к своей секретарше, берет растерянную Инну за руку, и быстро буквально вытаскивает ее из офиса. Котик — кажется, так она его назвала. Котик, надо запомнить, усмехаюсь им вслед.

— Ну что, Ксения, — поздравляю, говорит мне Тамара. — Вы первая, кого взяли хотя бы на испытательный срок.

— Спасибо, Тамара. А если не секрет, по какой причине Вы увольняетесь? Не сошлись характерами? — ухмыляюсь я.

— Нет, Ксения. Данил Александрович — очень хороший руководитель, если соблюдать все условия, то он не обидит. Платит он хорошо, премий не лишает, многого не требует. Кстати, об условиях — самое главное, что Вы должны запомнить — Данил любит порядок во всем. Его рабочее место всегда должно быть чистым, все всегда должно лежать на своих местах. Вечером Вы должны будете контролировать работу уборщицы именно в его кабинете. Мария Константиновна — женщина старая, может не досмотреть, что-то передвинуть. Так что вы должны будете тщательно за этим следить. Приходит Данил Александрович раньше всех, поэтому Вы не должны опаздывать, ровно в девять должны быть на рабочем месте, — да, а вот с этим проблемы. Ох, чувствую, мы не сработаемся, думаю я, улыбаясь очаровательной улыбкой Тамаре.

— Так значит Данил Александрович помешан на чистоте и порядке? Педант?

— Можно и так сказать. Но я думаю, что это не станет для Вас проблемой. И это еще не все, пойдемте, — говорит она, указывая на дверь позади нее. Помещение, в которое мы заходим, оказывается небольшой офисной кухней. Очень чистой, почти стерильной кухней. Тамара показывает мне, как работает кофе-машина, говорит о том, что ребята здесь не очень чистоплотные и именно я должна заставлять их убирать за собой, иначе они сядут мне на шею. Тамара открывает навесной шкафчик, достает оттуда пачку чая, протягивая ее мне. Не понимаю, зачем она мне его дает.

— Вот этот чай пьет Данил Александрович, — поясняет она. — Именно этот, никакой другой. Только эту марку, и только с бергамотом. Никаких пакетиков, только свежезаваренный. Вы должны следить, чтобы этот чай всегда был. Лучше покупайте сразу несколько пачек про запас.

— Я должна покупать этот чай?

— Да, Ксения, именно Вы.

— А что будет, если я не куплю чай, или он закончится?

— Данил Александрович любит во всем порядок. Требует соблюдения порядка. Он всегда пунктуален и аккуратен, чего и будет требовать от Вас. Я не думаю, что это так сложно, — я ж сказала, что он педант. А может мне сразу уйти? Потому что я уже не уверена, что вообще подхожу Данилу Александровичу. Тамара замечает мое замешательство, улыбается. — Ну что Вы, Ксения, не все так страшно. Вы просто должны покупать чай, заваривать его по утрам, и подавать Данилу Александровичу с сыром. Просто чай и сыр. В течение дня он может попросить у Вас кофе, тут можете не заморачиваться, кофе-машина все сделает за Вас. Выполнять бумажную работу, но это не сложно, все важные конфиденциальные договора он составляет сам. Мило улыбаться клиентам, предлагать им напитки. А вечером проследить за уборкой кабинета, — может для нее это не сложно. Но вот для меня… Да уж, будет весело. Похоже, я не пройду испытательный срок. — Пойдемте, Ксения, я познакомлю Вас с бумагами.

В течение следующих нескольких часов Тамара, как и велел Дан, вводит меня в курс дела. Сплошная рутинная бумажная работа обычного секретаря. Ничего, с чем бы я не смогла справиться. В офисе стоит тишина, иногда звонит телефон, но Тамара сама отвечает на звонки. И где же эти хваленые мужики, которые, как сказал Дан, непременно начнут ко мне приставать? Складывается ощущение, что здесь вообще никто не работает. После обеда в приемной появляется мужчина лет тридцати. В обычной голубой рубашке, серых брюках. Среднего роста, среднего телосложения, короткая стрижка, шатен. Ничего особого, но с некой чертовщиной в карих глазах. Он уверено, расслабленно подходит к нам с Тамарой. Заинтересовано рассматривает меня, слегка улыбается.

— Новенькая? — спрашивает он Тамару, продолжая меня изучать. Тамара просто кивает. — Роман, — протягивает мне руку.

— Ксения, — пожимаю его руку в ответ.

— Дан наконец кого-то одобрил, — усмехается он. Похоже и правда, до меня здесь было много кандидаток. Тамара не обращает на Романа никакого внимания, продолжая показывать мне, как правильно заполнять договора. Мужчина не отходит, все также пялится на меня.

— Ксения, а Вы на машине? — заигрывающим тоном спрашивает Роман.

— Да, я на машине, — не отрываясь от работы, отвечаю я.

— Жаль. А то я мог бы Вас подвозить. А Вы далеко живете? — не унимается он.

— Очень далеко, — поднимая голову, отвечаю я.

— Роман, отстань от девушки, а то единственная, кого одобрил Данил, сбежит от нас. А у меня больше нет времени, — усмехается Тамара.

— А я разве приставал? Так просто, знакомлюсь, интересуюсь, — оправдывается мужчина, обходит нас и скрывается за дверями кухни.

— Кто это? — интересуюсь я.

— Это Роман, помощник, зам. директора, правая рука, компаньон Данила Александровича. Можешь называть его, как хочешь.

— Но Дан здесь главный, как я поняла? — спрашиваю ее.

— Дан, — хитро произносит она. — Вы знакомы?

— Да, что-то типа того.

— Понятно, — продолжает улыбаться Тамара, как будто знает, насколько мы знакомы. Но лишних вопросов не задает. — Да, Данил Александрович — главный. Он — основатель агентства. Романа он пригласил позже, когда агентство уже набирало обороты. Ну, вижу по бумагам тебе все понятно. Ты и без меня тут справишься. Осталось самое главное, — уже серьезно говорит Тамара. О, Боже! Что еще? Тамара открывает какую-то черную папку, указывает на номер счета, реквизиты.

— Вот на этот счет каждый месяц, двадцать второго числа, ты должна будешь переводить вот эту сумму. Не через интернет, а сама лично ходить в банк, переводить деньги и брать чек о статусе перевода, и вкладывать их вот в эту папку, — а вот это уже странно, и сумма такая не маленькая, как несколько моих зарплат. — Это очень важно. Поставь себе напоминание на телефон, отметь в календаре, я не знаю, завяжи ниточку на память, но ты никак не должна про это забыть. Банк находится напротив нашего здания. Это не займет у тебя много времени.

— Если это так важно, почему он не может делать это сам, а доверяет это секретарю? — не понимаю я, но мне становится до жути интересно, что это за такой важный перевод, который не может отправить он сам?

— А вот даже не думай задавать этот вопрос Данилу. Просто не забывай переводить и все. Хотя знаешь, я буду тебе сама звонить каждое двадцать второе число и напоминать, — я киваю в знак согласия. Странно это все. А эта работа становится интересной, теперь я не успокоюсь, пока не узнаю что это за счет такой.

Дальше все идет рутинно и скучно. Роман еще пару раз появляется в приемной, задает глупые вопросы, заигрывает, делая банальные комплименты про мои красивые глаза. Тамара покидает меня в пять вечера. Просит проконтролировать работу уборщицы, которая вот-вот должна подойди. В офисе стоит полная тишина. Никого нет. Как сказал Роман, все на заданиях и здесь сотрудники будут появляться редко. Наконец-то появляется пожилая уборщица. Она медленно, очень медленно убирает кабинет. И действительно, многое пропускает. А, черт с ней, если я попрошу ее все переделать, я задержусь здесь надолго, а мне уже очень хочется домой. Сделаю все сама. Полы вроде помыла она неплохо, мне остается только тщательнее протереть стол Дана от разводов, и разложить все по своим местам. Я почти заканчиваю протирать стол, как слышу шум в холле. Не успеваю я выйти, как в кабинет входит Дан, буквально сталкиваясь со мной. Он облокачивается на дверной косяк, тяжело дышит. На его лице маленькие капельки пота, кожа бледная.

— Что ты здесь делаешь? — с раздражением спрашивает он меня.

— Я здесь работаю! Твоя уборщица еле дышит. Ничего не видит, и пропускает много пыли. Я убирала за нее. Ты мне должен доплачивать за это, — заявляю я. Осматриваю его, не понимая его состояния. Замечаю, что на левой ноге его темные джинсы слегка порваны, из отверстия вытекает кровь, пропитывая материал. Мое сердце начинает биться чаще.

— Дан, — кладу руку на его плечо.

— Не трогай меня, — дергает плечом, скидывает мою руку.

— Что с тобой? — задаю самый глупый вопрос. И так видно, что он ранен. Дан поднимает на меня свои серые, чуть замутненные глаза. Слегка морщится, отодвигает меня с дороги, хромая доходит до дивана, буквально падает на него. Быстро подхожу к нему, сажусь перед ним на корточки, осматривая окровавленную рану, похожую на пулевое ранение. Подношу руку к ране.

— Не трогай, — его голос звучит устало.

— Ты ранен?

— Нет, бл**ь это я так, прикалываюсь, — через зубы цедит он. Опять морщится, прикрывая глаза. Соскакиваю с места, подбегаю к телефону, набираю скорую.

— Положи немедленно трубку! — командует он так громко, что трубка сама выпадает из моих рук. — Принеси аптечку и иди домой, — уже спокойнее говорит он, еле приподнимается с дивана, стягивает с себя окровавленные джинсы. — И бутылку водки в холодильнике захвати, — просит он, отшвыривая джинсы на пол, опять садясь на диван. Смотрю на его темную рваную рану на ноге, и мои волосы становятся дыбом, начинает слегка подташнивать от вида крови. Наконец выхожу из ступора, несусь на кухню, открываю все ящики, попутно что-то опрокидывая, разбивая. Где, бля**ь, эта чертова аптечка?! В очередном шкафу наконец-то нахожу аптечку, больше похожую на медицинский большой чемоданчик, вроде того с которыми ходят врачи скорой помощи. Хватаю бутылку водки из холодильника. Бегу назад в кабинет. Мои руки нервно трясутся, в горле пересохло. Не каждый день встречаешь раненого, истекающего кровью мужчину. Дан сидит в том же положении, с закрытыми глазами, глубоко дышит. Сажусь возле него на колени, стараюсь осмотреть рану, не морщась. Чертово узкое, короткое платье, задирается, оголяя мои бедра. Дан открывает глаза, внимательно осматривает меня, задерживается взглядом на моих бедрах. Ох, похоже, не все так плохо, как мне кажется.

— Рану нужно продезинфицировать. Там нет пули? — зачем-то спрашиваю я, хотя до конца не понимаю пулевое это ранение или нет.

— Нет. По касательной прошла, — его голос звучит уже более сдавлено. — Дай водку, — выхватывает из моих рук бутылку, открывает крышку, отпивает несколько глотков. Его лоб еще больше покрылся испариной, губы бледнеют. Блин, это очень плохой знак. Дан отрывается от бутылки, глубоко вдыхает, опрокидывает бутылку, льет ее себе на ногу, но его руки трясутся, и водка почти не попадает на рану. Дан сдается, протягивает бутылку мне.

— Лей, — командует он.

— Что, прямо туда?! — блин, я сегодня прямо королева глупых вопросов.

— Есть другие варианты? — пытается ухмыльнуться он. — Лей! — я собираюсь с духом, вдыхаю, выхватываю из его рук бутылку. Я сделаю это. Переворачиваю бутылку, лью ее точно в рану. Дан морщится, сжимает руки в кулаки, и мне кажется, я морщусь вместе с ним. — Хватит, — прерывает он меня. Кровь уже почти остановилась, но рана выглядит ужасающей, большой, глубокой. — Теперь открой аптечку, там есть Галагран.

— Что? — не понимаю я, осматривая содержимое чемодана, от которого у меня разбегаются глаза. Да тут целая аптека.

— Такой порошок в прозрачной баночке, — нервно поясняет он. Еле как его нахожу. Дан вырывает его из моих рук, открывает крышку и обильно сыпет себе на рану.

— Тебе не кажется, что рана слишком большая и ее нужно зашивать? — спрашиваю его я.

— Нет, не кажется, — отвечает он, отшвыривая баночку. — Теперь бинт, надеюсь, ты умеешь с ним обращаться, — выгибает брови. Смотрю на него оскорбленным взглядом, достаю из аптечки вату, пропитываю ее водкой, протираю его ногу вокруг раны от остатков крови. Дан вяло наблюдает за мной. Потом и вовсе откидывает голову на спинку дивана, прикрывает глаза. Беру бинт, делаю из кусочка что-то похожее на тампон, аккуратно накладываю на рану. Перевязываю ее бинтом. Собираю с пола грязную вату, баночку с порошком, водку, поднимаюсь на ноги.

— Водку оставь, — устало просит он. Отдаю ему водку. Дан опять прикладывается к бутылке.

— Как это случилось? — спрашиваю я.

— Иди домой, Дюймовочка.

— Но, а как же ты? Может, я подвезу тебя домой?

— Твою мать! Просто закрой дверь с той стороны и иди домой! — да и пошел он! Беру аптечку, выхожу из кабинета, громко хлопнув дверью. Прохожу на кухню, мою руки. Беру свою сумку, иду домой. Спускаюсь на парковку, сажусь в машину, прикуриваю сигарету, выдыхаю дым в окно. Тревожные мысли о Дане не дают мне покоя. Черт, он что, так и будет сидеть там один? Я не знаю, зачем я это делаю, но мои ноги несут меня назад в офис. Поднимаюсь на нужный этаж, захожу в приемную, подхожу к его кабинету, берусь за ручку двери, и моя решимость тут же испаряется. Прижимаю ухо к двери — тишина. Почти бездумно открываю дверь, проскальзываю внутрь. Дан уже лежит на диване. Радом с ним, на полу, почти пустая бутылка. Подхожу немного ближе, рассматриваю его лицо — он кажется расслабленным, спокойным. На его лбу по-прежнему выступает пот. Достаю из сумки влажные салфетки, аккуратно, потихоньку протираю его лицо. Дан молниеносно ловит меня за руку, сильно сжимая запястье. Он медленно открывает глаза, фокусирует взгляд на мне.

— Никогда не смей подкрадываться ко мне. Это может закончиться плохо. Мое тело реагирует быстрее, чем мозг. Ясно тебе?! — охренеть, а это что еще значит? Но я послушно киваю в знак согласия. — Почему ты до сих пор здесь? Почему не уехала домой?

— Я подумала… Эм, может тебе что-нибудь нужно, или … не знаю, что сказать, потому что я сама не понимаю, зачем я здесь. Какой черт меня дернул вернуться? Дан внимательно осматривает мое лицо. Долго молчит.

— Сделай мне чаю покрепче, с тремя ложками сахара.

— Тамара сказала, что ты пьешь чай без сахара.

— Да, я пью без сахара. Но сейчас мне нужен чай с сахаром. Ты можешь сделать его, без лишних вопросов?

— Могу, — разворачиваюсь на каблуках, иду на кухню делать Дану чай, себе кофе. Ставлю все на поднос, иду в кабинет. Дан уже сидит, разговаривая с кем-то телефону. Из разговора я понимаю, что это явно женщина. Дан в резкой форме объясняет ей, что они не увидятся ни сегодня, ни завтра, скидывает звонок.

— Там, в комнате для отдыха, есть плед, принеси, пожалуйста, если тебе не трудно, — ох, ни фига себе! Я впервые слышу, как он чем-то меня просит, еще и со словом «пожалуйста». Я молча иду в комнату для отдыха, беру плед, приношу его Дану, сама накрываю его ноги. Подаю ему чай, сама беру кофе, сажусь рядом с ним.

— Почему ты не хочешь поехать домой? — спрашиваю его.

— А ты? — отвечает вопросом на вопрос.

— Не знаю, характер у меня такой. Не могу оставить людей, когда им плохо, — отвечаю, пожимая плечами.

— Хорошая черта, Дюймовочка, — пытаясь улыбнуться, отвечает он.

— Так что все-таки произошло? — пытаюсь опять разузнать.

— Произошла производственная травма, так, ничего страшного, — отпивая чай, отвечает он.

— А почему ты не обратился в больницу?

— Слишком много вопросов, Дюймовочка. Иди домой, уже поздно, — ничего не отвечаю, встаю с дивана, собираю пустые чашки, мой телефон начинает трезвонить. Это — Маришка. Вот черт, я пообещала ей сегодня посидеть с Антошкой. Выхожу на кухню, ставлю чашки в раковину. Поднимаю трубку, говорю Маришке, что у меня был форс-мажор на работе, что через полчаса я буду дома. Мою чашки, подхожу к кабинету, тихонько приоткрываю дверь. Дан опять лежит, но как только я открываю дверь, поворачивается в мою сторону.

— С тобой точно все нормально?

— Да Ксения Владимировна, со мной все хорошо. Покиньте, наконец, рабочие место, — о, мы опять перешли на официальный тон.

— Спокойной ночи Вам, Данил Александрович, — его имя я насмешливо тяну. Он тоже слегка кривовато улыбается, закрывая глаза, намекая на то, что наш разговор окончен.

Наконец я возле дома, мои ноги гудят. Снимаю туфли, выхожу на улицу босиком. Не могу больше пройти в туфлях ни шагу. Замечаю рядом, на парковке возле дома, знакомую машину. Да нет, не может быть! Мне показалось. Это просто похожая машина. Но блин, и номера тоже его. Подхожу к Лешиной машине ближе. Алексей замечает меня, тут же выходит на улицу. Останавливаюсь, застываю в паре метров от него. Он такой же, почти не изменился, может только немного похудел. Леха просто облокачивается на машину, складывает руки на груди, внимательно смотрит на меня. В этот момент я понимаю, как я сильно по нему соскучилась. Так хочется подойти к нему обнять, спросить как у него дела, посидеть вместе на кухне, попить чаю, как раньше. Может я и не любила его как мужчину, но за годы нашего совместного проживания он стал мне родным человеком. Мы продолжаем молча друг на друга смотреть. Хочу поздороваться, открываю рот, и одновременно со мной Леха тоже хочет что-то сказать. Сам смеется от нелепости ситуации. Замолкаю, даю возможность сказать ему первым.

ГЛАВА 3

Ксения

Смотрю на своего бывшего жениха, мысли разбегаются в разные стороны. В голове куча вопросов. Зачем он здесь? Не то, что я была не рада его видеть, но мы расстались далеко не друзьями. Последние полгода не общались.

Лехе тридцать лет, его компания процветает, насколько я знаю, сейчас он строит комплекс для мужа Лизки, Роберта.

Он осматривает меня с головы до ног, его взгляд останавливается на моих босых ногах, смотрит на туфли в моих руках, слегка улыбается.

— Привет, — тихо, но так тепло произносит он. С такой нежностью в голосе, что все мое чувство вины перед ним тут же выползает наружу. Пытаюсь спрятать это навязчивое чувство за улыбкой.

— Привет, — так же тихо отвечаю я. — Может, зайдешь, — предлагаю я, указывая туфлями в сторону дома.

— Да, конечно, — щелкает сигнализацией, забирает из моих рук сумочку, и тут же застывает с моей сумкой в руках. Когда мы жили вместе, Леха всегда сам забирал мою сумку из машины, потому что я постоянно ее там забывала. Никак не комментирую его жест, продолжаю идти к подъезду. Пока мы молча поднимаемся ко мне в квартиру, я лихорадочно соображаю, насколько у меня чисто, вымыла ли я вчера посуду. Я знаю, что даже если у меня в квартире будет твориться полный хаос, Леша ничего не скажет, но в данный момент меня почему-то это очень волновало. Останавливаемся возле моей квартиры. Пока я ищу ключи, из соседней двери вылетает Антошка с криками «привет Ксюша», следом за ним выходит Маришка, вся при параде, в красивом длинном светло-голубом платье, уложенными медовыми волосами.

— Извини, — оправдываюсь я перед ней. — Я задержала тебя.

— Да ничего страшного. Это ты меня извини, что дергаю тебя, но у меня все отменилось, я сама узнала об этом только сейчас, — оправдывается, с интересом рассматривая Леху. Как только я открываю дверь, Антошка тут же залетает в мою квартиру, Маришка кричит ему, чтобы вернулся, и что это неприлично, но мальчуган ее не слушает.

— Извини, Ксюша. Я сейчас его заберу. Ты не одна, мы, наверное, мешаем тебе.

— Ну что ты такое говоришь, ничего вы не мешаете. Я просто еще вчера обещала Антошке мороженое, и, похоже, он ждет обещанного. И, кстати, знакомься, это — Алексей, мой…, запинаюсь на полуслове. А кто он мне теперь?

— Хороший, давний друг, — заканчивает за меня Леха, спасая ситуацию. На лице Маришки расцветает обворожительная улыбка.

— А это — Маришка. Моя соседка, как ты уже понял, очень хорошая подруга, — поясняю я Лехе. Они жмут друг другу руки.

— Ну, если вы уже закончили знакомиться, может, все-таки зайдем в квартиру, у меня был трудный рабочий день.

— Кстати, как тебе новая работа? — спрашивает Маришка, как только мы проходим в гостиную.

— Эм… Я еще не определилась, как она мне. Но конец рабочего дня был довольно нервным, — падая на диван, отвечаю я.

— Новая работа? — заинтересованно спрашивает Леха, садясь рядом со мной. — А что случилось со старой? Опять не сошлись характерами? — Леша хорошо меня знает, мне даже не надо ничего ему объяснять, по его выражению лица вижу, что он уже все понял.

— Ну, можно и так сказать. Я уволилась вчера. Но сегодня меня приняли на испытательный срок, — отвечаю я, посматривая на мнущуюся Маришку в дверном проеме. — Ты чего там застыла, проходи.

— Нет, мы, наверное, пойдем, — Она зовет Антошку, который хозяйничает в моем холодильнике, ища обещанное ему мороженое. Мальчик прибегает с довольным перепачканным лицом. Похоже, он нашел еще и мой шоколад. Маришка отчитывает его за некрасивое поведение. А я смотрю на Леху, который в данный момент осматривает мои ноги, закинутые на журнальный столик. В груди начинает что-то щемить, становится невыносимо тоскливо, грустно.

— Марин, отстань от ребенка, — говорю я, отрываясь от Лехи, переводя взгляд на мальчика. — Я обещала ему мороженое и шоколад. Он просто все это взял, — Маришка хмурится, берет сына за руку, тащит к выходу. Кричит всем «пока», захлопывая за собой дверь. Наступает полная тишина. Леша смотрит мне в глаза, и я вижу в них ту же тоску. Только наша тоска, она разная. Если я скучаю по нему как по другу, брату, то он явно испытывает ко мне другие чувства.

— Ты хочешь что-нибудь, чай, кофе, воды? — спрашиваю я, подрываясь с дивана, разрывая наш контакт.

— Нет, — черт, я надеялась, что он согласится, и у меня будет десять минут на кухне, чтобы собраться с мыслями. — Ксюша, — нерешительно начинает он. — Ты прости меня, тогда я был очень груб с тобой. Мне надо было тебя выслушать, но я был пьян и …, он прерывается, подбирает слово. О, Боже, что он несет? Он оправдывается и извиняется передо мной? От этого мое чувство вины усиливается еще больше.

— Леш. Не надо. Не смей извиняться. Тогда ты был абсолютно прав. И я все-таки сделаю нам кофе, — убегаю на кухню. Мне нужно пять минут, чтобы осмыслить его слова и перестать чувствовать себя дрянью. Но зачем он так? Лучше бы он меня ненавидел и игнорировал, чем извинялся передо мной.

— Ксюш, ты, наверное, неправильно меня поняла, — вздрагиваю, когда на кухне появляется Леха. Не оборачиваюсь, продолжаю делать кофе. — Если ты подумала, что я хочу вернуть тебя или что-то в этом роде, то…, он останавливается, с минуту молчит. Медленно оборачиваюсь, встречаюсь с ним взглядом, и вижу ту же печаль, что таится во мне. — То это не так. Это уже невозможно, — облегченно выдыхаю. Я бы, наверное, не выдержала, если бы он стал меня просить возобновить наши отношения, скорее всего, не смогла бы ему отказать, и с чувством вины продолжала бы обманывать себя и его. — Я просто хотел узнать, как ты? Как у тебя дела? Все ли у тебя хорошо? Может, тебе нужна помощь? Черт, я вообще не знаю, что я здесь делаю и что сейчас несу. Знаешь, несколько часов назад я был в нашем парке, все ни как не могу прекратить туда ходить, ноги сами меня туда несут, — выдает он на одном дыхании, отворачивается, смотрит в окно.

— Я тоже была вчера утром в парке, — усмехаюсь сквозь грусть. — И блин, мои ноги тоже сами меня носят туда постоянно. Это ты приучил меня туда ходить думать, — слегка толкаю его в плечо. Леха усмехается, берет меня за руку, слегка поглаживает теплыми пальцами мою ладонь. Сердце начинает биться быстрее. Он такой родной и близкий мне, несмотря на то, что мы не виделись уже почти полгода. Свадьба Лизки не считается, там он меня пытался игнорировать. — Если честно, я очень по тебе скучала. И тогда, в день нашей свадьбы, я просто поняла что… — Леша подносит палец к моим губам, заставляя замолчать.

— Не надо. Молчи. Я все понял, — вот скажите мне, за что такому чудесному мужчине досталась такая дура, как я?

— Можно я тебя обниму как друга? — не решительно спрашиваю я. Леха молча сам тянет меня на себя, укутывая в свои такие теплые и родные объятия.

— Я тоже скучал, — говорит он, поглаживая меня по спине. Прижимаюсь к нему, к горлу подступает ком, хочется разрыдаться от его теплоты и нежности. Какая я все же дура! И что мне не хватало рядом с этим мужчиной? Но я не плачу, мне становится спокойней на душе от того, что он здесь.

А дальше мы пьем кофе, я рассказываю ему о том, как уволилась с последней работы, но опускаю подробности того, как устроилась на новую. Болтаю без умолку, говорю обо всем, что происходило со мной за эти пол года. Рассказываю про моего нового жениха Антошку, о Маришке. Леха просто слушает, иногда улыбается, смеется вместе со мной. Ему действительно интересно все, что я говорю. Я, наконец, замолкаю, прошу его рассказать о себе. Леха говорит, что ничего практически не изменилось, он строит комплекс для Роберта и еще парочку мелких объектов. Говорит, что постоянно занят работой. В конце нашей беседы Леха упоминает, что Лизка приглашала его завтра на ужин, предлагает мне пойти вместе, мотивируя тем, что Лиза будет очень рада нашему общению. Договариваемся, что Леха заедет завтра вечером, заберет меня после работы, прощаемся.

Закрывая за ним двери, я чувствую себя счастливее, свободнее, с моей души свалился огромный груз вины. В полночь ложусь в кровать, три раза убеждаясь, что завела чертов будильник, с которым я не дружу. Еще час никак не могу уснуть, меня переполняют чувства и эмоции от проведенного с Лешкой вечера. В голове проносятся его слова, которые я анализирую. Зачем я это делаю? Мне нужно выспаться и постараться завтра не опоздать. Но когда мои мысли перескакивают от Леши к работе, я вспоминаю о Дане. Интересно, как он там? Почему не разрешил вызвать скорую? Уехал ли он домой или остался там? В следующие полчаса дела обстоят еще хуже. От переживаний за его здоровье, мои мысли перескакивают к нашему собеседованию. Я вспоминаю его наглые, ласкающие меня руки. Его теплые губы и горячее дыхание. К моим мыслям подключается фантазия о продолжении. Ааааа… Черт! Мне нужно срочно уснуть. Мало мне теперь его целыми днями на работе лицезреть, так он еще и ночами мне покоя не дает! Я не знаю, на какой из тысячи своих фантазий я уснула. Но утро встретило меня головной болью. Почти холодный душ тоже мало чем помог. Пока надевала желтое летнее платье, подвязывала его черным ремешком, я с тоской смотрела на кровать, которая манила меня прилечь хотя бы на минуту. Но я не сдалась, у меня даже хватило сил на макияж и прическу.

На работу я прибыла ровно к девяти. В офисе, как всегда, царила полная тишина. Крадусь на цыпочках к кабинету Дана, стучу, немного приоткрывая дверь. Его нет. В кабинете чисто, плед аккуратно сложен на диване.

Уже третий час я бесцельно брожу по приемной, от скуки поливаю цветы, пью третью чашку кофе. Ну и где все? Здесь вообще хоть кто-нибудь работает? И зачем я, спрашивается, приходила ровно к девяти? Выхожу в курилку, расположенную на балконе. Там курят пару мужчин из соседних офисов, обсуждая свои дела. И поговорить то не с кем. На улице тепло, хорошо. Лето, время для отдыха. А я на самой скучной работе. Меня опять клонит в сон, сказывается недостаток ночного сна. Возвращаюсь в офис. Включаю на компе музыку, делаю немного громче, чтобы не уснуть. Подхожу к окну, рассматриваю центральную улицу, беззаботных людей, проходящих мимо. По инерции начинаю вилять бедрами в такт музыке.

— Ксения!!! — позади меня раздается гневный голос Дана. Твою мать! Оборачиваюсь. В приемной стоят Дан, Ромка, пара молодых парней и солидный немолодой мужчина, он нервно осматривает приемную. Такое ощущение, что его запугали. Выглядит он так, будто чего-то боится. Быстро прохожу на рабочее место, выключаю музыку. Мило улыбаюсь, здороваюсь скорее с мужчиной, чем со всеми остальными. Роман усмехается, подмигивает мне, Дан просто кивает, прожигая меня злым взглядом. Открывает для мужчины двери кабинета, приглашая зайти его внутрь. Ромка заходит вместе с ним, Дан остается в приемной, зовет парней в комнату для отдыха, закрывается с ними там. Выглядит он хорошо, как будто и не ранили его вчера. Бодрый такой, немного прихрамывает, но не заметно, что это доставляет ему большой дискомфорт. Хочу закрыть приложение с соц. Сетью, через которую я слушала музыку, замечаю сообщение от Маришки, которая тоже скучает на работе.

Марина Ливанова: «Привет. Как второй рабочий день?»

Ксения Миронова: «Скучно. Хочу домой».

Марина Ливанова: «Скучаешь на работе? Как тебе новый коллектив? Как начальник?» — усмехаюсь. Начальник. Как мне начальник? Визуально он мне очень даже ничего. А в остальном… О, а вот и начальник. Дан выходит один. Встречаю его милой улыбкой.

— Как Вы себя чувствуете, Данил Александрович? — Дан подходит к моей стойке, опирается на нее руками.

— Ксения Владимировна, первое, что должны видеть люди, заходя в наш офис — Вашу милую улыбку, а не виляющую под музыку задницу, — игнорируя мой вопрос о здоровье, отвечает он. Хочу ему возразить, сказать что-нибудь едкое в ответ, но пока я подбираю нужные слова, Дан обходит стойку, открывает шкаф позади меня, достает из нее синюю папку, вытаскивает оттуда пару бумажек, протягивает мне.

— Вот их распечатать в четырех экземплярах каждую, принести мне в кабинет через пять минут. И две чашки кофе, сахар отдельно. Мне чай. И стакан холодной минеральной воды, — четко отдает приказ, и быстро удаляется в кабинет, оставляя меня так и сидеть с открытым ртом. Да, уж командовать он умеет. Распечатываю договора, делаю кофе, чай «эрел грей» для педантичного начальника. Как только я захожу в кабинет, мужчины резко замолкают. В полной тишине, стуча каблуками, подаю им кофе. Роман меня благодарит, растягивая губы в милую улыбку. Дан следит за каждым моим движением, на его симпатичной мордашке опять ничего не выряжающая маска. Отдаю ему бумаги, покидаю кабинет. Да уж, ну и работа. Может не ждать конца испытательного срока, а сразу уволится самой?

Возвращаюсь на рабочее место, продолжая выполнять роль мило улыбающейся секретарши. Из комнаты напротив выходят два молодых парня и начинается: «Девушка, как Вас зовут?», «А Вы к нам надолго?» «Какие у вас красивые глаза». Я флиртую с ними, пытаясь хоть как-то развеять свою скуку. В ходе нашего разговора выясняется, что парни — братья-погодки. Один из них просит дать ему руку, утверждая, что умеет предсказывать будущее по линиям на ладони. Усмехаюсь ему в ответ, протягивая руку. Подкат старый, но надо же как-то себя развлекать. Парень водит шершавым пальцем по моей ладони, предрекая мне счастливое будущее и долгую жизнь с высоким кареглазым мужчиной, намекая на себя. Пытаясь сохранить невозмутимость, сдерживая улыбку, еще минут пять изучает мою руку, говорит, что сегодня вечером я должна поужинать с этим мужчиной. Вот тут он угадал, сегодня вечером я буду ужинать с мужчиной, но вот только не с ним. Наш невинный флирт прерывает открывающаяся дверь кабинета. Немолодой мужчина уже не кажется таким запуганным, за ним выходит Дан. Сверкает в нашу сторону предостерегающим взглядом. Парень-предсказатель тут же отходит от меня. Дан провожает мужчину до выхода из офиса, приказывая парням сопровождать его. Вот и единственное мое развлечение на этой работе ушло.

— Еще чай и кофе, — небрежно бросает он мне, уже не так бодро проходя мимо меня. Видимо, раненая нога дает о себе знать. Может это и обязанности обычного секретаря, только вот эта роль «принеси-подай и не мешай» начинает меня раздражать. Дан заходит в кабинет, оставляя дверь настежь открытой. Располагается в своем большом кресле. И получается так, что сидит он как раз напротив меня. Он что, еще и наблюдать за мной будет? Делаю очередной кофе и чай. Отношу в кабинет.

Странно, на рабочем столе Дана стоит компьютер. Но он им не пользуется, он что-то печатает на маленьком стареньком ноутбуке. Как только я подхожу к нему, чтобы подать чай, он тут же отворачивает его от меня. Выхожу в приемную, пытаюсь закрыть дверь, но Дан просит оставить ее открытой. Вот гад, он точно собрался за мной наблюдать. Делаю умное лицо, сажусь за компьютер. Открываю социальную сеть, до конца рабочего дня осталось пару часов. Надо как-то их скоротать, пока не последовало очередных указаний. Отвечаю на последнее сообщение Маришки.

Ксения Миронова: «Коллективчик горячий. Сплошные мужики с переизбытком тестостерона! Начальник тоже ничего, сексуальный гад. Щелкает плеткой!» Посылаю ей улыбающийся смайлик.

Марина Ларионова: «Сексуальный? Щелкает плеткой?! Это что-то из моих фантазий!!! Я требую подробностей! А лучше фото Сексуального гада».

Ксения Миронова: «Подробности будут вечером. Фото не обещаю. Умерь свои фантазии, сегодня ночью я уже все о нем нафантазировала. Тебе не оставила!» Усмехаясь, посылаю ей язык. Мой телефон оповещает меня о входящем сообщении. Провожу по экрану, номер мне незнаком. Открываю сообщение.

«Расскажешь мне о своих ночных фантазиях, Дюймовочка? Может, сексуальный гад сможет их воплотить!» — По моему телу проносится резкая волна жара. Он что, мониторит мою страницу?! Резко поднимаю голову. Дан с невозмутимым лицом продолжает что-то печатать в своем ноутбуке, не обращая на меня внимания. Быстро перечитываю переписку с Маришкой. Моя страница неожиданно сворачивается. Пытаюсь открыть ее заново, но компьютер требует с меня пароль для доступа. Охренеть! Как такое возможно? Ах да, я забыла, где работаю! Опять поднимаю голову. Дан уже пристально смотрит на меня.

— Займитесь работой, Ксения, — кричит он из кабинета. Работой. Была бы здесь работа, а то сплошная скука. В голове тут же возникает сумасшедшая мысль, которую я должна немедленно воплотить. Поднимаюсь со своего места. Беру свой телефон. Быстро прохожу в туалет, закрываюсь. Встаю перед зеркалом. Спускаю с плеч платье, сегодня на мне кружевной белый бюстгальтер. Фотографирую свои губы, которые облизываю языком, грудь в бюстгальтере. Снимаю его, фотографирую голую грудь, прикрывая руками соски. Помнится, он говорил мне, что у меня охренительная грудь. Так вот, надо напомнить ему, насколько она охренительная. Быстро одеваюсь. Возвращаюсь на рабочее место. Смотрю на Дана, он что-то тихо обсуждает с Романом. Отправляю ему свои губы. Слежу за его реакцией. Он открывает сообщение, долго, внимательно смотрит на фото. На лице ни одной эмоции. Ноль внимания в мою сторону. Хорошо. А что ты скажешь на это? Отправляю ему грудь в бюстгальтере. Дан продолжает говорить с Романом, долго не читая сообщение. Ну давай, посмотри. Да! Он все же его открывает. Смотрит гораздо дольше, чем на губы. Но опять без эмоций. Я начинаю потихоньку злиться на него. Последняя попытка. Отправляю ему обнаженную грудь. Дан откидывается в кресле, берет чашку чая отпивает глоток, одновременно открывая сообщение. Я замираю, закусываю губы. Смеюсь, когда Дан давится чаем, смотря на мое фото. Да, Гад! Я тебя сделала! Дан поднимет голову, впивается в меня взглядом, который я не забуду никогда, так он смотрел на меня перед нашим сексом в его машине. Подмигиваю ему, проводя языком по губам. Мой телефон оповещает меня о входящем сообщении. Я могла бы подумать, что это Дан. Но он ничего не делает, продолжая удерживать мой взгляд. Отворачиваюсь от него, читаю сообщение. Это Леха, сообщает, что через двадцать минут будет ждать меня возле главного входа. Смотрю на часы — до конца рабочего дня еще полчаса. В приемную заходит пожилая уборщица, выгоняет Романа и Дана из кабинета.

Мужчины прощаются, пожимая друг другу руки. Роман покидает офис. Не обращаю на Дана никакого внимания, копируя его покер-фейс, иду в кабинет, собираю пустые чашки, несу их на кухню. Мою посуду, слышу, как на сюда же заходит Дан. Я чувствую его холодный парфюм, который окутывает меня. Продолжаю его игнорировать, домываю чашки, составляют их на полку. Медленно поворачиваюсь к нему, облокачиваюсь на кухонную столешницу. Дан пристально смотрит на меня.

— Вы что-то хотели, Данил Александрович? — наигранно официальным тоном спрашиваю я. Дан молчит, просто смотрит. Несмотря на его невозмутимый вид, я вижу, как он напряжен. Делаю пару шагов в его сторону, хочу его обойти, выйти из кухни. Дан ловит меня, впечатывает в стену.

— Что это было, Дюймовочка?! Одна из твоих фантазий? — прижимает своим телом к стене, ставит руки по обе стороны от моей головы, перекрывая пути отступления.

— Что? Не понимаю, о чем ты говоришь? — нагло заявляю ему.

— Не советую тебе со мной играть в такие игры. Все равно не переиграешь меня, Дюймовочка, — ухмыляясь, заявляет он. Ну наконец, хоть какие-то эмоции. А то я уж подумала, что он — робот.

— Думаешь, не переиграю? — приподнимаю брови, прикусываю губы. — Ты меня еще плохо знаешь.

— А ты меня вообще не знаешь, — заявляет он. Пытаюсь вырваться из его плена, толкаю его в грудь. Дан не реагирует. Толкает меня, впечатывая обратно в стену. — Ну что, Дюймовочка, поиграем? В игру без правил? — опускает взгляд на мои губы.

— Поиграем, — уверено заявляю я. Мое дыхание учащается, его сильная грудь прикасается к моей. От этого трения мои соски мгновенно напрягаются. Дан подносит руку к моему лицу, проводит пальцами по щекам, скулам, нежно лаская. Невольно закрываю глаза, наслаждаясь его лаской.

— Не боишься проиграть? — соблазнительным тихим голосом с хрипотцой, спрашивает он.

— Нет, — тихим шепотом отзываюсь я, его пальцы ласкают мои губы, слышу его тяжелое дыхание. Дан впивается в мой рот жадным диким поцелуем. Сжимает пальцами мои скулы. Сплетает наши языки. Во мне вспыхивает дикий голод. Последний раз я занималась сексом полгода назад в его машине. Схожу с ума от каждого движения, его теплых, чуть припухших губ. Кусает мои губы до боли, а меня начинает трясти от захватывающей меня эйфории, бешеной страсти. Ни один мужик так меня не заводил одним поцелуем. Дан стягивает мое платье с плеч, отодвигает чашечки бюстгальтера вниз, продолжая терзать мой рот, лишая меня воздуха. Сминает грудь, властно задирает юбку платья. Не церемонясь, быстро отодвигает трусики в бок, поглаживает пальцем мои складочки, ощущает, какая я мокрая и как хочу его. Меня лихорадит еще больше, пронзает током от каждого его прикосновения, грудь наливается у него в руках, требуя немедленной ласки. Задыхаюсь, издаю стоны в его губы. Впиваюсь руками в его сильные плечи, глажу его грудь. Как в тумане слышу глухой звонок его телефона, который вибрирует в переднем кармане. Дан не реагирует, продолжая меня терзать. Но проклятый телефон не хочет замолкать. Дан с рычанием отрывается от меня, быстро вытаскивает телефон, продолжая прижимать своим телом к стене.

— Да! — раздраженно кричит в трубку. Смотрит серыми стальными глазами в мои глаза, вижу в этих глазах дикий блеск и бешеное желание, да что там вижу, я его чувствую. Дан слушает, что ему говорят, одновременно поглаживая мой сосок, чуть сжимает его, покручивая между пальцами. Запрокидываю голову, кусаю губы от рвущегося из меня стона.

— Что?! — кричит он. — Ясно! Через десять минут буду, — уже спокойно отвечает он. Вижу в его глазах злость, граничащую со страстью. Он отталкивается от стены, бросает последний злой взгляд на мое тело. Быстро выходит из кухни. Хлопает дверью с такой силой, что, мне кажется, в маленьком помещении задрожали стены. Как будто это я виновата, что ему надо уехать.

Продолжаю стоять на месте, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Натягиваю на плечи платье. Выхожу в приемную, слышу как Дан разговаривает по телефону у себя в кабинете, не придаю значение его разговору, что-то по работе, объект, время, продолжать наблюдать и все в таком духе. Захожу в туалет привожу себя в порядок, поправляю прическу, крашу губы.

Шесть часов вечера, мое рабочее время закончено. Беру сумку, спускаюсь вниз, напротив главного входа возле машины стоит Леха. Расплываюсь в улыбке, я так рада его видеть. До сих пор не верится, что мы друзья. Леха замечает меня, улыбается в ответ. Подходит, чуть приобнимет за талию, целую его в щеку.

— Привет, — Леша отпускает меня.

— Привет. Ну что, мы едем к Лизке? — спрашиваю его.

— Да, конечно. Она уже ждет. Я не удержался и сказал ей, что мы приедем вместе, — виновато говорит он.

— Ну вот, испортить весь сюрприз, — слегка толкаю его в плечо. Открываю дверь его машины, сажусь на переднее сидение, делаю вид, что обиделась. Леха смеется, обходит машину, садится за руль. Надуваю губы, отворачиваюсь от него, смотрю в окно.

Дан

Чем дольше я нахожусь с этой рыжей ведьмой в одном помещении, тем больше она меня бесит. Не могу понять себя, как можно испытывать раздражение и бешеное желание? Да, я ее хотел. Совру, если скажу, что не думал о ней все это время. Я ее вспоминал. Из всех использованных мною шлюх, она запомнилась мне больше всех. Не знаю, почему. Хотя нет, знаю, почему именно она, но гоню от себя эту мысль, пытаясь разубедить сам себя, что это не так. Дюймовочка будит всех моих чертей, напоминая ту, которую я давно забыл, вырвал из своего сердца.

Ксения — она другая, и в тоже время она воскрешала во мне давно намеренно забытые мной эмоции. С ней мои маски слетали. Я даже пожалел, что сподвиг сбежать ее со свадьбы. Вышла бы она замуж, и все было бы на своих местах. Ее женишок получил бы жену-шлюху. А я продолжал бы трахать других, и на следующий день даже не вспоминать их имен и лиц. Роберт. Друг называется. Удружил, отправив ее ко мне. Я не собирался брать ее на работу, сказал, что она мне не подходит. Но когда эта сучка, соскочила и послала меня нахрен, я заглянул в ее чертовы зеленые ведьмовские глаза, которые блестели от гнева, во мне что-то взорвалось, снося все мои маски ударной волной. Схватил ее, остановил, прижался к ее спине, вдохнул ее сладкий медовый запах и на секунду забыл, где нахожусь. А она не сопротивляется, наоборот льнет ко мне, запрокидывает голову мне на плечо. И я понимаю, что так она делает с каждым понравившимся ей мужиком. Но в тот момент мне становится все равно. Меня швыряет к ней, и сносит крышу от ее запаха, затягивает в омут, болото, в которое я не хочу. Я уже там был, и еле оттуда выбрался. Закрываю глаза, прикасаюсь губами к ее нежной коже на шее. Провожу руками по податливому телу, с которым в данный момент я могу делать все, что хочу. От прикосновений к ее коже пальцы начинает покалывать, что одновременно злит меня и притягивает. Чертова шлюшка. Сам не понимаю, что ей шепчу, слова вылетают сами по себе, и, похоже, я все же принимаю ее на работу. Если бы не Инка, ворвавшаяся в мой кабинет, я точно наплевал бы на все и разложил ведьму на столе.

Уже две недели она работает у меня. Две чертовы недели. Каждый день я хочу ее уволить, вышвырнуть и больше никогда не видеть. И каждый раз не могу этого сделать. Все вроде бы просто. Подойти, сказать, что не прошла испытательный срок, рассчитать и указать на дверь. Просто, но не с ней. Какая-то неведомая сила не дает мне этого сделать. Она флиртует со всеми, приносит не правильно заваренный чай, передвигает вещи на моем столе, путает документы. Бесит, раздражает, пьет кофе с Ромкой, бегая с ним на перекуры, о чем-то беседует и постоянно смеется над его тупыми шутками. Провоцирует меня, шлет фото своих губ и обнаженной груди, иногда как бы невзначай наклоняется, демонстрируя резинку чулок. Играет со мной в игру, которую я сам ей предложил.

Я мог бы трахнуть ее тысячу раз, и я почти это сделал в офисной кухне, но меня остановили дела. И я благодарен Ромке, что он позвонил и отвлек меня от нее. Потому что не уверен, что после очередного секса с ней, не захочу сделать это снова. А это уже система, намек на какие-то, пусть даже сексуальные, но отношения, которые нахрен мне не нужны. Для этого у меня есть Инна, с ней все просто, когда я ее касаюсь, моя кожа не горит огнем, пальцы не покалывает, с ней я держу свои чувства под контролем, меня не разрывает от противоречий. Я полностью уверен, что в один прекрасный день без сожаления ее отпущу, чем раньше, тем лучше. Возможно даже, сегодня.

Сегодня Инна решила приготовить нам ужин, просила провести этот вечер и ночь с ней. Она сдала все экзамены, и должна уехать на месяц к родителям. Я согласился.

И вот теперь я сижу и наблюдаю, как девушка порхает по моей кухне с довольным лицом, готовя что-то вкусное. Несмотря на свой возраст, Инка довольно неплохо готовит. Смотрю на нее, думая, может, отвезти девушку завтра домой, и забыть навсегда. Она молодая, справится с этим, в конце концов, у нее все впереди, и такие мудаки как я, в ее жизни попадутся ей еще не раз. Это тоже какой-никакой а опыт.

Телефон в моих руках начинает трезвонить. И в данный момент я даже рад этому. Возможно, это очередное дело даст мне шанс не присутствовать на придуманном Инной романтическом ужине. Смотрю на дисплей. Мама. Скидываю звонок. Но через пару секунд телефон продолжает звонить. Не беру трубку, ставлю на беззвучный режим. Один пропущенный. Два. Три. Четыре. На пятом звонке, мои нервы сдают. Какого черта. Она прекрасно знает, что я не возьму трубку, где-то внутри расползается гадкое чувство тревоги. Возможно, что-то случилось. Я даже беру телефон в руки, но руки не слушаются. Я не могу поднять трубку и ответить ей. Телефон, наконец, замолкает, вздыхаю с облегчением. Приходит сообщение, опять от нее. Беру телефон, намереваясь удалить, не читая. С минуту колеблюсь. Открываю сообщение.

«Данил, срочно перезвони. Отец очень болен!»

Тревога нарастает с бешеной скоростью. И почему мое гребенное шестое чувство никогда меня не подводит? Набираю телефон матери. Она тут же берет трубку.

— Что с отцом?! — поднимаюсь с места. Инка смотрит на меня недоумевающим взглядом. Она не часто слышит, как я кричу. За последние четыре года я научился скрывать свои настоящие эмоции, надевая нужные мне маски. Ухожу в спальню, закрывая за собой двери.

— Здравствуй, Данил.

— Что с отцом?! — настаиваю я. Она прекрасно знает, что я не буду с ней любезничать, тем более сейчас.

— Он болен.

— Это я уже понял! Что с ним?

— Все очень серьезно, ты должен приехать…

— Если ты сейчас же не скажешь что с ним, я позвоню ему сам!

— Хорошо, хорошо! — уже кричит она. У него рак. Рак кости. Уже давно. Он скрывал от нас. Ты же его знаешь. Только когда вчера ему стало плохо, он все нам рассказал. Данил. Он не хочет лечиться, понимаешь? Я надеялась, что ты сможешь его уговорить. Нас он не слушает. Твердит свое, — каждое ее слово вонзает новую иглу в мое тело. Я падаю в ступор. Что она несет?! Какой еще рак? Мой отец — врач. Он не мог этого скрывать. Дышу глубоко, осознание приходит постепенно. Он мог. Он каждый день видит боль родственников тяжелобольных людей.

— Я сейчас же позвоню ему. Где он?

— Закрылся в своем кабинете. Не хочет никого слушать. На тебя наша последняя надежда. Пожалуйста, уговори его на лечение. Я прошу тебя, Даниил. Не поддавайся его словам, — она все тараторит, и тараторит, просит меня, умоляет, плачет. Сбрасываю звонок. Набираю номер отца. Пока слушаю гудки, во мне одна за другой меняются эмоции. Боль, отчаяние, злость на отца за то, что молчал, за то, что не хочет лечиться. Ладно они, я могу понять почему он им ничего не сказал. Но он мог позвонить мне.

— Алло, Данил? — слышу довольно бодрый голос отца. В голове мелькает мысль, о том, что мать меня обманула. Но я гоню ее. Она могла сказать мне все что угодно, но врать про здоровье отца не посмела бы.

— Пап, привет. Как ты? — настороженно спрашиваю я, прислушиваясь к каждому его вздоху.

— Все хорошо, Данил. Разве у меня может быть по-другому? — довольно убедительно отвечает он. Может мать, как всегда, преувеличивает и не все так плохо как ей кажется?

— Пап, звонила мама и сказала, что ты немного не в форме.

— Я так и знал, что ты не просто так звонишь. Ты же не общаешься с ней, так какого черта ты сейчас взял трубку?! — раздражено кидает мне отец.

— Пап, это правда? Она не преувеличивает?

— Конечно, преувеличивает. Со мной все хорошо. Мне не нужно никакое лечение. Я врач и знаю, что говорю. Лечение только принесет очередную боль и муку. Но оно не поможет, сынок. А так я еще поживу пару месяцев нормальным вменяемым человеком. Если бог даст, может, полгодика протяну, — я молчу. Не знаю, что сказать. Это правда. Он болен. И если уж мой отец, врач с большим стажем, говорит, что ничего не поможет, значит это — так. На меня накатывает чувство вины за то, что последнее время игнорировал его. Мало с ним общался. Глубоко вдыхаю. Не может быть, что все потеряно. Должен быть выход, шанс. Не здесь, в другой стране. Германия, Израиль, Соединенные штаты. Нужно пробовать, искать варианты, медицина не стоит на месте. Сейчас столько возможностей.

— Пап, давай поговорим. Помнишь, в детстве ты мне говорил, что нельзя ничего скрывать от близких. Как бы тебе не было плохо, они тебе помогут. Давай начистоту. Ты же врач. Вот и расскажи мне, как врач, что с тобой? — отец долго молчит, обдумывая мои слова. Я подхожу к окну, распахиваю его настежь, глотая прохладный вечерний воздух.

— У меня злокачественное поражение костной системы. Вторичная костная онкология. Хондросаркома. Я предполагаю, что это все возникло из-за травмы, перенесенной десять лет назад.

— Пап, — прерываю его. — Почему ты отказываешься от лечения?

— Почему? — задумчиво спрашивает он, кажется сам себя. — Потому что, чтобы вынести химиотерапию, нужно само по себе хорошее здоровье, — усмехается он. — А я уже не молод. Некоторые пациенты умирают от самого лечения раньше, чем их заберет рак. То же самое можно сказать и об операции. Вскрытый рак развивается быстрее — это мое твердое убеждение. Стоит ли терпеть послеоперационные мучения, если умереть все равно придется?

— Пап, ну что ты говоришь, — не могу слышать, как он спокойно рассуждает о своей смерти.

— Ты сам хотел ответа, почему я не хочу лечиться. Так вот, теперь выслушай мое мнение. И больше не задавай мне подобных вопросов, — резко отвечает он. — Неизвестно стоит ли терпеть муки лечения, если мучение от рака будет меньше чем от последствий операции. Так что все это — псевдо лечение, впустую потраченные деньги. Лучше пустить их на поправку здоровья Славика, он молод, у него есть шансы. И не все так безнадежно, — сжимаю подоконник с такой силой, что мне кажется, он начинает трещать в моих руках. Он заботится о здоровье Славки, жертвуя своим. Но я молчу, сейчас не тот случай, чтобы поднимать эту тему.

— Да, видимо время мое пришло. Знаешь, один профессор из Германии сказал: «В каждом человеке сидит свой рак, только не каждый до него доживает» и я полностью с ним согласен, — отец замолкает. Мы долго молчим, слушая тишину. Я хорошо знаю своего отца, если он что решил, никто и никогда его не переубедит. Но я не могу вот так просто с ним согласиться. Не могу это принять, сидеть на месте, бездействовать и смотреть, как он медленно умирает, даже не пытаясь бороться.

— Меня больше интересует другой вопрос, — неожиданно продолжает отец. — Тебе уже тридцать один год. Ты не женат. Детей нет. То, что я не дождусь внуков — это уже факт. Но я хотел бы погулять на твоей свадьбе. А то знаешь, меня мучают сомнения по поводу твоей ориентации, — насмешливо произносит папа.

— Пап, что ты несешь? Ты прекрасно знаешь, почему я не женюсь. Но у меня есть девушка, женщина. Мы живем вместе и у нас все хорошо. Возможно, со временем я сделаю ей предложение, — нагло вру отцу. Но он не оставляет мне выбора.

— Вот и прекрасно. Это то, что я хотел от тебя услышать. Завтра я жду вас на семейный ужин, — закрываю глаза, вдыхаю. Семейный ужин! Семейный! А где эта семья? Это миф. У нас нет семьи как таковой, в общем ее понятии. По крайней мере, для меня ее не существует. Возможно, там они и играют в семью, в семью, где я оказался изгоем. Возможно, я сам в этом виноват. Но…

— Пап, ты же знаешь, что это не возможно. Я не смогу изображать то, чего нет. Может, мы просто с тобой вместе поужинаем где-нибудь в тихом спокойном месте и обсудим варианты возможности твоего лечения за границей, раз ты не доверяешь нашей медицине? — Отец опять долго молчит.

— Вот завтра за ужином в нашем доме, мы все вместе это и обсудим, раз вы так хотите! Данил, я все понимаю. Но вы можете хотя бы создать видимость нормальной семьи? Хотя бы на один вечер? Разве я многого прошу? Я просто хочу, что бы мы как раньше собрались все за одним столом. Хочу видеть тебя и твою девушку. Хочу знать, что у тебя все хорошо и быть уверенным, что у тебя тоже будет своя семья. Хочу доказать твоей матери, что ты не безнадежен в этом плане. Я знаю, что ты умеешь любить. Так докажи это вместе со своей женщиной, если она, конечно, есть. Заткни им всем рты. Хватит прятаться. А вот если у тебя до сих пор никого нет, то это уже серьезная проблема. Тебе нужна помощь. У меня есть хороший знакомый психолог, могу договориться о встречи с ним. Сын, жизнь, она не заканчивается на одной неудаче. Ты должен подниматься и идти дальше. Я должен быть уверен, что, когда меня не станет, о тебе позаботятся любящие женские руки, — во мне закипает злость. Почему я не могу просто жить, как живу, меня все устраивает в моей жизни. Женских рук, и не только рук, у меня предостаточно. По жизни мне никто не нужен. Почему я должен кому-то что-то доказывать, устраивая показуху. И мне не нужен никакой психолог. Я сам себе психолог. Это не проблема. Это мой образ жизни. Но я не могу отказать отцу. Только не в данный момент.

— Хорошо. Я приеду завтра. Приеду со своей женщиной. Устрою показуху, раз ты этого хочешь.

— Вот и хорошо. Я знал, что ты мне не откажешь.

— Пап, ты в курсе, что ты сейчас мной манипулируешь?

— Да, Данил, я этого и не скрываю. Но могу я хоть в конце жизни кем-то поманипулировать? — смеется он.

— Мать всю жизнь тобой манипулировала. Как ты это терпишь? — немного расслабляюсь, усмехаясь ему в ответ.

— Ты уверен, что любишь свою мифическую женщину? — не понимаю вопроса. Причем здесь моя любовь?

— К чему этот вопрос?

— А к тому, что когда любишь, ты готов на все ради своей женщины. И ты позволяешь ей собой манипулировать, лишь бы ей было хорошо. А я, не смотря ни на что, люблю твою мать, — а, вот он это к чему. Я понимаю, о чем он говорит. Очень хорошо понимаю. Мной уже манипулировали, да так умело, что я этого не замечал. И я никогда в жизни не допущу, чтобы это повторилось.

— Пап, я… Мы приедем только в одном случае, если ты поговоришь о лечении за границей, — теперь я ставлю ему ультиматум.

— Поговорим, обязательно поговорим. Ждем вас завтра к семи вечера.

— До завтра, пап, — сбрасываю звонок. Смотрю на уже ночной город. Нахожусь в полной прострации. Отец всегда много значил в моей жизни. Говорят, мальчики больше любят мам. Отец всегда был мне ближе, чем мать. Славка, мой старший брат, всегда был маменькиным сыночком, и она это знала. Отец научил меня быть сильным, он всегда меня понимал и поддерживал. Четыре года назад наши отношения разладились, и даже в той ситуации отец не отвернулся от меня, он просто занял нейтральную позицию наблюдателя, позволяя нам самим во всем разобраться. Но почему сейчас такой сильный человек как мой папа сдается? Не хочет бороться? Я просто обязан его уговорить бороться за жизнь.

— Дан? Котик, ужин готов, — слышу за дверью голос Инны, — сколько раз мне еще надо сказать этой девчонке, что я терпеть не могу, когда меня так называют! Быстро подхожу к двери, открываю ее. На пороге стоит довольная Инна.

— Инна, ты вроде не глупая девушка? Почему до тебя никак не доходят мои слова? — Инка растерянно моргает, хмурится, не понимая, о чем я говорю.

— Что-то случилось? — прикусывает губы, в глаза заглядывает, пытаясь понять меня.

— Нет. Все нормально. Просто не называй меня больше котиком, повторяю последний раз! — обхожу ее, прохожу на кухню. Стол накрыт на двоих. Приглушенный свет, красные свечки. Сейчас эти свечи ни хрена не ассоциируются у меня с романтикой. Смотрю на их пламя, и душу рвет на части. Тушу их, включаю верхний свет, сажусь за стол. Следом заходит Инна. Недовольно морщится, но молчит. Садится напротив меня.

— Что с твоим отцом?!

— Ничего, все нормально. Ты хотела ужин. Так давай ужинать, — одеваю очередную нужную маску, улыбаюсь ей. Инка немного расслабляется, что-то рассказывает мне, подкладывая в мою тарелку салат. Я киваю ей, поддакивая, не понимая и половины из ее речи. Мои мысли сейчас не с ней. В голове прокручивается разговор с отцом. Анализирую каждое его слово. Он хочет видеть меня с женщиной. Хочет, чтобы у меня была семья. Ну что ж, раз это его так волнует, надо сыграть перед моей семьей роль. Роль любящей друг друга парочки. Только вот кого взять на роль главной героини? Смотрю на Инну. Если я приведу ее в дом моих родителей, познакомлю с так называемой семьей, я дам ей очередную надежду на развитие наших отношений. Да и Инна вряд ли сможет отбиться от едких вопросов матери, Славика и Кристины. Они сожрут ее в два счета, даже не подавятся. Инка — наивная и глупая. И я уже прекрасно понимаю, кто мне нужен на роль моей будущей супруги. Я знаю, кто сможет идеально сыграть дешевый спектакль для моих родных. Вопрос только в мотивации. Хорошим актрисам нужны гонорары. Беру телефон, набираю номер. Жду ответа. Она долго не берет трубку. Сбрасываю звонок.

— Ты не мог бы отложить свои дела и никому не звонить во время нашего ужина? — возмущается Инна.

— Нет, не мог. Мне надо решить один вопрос именно сейчас, — поднимаюсь из-за стола, опять ухожу в спальню. Набираю номер еще раз. После пятого гудка мне, наконец, отвечают.

— Ксения, у меня есть к тебе важное дело, — без предисловий начинаю я.

ГЛАВА 4

Ксения

Бескрайние просторы океана завораживают и манят меня. Океан — он такой бесконечный, темно синий, красивый и в то же время ужасный. Я подхожу к нему ближе. Вода чистейшая, почти прозрачная. Иду по мелким прибрежным камням, легкий прохладный ветер играет с моими волосами. Вокруг тишина. Тишина не в полном смысле этого слова. Тишина со звуком волн и криком чаек. Внезапно раздается глухой звон. Он становится все сильнее и сильнее. Океан рассеивается. Открываю глаза, звонят в дверь. Нет! Я не хочу просыпаться, я хочу туда, в свой сон. Где мой океан? Зарываюсь в подушки, закрывая ими уши. Меня нет дома. Я испарилась, исчезла. Я хочу спать, у меня выходной. Звон, прекращается. Вздыхаю с облегчением, вылезаю из-под подушек, устраиваюсь поудобнее, надеясь вернуться в свой сон. Я почти засыпаю, утреннюю тишину разрывает громкий телефонный звонок. Черт. О чем я думала, когда устанавливала эту мелодию на звонок? Телефон не замолкает. Со стоном поднимаюсь с постели, нащупываю телефон под подушкой. Не смотря на дисплей, отвечаю на звонок.

— Да.

— Где ты? — слышу недовольный голос Дана. С минуту не могу понять его вопроса. Что ему нужно? Сегодня выходной.

— Я дома, сплю, — сбрасываю звонок, падаю на подушки. Телефон снова оживает у меня в руках. Твою мать!

— Что?! — недовольно кричу в трубку, слышу очередной звонок в дверь.

— Открой двери, Дюймовочка, — ничего не понимаю. Он что здесь делает? Встаю с кровати, раздраженно кидаю телефон на кровать. Медленно иду к двери.

— Доброе утро, — недовольно бурчу я, отрывая дверь. На пороге во всей своей красе стоит бодрый и невозмутимый Дан. На нем черная футболка с какими-то кельтскими знаками, синие джинсы. Дан приподнимает темные очки, многозначительно осматривает меня с ног до головы. Я знаю, что плохо выгляжу по утрам, но мне плевать. Поправляю спавшую с плеча лямку черной комбинации.

— Добрый день. Уже двенадцать, — констатирует он, облокачиваясь на косяк.

— Что вы хотели, Данил Александрович, — приподнимая брови интересуюсь я.

— Вчера мы с тобой договорились, что я подъеду к тебе сегодня к двенадцати.

— Блин. Извини, я забыла, — отхожу от двери, пропуская его внутрь. Да, вчера вечером мы договорились, что Дан подъедет ко мне в полдень. По какому-то очень важному для него делу. Иду на кухню. Слышу, как Дан закрывает дверь и почти бесшумно идет за мной. Включаю кофе машину, попутно пытаясь пригладить растрепанные волосы. Сажусь на стул, невозмутимо закидываю ногу на ногу.

— И? Что за важное дело? — Дан, садится за стол напротив меня, молчит. Продолжает рассматривать меня, останавливаясь взглядом на еле прикрытой груди. — Насмотрелся? — ехидно интересуюсь я. Дан поднимает свои серые холодные глаза, слегка ухмыляется, продолжая молчать. — Замечательно! Ты поднял меня с кровати в мой законный выходной для того, чтобы помолчать? Может, я тогда пойду, посплю, а когда ты, наконец, вспомнишь свое очень важное дело, разбуди меня, — встаю со стула, пытаюсь его обойти.

— У меня к тебе предложение, — неожиданно начинает он.

— Надеюсь не руки и сердца? — усмехаюсь я, иду за кофе.

— Почти, — ух ты, а вот это уже интересно! Разливаю кофе по чашкам.

— Извините, Данил Александрович, эрел грея у нас нет, — говорю я, ставя перед ним чашку кофе. Снова сажусь напротив него, делаю глоток напитка. Вопросительно смотрю на Дана, который задумчиво крутит чашку в руках.

— В общем, мне нужно что ты поехала со мной сегодня к моим родителям на семейный ужин, — слова семейный ужин, он произносит с некой иронией. — И сыграла роль моей девушки, — глоток кофе застревает у меня в горле. Он это сейчас серьезно? Меня раздирает смех, который я пытаюсь сдержать.

— Мне кажется мы не настолько близки. И я еще не готова к столь серьезному шагу в наших отношениях, — я все-таки смеюсь.

— Ты можешь не ерничать? И сделать это без лишних вопросов? — довольно серьезно спрашивает Дан.

— Зачем тебе это нужно?

— Я просил без лишних вопросов. Это очень важно для меня, — на его лице опять ничего не выряжающая маска.

— Я могу сыграть кого угодно. Вопрос в том, зачем мне это нужно?

— Две твои зарплаты, сразу после ужина, — заявляет Дан.

— Что?! — не понимаю я.

— Если ты согласишься, я заплачу тебе за этот маленький спектакль.

— А кто сказал, что мне нужны деньги? — усмехаюсь я. — Я соглашусь сыграть роль твоей девушки, — показываю пальцами кавычки, — если ты расскажешь мне, зачем тебе это нужно. И почему и именно я, а не твоя малолетняя ворона.

— Ворона?!

— Да. Ты не замечал, что она похожа на ворону? — Дан допивает кофе. Долго молчит, смотря куда-то в стену. Встает из-за стола. И, похоже, он собирается уходить. Вот только мне не понятно. Он сейчас обиделся на то, что я назвала эту малолетку вороной? Или на то, что я задаю вопросы, на которые он не хочет отвечать?

— Стой. Хорошо. Я согласна! Без вопросов, — останавливаю его. Я согласилась не и за денег. Я согласилась потому, что мне стало до жути интересно, зачем ему это нужно? Ох, Данил Александрович, Вы полны загадок, которые не дают мне спать по ночам. Дан разворачивается, опять садится напротив меня, смотрит в глаза. — И что я должна делать? Мне нужен сценарий, господин режиссер.

— Делай что хочешь. Мне все равно. Импровизируй. Если я что-то говорю, соглашайся со мной. Мои родители ничего не знают о моей нынешней жизни. Так что, в принципе, можно говорить что угодно, но в рамках приличия. На ужине, кроме моих родителей, будет мой брат Станислав и его жена Кристина, — Дан старается выглядеть спокойно, говорить непринужденно, на его лице все тот же покер-фейс, но я научилась распознавать его эмоции по его телу. Он сжимает и разжимает кулак, я вижу как напрягаются его мышцы. Он явно недолюбливает свою семью. Так зачем же тогда нам идти на этот ужин и изображать из себя пару? Может, когда я познакомлюсь с его родственничками, картина прояснится?

— А где мы познакомились и давно ли мы вместе? — с усмешкой спрашиваю я. Встаю из-за стола, открываю окно, запрыгиваю на подоконник, прикуриваю сигарету, выпуская дым в окно.

— Ну, допустим, мы знакомы год. Ты пришла устраиваться ко мне на работу, так мы и сошлись.

— О, служебный роман. Интересно. Недалеко от правды, — подмигиваю ему я. Дан никак не реагирует на мои намеки.

— И да, мы живем вместе. У меня в квартире, скажем так, уже месяцев шесть, — добавляет он.

— Как скажешь, котик, — заявляю я, вспоминая как называла его ворона. Маска невозмутимости Дана слетает, глаза полыхают яростью.

— Еще раз так меня назовешь… — сквозь зубы цедит он.

— И что ты сделаешь, котик? — прерываю его я. Дан резко встает с места, подходит ко мне. Вырывает сигарету, выкидывает в окно, хватает меня за подбородок, сжимает скулы, но не больно, просто заставляет смотреть на него. Мое сердце перестает биться, внутри все замирает, я тону в бездне его стальных глаз. Осматриваю его лицо, щетину на щеках и подбородке, представляю, как эта щетина царапает мою кожу во время поцелуя. Дан — единственный мужик, который заводит меня с пол-оборота одним поцелуем. Его чертовы чувственные губы сводят меня с ума. Я сама тянусь к его губам, но он не дает мне этого сделать, сильнее сжимая мое лицо.

— Я заеду за тобой в пол шестого. Форма одежды любая, но в рамках приличия. Не надевай ультракороткие платья, которые ты носишь на работу, — кидает он мне, отпуская. Разворачивается, быстро уходит. Только когда за ним захлопывается дверь, я, вздрагивая, прихожу в себя. Вот это да! Мне срочно нужно найти себе нормального мужика. Недостаток секса не очень хорошо влияет на меня, пытаюсь так объяснить свою реакцию на Дана.

Сама себе удивляюсь, но я умудрилась собраться уже к пяти. После ухода Дана я тут же начала собираться. Душ. Поиски одежды в шкафу, возле которого я стояла полчаса, выкидывая все вещи на кровать. Один наряд мне казался слишком открытым, другой вульгарным, третий ярким. В итоге, я надела длинную темно-синюю юбку в пол, с высокой талией, светло-бежевую легкую блузку с рукавами три четверти, довольно консервативно. Но на блузке имеется каплеобразный вырез в районе груди, прекрасно открывающий вид на ложбинку между грудей. В конце концов, Дан предупреждал не надевать только короткие юбки, про грудь он ничего не говорил. Я выпрямила волосы, оставив их распущенными. Но не могла удержаться от длинных сережек-нитей с бусинками на конце. В который раз осматриваю себя в зеркало, и мне нравится то, что я вижу. Волнуюсь так, как будто это настоящее знакомство с родителями жениха. Так я не волновалась даже при знакомстве с Лешиными родителями. Ну, там все было естественно, а здесь придется что-то изображать, играть роль, как сказал Дан. Выхожу на балкон, курю очередную сигарету. Весь день задаюсь вопросом, зачем же все это нужно Дану? Ну нет у него постоянной женщины. И что с этого? Хотя, а кем ему приходится Инна? От этих мыслей меня отвлекает сигнал автомобиля. Смотрю вниз — это Дан. Тушу сигарету в пепельнице, беру телефон, сумку, перед выходом на улицу наношу несколько капель любимых духов. Медленно иду к машине, стуча каблуками по асфальту. На встречу мне несется Антошка, за ним еще пару мальчишек, с которыми он играет. Мальчик хватается за мою юбку, смеется, прячась за меня.

— Антошка, отпусти меня, ты мнешь мне юбку.

— А куда ты идешь? — с любопытством спрашивает мальчик.

— На работу, — отвечаю я. И это почти правда. Дан, платит, я отрабатываю в роли его девушки.

— Сегодня выходной, — заявляет мальчик.

— Я знаю, Антошка. Но вот этот дядя на красной машине, — указываю в сторону Дана. — Он мой начальник, с ним не поспоришь, — Антошка внимательно осматривает машину Дана. Хмурится. Похоже, мой «жених» ревнует. Но местные мальчишки отвлекают его. И мальчик, забывая обо всем, убегает от меня. Как только я сажусь в машину, Дан тут же срывается с места. Поворачиваюсь к нему. Дан в той же одежде, что и утром, только без очков. И зачем я, спрашивается, заморачивалась с нарядом?

— Ты сказал, что ужин в семь. Почему мы едем туда так рано?

— Потому что мои родители живут в часе езды от сюда, — отвечает Дан, не смотря в мою сторону. Внимательно осматриваю его лицо. Как всегда, ничего нового. Иногда мне кажется, что он — робот. Но руки, сильно сжимающие руль, выдают его с головой.

— Как тебе моя форма одежды? — Дан, наконец, поворачивается ко мне. Мельком осматривает меня, и тут же отворачивается.

— Нормально, — нормально? Да я весь день обдумывала свой наряд. Я слышу напряжение в его псевдо-спокойном голосе. Его что-то волнует. Многое бы отдала за то, что бы узнать, что творится у него в голове. Такое ощущение, что он не хочет никуда ехать. Как будто его заставили. Как я поняла, дорога будет скучной. Разговаривать Дан со мной не собирается.

— Можно я включу музыку? — Дан ничего не отвечает, сам тянется к системе, включат радио. Прекрасно. И что мне делать целый час с этим молчаливым истуканом? Снимаю туфли, забираюсь на сидение, поджав под себя ноги. Устраиваюсь удобнее, откидываюсь на сидение, закрываю глаза, слушаю музыку. Со стороны Дана ни звука.

Через полчаса нашей поездки машина останавливается, мы стоим довольно долго. Открываю глаза, ловлю Дана на том, что он рассматривает меня. Улыбаюсь ему. Дан резко отворачивается, делая вид, что не смотрел на меня. Поднимаю голову, смотрю на дорогу. На трассе пробка. Впереди какая-то авария. Интересно, надолго мы теперь здесь застряли? Так мы стоим еще минут двадцать. Пробка постепенно рассасывается и мы, наконец, продолжаем движение. Дорога укачивает, в полной тишине я почти засыпаю. Скорость машины заметно снижается. Поднимаюсь, смотрю в окно, мы въезжаем на охраняемую территорию большого коттеджного поселка. Вокруг стоят большие ели, благоухают цветы. Большие комфортабельные дома. Прямо сказка. А не плохо живут его родители. Жених-то у меня не из бедных. Открываю сумку, достаю зеркало, поправляю прическу, макияж.

Мы останавливаемся возле большого двухэтажного дома с каменной облицовкой. Дан молча выходит из машины, следую за ним. Он открывает незапертые ворота, проходит во двор. На полпути к дому его шаг замедляется, Дан оглядывается на меня, когда я с ним равняюсь, неожиданно берет за руку. Игра началась. Улыбаюсь ему в ответ, тяну его вперед. Такое ощущение, что это я его туда веду, а не он меня. Мы останавливаемся возле большой деревянной двери. Мое волнение усиливается. Судя по реакции Дана, который в данный момент сильно сжимает мою руку, не все так просто, как кажется. Замечаю возле двери звонок.

— Ну звони, — Дан не шевелится, глубоко вдыхает. Похоже, я здесь еще и для моральной поддержки. Какого черта он так нервничает? Ведь это дом его родителей? Что вообще происходит? Сама сжимаю его руку, пытаясь подбодрить его.

— А ты любишь меня? — спрашиваю я. Дан резко поворачивается в мою сторону, сводит брови.

— Что? — не понимает он. Черт, надо было задать этот вопрос по-другому.

— Я имела виду, по нашей легенде. Ты любишь меня? — перефразирую вопрос.

— Допустим, — недовольно бурчит он.

— Тогда отпусти мою руку. Мы не школьники. Обними меня за талию. И наконец, позвони в эту чертову дверь, — похоже, мне придется быть режиссером сего действия. Дан делает так, как я говорю, выпускает мою руку, прижимает к себе, обивая теплой рукой мою талию. Но не звонит в дверь. Не выдерживаю, сама нажимаю на звонок. Пальцы Дана впиваются в меня. Дверь открывается. Нас встречает статная светловолосая женщина, как я понимаю, мама Дана. На ней черное строгое платье и фартук. Она тоже застывает на пороге, мельком осматривает Дана, переводит свой взгляд на меня. Смотрит довольно долго, оценивает. Натягивает милую улыбку.

— Добрый вечер, Данил. Не поцелуешь маму? — как-то надменно, с издевкой, спрашивает она. И это мне уже совсем не нравится.

— Привет, мам, — так же не очень весело отвечает Дан. Но целует ее, как она просила. — Знакомься, это — Ксюша, моя девушка. — Четко, громко произносит он, как будто репетировал эту фразу.

— Лидия Николаевна, — женщина протягивает мне руку, продолжая наигранно улыбаться, я слегка касаюсь ее руки, и она тут же убирает свою. Да уж, чувствую, ужин будет веселым.

— Проходите, пожалуйста в гостиную, — говорит Лидия Николаевна, удаляясь на кухню. Смотрю на Дана, и вижу привычную маску, только вот его пальцы на моей талии, похоже, оставят синяки. Тянусь к нему.

— Ослабь хватку. Мне уже больно, — шепчу ему на ухо. — Сделай глубокий вдох, расслабься и пошли, — я сама не знаю, на что его подбадриваю. Но чувствую, моя поддержка в данный момент ему необходима. Тяну его вперед по коридору. В доме царит стерильный порядок. Ничего лишнего. Комнаты кажутся нежилыми. Обычно у нормальных людей на полках, тумбах стоят личные вещи. Здесь же только вазы с искусственными цветами и фарфоровые статуэтки. Вот почему Дан любит порядок. Похоже это привито у него с детства. Проходим в просторную светлую гостиную с высоким потолком. На мягком большом диване сидит мужчина, немного похожий на Дана, только старше на лет пять. Похожи они только светлыми волосами и чертами лица. Как я понимаю, это его брат. Он худощав, никаких мышц и даже намека на них. С кресла напротив медленно поднимается пожилой седовласый мужчина. Тоже очень худой, но довольно приятный. Улыбается настоящей улыбкой. Похоже, в этом доме только он по-настоящему рад нас видеть.

— Данил, — произносит он, подходя к нам. Дан, наконец, расслабляется, отпускает меня, обнимает мужчину.

— Как ты, пап? — спрашивает его Дан.

— Все хорошо. Хорошо, — зачем-то второй раз повторяет он. Отец Дана переводит взгляд на меня, искренне улыбается. Протягивает мне руку. — Итак, она звалась …, насмешливо приподнимает брови, вынуждая меня продолжить.

— Ксюшей, — продолжаю я.

— Значит, Ксения. Красивое имя, под стать прекрасной девушке, — делает комплимент, продолжая удерживать мою руку.

— А меня зовут Александр Константинович. Но для Вас просто Александр, и на ты.

— Очень приятно, Александр, — отец Дана выпускает мою руку, указывая на мужчину на диване.

— А это мой старший сын, Станислав, — Дан вновь хватает меня за талию, притягивает к себе. Черт, синяки мне обеспечены. Надо потребовать доплату.

— Очень приятно, Ксения, — обращаюсь я к брату Дана. Станислав не разговорчив, просто кивает мне головой, переводя взгляд на телевизор который он все это время смотрел. У Станислава странный взгляд, отталкивающей. Один глаз немного больше другого, что заметно даже через его очки. Очень странно. С матерью Дан натянуто, но поздоровался, с отцом очень тепло. А на брата ноль внимания, как будто его и не существует. Становится все интереснее и интереснее.

Возле большого окна накрыт большой стол на шестерых. В гостиную проходит молодая невысокая женщина, ставит на стол закуски, даже не смотря в нашу сторону.

— А это моя невестка, супруга Станислава, Кристина, — представляет ее мне Александр. Девушка останавливается, оборачивается в нашу сторону. Итак, Кристина. Что можно о ней сказать? Ничего выдающегося. Она примерно моего роста. Только сейчас я выше. Спасибо десятисантиметровой шпильке. Чуть полноватая, не то что бы очень, но я, естественно, стройнее. На вид ей лет двадцать восемь, может немного больше. Крашеные ржавые волосы. Да, ржавые, рыжим это цвет точно не назовешь. Так хочется посоветовать ей хорошую краску для волос. Ее волосы собраны в идеальный хвост. Глаза неопределенного цвета. Что-то серо-зеленое. Густо накрашенные ресницы. Алая помада. В ушах бриллиантовые серьги, на пальцах несколько колец. Но было в ней нечто такое, что нас объединяло. Я даже не понимала что, может цвет кожи, или цвет ее платья под стать моей синей юбке. Кристина ощупала меня оценивающим взглядом, делая акцент на вырезе на груди. Да, у меня есть что показать. А у тебя нет.

— Привет, Данил, — защебетала Кристина, растягивая алые губы в улыбу. Дан отделывается кивком головы.

— А это Ксения, девушка Дана, — представил меня Александр.

— Очень приятно, Ксения, — как-то не очень искренне говорит Кристина. Я не стала протягивать ей руку, потому что была уверена, что ее мне не пожмут. Дан прижимает меня еще ближе, при этом не отрывает взгляда от Кристины. Пора отрабатывать деньги. Я кладу голову ему на плечо. Тут мы слышим голос мамы Дана.

— Прошу всех к столу, — произносит она, ставя в центре главное блюдо. Мы подходим к столу. Отец Дана садится, как и положено, во главе.

— Садитесь рядом со мной, Ксения, предлагает он мне, указывая на рядом стоящий стул. Я с удовольствием сажусь. В этой семейке Александр мне кажется самым приятным и искренним. Дан садится рядом со мной. Напротив нас располагаются Кристина и Станислав. Мать Дана садится напротив отца. Идеальная рассадка. Мне придется весь вечер лицезреть Кристину и ее мужа со скучающим, ничего не выряжающим лицом.

— Что будете пить, Ксения, — спрашивает меня Александр.

— Ну раз уж Вы разрешаете называть Вас на «ты», то я требую того же, — улыбаюсь Александру. Осматриваю стол, замечаю красное вино, коньяк. Я бы выбрала коньяк. Но, боюсь, в этой семейке меня не поймут.

— Красное вино, — Александр указывает Дану на бутылки, предлагая разлить ему напитки. Дан нехотя разливает вино мне, Кристине и матери. Себе, отцу и брату — коньяк.

— Ну что ж, выпьем для начала, за знакомство с прекрасной Ксенией, — предлагает Александр, поднимая бокал. Итак, мы пьем за меня. Дальше Кристина начинает суетиться, подкладывая в тарелку мужа и свекра салаты, предлагая горячее. Прямо образцовая сноха.

— Милый, что тебе положить? — спрашиваю я Дана.

— Ничего, любимая, я сам, — неожиданно отзывается Дан. Любимая?! По-моему, он переигрывает. Мог бы назвать меня как-то по другому, например, тоже милой. Улыбаюсь ему в ответ, отпивая немного вина, пряча свое недоумение.

— Отлично выглядишь, Стас, — говорит Дан, обращалась к брату. И это первые слова, обращенные к нему за весь вечер. — Здоровье не беспокоит? — как-то странно, с некой издевкой, спрашивает Дан. Странные у них, конечно, братские отношения. Как и вообще у всей семьи в целом. Как бы узнать, что здесь происходит? Никто ведь не скажет. Придется догадываться самой.

— Твоими молитвами, Данил, — отзывается Стас, не смотря на Дана, продолжая пялиться в тарелку.

— Данил! — грозно, предостерегающе восклицает Лидия Николаевна.

— Что? — так же недовольно спрашивает Дан. Женщина ничего не отвечает, лишь качает головой. Дан отворачивается от нее, опрокидывая рюмку коньяка.

— Поведайте нам, Ксения, давно ли вы вместе и при каких обстоятельствах познакомились? — спрашивает меня Лидия.

— Я пришла устраиваться к Дану на работу секретарем. Знаете, как только я увидела Вашего сына, я моментально в него влюбилась, и оказалась, что наша любовь взаимна. Правда, милый? — спрашиваю я Дана соблазнительным голосом. Ох, надеюсь я не переигрываю. Дан поворачивается ко мне, внимательно смотрит в глаза.

— Правда, Любимая, — наконец выдает он таким же приторно-сладким голосом. Они нам верят? И, видимо, чтобы всем доказать, что это — правда, Дан нежно, очень аккуратно целует мои губы. Черт, он впервые так нежен со мной, до этого он просто пожирал мой рот. Слышу напротив кашель подавившейся Кристины. Дан все-таки слегка прикусывает мою губу, немного потягивая ее зубами.

— Кристина, с тобой все в порядке? — с беспокойством спрашивает мать Данила. — Данил, немедленно прекрати, вы все-таки за столом! — Я усмехаюсь Дану в губы, сама разрывая поцелуй. Облизываю губы со вкусом коньяка, который пил Дан, осматривая всех за столом. Похоже, весело только мне и Александру, который одобрительно улыбается. Кристина глотает воду, пытаясь откашляться. Странная девушка.

— Так, как давно вы вместе? — настаивает Лидия.

— Уже почти год, — отвечает за меня Дан. — Живем вместе у меня. Будут еще вопросы? Или может ты, наконец, прекратишь свой допрос? — недовольно кидает ей Дан.

— Разве это допрос? Я просто интересуюсь, — не обращая внимания на грубый тон Дана, отвечает Лидия. — А почему живете вместе, у Ксении нет собственного жилья? — не останавливается мамаша.

— У меня есть своя квартира. Просто мы решили, что не можем быть в дали друг от друга, ни минуты, — отвечаю я ей, демонстративно кладу руку на ногу Дана. Как бы заявляя всем, что он мой.

— Лидочка, прекрати свои вопросы. Это же прекрасно, что они живут вместе и у них все серьезно, — пытается разрядить обстановку отец. Все это время Кристина не сводит с меня глаз. Так и хотелось у нее спросить, чего она пялится, но я сдержалась. Дан пьет уже третью порцию коньяка, наливая сам себе, и ничего не ест. Я все-таки подкладываю ему салата, думая о том, как мы поедем домой. Прекращаю пить вино, переключаясь на воду. Похоже, за рулем поеду я.

— Ксения, — обращается ко мне Кристина. — Если у вас все так серьезно, почему я тогда не вижу на Вашем пальце обручального кольца? Такая любовь как у вас, не должна пропадать, — началось, никак не могу понять ехидный тон этой женщины. Ей то какое дело до моего кольца?

— Кристина, а тебе не кажется, что наши дела! — неожиданно резко отвечает ей Дан, с таким же ехидством. Ого, а эти двое явно не равнодушны друг к другу.

— Ну что ты, Данил, не кипятись, я просто спросила. Я была бы очень рада вашему браку. Данил — он заслуживает лучшего. Чего я, конечно, не могу сказать о Ксении. Мне кажется, без обид конечно, но Вы не подходите Данилу, — вот же сука. Ей кажется?! Если б она не была женой брата Дана, я бы подумала, что она ревнует.

— А мне кажется, что у тебя, — указываю на нее вилкой, — очень маленькая грудь, и это платье подчеркивает все недостатки твоей фигуры. А еще, слишком длинный язык, и вообще нет мозгов, раз ты делаешь такие предположения. Но я же не высказывала до этого свое мнение. Так почему бы тебе не засунуть куда-подальше свои предположения, — О, черт, я на самом деле это сказала? Но меня тоже можно понять. Эта сука намекнула мне, что я недостаточно хороша для Дана. Я смотрю ей в глаза и вижу, как ее надменный взгляд меняется на недоумевающий и оскорбленный. Дан громко усмехается. Я сжимаю его ногу. Ладно я, ляпнула, не подумав, но зачем он демонстративно смеется? Это, все-таки, его семья. Наступает полная тишина. Все ведут себя так, как будто ничего не случилось. Слышен только звон приборов. А я опять переключаюсь на вино, проклиная про себя свой длинный язык. Дан наклоняется к моему уху.

— Расслабься, я еще ни на минуту не пожалел, что выбрал на эту роль тебя. Все отлично, — шепчет он мне, слега касаясь губами моего уха, от чего мое тело пронзает дрожь. Дан это замечает, кладет руку мне на колено, медленно ведет вверх. Легонько бью его шаловливую руку. Наклоняюсь к его уху.

— Ты переигрываешь, — шепчу ему. Дан улыбается мне довольно искренне, слегка сжимает мою ногу, но убирает руку. Александр пытается разрядить атмосферу за столом, спрашивает Дана о работе. Лидия Николаевна заводит разговор с Кристиной о какой-то соседке. Только мы со Станиславом остаемся не удел. От скуки я ковыряю в тарелке, рассматривая брата Дана. В какой-то момент я понимаю, почему мне не нравится его взгляд. Он плохо видит. У него проблемы со зрением. И левый глаз немного затуманен.

— Папа, может, мы поговорим в твоем кабинете? — предлагает Дан.

— Да, конечно, — соглашается отец. О, нет. Он что, собирается оставить меня наедине с этой сворой? Поворачиваюсь к Дану, смотрю на него умоляющими глазами. Но Дан опять включает покер-фейс, поднимается со стула, и удаляется с отцом в кабинет. Мне срочно надо покурить и перевести дух. Спрашиваю у Лидии Николаевны, где находится туалет, и тоже незамедлительно удаляюсь. Благо туалет находится недалеко от входной двери. Забираю из сумки сигареты, выхожу на улицу, и дышать становится легче. Надеюсь, наш так называемый «семейный ужин» подходит к концу. Теперь я понимаю, почему Дан не общается с родными. Но ведь должна же быть причина такого поведения? Не может быть, что они всегда себя так ведут. И эта сучка Кристина явно не просто ехидничала.

Входная дверь открывается и ко мне выходят Дан с отцом. Я не знаю, деть сигарету, кручу ее в руках, намереваясь выкинуть в кусты.

— Кури, Ксюша, я не возражаю, — останавливает меня Александр. — Но надеюсь, когда вы решите родить мне внука, ты бросишь эту пагубную привычку? — говорит он, подходя ближе ко мне.

— Да, конечно, — отвечаю я. И мне становится как-то неудобно перед этим человеком за то, что мы обманываем его.

— Она мне нравится. Хорошая девушка. Ты сделал правильный выбор, сын, — обращается он к Дану, который стоит чернее тучи, погруженный в свои мысли.

— Вы мне тоже очень нравитесь и, если бы не Дан, я бы, наверное, отбила бы Вас у вашей жены, — отвечаю я Александру.

— Ты опять перешла на Вы, — усмехается мужчина. — И если бы я не любил свою супругу, я бы, наверное, задумался над твоим предложением, — теперь мы смеемся вместе. А Дан, похоже, вообще нас не слышит. Он не с нами. Он где-то далеко, в своих мыслях.

— Извините меня, Ксения, я вас покину. Что-то я устал сегодня. Сейчас Лида приготовит для вас гостевую комнату, — ничего не понимаю, мы остаемся? Ну уж нет, мы так не договаривались! Поворачиваюсь к Дану, смотрю на него, он еще не пришел с себя. Как только Александр нас покидает, щелкаю пальцами у него перед носом, пытаясь привлечь его внимание.

— Мы так не договаривались. Я не останусь здесь на ночь! — заявляю ему.

— Придется. Отец хочет, чтобы рано утром я сходил с ним на рыбалку на местный пруд, — отвечает Дан, смотря куда-то в сторону, мимо меня.

— А нельзя перенести вашу рыбалку на другой день, когда здесь не будет меня?

— Нет, нельзя. Поверь, я больше тебя хочу отсюда убраться. Но в данный момент я никак не могу отказать отцу. Три зарплаты переведу на твою карту сейчас.

— Да что ты заладил, две зарплаты, три зарплаты. Не нужны мне твои деньги. Просто объясни мне, что здесь происходит! — требую я.

— Нет. Я не могу. Просто помоги мне, — я впервые вижу искрению просьбу в его глазах, слышу в его голосе.

— Хорошо, я останусь, но только ради твоего отца. Ты уж меня, конечно, извини, но вся остальная твоя семейка мне не очень симпатизирует.

— Я тоже здесь ради отца. Если бы не он, моей ноги бы здесь не было.

— Хорошо, а можно я не буду больше лицезреть твою мать и особенно Кристину, и сразу удалюсь в отведенную нам комнату?

— Да, конечно, я тебя провожу, — Дан берет меня за руку, переплетает наши пальцы, и ведет меня в дом. Если бы не спектакль, который мы должны играть, я сочла бы этот жест довольно интимным. У него теплые шершавые руки.

— Мы проходим назад в гостиную, обнаруживаем там только маму Дана. Женщина с недовольным лицом убирает со стола. Я бы ей помогла, если бы она была более благосклонна ко мне. Но у нее есть идеальная сноха. Так что, справятся сами.

— Данил, нам надо с тобой поговорить наедине, — говорит она, замечая нас.

— Нам не о чем говорить. Все что надо, я уже обсудил с отцом, — резко прерывает ее Дан. Да уж, любит он свою маму.

— Пожалуйста, всего пять минут. И только по поводу отца. Ничего другого мы обсуждать не будем, обещаю, — более снисходительно просит она его. Дан молчит, долго колеблется, сжимая мою руку.

— Хорошо, я провожу Ксению в комнату и поговорю с тобой, — с недовольством соглашается он. Тянет меня за собой.

— Спокойной ночи, Ксения, — бросает нам в след Лидия.

— И вам тоже, — не смотря на нее, отвечаю я. Мы поднимаемся на второй этаж, проходим в просторный коридор, останавливаемся у крайней двери. Как только Дан хочет ее открыть, дверь открывается сама, и из нее выходит Кристина.

— А ты что там делала? — спрашивает ее Дан.

— Я принесла Вам полотенца, — оправдывается она. Дан не обращает на нее внимания, заходит в комнату, ведя меня за собой.

— Ксения, если Вам что-нибудь нужно из женских вещей, можете обращаться ко мне, наша комната радом с вашей, — указывает она на соседнюю дверь. — И да, я понимаю, что вы не планировали оставаться, я положила вам на постель рубашку для сна, — очень мило произносит она. Она что, думает, я буду надевать ее вещи? Дан тянет меня на себя, пытаясь затащить в комнату. Но я сопротивляюсь, вырываю свою руку. Я просто обязана ей ответить.

— Спасибо большое, Кристиночка, но мне не понадобится Ваша рубашка, можете ее забрать. Данил не позволяет мне спать рядом с ним одетой. Ну Вы, наверное, понимаете, о чем я, — мило улыбаюсь, подмигиваю ей в ответ. А вот Кристина, похоже, меня очень даже понимает, и становится бледнее, маска любезности слетает с ее лица. Она быстро проходит в комнату, кидает на Дана гневный взгляд, забирает рубашку и так же быстро уходит. Ух ты, не все так гладко в Датском королевстве.

— Что между вами происходит? — спрашиваю я Дана, как только Кристина нас покидает, захлопывая дверь.

— Ничего. Между нами. Не происходит, — четко выделяя каждое слово, отвечает он. — Располагайся, — предлагает он, указывая на кровать и тоже покидает меня.

Скидываю с себя надоевшие туфли. Осматриваю комнату. Светлая, просторная, в бежевых тонах. Но холодная и нежилая. Падаю на кровать, мну идеально разглаженное покрывало. Слышу звонок своего телефона. Достаю из кармана аппарат. Это Маришка. Где-то полчаса, лежа на кровати, болтаю с ней обо всем, обходя вопросы о моем местонахождении. Заканчиваю разговор, поднимаюсь с кровати, беру из сумки свои сигареты, выхожу на балкон. Прикуриваю сигарету, замечаю внизу Дана, который загоняет машину с улицы во двор. Из дома выходит Кристина, медленно крадется в его сторону, оглядываясь по сторонам. Быстро присаживаюсь вниз, чтобы она меня не заметила. А это уже интересно. Тушу сигарету, практически заползаю в комнату. Тушу в ней свет. Опять выхожу на балкон. Надеюсь, теперь меня не видно. На улице достаточно темно. Но я вижу их силуэты. Дан закрывает машину, не замечая подкрадывающуюся к нему Кристину. Я замираю, практически не дышу, как будто они могут меня услышать. Дан резко оборачивается, как будто чувствует ее появление. Кристина подходит к нему вплотную. Что-то говорит. Черт, не вижу их лиц, эмоций. Интересно, как он на нее реагирует. Эта сучка тянет свою руку к его лицу, но Дан перехватывает ее, не позволяя к себе прикоснуться. Они застывают, долго о чем-то говорят. В итоге Дан отпускает ее руку и быстро уходит в дом, не оборачиваясь. Кристина стоит на месте, прислоняется к стене гаража, сползает на пол, и кажется, плачет. Ого, как все запущено-то. Захожу в комнату, включаю свет. И что это все значит? Они любовники? Были ими когда-то? Если я спрошу об этом у Дана, он, естественно, мне не скажет. Да уж, все смешалось в доме Облонских.

Захожу в маленькую ванную комнату, принимаю душ, не прекращая думать о том, что только что увидела. Не зря эта сучка мне сразу не понравилась. И теперь у меня вопросов гораздо больше, чем ответов. Данил Александрович полон сюрпризов. Выхожу из душа, вытираюсь полотенцем, заботливо принесенным Кристиной. А что мне надеть, в чем я буду на самом деле спать? Отказываясь от рубашки, я как-то об этом не подумала. Натягиваю нижнее белье. Благо я надела сегодня красивый комплект из черного кружева с красным узором. Выхожу в одном белье в комнату, замечаю на балконе Дана. Он опирается на перила, смотрит куда-то вниз. Уж не свою ли Кристину он ищет. Останавливаюсь возле балконной двери.

— Она до сих пор плачет у гаража? — задаю провокационный вопрос. Но мне надо видеть его реакцию. Дан медленно оборачивается в мою сторону, осматривает мое тело.

— Кто? — делает вид, что он не понимает.

— Та, с кем ты недавно очень мило или не мило, я не разглядела, беседовал. Так вот, когда ты ее покинул, она драматично сползла по стене и плакала. Жена твоего брата — твоя любовница? — спрашиваю напрямую.

— Нет, — резко, с пренебрежением отвечает Дан. Заходит в комнату, обходит меня, снимает с себя футболку, кидая ее на стул. Падает на кровать, раскидывает руки в сторону и пялится в потолок.

— А что тогда это было? — задаю я вопрос, который остается без ответа. Дан делает вид, как будто меня вообще нет. Прекрасно. В нашем спектакле антракт до завтрашнего утра. И он опять меня игнорирует. Достаю из сумки расческу. Расчесываю мокрые волосы. Слава Богу, в моей сумке завалялся крем для лица, хоть что-то. Подхожу к небольшому трюмо, и замечаю на нем бутылку текилы, целый лайм и соломку. О, мы будем напиваться. Вечер продолжается.

— Текила? — спрашиваю я Дана, нанося крем, смотрю на него через зеркало. Он приподнимается на локтях, смотрит на меня и явно не в глаза, а на мою пятую точку в черном кружеве. — Напьемся?

— Да, Дюймовочка. Только сначала я в душ. Без меня — не начинать, — усмехаюсь ему в ответ, подношу руку к виску, отдаю честь в знак согласия. Дан немного расслабляется, усмехается мне в ответ. Поднимается с кровати, удаляется в душ. И, о, Божечки, ты мой! Когда он идет, мышцы на его спине немного играют, перекатываются.

Заканчиваю с кремом, вытаскиваю из сумки флакончик духов, наношу пару капель на пульс и за уши. Слегка взлохмачиваю влажные волосы. Да, я без косметики, но выгляжу очень даже хорошо. Дорогое белье компенсирует все мои недостатки. А как оно выделяет достоинства! Беру бутылку текилы, она холодная, просто ледяная. Где бы он ее не взял, это действительно то, что нам двоим сейчас надо. Ужин был, мягко говоря, нервным. Надо как-то порезать лайм. Сажусь на мягкий пушистый ковер, облокачиваюсь на кровать, скрещиваю ноги, жду Дана. Он возвращается довольно быстро. И, мать Вашу, в одном полотенце! Сегодня он решил убить меня одним видом. Пытаюсь не пялиться на него, но у меня это плохо получается. Эти чертовы мелкие капельки воды на его идеально накаченном теле сводят меня с ума. Боже, дай мне сил не наброситься на него. Мне точно нужно срочно выпить! Дан садится напротив, довольно близко. Берет бутылку, вскрывает крышку.

— А что мы будем делать с лаймом? Его надо как-то порезать, — спрашиваю его, пытаясь отвлечься от тела мужчины.

— Все очень просто, Дюймовочка, — забирает из моих рук лайм. Чистит его как мандарин, делит на дольки. Действительно просто. Кладет дольки на кожуру на пол между нами, ставит рядом соломку.

— Будем пить текилу по моим правилам, — заявляет он. Киваю ему в ответ.

— А это как? — спрашиваю его. Дан загадочно улыбается, сверкая своей белоснежной улыбкой. Поднимается с места, выключает верхний свет, оставляя только тусклый прикроватный светильник. В комнате царит полумрак. Опять садится напротив меня, но уже ближе, настолько близко, что я чувствую запах мужского тела и геля для душа. Протягивает руки к моим плечам, спускает лямки моего бюстгальтера вниз.

— Я думала, мы будем пить текилу, — закусывая губы, произношу я.

— Что мы и делаем. Текилу я пью только так, — Дан оголяет мою грудь, расстегивает лифчик, откидывает его в сторону, с минуту осматривает мою грудь. Он явно к ней не равнодушен. Мое сердце начинает биться быстрее, я в предвкушении, ожидании. Дан берет лайм, проводит им между грудей, оставляя мокрый след. Сыпет на это место немного соли. Я затаила дыхание. Любопытство и желание смешиваются в один коктейль. Дан наклоняется к моей груди, слизывает теплым языком соль, по моему телу проходит дрожь. Дан берет тот же кусочек лайма, вкладывает его в мои губы. Делает пару глотков текилы. Зубами забирает из моего рта лайм, закусывает, продолжая улыбаться хитрой улыбкой.

— ВАУ, — очаровано восторгаюсь я, — Мне нравится твой способ пить текилу. У меня только один вопрос. Как часто ты пьешь текилу? — слегка приподнимая брови, спрашивая я.

— Если тебе от этого станет легче, — усмехается Дан. — То я пью ее очень редко. — И мне действительно становится легче. Ведь он сказал, что пьет ее именно так.

— Окей. Я поняла. Теперь моя очередь, — на его лице все та же улыбка, немного похотливая. И он также смотрит на мою грудь с набухшими сосками, но это уже не маска, это определенно искренняя эмоция. Он может быть другим. Более нормальным, настоящим. Что же заставляет его постоянно носить эти маски?

Так же как он, беру кусочек лайма провожу им по его груди, насыпаю немного соли. Дан следит за каждым моим движением. Медленно наклоняюсь к его груди, слизываю соль. Кладу кусочек лайма ему в рот. Отпиваю один глоток обжигающей текилы. Прикасаюсь к его губам, Дан вкладывает мне кусочек лайма, быстро отстраняясь от меня. Смотрю в его стальные серые глаза, которые в данный момент напоминают мне ртуть.

— И почему я раньше не знала этот способ пить текилу? Этот напиток определенно стал бы моим любимым, — почти шепотом говорю я. Дан молчит, долго смотрит на меня. Так же молча повторяет действие с лаймом и солью, только теперь он сыпет соль мне на сосок. Когда он всасывает его, слегка прикусывая, я автоматически прогибаюсь, подаюсь вперед. Закусываю губы от рвущегося из меня стона. В это раз Дан не вкладывает в мои губы лайм, а просто целует. Быстро, мимолетно, слегка всасывая мои губы. Дальше все идет своим чередом. В полной тишине, разбавленной только нашим тяжелым дыханием. Я посыпаю солью разные участки его тела, слизываю соль слегка всасывая его кожу, чувствуя как напрягается его тело от каждого моего прикосновения. Дан проделывает тоже самое с моей второй грудью, терзая мои возбужденные соски. Мы уже не закусываем лаймом. После каждого глотка следуют поцелуи, с каждым разом они становятся более глубокими, обжигающими, страстными. Это самая необычная, прелюдия в моей жизни, от которой сладко ноет внизу живота. Мое тело требует большего, всего и сразу. Но Дан не торопится. Продолжает слизывать соль с моего тела, иногда прикусывая кожу, пить текилу, и целовать меня. Алкоголь кружит голову, лишая нас рассудка.

— Как тебе такая игра, Дюймовочка? — соблазнительно бархатным голосом спрашивает меня Дан после нашего очередного поцелуя. Его глаза становятся темнее, глубже, обещая мне нечто незабываемое.

— Я люблю игры без правил. С привкусом текилы, соли и твоего тела, — во мне явно говорит похоть, возбуждение, в вперемешку с текилой.

— Перейдем на новый уровень? — с хрипотцой произносит Дан, убирая в сторону бутылку, соль и лайм, пододвигаясь ко мне вплотную. Его взгляд проникает под кожу, растекается по венам, опьяняет по хлеще алкоголя. Дан обхватывает мой подбородок, смотрит в глаза.

— Ты хочешь этого, Дюймовочка? — кладу руки на его сильные плечи, чуть сжимая их.

— Хочу, — как будто в данной ситуации я могла сказать что-то другое. Дикое возбуждение уже завладело моим разумом. Я безумно хотела его. Возможно, я была пьяна, возможно, это все его проклятое идеальное тело и недостаток секса. Но в данный момент я не собиралась анализировать, я была готова принять все, что он мне предлагал.

Я чувствую, как его рука медленно ползет по внутренней стороне моего бедра, подбираясь к насквозь промокшим трусикам. Наглые пальцы отодвигают тонкое кружево в сторону, поглаживают промокшие складочки, продолжая удерживать мой взгляд. Я вздрагиваю от каждого его прикосновения, меня начинает трясти. Дан убирает руку, отстраняется от меня, а мне хочется разочарованно простонать. Но я сдерживаюсь, смотрю на него, не понимая, что будет дальше.

— Встань, сними трусики, Дюймовочка, — он что, собрался мной командовать? Ну нет, в постели я в такие игры не играю, я не подчиняюсь.

— Тебе надо, ты и снимай их, — нагло заявляю я. Дан начинает смеяться.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал, Дюймовочка. — А я дрожу от звука его голоса, уже жалея о том, что отказала. Даже если он сейчас не станет продолжать, я не стану его просить. И, видимо, умру от разрывающего меня возбуждения. Но Дан продолжает сам, подхватывает меня за талию, кидает на кровать. Слегка толкает, опрокидывая, быстро стягивает с меня трусики. Скидывает свое полотенце на пол, представая передо мной, во всей своей красе, с много обещающей эрекцией. Не успеваю опомниться, как Дан хватает меня, резко переворачивая на живот. Притягивает за бедра к краю кровати, встает позади и без слов врывается в меня одним толчком. Без прелюдий и ласк, возбужденный нашей игрой. Надавливает на поясницу, заставляя прогнуться. Сам наклоняется ко мне, я чувствую приятную тяжесть его тела, его мышцы на груди. Прижимается теплыми губами к моей шее, целует, кусает, срывается в бездну вместе со мной. И мы летим, летим, в своем сладком и диком падении.

— Ты такая сладкая, у твоей кожи медовый вкус и запах, — жадно шепчет мне на ухо, мучительно медленно двигаясь во мне. А я дрожу от звука его голоса, от его плоти, растягивающей мое лоно. Его пальцы находят мою грудь, поглаживают, сжимают жаждущие соски. Понимаю, что мы не одни в этом доме, нас могут услышать. А так хочется кричать. Ловлю губами воздух, пытаясь сдержать вырывающиеся из меня стоны. Дан немного ускоряет темп, проникая в меня глубже.

— Не сдерживайся, стони. Я хочу слышать твой голос, Дюймовочка, — проводит языком по уху, опаляя горячим дыханием. Его голос, словно гипноз, уносит меня куда-то в космос, заставляя подчиняться, тихо, протяжно стонать в унисон каждому его глубокому проникновению. Задыхаюсь, подаюсь к нему, встречая каждый его толчок. Дан усмехается мне в ухо, наслаждаясь своей победой в этой игре, но мне все равно, мое желание граничит с болью. Тело требует немедленной разрядки. Я не новичок в сексе. Но подобное происходит со мной впервые. Мои стоны становятся громче, я уже не могу себя контролировать. Плевать на все и всех. Никого нет. В данный момент мы одни во всей вселенной. Ничего не осталось, все границы стерты. Есть только Он и Я.

— Вот так, моя хорошая, громче. Кричи громче, — пальцы Дана находят мой пульсирующий клитор, слегка обводят его, надавливают, одновременно его член вонзается в меня до упора. Я не выдерживаю, кричу.

— О, Боже. ДА! — не узнаю собственный голос.

Дан ритмично трахает меня размеренными толчками, одновременно лаская мой набухший клитор. Всхлипываю, извиваюсь в его руках. Прогибаюсь еще больше под тяжестью его тела, спиной чувствуя, как играют его мышцы от движения во мне. Теряю весь свой контроль. Теперь он в его руках.

— Какая же ты сладкая, Дюймовочка. Давай, кричи громче, для меня, — и я просто захлебываюсь от собственного крика, содрогаясь в фееричном оргазме, сжимая мышцы вокруг его твердого члена, которым он не прекращает пронзать меня, не давая ни малейшей передышки. Вырывая из меня вопли удовольствия, забирая последние силы. Наслаждение острое, жгучее, ни с чем не сравнимое. Мне кажется, что я впервые по-настоящему кончаю. Все мои предыдущие оргазмы кажутся мне подделкой, суррогатом. Он сводит меня с ума, лишает рассудка, даже не думая останавливаться.

— Вот так. Умница. Мы только начали, до конца еще далеко, — шепчет мне хриплым голосом. Его слова опаляют чувствительную кожу на моей шее. Резко выпрямляется, встает полный рост позади меня. Хочу перевернуться на спину, посмотреть на него. Но Дан не позволяет мне этого сделать. Вонзает пальцы в мои бедра, натягивая на себя, удерживая на месте. Его руки уже не ласкают меня, а сильно сжимают, до боли, до синяков. Коленом раздвигает мои ноги шире.

— Ты предохраняешься? — минуту не понимаю вопроса, мой мозг отказывается в данный момент соображать. — Ты принимаешь таблетки или еще что-то? — повторяет он вопрос.

— Да, — наконец выдаю я, когда до меня доходят его слова.

— Хорошо, — удовлетворенно говорит он, возобновляя толчки. Я, как дикая, безумная кошка, хочу еще. Хочу его всего, быстрее, глубже, резче, до боли. Задыхаюсь, когда он наполняет меня грубыми толчками, так, как я и хочу, как будто чувствует все мои желания. Наращивает дикий темп, заставляя меня извиваться, сжимать руках покрывало. Слышу его рычание и мои безумные крики. И я снова падаю в нашу бездну, сжимаюсь и содрогаюсь в неистовом оргазме, сжимая его подрагивающий, пульсирующей член. Чувствую, как он хрипло стонет, изливаясь, кончая одновременно со мной. Дан разжимает руку на моих бедрах, выходит из меня, я обессилено падаю на кровать, не могу пошевелиться. Мое тело в данный момент не принадлежит мне, оно парит в невесомости. Вот это да. Что бы сейчас не произошло, я не забуду эту ночь никогда. Обходит кровать, ложиться рядом со мной, глубоко дышит.

Мы лежим в полной тишине. Уже полчаса никто из нас не произносит ни слова. Если в первые минуты я была не способна даже разговаривать, то сейчас эта тишина стала угнетать меня.

Приподнимаюсь, осматриваю идеальное, взмокшее от пота красивое тело Дана, тело которое довело меня до сумасшествия. А сейчас это тело мирно и беззаботно спит. Великолепно! А что ты хотела, Дюймовочка?! Вы, по сути, никто друг другу. Ожидала, что прижмет тебя к груди и признается в вечной верности и вселенской любви? Нет, не ожидала, мысленно отвечаю сама себе. То, что ты посчитала, космосом, для него всего лишь очередной ни к чему не обязывающий трах. Ты не по адресу, Дюймовочка. Приучил тебя Алексей после занятий любовью к дифирамбам и ласкам. А Дан он не такой. Ты что-то перепутала.

Поднимаюсь с кровати, накрываю Дана покрывалом. Заворачиваюсь в простынь, беру сигареты, иду на балкон. Прикуриваю, осматриваю двор в лунном свете. Замечаю, что в окне рядом с нашей комнатой горит свет. Вспоминаю слова Кристины, она говорила, что их комната находится рядом с нашей. О, Боже! Они все явно слышали. Я была далеко не тихой. В любой другой ситуации мне бы было наплевать на этот факт. Но меня одолевает стойкое, навязчивое убеждение, что Дан специально заставлял меня кричать громче. Я не знаю, кому он передавал этот посыл, Кристине или ее мужу, возможно сразу обоим. И как у него это все выходит? Уже второй раз после нашего секса я чувствую себя использованной. Он играл в игру не со мной, он играл с ними, я — всего лишь пешка в его игре. Опять становится мерзко и противно от самой себя, от него. Испытываю непреодолимое желание просто сбежать из этого ненормального дома, прямо сейчас, сию минуту, немедленно. Я даже порываюсь, иду в ванну, чтобы одеться. Но там мой мозг начинает рационально мыслить: на улице ночь, мы в часе езды от моего дома. Так что придется дождаться утра. Принимаю душ, смывая с себя все, что напоминает мне о нашем сексе. Черт, он просто использовал меня в прямом и переносном смысле этого слова.

Выхожу из душа, ложусь на край кровати, как можно дальше от этого мужчины. Долго не могу заснуть, потому что слышу, как в соседней комнате кто-то переворачивается во сне, кашляет. Да здесь же тонкие стены, слышимость идеальная, а я кричала, срывая горло. И Дан это знал, он знал что они прекрасно нас слышат. Всю ночь практически не сплю, иногда проваливаюсь в сон, но сплю недолго, просыпаюсь. Не могу спать в этом доме, не могу спать рядом с эти гадом, который, довольный собой, преспокойно спит и видит десятый сон. Под утро я все-таки отключаюсь.

Будит меня тихий разговор Дана по телефону. Открываю глаза, смотрю на часы на тумбе. Без десяти семь. Поворачиваюсь в сторону голоса. Дан стоит на балконе, полностью одет, со слегка влажным волосами. Из разговора понимаю, что его собеседник — Роман. Дан настойчиво объясняет ему, что будет в городе только к обеду, что никак не может приехать раньше из-за отца, обещает обязательно все ему объяснить по приезду, просит справиться без него. Вспоминаю про утреннюю рыбалку, которую Дан обещал отцу, из-за которой мы в прицепе и остались. Это что, получается? Сейчас они с Александром уйдут на рыбалку до обеда, а я останусь с этими женщинами? Подрываюсь с кровати, Дан слышит шум позади себя, оборачивается, с интересом наблюдает как я одеваюсь, заканчивает разговор.

— Куда-то собралась? — насмешливо спрашивает меня.

— Собралась. Я иду с вами на рыбалку, — заявляю я. — Ты не оставишь меня один на один с этими женщинами!

— Испугалась? — практически смеется он.

— Нет. Просто, как я поняла, у тебя с ними очень странные отношения. С матерью ты не особо ладишь. Про Кристиночку я вообще молчу. А если я останусь с ними на несколько часов, не уверена что смогу сдержать язык за зубами и не высказать им все, что о них думаю.

— Так выскажись. Я не против. Мне вообще плевать на них и их мнение. Я здесь ради отца. И эта рыбалка затеяна лишь для того, чтобы мы смогли с ним наедине обсудить один очень важный вопрос.

— На Кристину тебе тоже плевать? Это поэтому во время вчерашнего нашего секса ты заставлял меня срывать горло, зная что она спит за стеной? — усмехаюсь я. Дан меняется в лице. На мгновение в его глазах проносится гнев, ярость. Но он быстро меняет маску на безразличие.

— Не хочешь, не общайся с ними, сиди в комнате и жди меня. Я приеду через два-три часа, и отвезу тебя домой, — Да пошел он. Я уже открываю рот, чтобы послать его вслух и уехать самой. Но в двери нашей комнаты раздается тихий стук. Двери приоткрываются, в комнату заглядывает Александр, с утра он кажется мне более бледным, больным что-ли. Его движения медленные, как будто они доставляют ему дискомфорт. Но на его лице милая, обворожительная улыбка.

— Доброе утро, Ксения, надеюсь, я вас не разбудил.

— Нет, мы уже давно встали, — тоже пытаясь улыбнуться, отвечаю я.

— Вот и хорошо. Жду вас внизу на завтрак.

— Извините, Александр. Но мне совсем не хочется есть, я не выспалась. Не привыкла вставать так рано. Я, наверное, не спущусь к завтраку, а немного полежу.

— Ну нет, Ксения. Так не пойдет, — Александр подходит ко мне, берет под руку, и тянет к выходу. — Завтрак — очень важная часть рациона. Это я тебе как доктор скажу. Не отказывай старику. Когда у меня еще будет возможность пообщаться с будущей снохой, — теперь и я не могу отказать ему. Он кажется больным, но очень милым, и единственным нормальным человеком в этой семейке.

— Хорош, Александр. Мы сейчас спустимся. Дайте мне пару минут привести себя в порядок, — прошу я. Я одета, но на голове полный бардак. Александр согласно кивает и покидает комнату.

— Я остаюсь тоже только ради твоего отца! — гневно заявляю Дану, и иду в ванну, приводить себя в порядок.

Как и принято в цивильных домах Европы, мы с Даном спускаемся к завтраку. Я очень удивлена, что завтрак проходит на кухне, а ни где-нибудь на террасе. Но в остальном все остается по-прежнему. В такую рань кухонный стол накрыт. На нем куча вазочек, розеток с джемом, вареньем, медом, сметаной, творогом. Нарезанные фрукты, сок, чай кофе, и в центре всего этого обилия стоит стопка золотистых блинов. Так и хочется спросить: «А где же овсянка, сэр?». Но я сдерживаюсь, закусывая губы. Мило желаю всем доброго утра. Все дружно, с таким же притворным выражением лица, желают мне того же. Александр, как и вчера, отодвигает для меня стул, предлагая сесть рядом с ним. Рассадка та же самая, как и вчера. Напротив нас с Даном садятся Кристина с хмурым, молчаливым Славиком. Сегодня на нем другие очки и его линзы еще больше. Кажется, у него очень большие проблемы со зрением. Лидия хлопочет, разливает всем чай и кофе. Александр обсуждает с Даном предстоящую рыбалку. Кристина сидит с хмурым, бледным лицом, потирая виски. Ах, да, мы вчера не дали ей выспаться. Я продолжаю исполнять роль любящей женщины, мило спрашивая у Дана, с чем он будет блины. Дан нереально отыгрывает, так же мило мне улыбаясь. Можно даже подумать, что вполне искренне, настолько хорошо он изображает любовь и заботу по отношению ко мне. В нем пропал гениальный актер. Когда я съедаю блинчик с джемом, он аккуратно салфеткой стирает с моих губ джем. Александр одобрительно ему улыбается, поощряя его действия. Похоже, у нас получилось, все верят в нашу неземную любовь. Вот только мне становится уже тошно от этого спектакля. Но я отрабатываю деньги. Что он там мне обещал? Три зарплаты? Так пусть платит, я не собираюсь от них отказываться. В конце концов, я тоже должна с этого что-то получить.

— Кристиночка, милая, что с тобой? У тебя болит голова? Ты вся бледная, — заботливо спрашивает ее Лидия. Конечно у нее болит голова. Она вчера драматично рыдала после общения с Даном, а позже Дан посылал ей сообщения в виде моих криков.

— Все нормально, я просто не выспалась, — отвечает Кристина, прожигая взглядом меня и Дана.

— Бессонница? Так пришла бы ко мне, я бы дала тебе свое снотворное, — говорит ей Лидия.

— Нет, дело не в бессоннице. Просто кто-то вчера ночью мог бы воздержаться от секса, или хотя бы вести себя тише, — выдает нам Кристина, впиваясь в меня ненавидящим взглядом. Если она думает, что мне станет стыдно — она ошибается. Я лишь ухмыляюсь ей в ответ. — Ксения вы всегда так орете, в чужих домах? — продолжает она. Смотрю на Дана, который тоже ухмыляется.

— Знаете, Кристина, посмотрите на Данила внимательно, и скажите мне, пожалуйста, разве можно удержаться от занятий любовью с этим мужчиной, находясь с ним в одной постели? Я думаю, ответ очевиден. Нет. А на счет криков… Так у меня тот же самый вопрос: посмотрите на него и скажите, как сдержаться если с тобой в постели ОН, — Кристина уже не бледная, она покрывается багровыми пятнами от злости. А я добавляю: — Правда, любимый? — обращаюсь к Дану. Мне кажется, ему нравится все то, что я в данный момент несу. Он довольно улыбается, слегка целует в губы, соглашаясь со мной.

— Немедленно прекратите, — гневается Лидия. — Прекратите обсуждать непотребные темы за столом! — требует она, почему-то смотря только на меня. Ну вот, только не я подняла эту тему. Но все замолкают, и дальше завтрак проходит в полной тишине.

После завтрака Дан с отцом уезжают на рыбалку, а я незамедлительно поднимаюсь назад в комнату. На мне сказывается недостаток ночного сна, и я засыпаю. Будит меня вернувшийся с рыбалки Дан, оповещая о том, что мы уезжаем. Смотрю на часы — половина первого. Я проспала четыре часа, но совсем не выспалась. Чувствую себя разбитой, больной, мозг затуманен. Но очень рада, что мы, наконец, покидаем это место. Внизу нас ожидает только Александр. Все остальные испарились. Отец Дана провожает нас за ворота. Сын с отцом обнимаются.

— Ксения — прекрасная живая девушка, — Александр обращается к Дану. — Береги ее, заботься о ней и не затягивайте со свадьбой, — говорит он, а я чувствую себя паршиво за то, что мы его обманули. Хочется немедленно рассказать ему правду. Но я молчу, посматриваю на своего псевдо женишка, которому тоже явно не по себе, но он лицемерит в глаза отцу, обещая все это выполнить. Мы садимся в машину, Дан надевает свой привычный покер-фейс. Вот и все. Спектакль окончен, гаснет свет. Хэппи энд.

Домой мы едем в полной тишине. Мне совершенно не хочется с ним разговаривать, расспрашивать его, для чего ему все это надо. Пусть теперь выпутывается сам из каши, которую он заварил. От дороги и полной тишины, меня вновь клонит в сон, и я не сопротивляюсь этому, удобнее устраиваюсь на сидении, обнимаю себя руками и благополучно засыпаю.

Меня опять будит Дан, слегка толкая в плечо, сует мне в руки мой телефон, который тихо звонит. Ничего не соображаю, поднимаю трубку.

— Ксюша, ты где? — взволнованно спрашивает меня Леша.

— Эм… Я? А что случилось? — не понимая его волнения, спрашиваю я.

— Я звонил тебе три раза, отправлял сообщения. С тобой все хорошо?

— Да, со мной все хорошо. Я просто спала. Я не дома. Прости, что заставила тебя волноваться, — оглядываюсь по сторонам — мы в городе. Уже недалеко от моего дома. — Я скоро буду дома. И перезвоню тебе, хорошо?

— Хорошо. Не пугай меня так больше, — ругает меня Леха.

— Хорошо, прости, я больше так не буду, — насмешливо отвечаю я. А самой хочется разрыдаться. Не знаю почему, просто хочется. Леха — он всегда такой заботливый. Мы не вместе, а он продолжает меня оберегать. Прощаюсь с Лешей, скидываю звонок. Даже не смотрю в сторону водителя, ничего нового я там не увижу, кроме привычной маски безразличия. Проверяю сообщения от Леши:

«Ксения, ты где? Почему не отвечаешь на звонки?»

«Ксюша, милая, это уже не смешно! Срочно перезвони мне, я волнуюсь!»

«Если сейчас ты не ответишь на мой звонок, я подниму всю милицию, всех твоих родственников!». А самое странное, что все эти смс были прочитаны. Прочитаны!

— Ты читал мои сообщения! — меня захлестывает возмущение, злость. Да какое он вообще иметь на это право! Кем он себя возомнил! Дан молчит, продолжая меня не замечать. Подъезжает к моему дому, останавливается. Откидывается на сидении. Я жду ответа, продолжая сверлить этого гада гневным взглядом.

— Отвечай на мои вопросы, черт тебя раздери! Зачем? Зачем ты это сделал?! — кричу я. Дан поворачивается ко мне, смотрит тяжелым взглядом. Я физически ощущаю его взгляд на своей коже. Взгляд, пропитый ненавистью, пренебрежением.

— Я хотел прочесть и понять этого твоего женишка. Он что, совсем не имеет чувства собственного достоинства? После того как ты кинула его в день свадьбы, трахалась со мной в этой машине, он простил тебя и продолжает за тобой бегать? Или он не знает о нашем маленьком грязном секрете? А ты, как последняя шлюха, продолжаешь наставлять ему рога. А знаешь что, вы друг друга стоите, — мои руки сжимаются в кулаки, сжимаю губы, чтобы не сорваться.

— Мы с ним не … — я останавливаясь. А какого черта я должна оправдываться перед этим козлом?! — Не смей оскорблять Алексея! Он чудесный, добрый, мужчина. Он не умеет долго злится, он умеет прощать. Он искренен, и не носит масок. Тебе до него очень далеко! Наши отношения тебя не касаются! Тебе никогда этого не понять! Ты погряз в своих тараканах. И не тебе оскорблять меня и указывать на мои отношения. Разберись для начала со своими Кристинами, Иннами и прочими. А потом осуждай меня! — выплескиваю все это ему в лицо. Дан отводит взгляд, сжимает руль, глубоко вдыхает. Закрывает глаза, дышит сквозь зубы. В какой-то момент мне становится страшно. Он действительно очень зол. Только вот не понятно, почему? Я всего лишь ответила ему на его обвинения в свой адрес. Дан открывает глаза, смотрит на меня, и все становится на свои места, маска безразличия одета.

— Деньги уже переведены на твою карту. Надеюсь все, что произошло, останется между нами. Я хорошо тебе за это заплатил. Могу приплатить за молчание.

— Заплатил он мне. И как? Тебя устроил мой спектакль? Надеюсь, я отработала твои деньги?! — едко язвлю я.

— Да, вполне. И днем и ночью, — гадко ухмыляется он. Ночью! Ночью! Хочу ответить ему тем же. Но все слова где-то теряются. Становится больно, противно. Он постоянно заставляет меня чувствовать себя шлюхой, грязной дешевой шлюхой! Сегодня он даже мне заплатил.

— А знаете что, Данил Александрович! Засуньте себе в жопу свои деньги! И идите НАХРЕН! — хватаю свою сумку, вылетаю из машины. Громко, со всей силы, хлопаю дверцей. Бегу в свой подъезд.

ГЛАВА 5

Дан

Восемь утра. Мой кабинет залит теплыми лучами яркого солнца. Кручу в руках чашку остывшего чая, пытаясь хоть пять минут ни о чем не думать. Кажется, что моя голова сейчас расколется на части от переполняющих ее мыслей. Я почти не спал этой ночью, чертовы мысли не давали мне отключиться. Отец, категорично отказывается от какого-либо лечения, а я никак не могу принять и понять его решений. Я искал выход, придумывал, для него доводы и мотивацию, но все впустую. Хотелось биться головой об стену от его упертости. И этот чертов ужин с нашим спектаклем! Я согласился на нем присутствовать только ради этого разговора, в надежде на то, что отец согласится на лечение. Но все впустую.

Не знаю, как я вообще сдержался, как смог контролировать себя на этом чертовом представлении, разыгранном нами перед моей семьей. Но я ни на секунду не пожалел, что взял с собой именно Дюймовочку. Она сыграла идеально. За столом при нашей «милой» беседе, она идеально отвечала моей матери и Кристине. Я сам не смел и рта раскрыть. Точнее, я сдерживался. Я знал, что стоит мне сорваться и весь этот спектакль идеальной семьи за столом полетит к черту. Сквозь зубы улыбался, заливался коньяком, сжимал зубы да хруста. Благо Ксения прекрасно отвечала за меня. Я все это терпел. Терпел ради отца. Он просил изобразить идиллию, и я изображал ее, как мог, заливаясь коньяком. За четыре года я научился сдерживаться. Раньше я бы, наверное, высказался. Высказался так, что всем бы стало мало места в этом чертовом удушливом доме.

Кристина. Чертова сука, язвила, заявляя, что Дюймовочка мне не подходит. В моей голове молниеносно пронесся ответ на ее колкость. Я даже открыл рот, но вовремя остановился. Точнее меня остановила Ксения. Если бы не она, весь этот фарс полетел бы ко всем четям. И я не знаю, чем бы он закончился.

Но самое интересное в этом вечере было то, что Кристина решилась со мной поговорить. За все четыре года ее молчания, она вдруг изъявила желание что-то мне сказать. Но вот только она не учла, что сейчас мне ее лживые объяснения нахрен не нужны. Я слушал ее. Сжимал ее руку, которой она хотела ко мне прикоснуться, и слушал ее слова. Слова о том, что она скучает, тоскует, и что все совсем не так, как кажется. Она просила о встрече наедине для того, чтобы она могла мне все объяснить. За чертовых четыре года она не нашла времени на разъяснения, а увидев меня с другой, что-то поняла? Но я был рад ее внезапному порыву поговорить со мной. Рад, потому что, сжимая ее руку, прикасаясь к ее коже, я ничего не почувствовал. Ее слова не вызывали во мне ни одной эмоции. Мне не хотелось, как раньше, уничтожить ее, добить. Я чувствовал только лишь пустоту с примесью жалости. Жалея ее никчемную жизнь. Да. Я виноват в том, что ее планы и надежды по отношению к моему брату полетели к черту. Но я не жалел о своих поступках. Мне даже было жаль Стаса. Ведь он не дурак, наверное, понял, что Кристина — лицемерная тварь. Алчная сука, ищущая везде свою выгоду. Я надеюсь, он понял, что в его ситуации не нужен ей, что она, скорее, жалеет его. Так какого хрена он ее терпит? Но теперь это только их отношения, их жизнь, в которой им самим вариться. Кристине я ответил, что никакой встречи не будет, никогда. В конце ее монолога и просьб о встречи, я просто сказал, что я не шакал, и падаль не поднимаю. Даже в темноте я видел, как ее глаза наполнялись слезами. Раньше я бы, наверное, насладился этим моментом, а сейчас мне было просто плевать.

Придя в комнату, я просто хотел выкинуть всех из головы, забыться и не думать о них хотя бы несколько часов. Поэтому и затеял игру с текилой. Увидел Ксению в черно-красном кружеве, и понял, что игра удастся. В эту ночь я послал всех своих чертей к их прародителям, оставив только нас с Дюймовочкой. Я хотел, чтобы она помогла мне забыть обо всем на свете. И она меня не подвела, принимая мою игру. Ласкал ее грудь, слизывая с нее соль, целовал ее губы со вкусом лайма, и сатанел от желания. А эта бестия призывно улыбается, вся дрожит и прогибается от моих прикосновений. Чувствую, как она хочет меня, не меньше чем я ее. Сама слизывает соль с моей груди, возбуждая так, как еще никто не возбуждал. Смотрю на ее идеальную грудь с набухшими от моих ласк сосками, и тело пронзает жгучей смесью, адреналином. Ее взгляд — голодный возбужденный, глаза блестят, затуманенные желанием. Слегка стонет от моих прикосновений. И мне хочется одновременно разорвать ее, уничтожить за эту похоть, за то, что вызывает во мне такие желания, которых я не хочу, или заласкать ее тело до изнеможения, заставляя кричать мое имя, срывая горло. В паху болезненно ноет, хватаю ее, переворачиваю на живот, врываюсь до упора, целую, кусаю ее нежную кожу на шее, вдыхая ее неповторимый медовый запах. Она сдерживается, а я хочу слышать ее голос, получить доказательство того, как ей хорошо подо мной. Заставляю кричать, вырываю из нее сладкие крики экстаза. Тону вместе с ней в этой поглощающей нас бездне. Получаю ее оргазм, но мне мало, хочу еще. Сжимаю ее бедра со всей силы, врываясь, как ненормальный, в ее податливое тело. Вижу, как она выгибается, сжимает руками покрывало, ее крики оглушают меня, а я хочу громче, добиваюсь этого, заставляя ее кончить еще раз. Не выдерживая, кончая вместе с ней от того, как мышцы ее лона сжимают мой член. И, твою мать! Как же охренительно она пахнет, она такая сладкая, медовая, тягучая. Сдерживаю себя, чтобы не прижать ее к себе, не заглянуть в ее затуманенные от экстаза глаза. Сдерживаюсь, чтобы не утонуть в ее чертовых ведьмовских зеленых глазах. Просто отпускаю ее. Падаю на кровать, закрываю глаза, чтобы не видеть ее больше! Делаю вид, что сплю. А на самом деле, я сожалею о произошедшем, потому что в эту самую минуту понимаю, что больше ничего не чувствую к одной женщине. И что-то зарождается к другой. Начинаю ненавидеть Дюймовочку за то, что будит во мне все забытое, выкинутое из головы и вырванное из сердца.

Слышу, как она поднимается с кровати, идет на балкон курить. Открываю глаза, смотрю на нее в лунном свете, хочется встать, подойти к ней сзади, скинуть эту чертову простынь, в которую она кутается, и взять ее еще раз на этом самом балконе. Но я приказываю себе лежать. Закрываю глаза, пытаюсь уснуть, вдыхаю витающий в комнате запах нашего секса, сжимаю челюсти, стискиваю руки в кулаки. Слышу, как она возвращается, проходит в ванну, долго моется, пытаясь смыть с себя все, что между нами было. И мне хочется сделать тоже самое. И я уже ни хрена не понимаю. Что бл**ь, на меня нашло? Почему именно она? За последние годы я имел кучу шлюх и ни одна из них не вызывала и доли тех эмоций, которые вызывает она. Это какая-то ядерная смесь из дикого желания и жгучей ненависти за это же самое желание. Хватит! Остынь! Приказываю сам себе. Это просто одна из мимолетных девок! Но сам себе не верю.

Я не знаю, в какой момент засыпаю, но ровно в шесть тридцать мои глаза открываются. Слышу ее размеренное дыхание рядом со мной. В голове проносится фантазия о том, каким бы способом я мог ее разбудить. Ее обнаженное, еле прикрытое тело красиво светится в солнечном свете. Огненно-рыжие волосы разметались на подушке. Красивая, сучка. Красивая даже во сне, без макияжа. Замечаю на ее бедре синяк, улыбаюсь. Это — моя вина. И я этому рад. На ее бедрах мои метки. Напоминание ей, кто имел ее этой ночью. Быстро ухожу в душ, чтобы больше не смотреть на нее.

В душе мои мысли возвращают меня к проблеме поважнее. Отец. Быстро выхожу из душа, иду на балкон, стараясь не смотреть на девушку. Звоню Ромке, прошу разобраться без меня. В комнате позади себя слышу шум, мое тело реагирует само, оборачиваясь. Ксения соскакивает с кровати, быстро одеваясь, как будто куда-то торопится. Заканчиваю разговор. Почти смеясь над ее растерянным видом. Она говорит, что не хочет оставаться с моей «веселой» семейкой. И я могу ее понять. Я сам хочу убраться отсюда побыстрее. Но когда она обвиняет меня в том, что я специально ночью заставлял ее кричать, зная, что нас слышала Кристина, мне хочется подойти, рассмеяться ей в лицо. Кристине я уже все доказал, что мог. Она не то, что слышала, она лично видела, как я трахаю ее подругу в день ее свадьбы с моим братцем. Во мне закипает злость, жгучая, яростная. Но я беру себя в руки. Это даже к лучшему, что Ксения так думает. Пусть для нее это и будет именно так. Пусть чувствует себя использованной. Пусть ненавидит меня за это. Это правильно.

Рыбалка с отцом ничего хорошего не принесла. Все впустую. Когда мы уезжали, мне было не по себе от того, что отец нам поверил и просил не затягивать со свадьбой. Всю дорогу Ксения спала, а я думал о том, что зря затеял это спектакль. Ее телефон, лежащий поверх сумки, разрывался от звонков. На дисплеи светилось имя «ЛЕХА» Один пропущенный, второй, третий. Она не слышит. Она по-прежнему общается с ним? Потом пошли смс, на второй я не выдержал. Я не читаю чужие сообщения, если мне за это не платят. Но здесь я не смог удержаться, нужно было знать, в каких они отношениях. Читаю сообщения, и голова идет кругом. Милая. Ксюшечка. Переживает, волнуется. А меня выворачивает на изнанку. Они опять вместе? Он простил ее после всего, что она сделала? И эта новость каким-то необъяснимым образом подействовала на меня, выводя из равновесия. Вызвала разные эмоции: то ли ненависть, то ли желание сломать ее, то ли злость на самого себя за то, что во мне возникают такие эмоции. А она тоже, сучка, хороша. Встречается со своим женихом и трахается со мной. Шлюха. Настоящая шлюшка. Возникает желание придушить ее на месте. Задыхаюсь от злости на нее. Во мне что-то щелкает. Мне уже знакомы эти чувства, которые одолевают меня в этот момент и это плохо. Ее телефон опять начинает звонить. Бужу ее, сую в руки телефон, лишь бы он заткнулся. Она отвечает ему таким милым голоском.

Едет со мной в машине, после того, как ночью стонала подо мной, врет своему женишку, обещая все ему объяснить по приезду домой! Хочется немедленно выкинуть ее из моей машины. А еще лучше растоптать унизить, заставить чувствовать себя шлюхой. Возмущается, кричит, требует ответа. И меня несет. Обзываю ее, указывая ей, кто она. У меня было много несвободных женщин, которых я имел. Но так унизить хотелось именно ее, за то, что вызывает во мне все эти чувства.

Она послала меня подальше, хлопнула дверью и убежала домой. А мне вдруг так гадко на душе стало от самого себя. Ведь она в чем-то права, у меня у самого куча тараканов, и если она выбрала для себя путь шлюхи, я в принципе не в праве ее винить. Ведь я тоже приложил руку к ее пороку. В тот момент решил оставить ее в покое. Пусть живет, как хочет. Если ее женишку нравится такая женщина, пусть, черт их раздери, будут счастливы. Решил минимизировать все общение с ней, сводя наши отношения только к рабочим. Если она, конечно, вернется на работу. Я слишком близко ее подпустил. Нужно отрезать все наши нерабочие отношения. Никаких игр, никакого флирта. Я начальник, она — подчиненная, ничего более.

Допиваю холодный чай, посматривая на часы. Ровно девять. Интересно, она придет на работу или нет. А если придет, как себя будет вести? Пять минут десятого. В офисе появляется Ромка. Отчитывается по работе с клиентом-параноиком, который возомнил, что за ним следят, и хотят отобрать его бизнес. На самом деле это не так. Но он платит, мы охраняем его, предоставляя отчеты.

Ее нет.

Двадцать минут десятого. В офисе появляется дама лет сорока-сорока пяти. Просит собрать компромат на ее мужа. Доказательство его измен и гулянок на полную катушку, для того, чтобы потом, при разводе, отсудить у него побольше денег.

Ее нет.

Без пяти десять. Разговариваю по телефону с одним из старых клиентов о защите его бизнеса против рейдерских захватов.

Ее нет.

Сам делаю себе кофе, борясь с недостатком ночного сна. Распечатываю договора, думая о том, что она уже не появится. А может это и к лучшему. Так на самом деле проще вычеркнуть ее из моей жизни. Но должна же она забрать свои документы. А может отправить ей их с курьером?

Одиннадцать-двадцать. Я в офисе остаюсь совершенно один. Все разошлись по заданиям. Полная тишина угнетает. Но я пытаюсь сосредоточиться на работе. Слышу стук каблуков. Отчетливый стук, который приближается к моему кабинету. Я точно знаю, что это — она. Нутром чувствую. Все-таки пришла. Для чего? Уволиться? В ожидании смотрю на дверь. А на самом деле не знаю, чего ожидать от этой женщины. Дверь медленно открывается. Это ОНА. В легком белом, летнем платье. Волосы собраны в высокий хвост. На глазах темные очки. Кожа бледная. Не выспалась? Женишок ночью спать не давал? Вот нахрен я сейчас об этом подумал?! Я же уже все решил для себя.

В ее руках черная папка. Откидываюсь в кресле, с интересом наблюдаю, как она приближается ко мне.

— Доброе утро, Данил Александрович, — официально произносит она. Молчу. Просто киваю в ответ. Ксения подает мне черную папку.

— Ты опоздала, — так же официально говорю ей я, забирая у нее папку.

— Сегодня двадцать второе число. Я была в банке, — так же холодно, без эмоций отвечает она. Двадцать второе. А я забыл, впервые за четыре года забыл. Открываю папку, в нее вложена свежая распечатка о переводе. Хорошо хоть это она сделала вовремя и правильно.

— На часах полдвенадцатого. Ты все равно опоздала. Ты провела два с половиной часа в банке напротив нас? — Ксения открывает свою сумку, достает оттуда, конверт и какой-то лист бумаги. Кладет все передо мной на стол.

— Что это? — указываю на конверт. Ксения поджимает губы, молчит. Открываю конверт, там деньги. Смотрю на нее вопросительно, приподнимая брови.

— Это деньги, которые вы вчера перевели на мою карту. А это, — она указывает на листок бумаги. — Мое заявление на увольнение.

— Вот как, — хмыкаю я. — Деньги Ваши, Ксения Владимировна. Вы их честно заработали. А на счет увольнения. Вы должны отработать две положенных недели, пока я не найду Вам замену, — сам не понимаю, что я несу? Какие две недели? Вот же он, шанс никогда ее больше не видеть. Но думаю я одно, а выдаю совсем другое.

— Нет, — как-то хрипло заявляет она, сглатывает, бледнеет еще больше.

— Что, нет?

— Все нет. Ваша плата мне не нужна! Считайте, что я отработала бесплатно! И две недели я ждать не буду! — категорично заявляет она.

— Если Вы откажетесь отрабатывать две недели, то я подпишу приказ о Вашем увольнении только через две недели. И уволю Вас по статье восемьдесят один «увольнения за прогул». Так что идите и займите свое рабочее место. И деньги, которые Вы мне принесли, я тоже не возьму. Заберите их, они Ваши, — да, я ставлю ей условия. Но мне действительно надо найти замену. Ксения сжимает руки в кулаки, злится, открывает рот, чтобы мне возразить. Но быстро его закрывает ладонью, разворачивается, выбегает из кабинета. Ничего не понимаю. А это еще что значит? Встаю с места, иду за ней. Выхожу в приемную, вижу открытые двери туалета. Медленно прохожу туда. Ей плохо, ее рвет. И что это значит? Она больна? Похмелье? Жду ее возле кабинки. Ее рвет довольно долго, выворачивая наизнанку. Это совсем мне не нравится. Через какое-то время она, наконец, выходит. Еще бледнее, чем была, глаза воспаленные, тушь размазана. Ее даже немного лихорадит. Твою мать! Да что с ней такое!

— Выйди отсюда, — сдавлено, но недовольно говорит она. Подходит к раковине, умывается.

— Что с тобой?

— Ничего! Что, не видишь, мне плохо! Выйди отсюда и иди, подпиши мое заявление, — командует она. Хочу ей возразить, но она опять сжимает рот, убегая в кабинку туалета. И все повторяется заново. Мне бы на самом деле выйти. Дать ей прийти в себя. Но мои ноги прирастают к полу. Не могу уйти, когда ей плохо. Через некоторое время она опять выходит, не обращает на меня никакого внимания, снова умывается холодной водой. Подхожу к ней вплотную. Разворачиваю к себе лицом. Смотрю в ее воспаленные больные глаза. Трогаю лоб, щеки. Да она вся горит. У нее высокая температура!

Ксения

Чертовы суши! На заказ. Вчера с Маришкой мы решили устроить мини-девичник на двоих. Заказали суши. Пили вино, проклиная весь мужской род. Вначале я была разбита, потом зла. Очень зла. Но я — сильная девочка. Еще ни одному мудаку не удалось меня сломить, загоняя в депрессию и самокопание. К концу нашего девичника у меня уже был план на дальнейшую счастливую жизнь. Я решила уволиться и стать привычно безработной.

Утро меня встретило головной болью, меня чуть-чуть подташнивало. Я решила, что это все из-за вина. Приняла аспирин. Голова прошла. Но тело ломило от слабости, и тошнота не проходила. Ровно в девять мне позвонила бывшая секретарша Дана, напоминая о том, что сегодня двадцать второе число и пришло время платежа. Я мило поблагодарила Тамару за напоминание и умчалась в туалет, опустошать содержимое желудка. Маришка чувствовала себя не лучше. Но она поделилась со мной чудо-таблеткой, через полчаса меня прекратило тошнить. А еще через полчаса, я чувствовала себя довольно сносно. Я решила не откладывать свой план по уволенною, но перед этим все же посетила банк, совершая это чертов важный перевод, который Данил Александрович никак не мог сделать сам. Как только я вошла в его кабинет и увидела его как всегда ничего не выражающее лицо, мои симптомы тут же вернулись. Но меня утешала мысль, что меня тошнит от него. Этот гад никак не хотел подписывать мое заявление, настаивая на двухнедельной отработке. Я что-то отвечала ему, спорила, чувствуя, что с каждой минутой мое состояние ухудшается. В какой-то момент я хотела послать его так же, как вчера, но не смогла этого сделать, меня опять начало выворачивать.

А сейчас Дан выводит меня за руку из туалета. Сажает на диван и в приказном тоне просит сидеть здесь, скрываясь на кухне. Но мне все равно. Меня знобит, лихорадит. Все тело ломит, тошнота опять подступает к горлу. Даже если я сильно захочу, я не смогу подняться с этого места. Откидываю голову на спинку дивана, закрываю глаза. Слышу, как Дан подходит ко мне.

— Дюймовочка? — тихо, нежно зовет меня. Открываю глаза, поднимаю голову лишь для того, чтобы убедиться, что это действительно он. С чего это вдруг он перешел на нежный тон? Дан присаживается возле меня на корточки, заглядывает в глаза. В руках у него стакан с какой-то мутно-белой жидкостью. — Выпей это, — протягивает мне стакан.

— Что это?

— Этот раствор поможет тебе избавиться от тошноты. Выпей, пожалуйста, — ого, даже, пожалуйста! Видимо, я действительно очень плохо выгляжу. Если бы я не чувствовала себя настолько плохо, я бы, наверное, выплеснула эту жидкость ему в лицо. Но в данный момент я готова выпить все что угодно, лишь бы меня не тошнило и не выворачивало наизнанку. Забираю из его рук стакан, выпиваю довольно приятную на вкус субстанцию.

— Что с тобой? От чего тебе так плохо? — и я почти верю в его беспокойство обо мне.

— Суши с доставкой, — говорю я, обессилено откидывая голову назад на спинку.

— Ясно, — хмыкает Дан. Поднимается, садится рядом со мной на диван.

— Алло, пап, — слышу его голос рядом со мной. Поднимаю голову, смотрю на разговаривающего Дана по телефону.

— Александру привет, — тихо передаю ему я. Дан слегка улыбается.

— Пап, Ксения отравилась суши, ее постоянно рвет, и у нее температура, она вся бледная, — у меня температура? Он-то откуда знает. Хотя, я, наверное, горячая. — У тебя что-нибудь болит? — обращается он уже ко мне.

— Нет, только тошнит и знобит.

— Как давно это началось?

— Утром, — Дан выгибает бровь как бы спрашивая, какого хрена ты пришла сюда, когда тебе так плохо. Передает все, что я сказала отцу. Долго его слушает.

— Спасибо, пап. Я обязательно вечером позвоню, — сбрасывает звонок. Поворачивается ко мне. — Как ты, тошнота прошла? До дома доедешь?

— Да, спасибо. Твой раствор помог.

— Тогда пошли, — встает с дивана, протягивает мне руку.

— Куда пошли? — не понимаю я.

— Я отвезу тебя домой, — игнорирую его руку. Встаю сама.

— Спасибо, конечно, Данил Александрович. Но я на машине. Как-нибудь доберусь сама, — Дан хмыкает, качает головой, хватает меня за руку, тянет за собой к выходу. Я не сопротивляюсь, сил нет вообще. Медленно плетусь за ним. Он ведет меня к своей машине. Открывает для меня дверь. Нет, не так. ОН САМ ОТКРЫВАЕТ ДЛЯ МЕНЯ ДВЕРЬ! Медлю, понимаю, что он прав, сама я не в состоянии доехать домой. Пусть везет. Тем более, когда еще я смогу увидеть на его лице настоящее, искренне беспокойство. На это стоит посмотреть. Тошнота прошла. Но меня клонит в сон от неимоверной слабости, ужасно знобит, холодно. На улице лето, а мне холодно. Через пять минут нашего, как всегда молчаливого пути, Дан останавливается. Открываю глаза, вопросительно смотрю на него. Он, не обращая на меня внимания, быстро покидает машину. Опять закрываю глаза. Проваливаюсь куда-то в беспамятство.

Прихожу в себя от того, что чувствую невесомость. Меня куда-то несут сильные руки. В них так тепло. Прижимаюсь к сильному телу. Так хорошо. И я опять отключаюсь. В очередной раз прихожу в себя от того, что меня кто-то пытается поднять. Ничего не соображаю. Открываю глаза. Вижу Дана, который поднимает меня на подушки. Я дома. Совершенно не помню, как я здесь оказалась. И что здесь делает ОН?

— Тебе срочно надо выпить вот это, — говорит он, протягивая мне непонятные таблетки и стакан воды.

— Я ничего, не хочу. Я хочу спать. И вообще, как ты попал в мою квартиру?! Уходи! — фокусирую свой взгляд на нем. Дан сводит брови. Хмурится.

— Вот только не надо меня сейчас злить, — с недовольством произносит он. — Выпей немедленно эти таблетки! — спорить с ним и соображать, что происходит, у меня нет сил. Я послушно заглатываю таблетки, запивая их водой.

— Выпей весь стакан воды до конца, — опять командует он. И я выпиваю воду, лишь бы он оставил меня в покое. Перед тем как опять провалиться в сон я чувствую, как на меня ложится мягкий плед.

Просыпаюсь я от звонка телефона, явно не моего. Такой мелодии у меня нет. Осматриваю комнату. Я одна, за окном темно. Чувствую себя вполне сносно. Меня больше не тошнит, не знобит, ощущается легкая слабость, но это уже намного лучше, чем было утром. Телефон замолкает, и тут же звонит снова. Нахожу источник звука на тумбе рядом с кроватью, приподнимаюсь, беру телефон. Это телефон Дана. На дисплее высвечивается имя «Инна». И у меня только два вопроса. Какого черта его телефон лежит возле моей кровати? И где хозяин аппарата?! Телефон звонит уже в третий раз. А ворона-то настырная. Возникает желание ответить на звонок. А почему бы и нет? Он же может читать мои смс. Улыбаюсь сама себе, нажимая на значок ответа.

— Алло, — стараюсь изобразить бодрый и счастливый голос. А в ответ тишина. — Алло, — повторяю еще раз более настойчивым голосом, как будто меня раздражает молчание абонента.

— Алло. Кто это?! — наконец отвечает ворона растерянным голоском.

— Кто я! А ты кто такая?! — стараюсь изобразить возмущение, пытаясь сдержать смех. А в ответ опять молчание, такое долгое, но очень красноречивое. Я слышу ее шумное, раздраженное, злобное дыхание.

— Где Дан?! — почти кричит она.

— Дан сейчас не может Вам ответить. Он в душе. Перезвоните, пожалуйста, позже. А лучше — завтра утром, — отвечаю ей я. Не дожидаюсь ответа, скидываю звонок. Довольная собой, кручу телефон в руках. Телефон начинает звонить снова. Скидываю звонок. Надеюсь, я подпортила их отношения. Если они у них, конечно, есть, в чем я сомневаюсь. Поднимаюсь с кровати. Мое любимое белое платье все помятое. Смотрю на себя в зеркало. Глаза красные, но я уже не такая бледная, как утром. Выхожу в гостиную, вижу, что в кухне горит свет, и кто-то там хозяйничает. Быстро прохожу на кухню. Дан складывает какие-то продукты в мой холодильник. Интересная картина. Тихо подхожу к нему. Он не слышит из-за музыки, льющийся из телевизора, висящего на стене. Поднимаю руку, хлопаю его по плечу. Дан неожиданно резко разворачивается, перехватывая мою руку. Все это он делает за долю секунды, настолько молниеносно, что я вздрагиваю. Смотри мне в глаза.

— Я тебе уже говорил не подкрадываться ко мне не заметно, — разжимает мою руку, как ни в чем не бывало, продолжает складывать продукты. Да уж, реакция у него хорошая.

— Ну, раз уж ты нагло хозяйничаешь в моем холодильнике, не передашь мне воды? — Дан берет бутылку минеральной, которой, кстати, до этого не было в моем холодильнике, и, не смотря на меня, передает ее мне. Отхожу от него, наливаю себе стакан воды, выпиваю, повторяю процесс, выпиваю еще стакан. Подхожу к распахнутому окну, сажусь на подоконник. Прикуриваю сигарету, выпускаю дым в окно.

— А можно вопрос? — спрашиваю я, наблюдая за Даном.

— Смотря какой, — оборачивается ко мне, с недовольством смотрит на мою сигарету.

— А что, вообще, происходит? Что ты делаешь в моей квартире? — демонстративно, с наслаждением затягиваюсь.

— Я смотрю, тебе намного лучше, — утвердительно отвечает он.

— Да. Спасибо твоим чудо таблеткам.

— Спасибо моему отцу-врачу, который посоветовал мне эти таблетки. А тебе наказал больше не питаться едой на вынос, — усмехается Дан. Заваривает чай. Подходит ко мне. Вырывает сигарету, выкидывает ее в окно. Отходит от меня, наливает чай, кладет туда две ложки сахара. Протягивает мне чашку. Забавно. Очень забавно. И что это сейчас было?

— Так ты не ответил на мой вопрос? Что ты делаешь в моей квартире? — настойчиво повторяю я, отпивая чай.

— Лечу тебя. И, кстати, пока ты спала, тебе звонил твой женишок, уже раза три. Перезвони ему. А то он опять, наверное, волнуется, — саркастически заявляет он.

— Да что ты говоришь. А тебе звонила твоя ворона. Тоже раза три. Ах, нет, звонила она пять раз, на один звонок я ответила, — с таким же сарказмам отвечаю я.

— Где мой телефон? — как-то очень спокойно спрашивает он. Его что, не волнует, что я разговаривала с вороной?

— В спальне на тумбе. И кстати, что он там делает?

— Я его там забыл, — так же спокойно отвечает он, удаляясь в мою спальню. Допиваю чай. Ставлю чашку на стол. Так, пора заканчивать этот цирк! Направляюсь за Даном в комнату, буквально сталкиваюсь с ним в коридоре. Его руки обхватывают мою талию, удерживая меня от падения.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, дотрагиваясь до моего лица, щек. — Температуры уже нет, — констатирует он.

— Со мной все уже хорошо. Спасибо за таблетки и все такое. Но не стоило утруждаться. Я хочу принять душ. И опять лечь спать. Так что еще раз спасибо и до свидания, Данил Александрович.

— Да, конечно, иди, прими душ, и перед сном тебе надо будет еще принять лекарства, — говорит он, отпускает меня и проходит в гостиную. По-хозяйски, как у себя дома располагается на диване, включает телевизор, щелкает пультом. А я начинаю потихоньку злиться.

— Я так поняла, ты не собираешься уходить?

— Ты все правильно поняла, — говорит он, переключая на спортивный канал.

— Прекрасно! — ухожу в душ, со всей силы хлопаю дверью. И как понимать этого мужчину? Он, то оскорбляя, использует меня, то заботится обо мне. Быстро принимаю душ. Заворачиваюсь в большое полотенце, выхожу из ванны. Дан разговаривает по телефону, как я понимаю, с неугомонной Инной. Точнее, он не разговаривает, он слушает ее, долго так слушает. В конце произносит гениальную фразу: «Все сказала?» и сбрасывает звонок. Вот это да. Не очень-то он с ней церемонится. Я вспоминаю, что должна перезвонить Лехе, пока он не бросился на мои поиски.

Разговариваю с Лешей прямо при Дане. Говорю ему, что просто не слышала звонок, была на работе, потом за рулем. Потому что если я скажу ему, что больна, он немедленно примчится ко мне. Заканчиваю разговор, направляюсь в спальню.

— А ты, Дюймовочка, лгунья. Опять врешь жениху? — небрежно кидает мне Дан. Останавливаюсь, оборачиваюсь к нему. Вот не могу понять, что он так прицепился. Он что, ревнует?

— Ну, во-первых, он мне теперь не жених. Во-вторых, это вообще не твое дело!

— А что так? Он еще не сделал тебе предложение во второй раз? — ну все мне надоел это фарс!

— Мы с Лешей просто друзья. Между нами ничего нет!

— Друзья с привилегиями? — подмигивает мне Дан.

— Ну все, выметайся из моей квартиры! — не выдерживая, кричу я.

— И не подумаю, — заявляет он. Встает с дивана, направляясь на кухню. Вот же гад! Ухожу в свою комнату. Надеваю халат. Наношу ночной крем на лицо. Ложусь в кровать. В гостиной по-прежнему слышится звук спортивного канала. Почему он не уходит? Зачем он здесь? И почему я его не выгнала? То, что я там возмущалась, это было несерьезно. Если бы я не захотела, его бы здесь не было. Вчера он унизил и оскорбил меня. Назвал шлюхой, и даже заплатил за это. А сегодня проверил температуру, довез до дома, накормил таблетками и я растаяла? Повелась на его красивое тело и впечатляющий секс? Ну ладно я. Иногда я сама не знаю, куда меня занесет. А с ним-то что?

Мои мысли прерывает Дан. Он проходит в спальню. Включает прикроватный светильник. Молча протягивает мне стакан воды и очередные таблетки. Я так же молча пью лекарство. Дан обходит кровать, встает с другой стороны, снимает рубашку, брюки. И преспокойненько ложится со мной рядом.

— Ты не будешь со мной спать! Проваливай на диван! — возмущаюсь я.

— На диване неудобно. А нам с тобой надо выспаться. Нам завтра рано вставать на работу, — спокойно говорит он, устраивается поудобнее и, похоже, собирается спать.

— Тебе на работу. А я, если ты забыл, уволилась.

— Нет. Твое увольнение я подпишу только через положенных две недели. И если ты не явишься на работу, я буду ставить тебе прогулы. И через две недели, уволю тебя за прогулы. Подумай хорошо, тебе это надо?

— Слушай, зачем тебе это надо? Если ты хочешь лицезреть меня две недели, то я тебя нет, — он поворачивается ко мне, подпирает лицо рукой, внимательно осматривает мое тело.

— Да, я хочу лицезреть тебя две недели, — нагло заявляет он. — А теперь спи. — Я отворачиваюсь от него, делая вид, что мне все равно на его заявления. И, как ни странно, очень быстро засыпаю с довольным лицом.

Что я там говорила про две недели, которые я не собираюсь отрабатывать? Так вот, с момента моей болезни прошел месяц. И в данный момент я на своем рабочем месте в приемной Данила Александровича. Мой начальник даже не думал искать мне замену. И все шло своим чередом. Утренний чай для начальника, кофе для клиентов. Бумажки, договора и прочее. Наше общение сводилось только к моему пожеланию доброго утра в начале рабочего дня, и его кивка головой в ответ. Дан опять надел маску. Маску начальника. А я маску взбалмошной секретарши. В моменты, когда мне становилось совсем скучно, я пыталась с ним играть в нашу игру: призывно улыбалась, демонстрировала резинку чулок, видневшуюся из под короткой юбки. Но все впустую. На его ничего не выражающем лице не было ни одной эмоции. Он как будто отмотал пленку назад. И все, что между нами было, удалил, стер, как будто ничего и не случилось. Но вчера, когда я пила кофе с Романом и смеялась над его очередной шуткой, я заметила в глазах Дана какой-то странный, не очень добрый блеск, который он поспешил спрятать за темными очками и быстро удалился из офиса.

Сегодня пятница, до конца рабочего дня еще целых два часа. В офисе стоит привычная послеобеденная тишина. Двери кабинета моего начальника распахнуты настежь. Он как всегда что-то печатает в своем ноутбуке. Я уже полчаса как наблюдаю за ним, прожигая взглядом. Зачем держать двери открытыми, если он даже не смотрит в мою сторону? Отворачиваюсь от него, проверяю рабочую почту.

— Как проходят трудовые будни секретаря? — слышу знакомый голос откуда-то сверху. Отрываюсь от компьютера. Возле моей стойки возвышается Роберт. В безупречно белой, идеально отглаженной рубашке. Улыбается лукавой улыбкой.

— Скучно, — улыбаюсь ему в ответ. Привет, какими судьбами? Пришел навестить Данила Александровича?

— Да, решил нанести визит вам обоим.

— Как там Лиза? — интересуюсь я, понимая, как сильно по ней соскучилась.

— Прекрасно. Мы растем. Становимся больше, круглее и капризнее, — с большой теплотой в голосе говорит он.

— Лизка капризничает? Да не может быть!

— Может, Ксения, может. Конечно, она потом признает свою вину, сваливая все на гормоны. Но я-то все запоминаю. И как только наша дочь появится на свет, ее ждет наказание за все ее капризы, — насмешливо произносит он.

— Наказание, — приподнимаю брови. — Надо будет ей поведать о твоих планах.

— Поверь, она знает. Я сам напоминаю ей об этом каждый день, расписывая в красках свои планы, — загадочно улыбается он.

— О, Боже, избавь меня от подробностей вашей интимной жизни, — смеюсь я.

— А кто говорил о подробностях? — во время нашего разговора я просто кожей чувствую взгляд Дана. Но он упорно сидит в своем кабинете и ждет.

— Я так соскучилась по нашей будущей мамочке. Передай ей, что завтра я обязательно ее навещу.

— Конечно, навестишь. А это тебе от нее, — он передает мне какую-то яркую глянцевую бумажку.

— Что это?

— Это пригласительное на открытие моего комплекса.

— Ого, Леха говорил, что они почти закончили строительство, но я не думала, что так скоро.

— Да. Алексей постарался на славу. Я просто в восторге от его работы. Да что там говорить, завтра сама все увидишь. За одно и с Елизаветой увидишься. — Роберт отталкивается от моей стойки.

— Пойду, все-таки поздороваюсь с твоим занудным начальником. А то он сейчас прожжет нас глазами, — ухмыляется он, направляясь в кабинет. Роберт — обалденный мужик. Лизке повезло с ним. А самое главное, он не носит масок, как некоторые. Когда ему смешно — он смеется. Когда он злится, он тоже этого не скрывает. Все его эмоции отражаются на его лице.

Роберт проходит в кабинет Дана со словами: «Здравствуйте, Данил Александрович. Извините, что оторвал Вас от очень важного дела, созерцания своего секретаря. Но, не могли бы Вы уделить мне пару минут?», чем вызывает мой смех, который я никак не могу сдержать.

На открытие комплекса для отдыха мы с Лехой решили поехать вместе. Точнее, вчера вечером, помимо приглашения от Роберта, такое же приглашение мне принес и Леша. Я надела черное короткое платье с открытым плечом с одной стороны и длинным рукавом с другой. И, естественно, недостаток моего роста компенсировали высокие черные босоножки из переплетенных кожаных ремешков почти до колена. Вечерний макияж, прямые распущенные волосы. Когда в этом наряде меня увидел Леха, сначала он чуть не подавился, а потом сказал, что теперь весь вечер ему придется отгонять от меня похотливых мужиков. И вот, мы у цели. Роберт, как всегда, впечатляет размахами. Огромная загородная территория, обнесенная высоким каменным забором. Мы оставляем машину на стоянке возле кованых ворот. Судя по скоплению машин, народу собралось не мало, что не удивительно. Сгоревший клуб Роберта процветал и пользовался популярностью. И все его постоянные клиенты собрались посмотреть на его новое детище.

На в ходе всех встречает файер-шоу, устроенное девушками в кожаных костюмах. Чем дальше мы проходим, тем больше хочется остановиться и присвистнуть. По всему периметру вдоль забора, стоят небольшие деревянные домики для отдыха. В центре — большой бассейн с нереальной подсветкой, меняющей цвета. Рядом с бассейном возвышается большой закрытый бар со стеклянными дверями, которые в данный момент настежь раскрыты. С другой стороны бассейна расположена большая сцена, на которой в данный момент находится диджейский пульт. Из колонок льется зажигательная музыка, накрыты фуршетные столы, вокруг снуют официанты с шампанским. Да, Роберт умеет впечатлять. Это же тот же самый клуб, только на природе.

— ВАУ! — восхищаюсь я, обращаясь к Лехе. — Это просто великолепно. Как ты смог построить все это так быстро?

— Ну, строил не я, а моя компания. Проект и задумка принадлежит Роберту.

— А ты тут во все ни причем, — хитро говорю я. Я знаю Леху, он не любит хвастаться. Но я представляю, сколько сил он вложил в то, чтобы это воздвигнуть. Леша всегда полностью отдается делу.

— О, вот и Лиза с Робертом, — уходит от ответа, указывая мне вперед. Мы подходим к виновникам сего торжества. Роберт с Лизкой сидят на кожаном диванчике. Лиза в прекрасном широком изумрудном платье, которое никак не скрывает ее кругленький животик. Рука Роберта, как всегда, поглаживает ее живот. Они о чем-то мило шепчутся, не замечая нас.

— Приветик, голубки, — обращаю их внимание на себя. Лизка смотрит на нас и загадочно улыбается. Она думает, что мы вместе или снова стремимся к этому. Но это не так, теперь мы просто друзья. Роберт поднимается с места, здоровается с Лешей. Благодарит его за постройку комплекса. Они начинают обсуждать какие-то детали. Я подсаживаюсь к Лизе. К нам тут же подходит официант. Подруга заказывает очередной фреш, я свой любимый коктейль — водку с клюквенным соком. Лизка обращается к мужу, просит перестать ее охранять, посылая его пройтись по периметру и пообщаться с публикой. Роберт подмигивает нам, просит не скучать и они с Лехой удаляются.

— Ну как там наша маленькая принцесса Анастасия? — интересуюсь я, поглаживая ее животик. И чувствую ощутимое движение под своей рукой. И еще одно! — Ух ты, она толкнула меня! — восторгаюсь я. Это — непередаваемые ощущения, когда чувствуешь новую жизнь.

— Да она у нас девочка боевая, — отвечает Лизка. — И тебе повезло, она привередливая, не на всех реагирует. Ты бы видела, как она реагирует на папу, когда он с ней разговаривает.

— Разговаривает?

Да, — улыбается подруга, с любовью посматривая на Роберта, который общается с какими-то мужчинами. — Он может часами общаться с моим животом, и знаешь, когда он задает нашей дочери вопросы, она всегда ему отвечает, толкая его, — неожиданно внутри меня нарастает какое-то непонятное чувство. Хочется тоже все это ощутить. Видимо, я просто растрогалась. На меня иногда что-то находит. Я молодая, у меня еще все впереди. Наверное.

— Ну вот мы и определились с крестной. Настенька сама тебя выбрала. Так что теперь у тебя нет права нам отказать, — заявляет подруга.

— Крестной? Ну какая из меня крестная мать?

— Очень даже хорошая. Все решено. Тебя никто не спрашивает, — усмехается она.

— Спасибо, — отвечаю я. Дальше мы беседуем обо всем на свете. Лизка говорит, что на следующей неделе опять ложится на сохранение. Но она уже привыкла. У нее сложная беременность. И без больниц никуда. Она рассказывает мне о том, как они спорят с Робертом, указывая в его сторону. Я смотрю на Роберта, и застываю на месте. Рядом с мужем Лизки стоит Ромка со своей девушкой, я уже видела ее однажды в нашем офисе. И Дан. И он не один. На нем висит высокая длинноногая блондинка, прямо кукла Барби — слишком идеальная, ненастоящая. В сверкающем серебряном коротком платье с открытой спиной. С распущенными блондинистыми волосами и через чур пухлыми, скорее всего, накачанными губами. Дан одной рукой прижимает ее к себе за талию, другой отпивает из бокала коньяк, смеется, о чем-то беседуя с Робертом. Я не знаю как объяснить то, что я сейчас ощущаю. Но возникает желание подойти к этой Барби, оттаскать ее за волосы и выкинуть в бассейн.

— Что между вами происходит? — хитро так спрашивает Лизка.

— Между кем?

— Между тобой и Даном.

— Ничего, — отвечаю я. И это — правда, между нами ничего не происходит.

— Ты сбежала с ним со свадьбы. Устроилась к нему на работу. А сейчас ревнуешь его к другой. И между вами ничего не происходит?

— Я не ревную! — буквально восклицаю я. — И да, между нами нет абсолютно ничего, — уже спокойнее отвечаю я.

— Ну я так и подумала, — как-то загадочно произносит подруга. Я почти успокоилась, и перестала обращать на него внимание до того самого момента, пока Дан вместе с Робертом не подошли к нам.

— Привет, королева, — здоровается он с Лизкой, — Как вы?

— Мы очень даже хорошо, — отвечает подруга, поглаживая живот. На меня он не обращает никакого внимания, как будто меня здесь и вовсе нет. Эта Барби, длинноногая коза, продолжает виснуть на нем, призывно улыбаясь. Сжимаю бокал с коктейлем все сильнее и сильнее. Он смотрит на нее голодным похотливым взглядом. Мне становится трудней дышать. Никогда раньше не испытывала ничего подобного. Сжимаю свободную руку, впиваясь ногтями в ладонь. Дан наклоняется к блондинке, что-то шепчет на ухо, а она опускает взгляд, облизывает свои пухлые губы. И теперь я понимаю, почему он ее выбрал. У нее же рабочий рот. Интересно, много она им заработала? Чувствую, что начинаю задыхаться, медленно поднимаюсь с места, говорю Лизе, что иду искать Леху и быстро удаляюсь.

Нахожу Леху одного, скучающего в баре. Сажусь рядом с ним. Заказываю себе еще водки с клюквенным соком. Нет, я не напиваюсь, это мой второй бокал, который я очень медленно пью.

— Что с тобой? — черт, Лешу не обманешь, он всегда считывает мои эмоции.

— Все нормально. Просто голова немного разболелась, — вру я. И снова перевожу взгляд на Дана. Улыбается гад. Ей улыбается! Вот этой своей белоснежной похотливой улыбкой. Глазами ее пожирает, раздевает взглядом. А она подыгрывает ему. Мне кажется, вся кровь приливает к моим щекам и я вся горю. Заказываю воды со льдом, чтобы потушить жар сжирающий меня. Ничего не могу с собой сделать. Меня съедает необоснованная, неожиданная для меня ревность. Эта ревность лишает меня рассудка.

— Может, тогда уедем отсюда? — предлагает мне Леша. Мне бы действительно согласится с ним. Уехать домой. Но я, как мазохист, отказываюсь. Говорю, что мне уже лучше, и я хочу остаться. Пытаюсь переключиться, задаю Лехе разные вопросы обо всем, лишь бы отвлечься от парочки. Так проходит еще полчаса. Я вижу как Дан и Барби подходят к Роберту. Дан что-то ему говорит, на что Роберт ухмыляется, указывая на самые отдаленные домики. Дан хватает эту козу за руку и тянет за собой, скрываясь за дверьми отдаленного домика. И я понимаю, что они отправляются туда не обсуждать политическую обстановку в мире. Видимо, он тащит ее туда для того, чтобы опробовать ее рабочий рот.

К нам с Лешей подходит Роберт с Лизкой. Прощаются с нами. Подруга устала от суеты и громкой музыки. Не смотря на то, что это — открытие комплекса, Роберт уезжает вместе с женой, оставляя все на своего администратора. Прощаюсь с Лизой, обещая обязательно навестить ее в больнице. Говорю Леше, что мне нужно в дамскую комнату. И направляюсь к этим чертовым отдаленным домикам. Зачем я это делаю? Я и сама не знаю, мои ноги сами несут меня в ту сторону. Я знала, что он не святой. Что у него есть другие женщины. Я их видела. Малолетняя ворона Инна, непонятная ехидная Кристина. Но я никогда не видела, как он обнимал их, смотрел похотливым взглядом. Я уже близко, еще пара домиков и я буду у цели. Закуриваю по дороге сигарету. Глубоко затягиваюсь. С каждым шагом мое дыхание становится глубже.

ГЛАВА 6

Желание… Как много в этом страсти!

Тепло потоком обжигает душу, грудь..

И нет границ, и нет преград для счастья,

Что вожделением охватывает суть.

И тело, и душа ждут наслажденья

И рвется нить табу, запретов и границ..

И руки, словно нити Вдохновенья,

Переплетаются в свечении зарниц.

Прикосновенья тел, их невесомость,

И глаз горящих страстью жарок пыл.

Стирая грани святости, греха, условность,

Тела и души — жажды пламенный порыв.

И льется музыкой желанных токов,

Сливается поток в единый биоритм..

Взрывается Крещендо высшей нотой!

И Душ слияния поток неукротим!

(Диана Сотникова)

Дан

Пропускаю блондинку вперед в гостевой домик. Черт. Как ее зовут? Ведь она называла свое имя, когда мы знакомились. Не помню. И как теперь к ней обращаться? Хотя, можно обобщить. Детка. Да, пусть будет детка. Включаю тусклый светильник возле входа, тяну ее за собой вглубь комнаты. Сегодня у меня будет дорогая шлюха. Нет скорее, дорого упакованная, за счет своего мужа олигарха. А так, все та же дешевая шлюшка. Только вот у ее престарелого муженька давно не стоит. И детка ищет удовлетворение на стороне, наставляя рога своему «папику». Детка призывно улыбается, проводит своими наманекюренными ногтями по моей груди, слегка царапая через ткань рубашки. Глазки строит, хлопая ресницами, обнять меня пытается. Смотрю на глубокий вырез ее вызывающего платья, на грудь, плавно колышущуюся от глубокого дыхания, и понимаю, что не хочу ее. Бл**ь, несколько минут назад хотел! А сейчас не хочу. Духи у нее не те. Дорогие, но слишком приторные. Грудь не того размера, глаза не того цвета. Все не то! Да что со мной такое?! Что за хрень происходит?

Хватаю блондинку за платье, рывком вниз оголяю грудь. Смотрю в ее замутненные от желания глаза, сжимаю грудь, пощипываю соски, слышу ее стоны. И, сука, не чувствую ничего. Ровным счетом ничего. Все это я делаю скорее на автомате. Как по отлаженному механизму. Стоны у нее не те, не сладкие, вообще никакие, хочется отвернуться от нее и не смотреть больше. Что я и делаю. Закрываю глаза, с силой надавливаю на ее плечи, вынуждая опуститься на колени. Ей не нужно ничего объяснять. Шлюшка знает свое дело. Смеется. Ремень на моих брюках расстегивает.

— Кто-то хочет пошалить, — усмехается она, освобождая мой член. А мне хочется заткнуть ее немедленно. Воротит от ее приторного голоса. Надавливаю рукой на ее затылок, толкаю к себе. Пытаюсь сосредоточиться на процессе. Цепляюсь мертвой хваткой в ее волосы, вынуждая принять меня всего, толкаюсь глубже в ее рот. Лишаю блондинку дыхания. Она пытается отстраниться, глотнуть воздуха. Позволяю ей это сделать лишь на секунду. Опять тяну к себе за волосы, вынуждая быстрее двигать головой. Она профессионалка в этой сфере. Отрабатывает хорошо. Настолько хорошо, что у меня даже появляется желание. Член каменеет. Хочется немедленной разрядки. Открываю глаза, смотрю, как ее пухлый рот заглатывает мой член. Приходят минуты, и ничего! От ее вида желание пропадает. Опять закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться. В голове возникает образ Дюймовочки. Представляю ее на месте блондинки. Представляю ее губы, ее волосы в моих руках. Оргазм нарастает с неимоверной силой. Наступает долгожданная разрядка. Не даю блондинке отстраниться, с силой удерживая за волосы, заставляю проглотить все до последней капли. И она глотает, давится, но глотает. И я начинаю ненавидеть Дюймовочку за то, что въелась мне в мозги настолько, что я теперь не могу кончить без ее образа в голове.

Блондинка призывно облизывает губы, поднимается с колен. Быстро натягиваю штаны, застегиваю ремень.

— Спасибо, детка. У тебя прелестный ротик. А теперь можешь быть свободна, — кидаю я, смотря в ее глаза. И вижу в них перемену. От замутненной страсти не остается и следа. Вот он самый сладкий момент во всем этом процессе. Она начинает чувствовать себя использованной, грязной шлюхой. На минуту теряется, растерянно моргает. Ее глаза наполняются гневом.

— Что? — все-таки задает вопрос, но все уже прекрасно понимает.

— Я говорю, пошла вон отсюда! Все, что можно получить от такой шлюхи как ты, я уже получил. Можешь быть свободной, детка, — вкладываю в голос как можно больше пренебрежения и отвращения. Блондинка открывает рот, глотая воздух от злости. Ее глаза наливаются яростью. Подходит ближе ко мне, замахивается, хочет дать мне пощечину, изображая из себя святую невинность. Перехватываю ее запястья, сильно сжимая.

— Ты — мудак. Да кем ты себя возомнил?! — кричит, пытаясь выдернуть руку, которую я не отпускаю. — Ты не знаешь, с кем связался. Одно мое слово и Эдик сотрет тебя в порошок! — начинаю громко смеяться ей в лицо. Она пугает меня своим мужем! Только что она отсосала у меня с большим удовольствием, наставила очередные рога своему мужу. А теперь им же угрожает.

— Не страшно, детка. Совсем не страшно. И что ты скажешь своему Эдику? Пожалуешься на то, что я не захотел тебя трахнуть, после того как ты отработала своим ртом? Так? — резко отпускаю ее руку, от чего она немного пошатывается. Быстро натягивает платье на плечи, пытается поправить растрепанные волосы. Отворачиваюсь от нее к окну, опираясь на стену, смотрю на улицу.

— Ты еще пожалеешь об этом! — кричит она мне, открывая двери.

— Конечно, пожалею. Я уже жалею, — усмехаюсь я.

— Козел! — кричит она, выходит, захлопывая за собой дверь. Я вроде бы получил от этого всего удовлетворение. Но чувствую себя разбитым, безумно уставшим от всей этой грязи. Что вообще со мной происходит в последнее время? Как будто весь мой привычный мир начинает рушиться камень за камнем, осколок за осколком. Испытываю желание напиться до беспамятства, чтобы перестать вообще о чем-либо думать. Поправляю одежду, выхожу из домика. Блондинки и след простыл. Вот и хорошо. Закрываю двери. Замечаю быстро удаляющуюся девушку. Я знаю, кто она, я чувствую ее медовый запах, который витает в воздухе. Но, даже без запаха, я смог бы безошибочно определить, что это — Дюймовочка. Я запомнил каждую деталь ее безумно сексуального наряда. И что эта ведьма здесь делала?! Иду за ней, испытывая желание немедленно выбить из нее ответ. Она ускоряет шаг, убегая от меня.

— Остановись! — громко приказываю ей. И она, как ни странно, слушается, застывая на месте.

Ксения

Я сожалела. Очень сильно сожалела. Проклиная себя за то, что ноги принесли меня сюда, к этим чертовым домикам. Но ничего не могла с собой поделать, я, словно приросла к земле, на которой стояла. Остановилась напротив двери, за которой скрылись эти двое, и ненавидела себя за то, что ничего не могу поделать с собой и этой удушливой ревностью. За дверями стояла абсолютная тишина. А мне хотелось ворваться туда и узнать, в какой позе он трахает ее. От этих мыслей я чувствовала себя сумасшедшей, невменяемой. Курила уже третью сигарету, уговаривая свои ноги унести меня отсюда. Что он сейчас ей говорит? Как прикасается к ней? Он делает это нежно или грубо? Нееет! Да что со мной происходит? Я действительно безумно его ревную?! И это гадкое, чувство сжирает меня заживо.

Мое тело порывается распахнуть эту чертову дверь и оттаскать Барби за волосы. Но я держусь. Не позволяю себе настолько унизиться. Через какое-то время двери домика резко распахиваются. От неожиданности я пячусь назад, до тех пор, пока не упираюсь в закрытые двери соседнего домика. «Козел!» — гневно кричит Барби. Вылетает из домика. Захлопывает двери и быстро удаляется. Ее платье слегка помято, идеальная прическа растрепана. Помада размазана. Он целовал ее? От этой мысли становится тошно. Барби уходит. И я понимаю, что Дан тоже скоро выйдет. Срываюсь с места, иду вперед. Слышу позади себя звук закрывающихся дверей и его шаги. Черт, надеюсь, он не узнает меня в полумраке. Ускоряю шаг. Он идет за мной.

— Остановись! — властно требует он. И я останавливаюсь. Это было такое странное состояние, как будто меня загнали в угол. А еще появилось до боли отвратительное чувство к нему. Я опять срываюсь с места, практически бегу. Не желаю его видеть и слышать. Но Дан быстрее меня. Он догоняет, подхватывает за талию, буквально затаскивая меня в темный закуток между домиками. Не дает и пискнуть, впечатывает в стену, прижимает своим большим телом к стене, перекрывая все пути к отступлению. Глубоко дышит, хватает за шею, чуть сжимает, удерживая мой взгляд. Не могу смотреть в его наливающиеся злостью глаза. Не выдерживаю, закрываю свои. Дергаюсь, пытаясь вырваться. Но он сильнее.

— Что ты здесь делала?! Шпионила за мной?! — требует ответа. О, Боже! Я впервые слышу в его голосе столько злости и раздражения. Он же робот, без каких либо эмоций.

— Отпусти меня! — требую я. Дергаюсь, но все впустую, он не отпустит, пока не получит от меня все ответы.

— Открой свои чертовы глаза. Посмотри на меня! И ответь, зачем ты сюда пришла!

— Я здесь курила! Я не знала, что ты здесь имеешь свою Барби! — кричу ему в ответ, на что Дан зло ухмыляется, еще сильнее сжимая мою шею. — Отпусти меня! Мне больно! — он немного ослабляет хватку, но не отпускает.

— Врешь! Отвечай? Для чего. Ты. Сюда. Пришла? — чеканит каждое слово. Я молчу, не могу сознаться ему в настоящих мотивах своего присутствия. Дан ждет ответа, его дыхание учащается, смотрит в глаза, обжигает неистовым взглядом. Глубоко вдыхаю, улавливаю запах его холодного парфюма, смешанного с запахом приторных женских духов. Становится тошно и противно. Изо всех сил пытаюсь вырваться.

— Отпусти меня! Немедленно отпусти! Не смей ко мне прикасаться. От тебя несет запахом этой длинноногой козы! Мне противно от тебя! Тошно! — срываюсь я. Дан замирает, кажется даже не дышит.

— Ревнуешь? — спрашивает он.

— Нет! Не льсти себе!

— Ты опять лжешь, Дюймовочка. Ты такая лицемерная лгунья! Ты даже лжешь сама себе! Ты говоришь, что просто дружишь со своим женишком. А на самом деле это не так. Тебе просто нравится, что он за тобой волочится, пуская слюни. Это льстит тебе!

— Да пошел ты! Это не так. Он не волочится за мной. Он… — Дан не дает мне договорить.

— Заткнись! — буквально рычит мне в лицо. Жадно впивается в мои губы. На мгновение я теряюсь в этом безумии. Хватаю его за шею, тяну на себя, ближе, отвечая на его далеко не ласковый поцелуй. Дан яростно кусает мои губы до боли, до скулежа. Отвечаю ему тем же, перехватываю инициативу на себя. Так неистово вонзаю зубы в его нижнюю губу, кусаю до крови, чувствуя ее вкус. И это не поцелуй, это борьба за право доказать свою правоту. Дан хватает меня за волосы, с силой отрывает от себя. Облизывает прокушенную мной губу. Смотрит на меня тяжелым голодным взглядом.

— А знаешь, в чем твоя проблема? Ты просто маленькая шлюха. У тебя был мужик, за которого ты согласилась выйти замуж. Но ты кинула его по первому моему зову, — с каким-то пренебрежением говорит он мне.

— Я не шлюха! А ты — настоящий мудак! Отпусти меня! — требую я, почти задыхаясь от его оскорблений. В данный момент мне хочется его придушить.

— Да, я мудак! Но ты хочешь меня именно такого. Ты не хочешь своего жениха, такого правильного и великодушного. Ты хочешь такого, как Я! — со злостью заявляет он, еще сильнее прижимая меня к стене.

— Я не хочу ТЕБЯ! НЕ ХОЧУ!

— Ты опять лжешь. Проверим, как ты меня не хочешь? — гадко ухмыляется он. Резко задирает мое короткое платье, с силой пытается раздвинуть мои ноги. Я сопротивляюсь, со всей силы сжимая ноги. Потому что это гад прав. Я не знаю, как вообще такое возможно. Но мое тело живет собственной жизнью. Я возбуждаюсь от этой его грубости. Возбуждаюсь до такой степени, что чувствую влагу, которая пропитывает тонкую ткань моих трусиков. Становится мерзко от самой себя. Он с пренебрежением называет меня шлюхой, а я теку в его руках, подтверждая его слова.

— Отпусти меня! Немедленно отпусти! — кричу во все горло, изворачиваюсь, со всей силы пиная его в пах. И добиваюсь своего, у него перехватывает дыхание. Дан отпускает меня, немного отстраняется. Пользуюсь моментом, отталкиваю его, вкладывая всю свою силу. Убегаю.

— Сука! — слышу его гневный крик в спину.

Выбегаю в общую зону, веселье в разгаре! Народ гуляет. Ищу Лешу. Нахожу его все там же в баре. Он разговаривает с каким-то мужчиной. Замедляю шаг, стараясь выглядеть спокойнее. По дороге приглаживаю волосы, поправляю платье. Вдох, выдох. Но Леху не так-то просто обмануть. Мы встречаемся взглядами. Леха быстро прощается с собеседником. Подходит ко мне.

— С тобой все нормально? — обеспокоенно спрашивает он.

— Нет, мне что-то не хорошо. Голова опять разболелась. Отвези меня, пожалуйста, домой, — прошу его я, молясь про себя, чтобы он не задавал мне лишних вопросов. И он не задает, осматривает меня с ног до головы, берет за руку, и тянет за собой к выходу. Мы молча садимся машину. В такой же тишине трогаемся, покидая это место.

Где-то на середине нашего пути Леша нарушает молчание.

— Ты ушла в туалет, и тебя довольно долго не было. Я искал тебя, в туалете тебя не было. Где ты была? И что с тобой там произошло? — поворачиваюсь к нему. Леша сосредоточен на дороге.

— Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем. Врать тебе я не хочу. Но и правду тоже сказать не могу, — я буквально молю его.

— Тебя кто-то обидел?

— Нет, Леша. Я сама себя обидела, — отворачиваюсь от него, смотрю в окно, даю понять, что не хочу сейчас говорить. Леха все понимает. Молчит. Возможно, он даже обиделся. Он все-таки волнуется за меня. Но я не могу разговаривать с ним на эту тему. Наконец мы у дома. Быстро прощаюсь с ним, благодарю за то, что подвез, обещаю позвонить. И быстро скрываюсь в подъезде. Поднимаюсь на свой этаж, на площадке кромешная тьма, ничего не вижу. Освещаю себе путь телефоном. Еле как нахожу ключи, открываю дверь. Не успеваю я зайти в квартиру, как меня кто-то вталкивает в дверь. Вскрикиваю он неожиданности. На мой рот ложится.

Не отпуская меня, Дан захлопывает за нами дверь, закрывается на внутренней замок. Резко разворачивает меня к себе. В полной темноте не вижу его лица. Я только чувствую его. Что он вообще здесь делает? Как он мог здесь оказаться раньше нас? Хотя, у него спортивная машина, да и Леха дисциплинированный водитель. А Дан — любитель погонять.

— Что ты здесь делаешь?! — требую я ответа.

— Замолчи, — рычит он. Впивается в мои губы, впечатывая в себя.

— Ты сказал, что я шлюха! Так какого черта, ты явился сюда?! Зачем ты пришел ко мне, к шлюхе?! — разрывая наш поцелуй, кричу ему в лицо.

— Да, ты шлюха. Но ты — моя шлюха! — заявляет он. Я, наверное, сумасшедшая, и точно неадекватная. Но слова «моя шлюха» звучат для меня как признание в чем-то большем. Мой мозг отказывается воспринимать слово «шлюха», оставляя только слово «моя». Дан подхватывает меня за бедра, приподнимая, вынуждая обхватить его ногами. Цепляюсь за его шею, чтобы не упасть.

Дан

Я не знаю, в какой момент у меня сорвало все планки. Но, когда я понял, как она безумно меня ревнует, в голове что-то щелкнуло. Прижимал Дюймовочку к стене, требовал ответов и понимал, что безумно ее хочу. И ее ревность, которою она безуспешно пыталась скрыть, еще сильнее разжигала мое желание. Маленькая рыжая сучка вырвалась, применив запрещенный прием. Убегает от меня. Медленно иду за ней, наблюдая дальнейшие ее действия. Находит своего женишка. И он уводит Дюймовочку за руку! Я готов придушить ее за это. Но сначала оттрахать, чтобы избавится от этой ненормальной потребности в ней. Я видел, как они отъезжают. Не думая, сажусь в машину. Вырываюсь вперед. Гоню на полной скорости. Добираюсь до ее дома. Ее еще нет. И с чего я вообще взял, что они приедут сюда? Возможно, ее женишок повезет ее к себе. Вот и посмотрим, насколько правдивы ее слова о том, что между ними ничего нет. Она появляется одна и на какое-то мгновение мне становится легче, все-таки не обманула. Может, между ними действительно ничего нет?

Впихиваю ее в квартиру, зажимая рот рукой. Закрываю дверь. Она кричит, требует сказать, что я здесь делаю. Приказываю ей замолчать. Дергаю на себя, вдыхаю ее медовый запах. Преодолевая ее сопротивление, впиваюсь в сладкие губы. Вырывается, кричит, что она шлюха, спрашивает, зачем пришел к ней такой. Да, она — шлюха! Но сука, я понимаю, что не готов делить ее ни с кем, это уже невозможно отрицать. Дюймовочка застывает, обдумывает мои слова. Пользуясь ее растерянностью, подхватываю на руки, заставляя обернуть ее ноги вокруг моей талии. Опять целую, сплетая наши языки. В полной темноте несу ее в гостиную. Комнату освещает лишь свет уличного фонаря. Сажаю Дюймовочку на небольшой комод. Отрываюсь от ее сладких губ, она уже не сопротивляется. Сама льнет ко мне, впивается ногтями в мою шею, заставляя содрогаться от этих болезненно-сладких ощущений. Быстрыми, отрывистыми поцелуями прохожусь по нежной коже ее шеи, чувствуя, как бешено бьется ее пульс.

Ксения

Схожу с ума в полном смысле этого слова. Я сдаюсь, проигрываю в его руках. В голове крутится только одно его слово. МОЯ. Да, я хочу быть его, хотя бы сегодня, сейчас. Быть его. Не важно, кем. Самое главное — его. Срываюсь, разбиваюсь вдребезги от его напора, страсти, натиска. Впиваюсь ногтями в его шею, тяну на себя. Отзываюсь стоном на его хаотичные, порывистые поцелуи на шее, оголенном плече. Глубоко вдыхаю его неповторимый холодный запах. Дан не церемонится, быстро снимает мое платье через голову, оставляя меня в одних трусиках и босоножках. Выгибаюсь навстречу его сильным рукам.

— Хочу тебя, — рычит он. Запускает руку в мои волосы, сжимает, заставляя смотреть в его стальные глаза, в которых плещется обещание чего-то дикого и безумного. — Как же сильно я тебя хочу, — повторяет он, подхватывает мою ногу под коленку. Закидывает ее себе на пояс, удерживая рукой. — Ты — ведьма! — практически задыхаясь, прямо в губы, кусая их. — Что ты со мной делаешь?! — укус, втягивает губу. — Ты сводишь меня с ума! — еще укус, который он тут же зализывает. А я уже не могу себя контролировать. Как будто я это совсем не я, а кто-то другой, незнакомый мне. Закидываю вторую ногу, тяну его на себя, немного съезжая к нему, извиваюсь, трусь об его твердый, возбужденный член. Я на грани, над пропастью, в которую хочу упасть. Но сама не могу. Я жду, когда он меня туда толкнет. И я безумно этого хочу. Дан продолжает насиловать мой рот жадными поцелуями, лишая воздуха, заставляя дышать им.

Дан

С трудом отрываюсь от ее сладких губ, тяну за волосы, смотрю в затуманенные от страсти, нереально зеленые глаза. И, мать вашу! Как она красива в этот момент! Слегка, совсем невесомо, поглаживаю нежно розовый сосок, и получаю ее сладкий стон. Наклоняюсь, накрываю губами ее грудь, втягиваю, слегка кусаю сладкую вершинку.

— Вкусная. Какая же ты вкусная, Дюймовочка, — шепчу ей прямо в нежную кожу на груди, хочу немедленно ворваться в нее. В паху болезненно ноет. И одновременно хочу оттянуть удовольствие, насладится ею сполна. Может, тогда я перестану так дико ее хотеть. Сделаю с ней все что хочу, и нахрен выкину эту сучку из головы.

Чуть отстраняюсь, запускаю между нами руки. У нее удобные для нашего случая трусики с подвязками по бокам, дергаю шелковые ленточки, освобождая ее от ненужного куска ткани. Накрываю влажную киску ладонью, снова прикусываю и всасываю сосок на другой груди. Дюймовочка извивается, впивается в мои волосы, как в агонии то неистово тянет меня на себя, то пытается оттолкнуть. Какая же она страстная, дикая, безумная. Поднимаю голову, смотрю на нее. Проглаживаю влажные складочки, не отрывая взгляда. Дюймовочка принимает мой вызов, тоже смотрит мне в глаза, слегка стонет от моих ласк, кусает губы, но не отрывает взгляда. Медленно обвожу клитор, массирую, слегка надавливая, смотрю на ее реакцию. И это так прекрасно. Управлять телом и эмоциями Дюймовочки, подводить ее к краю и не давать упасть. Держать ее на грани оргазма и не давать кончить. Держать до такой степени, пока не начнет скулить и молить меня о разрядке. Ласкаю то быстро, то медленно, чувствую еще больше влаги на пальцах. Ее всю трясет, но она еще не готова проиграть. Держится. То протяжно стонет, то сильно закусывает губы, я чувствую ее подступающий оргазм, и отпускаю ее, на что получаю жалобный, разочарованный, и даже немного злой стон. Усмехаюсь в ответ, продолжаю удерживать ее взгляд, ласкаю влажными пальцами ее грудь. Веду медленно вниз, назад к ее пульсирующей плоти, и повторяю весь процесс заново.

Ксения

Смотрю ему в глаза, дергаюсь, извиваюсь, постанываю, безмолвно прошу о большем. Понимаю, что он не даст мне кончить, пока я не попрошу. Он полностью контролирует мое тело, безошибочно доводя меня до грани, и не дает перешагнуть за нее.

— Дааан, — протяжно, стоном отзываюсь на движение его умелых пальцев.

— Что такое, Дюймовочка? Чего ты хочешь, скажи мне, попроси меня, и я все тебе дам. Только попроси, — от его слов во мне что-то ломается, рвется. Его пальцы опять ускоряют движение, доводя меня до безумия. И если сейчас он не доведет дело до конца, я взорвусь, умру от дикого желания.

— Дааан. Пожалуйста, пожалуйста, — всхлипываю, впиваюсь ногтями в его идеально накаченные плечи, пытаясь хоть как-то остановить это безумие, в которое он меня окунает.

— Что — «пожалуйста»? Скажи, чего ты хочешь! — почти приказывает он. И я срываюсь. Прошу. Потому что я больше не могу…

— Пожалуйста, дай мне кончить. Я больше так не могу, — слышу его триумфальную, самоуверенную усмешку. Но мне все равно, что я поиграла. Потому что, пальцы Дана ускоряют ритм, двигаются в нужном направлении и темпе, как будто он знает мое тело лучше меня. Дрожу от накатывающих на меня волн. Меня накрывает очередная волна жара, закатываю глаза, ищу его губы, сама неистово целую его, издаю стон прямо его губы. Оргазм приближается, наслаждение накатывает. Я уже близка и…. И ничего. Я на грани, но не могу через нее перешагнуть. Меня начинает трясти, лихорадить, бить дрожь. Хочется расплакаться от безумного разочарования.

— Что, Дюймовочка, не можешь кончить? — усмехается Дан, не прекращая пытать меня своими пальцами. Начинаю злиться, уже сама неистово трусь об его пальцы.

— О, Боже. Нет. Я не могу! — разочарованно хныкаю я.

— Конечно, не можешь. Я же обломал тебя несколько раз, — нагло, самоуверенно заявляет он.

— Ты. ТЫ ЗНАЛ? И сделал это специально?! — в этот момент я готова убить этого гада. Дергаюсь, поддаюсь вперед, хочу вырваться. Но он не позволяет, толкая меня назад. Резко проникает в меня сразу двумя пальцами, большим пальцем продолжает терзать клитор, поглаживает стеночки моего лона. И у меня темнеет в глазах, мощная взрывная волна сносит все мои преграды. Цепляюсь за его рубашку, сжимаю ткань в руках, сильнее и сильнее. Дергаю ее, от чего все пуговицы разлетаются по моей гостиной. От жгучего и дикого наслаждения меня разрывает на сотни маленьких осколков. Срываю с него рубашку, отшвыриваю на пол для того, чтобы впиться ногтями в его грудь, оставляя там красные отметины. Кричу, содрогаюсь в неописуемом оргазме, запрокидываю голову, продолжая извиваться. Оргазм граничит с болью. Очень сладкой болью. Мать вашу! Как он это сделал? Даже я не поняла, что произошло! Он знает все, что мне нужно, лучше меня самой.

Дан

Она громко и так сладко кричит, кончая мне на пальцы. Не отпускаю ее, продолжаю стимулировать заветную точку, наслаждаясь ее видом. Стенки ее лона ритмично сокращаются, сжимая мои пальцы. В экстазе Дюймовочка, становится еще прекраснее. Вытаскиваю пальцы, не даю опомниться, вкладываю их в ее ротик. Она незамедлительно их втягивает, посасывает, пробуя на вкус свое удовольствие. Вынимаю пальцы, забираю ее терпкое удовольствие себе. Моя грудь горит от ее порыва страсти. Рыжая ведьма расцарапала меня, впиваясь своими ноготками. Быстро расстегиваю брюки, спускаю вниз вместе с боксерами. Меня самого потряхивает от желания. Хватаю за бедра, тяну на себя. Ксения теряет равновесие, откидывается назад, запрокидывая голову. Вхожу в нее одним толчком до упора.

— ДА! — одновременно, в унисон, стонем мы. На секунду замираю, пытаясь держать себя в руках и не излиться в нее сразу. Она такая тугая, горячая, тесная. Медленно выхожу из нее, чувствую каждый миллиметр ее лона. И так же медленно вхожу. И еще раз, еще, постепенно наращивая темп. Да! Как же в ней хорошо! Смотрю на ее приоткрытые губы, на капельки пота на ее висках, и понимаю, что ни хрена не успею насладиться ею за эту ночь. Мне будет этого мало. Я уже точно знаю, что захочу ее еще раз. Сколько раз мне надо трахнуть эту сучку, чтобы выкинуть ее из головы? Мой шаткий контроль начисто срывает. Сжимаю ее бедра, грубо и жестко насаживая на себя. Комод ходит ходуном, с грохотом бьется о стену. Хватаю ее за шею, тяну на себя, впиваюсь в красные искусанные губы. Ловлю, пожираю ее стоны, крики, забирая их себе. Переключаюсь на нежную шею, слизываю капельки пота, не прекращая вдалбливаться в нее.

Ксения

Принимаю его полностью, подаюсь вперед. Смотрю в его лицо, и не вижу никаких масок. Вот он настоящий! Настоящий, со мной. Дикий, неистовый, страстный, безумный зверь, который рвет меня на части. А я хочу больше, еще, сильнее. Растягивает меня изнутри, громко, утробно дышит. Я вижу, как изменяется его лицо в минуты наслаждения, и готова кончить только лишь от этого вида. Он спрашивал, что я с ним делаю? А мне в данный момент хочется кричать во все горло, задавая тот же самый вопрос. То, что между нами происходит, это уже не секс. Это нечто другое, неподдающееся никакому объяснению.

Дан целует мою шею, слизывая с нее капельки пота. Обжигает частым, горячим дыханием. До боли впивается в мои бедра, толкая к себе безумными, грубыми толчками. Еще чуть-чуть и я повторю свое падение в сладкую бездну безумия. Чувствую, как напрягаются его идеальные, покрытые бусинками пота мышцы, лицо бледнеет, он сводит брови. И ничего сексуальнее я в жизни не видела. Дан ускоряет темп. Слишком быстро для меня. Неистово кричу, срываю горло, из глаз брызжут слезы от переполняющих меня нереальных эмоций. Я уже бьюсь в агонии от нарастающей второй волны крышесносного оргазма. Кричу его имя. Сокращаюсь. Замираю в немом крике. Кончаю. Долго. Не могу остановить судороги, сотрясающего меня экстаза. Мне кажется, я на мгновение умерла и возродилась снова.

— Да, Дюймивочка. Да, вот так, моя хорошая. Умница, — осипшим голосом говорит он, замирает, немного вздрагивает, и с рычанием изливается во мне горячей волной. Смотрю в его глаза и вижу там, на дне, себя. В груди что-то взрывается, сжигая все мои внутренности. И этот пожар пугает меня. Потому что это такое неизведанное и непонятное для меня чувство.

Дан каменеет, застывает. Медленно отпускает мои бедра, опирается о комод, как будто теряет равновесие. Смотрит в глаза долго, плавя меня своим стальным взглядом, пригвождая к месту, не давая пошевелиться. Глубоко дышит, жадно заглатывая воздух. Меня начинает пугать его взгляд, потому что я не могу понять, что таится в его стальных глазах. Он неожиданно резко и грубо хватает меня за скулы. Притягивает очень близко к себе. Дышит в губы.

— Кто ты такая! — буквально кричит, с пугающей злостью и яростью. — Откуда ты свалилась на мою голову! Что ты хочешь от меня! — я парализована. Не могу понять смысл его слов. Не могу вымолвить ни слова, немею. — Я не могу! Понимаешь?! Не. МОГУ! И не ХОЧУ, — я слышу в его голосе столько боли. Но отчаянно не могу понять, что происходит. Растерянно моргаю, не понимая, что он хочет до меня донести. Дан так же резко и неожиданно отпускает меня. Размахивается, и со в сей силы бьет в стену возле моей головы.

— СУКА! — кричит он, заставляя, содрогаться от испуга и непонимания произошедшего. Но мне уже не страшно. Я слышу в этом крике и ярости какую-то мольбу и боль. Дан зажмуривает глаза, трясет головой. Открывает глаза. И… Спектакль продолжается. Маска одета. Его лицо непроницаемо. Он быстро от меня отстраняется. Натягивает брюки, застегивает ремень, не смотря на меня. Поднимает с пола разорванную мной рубашку, накидывает ее сверху. Разворачивается и быстро, торопливо удаляется, оставляя меня неподвижно сидящей на комоде.

Проходит минут пять, может больше, теряю счет времени. Прихожу в себя, сползаю с комода. Снимаю надоевшие босоножки, медленно иду в спальню, надеваю комбинацию. В голове крутится все произошедшее. Что это вообще было? Это все какое-то безумие. Я не сожалею. Разве можно сожалеть, когда тебе было настолько хорошо в этом безумии? Но мне становится как-то тошно от самой себя. Мой мозг, наконец, начинает работать, мыслить рационально. Час назад он имел другую, и сразу же меня. Почти одновременно. А я даже не вспомнила об этом. Он в очередной раз назвал меня шлюхой, а я зациклилась и уплыла на слове «моя».

Выхожу на кухню, привычно сажусь на подоконник, прикуриваю сигарету. Открываю окно, впуская свежий воздух. Обнимаю себя руками. Что он там сказал? Кто я такая и откуда свалилась? Он не может и не хочет. А чего он не хочет? Отношений со мной? А хочу ли я отношений с ним? Если бы он не носил масок, и был бы более нормальным, я бы, наверное, хотела. Определенно бы хотела. А эта боль в его стальных глазах. Кто нанес ему эти раны? Он однозначно боится отношений, привязанностей и прочего. Вдруг неожиданно захотелось домой. К маме. В мой настоящий дом. Как в детстве. Ни о чем не думать. Никого не знать. И почему я такая дура? Почему я не могла до беспамятства влюбиться в Алексея, выйти за него, и быть просто счастливой? Но нет. Я не ищу легких путей. Мне шарады и головоломки подавай. Игры на грани, без правил.

Всматриваюсь в окно. На стоянке по-прежнему стоит машина Дана. Почему он не уехал?! Слышу звук открывающейся двери. Соскакиваю с подоконника, быстро выхожу в прихожую. Мое сердце пропускает удар, замирает и снова несется вскачь. Дан опять закрывает за собой дверь на все замки. Разворачивается, осматривает меня, замирает вместе со мной. Лихорадочно соображаю. Не могу понять, зачем он вернулся? Он вроде бы уже получил от меня все, что ему нужно. Дан медленно надвигается на меня, заставляя меня по инерции отступить.

— А, к черту все! — на выдохе произносит он. Настигает меня. — Иди сюда, Дюймовочка! — срывается, подхватывает меня, прижимает к себе. Я чувствую его дрожь. Прижимает меня сильнее. Я, наверное, действительно сошла с ума, потеряла гордость. Но я хочу эту иллюзию. Наш самообман. Хотя бы до утра. Обвиваю его шею, закидываю ноги ему на талию, вынуждая меня поднять. Целую жадными поцелуями его щеки, скулы, шею. Нежно целую губы. Дан втягивает мою нижнюю губу. Всхлипываю, отстраняюсь от него, мои истерзанные им губы болят. Дан понимает все без слов и объяснений.

— Прости, Дюймовочка. Похоже, поцелуи в губы пока отменяются, — усмехается он.

— Нет, — сама тянусь к его губам. — Они просто должны быть очень нежными.

— Прекрасно, мне нравится, — шепчет он в мои губы, невесомо целуя.

— Отнеси меня в душ, — прошу я. И он несет.

Этой ночью нежными были только поцелуи, он опять терзал меня. Играл с моим телом, доводя до исступления, сначала в душе, потом в постели. Он был похож на дико голодного зверя, дорвавшегося до еды. Сколько бы мы не отдавались друг другу, полного насыщения не приходило. Я даже не помню, в какой момент мы, изможденные, просто уснули, отключились.

Меня будит шум со двора. Черт, я опять забыла закрыть окно! Нехотя переворачиваюсь на спину, проклиная чувствительную сигнализацию в машине соседа. Кажется, каждая мышца на моем теле бунтует от малейшего движения. Таким усиленным «фитнесом» я никогда не занималась. Открываю глаза, осматриваю комнату. Я одна. Конечно, а что ты хотела, Дюймовочка? Ночь иллюзий закончена. Он ушел. Мог бы, конечно, и разбудить меня, хотя бы для того, чтобы я закрыла за ним двери. Я бы спокойно его отпустила. Уж точно бы не умоляла остаться. Я все понимаю. Знаю, что мы ничего друг другу не должны. Это просто секс, страсть. Дикое желание. И ничего более… Надо быть реалисткой и адекватно воспринимать этот мир. Без иллюзий и розовых очков. Но где-то глубоко внутри возникает какое-то щемящее чувство разочарования.

Поднимаюсь с кровати. Укутываюсь в простынь. Сколько сейчас времени? Давно ли он ушел? Мне срочно нужен кофе и прохладный душ. Мое тело приятно ноет, напоминая мне о нашей безумной ночи. А я хочу побыстрее ее забыть. Но четко понимаю, что не получится. Выхожу в гостиную, слышу доносящийся из кухни шум кофе машины и аромат свежего кофе. Ускоряю шаг, замираю на пороге кухни и наблюдаю следующее: Дан стоит ко мне спиной, делая кофе, на нем легкие спортивные брюки, торс обнажен. На спинке стула висит белая спортивная рубашка, явно не та, которую я вчера разорвала. На столе стоит творог с орехами, мед, сыр, фрукты, тосты. И пачка его любимого чая с бергамотом. Ух ты! У меня просто нет слов. Может, я до сих пор сплю, и это мне снится?

— Ущипни меня, — прошу его осипшим от сна голосом. Дан медленно разворачивается, улыбается своей фирменной белоснежной улыбкой.

— Что? — не понимает он.

— Я говорю, ущипни меня. Я хочу проснуться, — Дан ухмыляется, ставит кружку свежесваренного кофе на стол, медленно надвигается на меня. — Стой! Нет, не надо меня щипать. Я передумала. Если это сон, я не хочу просыпаться, — Дан подходит ко мне, забирается руками под простынь. Обхватывает мою попу, слегка сжимает.

— Это не сон, Дюймовочка. Но я все равно тебя ущипну, — заглядываю ему в глаза, всматриваюсь в лицо. Никаких масок, он естественный, настоящий, вполне расслабленный.

— Доброе утро, — тихо говорю я, боясь спугнуть момент.

— Доброе утро, — мягко улыбаясь, отвечает он, проводит носом по щеке, шее, глубоко вдыхает, опаляет своим горячим дыханием, вызывая волну мурашек. — Ты прекрасно пахнешь мной и сексом.

— Тебе нравится? — хитро интересуюсь я.

— Определенно, — усмехается он, проводит подушечками пальцев по моим припухшим от его поцелуев губам. Резко сдёргивает с меня простынь, оставляя абсолютно обнаженной. — У тебя прекрасное, идеальное тело, — с хрипотцой произносит он, осматривая меня. — Я хочу, чтобы ты завтракала вот так, без одежды, у меня на коленях, — нагло, самоуверенно заявляет он.

— Ого. Вот это желания. А Вы — извращенец, Данил Александрович, — усмехаюсь я. Отстраняюсь от него, подхожу к столу, встаю возле стула.

— Ну, садись за стол. Я хочу кофе. А ты просил завтракать у тебя на коленях, — подыгрываю его игре, которая мне определенно нравится, потому что как оказалось, я — тоже извращенка. Дан незамедлительно садится на стул, тянет меня на себя. Сажусь лицом к нему, обвиваю его торс ногами.

— Ну, кормите меня, Данил Александрович, и дайте мне, наконец, мой кофе, который манит своим ароматом. — Дан берет со стола чашку, отдает мне. Протягивает руку, берет что-то еще. Как оказывается, это мед. Мед на его пальцах. Он втирает его мне в соски, размазывает немного на груди. Подносит к моим губам пальцы, вынуждая облизать остатки меда. Я делаю это медленно, аккуратно, у меня в руках горячий кофе, я боюсь его разлить на его идеальную грудь.

— Пей кофе, — почти приказывает он. И я пытаюсь, но его язык на моем соске не дает это сделать. Застываю, всхлипываю, когда он медленно, аккуратно всасывает сосок, слизывая с него мед.

— Пей, — повторяет он.

— Я не могу, я боюсь обжечь тебя, — почти шепчу я, чувствуя его губы, всасывающие кожу на груди. Дан усмехается мне в грудь. Втягивает второй сосок и больно его прикусывает. Мое тело пронзает дрожь. Вздрагиваю. И немного кофе все-таки выплескивается на его грудь. Резко разворачиваюсь, ставлю чашку на стол.

— Вот. Я же говорила. Прости. Больно? Жжет? — тараторю я, пытаясь встать для того, чтобы взять салфетку. Дан не дает мне этого сделать, властно удерживает за талию.

— Не больно. Все нормально. Успокойся, — смотрю на его грудь. Кожа покраснела. Закусываю губу.

— Надо что-то сделать. У меня есть охлаждающая мазь против ожогов, — опять пытаюсь встать. Но вновь безуспешно.

— Ксения. Прекрати панику. Все нормально.

— Хорошо. Но давай оставим эти игры и просто позавтракаем. Я ужасно голодная. Кто-то измотал меня этой ночью, — отсаживаюсь от Дана на соседний стул. Я по-прежнему обнажена. Закидываю ноги на его колени.

— Хорошо, ешь, — великодушно разрешает он.

— А сколько времени? — спрашиваю я, наконец, с наслаждением отпиваю кофе.

— Уже одиннадцать, — отвечает Дан, смотря на часы на запястье. — Ты долго спишь, Дюймовочка.

— Долго? В выходные я просыпаюсь не раньше часа дня. Кстати, а во сколько ты встал?

— Как всегда, в шесть тридцать, — отвечает Дан, поглаживая мою ногу.

— В шесть тридцать? Как всегда? Даже в выходные?

— Даже в выходные, — усмехается он. — Привычка, выработанная годами. — Он ест творог, запивая своим любимым чаем. А я не могу оторвать от него глаз. Этот гад даже ест сексуально. И эти чертовы губы. Никогда не видела у мужчин таких чувственных губ. — Почему ты ничего ешь? — спрашивает он, подносит к моим губам ложку творога. Послушно съедаю творог, облизывая губы. — Я не ем по утрам. Только кофе. Мой организм долго просыпается.

— Ну, во-первых, уже почти день. Во-вторых, так нельзя. Ты испортишь себе желудок.

— А ты у нас, типа, врач, — смеюсь я.

— Нет. Я не врач. Я сын врача. Просто ешь, — приказывает он. — И собирайся.

— Куда собираться?

— Увидишь, — загадочно улыбается он. Ого, а это уже интересно. Кто этот мужчина, сидящий напротив меня? Куда он дел Дана?

— И что мне надеть?

— Купальник. И что-нибудь легкое сверху.

— Купальник?

— Да, мы поедем на озеро.

— Пикник! Ура! Давно хотела куда-нибудь на природу! В прошлом году мне подарили большую корзину для пикника, — срываюсь с места, бегу на поиски корзины. Дан догоняет меня в коридоре. Хватает за талию, прижимается сзади.

— Ты такая заводная, живая как ребенок, — шепчет на ухо.

— Да я такая. Ты совсем меня не знаешь, — отвечаю я, откидывая голову на его плечо. Просто таю в его теплых объятиях.

— Как и ты меня, Дюймовочка, — констатирует он. — А теперь иди. собирайся.

Надеваю свое самое сексуальное красное бикини. Немного подкрашиваю ресницы, собираю волосы в высокий хвост. Надеваю легкое белое летнее платье сверху. Дан как всегда хозяйничает на моей кухне, собирая корзину. Сегодня он совершенно другой. Я и, правда, не знаю его таким. Дан вчера и Дан сегодня — два разных человека. Но что-то подсказывает мне, что сегодня он и самый настоящий. И мне безумно нравится этот настоящий Дан.

Мы едем на озеро, в какое-то загадочное место, которое знает только он, чем интригует меня еще больше. Я сама выбираю музыку, делая ее громче, хозяйничаю в его машине, таская конфеты из бардачка, которые мы едим вдвоем, передавая их губами. Дан постоянно мне улыбается, рассказывает о работе, о Романе. И мне интересно. Мне кажется, даже если он будет мне рассказывать основные принципы квантовой физики, мне так же будет интересно. Достаю очередной леденец, и только сейчас замечаю в его бардачке пистолет.

— Пистолет?! Настоящий? — с интересом спрашиваю я.

— Нет. Игрушечный, — усмехается Дан. — Конечно, настоящий, Дюймовочка.

— А можно я его возьму? Всегда хотела научиться стрелять, но как-то не сложилось, — не дожидаясь разрешения, беру пистолет с интересом кручу в руках.

— Я научу тебя стрелять, Дюймовочка. Положи его на место, это не игрушка, — кладу оружие на место.

— Правда научишь?! Сегодня?!

— Правда. Сегодня. Сейчас, — подмигивает мне. Сворачивает с трассы. Едем по полю, бездорожью. Выезжаем на отдаленную поляну.

— Приехали, выходи, — забирает пистолет из бардачка. Я с большим энтузиазмом и каким-то неведомым для меня волнением выхожу из машины. Дан достает из багажника знак аварийной остановки. Вешает его на отдаленное одинокое дерево. Отходит от него на несколько метров. С интересом за ним наблюдаю: он серьезен, сосредоточен, его белая легкая рубашка нараспашку, спортивные брюки надеты слишком низко. И эти его косые мышцы живота гипнотизируют меня, хочется пройтись по ним ногтями. А еще лучше очень тщательно исследовать его идеальное тело. Меня определенно заводят сильные мужчины с оружием в руках.

— Ксения! — его голос выводит меня из транса. Дан усмехается, манит меня пальцем. — Иди сюда.

— Встань вот так, — говорит он, когда я к нему подхожу. Разворачивает меня в сторону знака, встает позади меня. Очень близко. Вплотную. Заправляет выбившуюся прядь моих волос. Вручает мне пистолет. Наклоняется к уху.

— Не напрягайся, расслабь руку, — тихо шепчет. По телу проходит легкая дрожь. Мне определенно нравится этот урок и инструктор по стрельбе. — Пистолет предназначен для поражения цели на коротких дистанциях. Сейчас твоя цель — вот этот знак, — шепчет соблазнительным голосом, обжигая горячим дыханием. — Вытяни руку вперед по направлению цели, — сам обхватывает мое запястье и направляет руку с пистолетом в нужную сторону. — Ты должна почувствовать оружие, слиться с ним, — все, что я сейчас чувствую это его дыхание возле моего уха, и сливаюсь я далеко не с оружием, а с его мышцами на груди, которыми он прижимается к моей спине.

— Но тебе, как новичку, лучше обхватить его двумя руками. Несмотря на его малый вес, у этого пистолета большая отдача. К этому нужно привыкнуть, — следую инструкции, перехватываю пистолет двумя руками. — Снимаешь с предохранителя, — продолжает он. Сам щелкает предохранителем сбоку пистолета. Обхватывает мои руки своими, плотнее прижимаясь к моей спине. Полностью повторяет мое положение рук. Мы как бы одновременно держим пистолет, словно мы одно целое. — Смотри на цель немного поверх пистолета. Целься, — командует он. Мое дыхание учащается. Черт, что бы ни делал этот мужчина, мне все кажется сексуальным. — Сосредоточься на цели, — ага, как же, легко сказать «сосредоточься». Сейчас я сосредоточена на его теле. — Мягко, нежно, опусти указательный палец на спуск.

— Куда? — не понимаю я. — На курок?

— Вообще-то это называется, спусковой механизм. Спуск. Но пусть будет курок, — усмехается мне в ухо. — Вот так, умница, — хвалит меня, когда я выполняю его указания. — Задержи дыхание, смотри на цель. И плавно нажимай на курок. Стреляй, — нажимаю на курок. Выстрел оглушает. Руки дергаются. Меня немного откидывает назад. И теперь я понимаю, почему Дан стоит позади меня. Если бы не его сильное тело, я бы уже лежала на земле. Черт, к этому действительно надо привыкнуть. Ну и естественно, ни в какую цель я не попадаю.

— ВАУ! Хочу еще! — восторгаюсь я. Дан смеется мне в ответ.

— Да ты азартная, Дюймовочка, — мы повторяем весь процесс заново. Но теперь я готова к отдаче. Но я не попадаю ни со второго, ни с третьего его раза.

— Я не могу попасть из-за тебя! Ты отвлекаешь меня! — обиженно надуваю губы.

— Чем же я тебя отвлекаю?

— Собой. Я не могу сосредоточиться, когда ты настолько близко.

— Если бы я действительно, хотел тебя отвлечь, я бы сделал вот так, — ведет рукой по моей ноге, выше, выше, задирает свободное платье, подбирается к моим трусикам от бикини. Проходится пальцами по кромке, поглаживает ягодицы. Наглые пальцы забираются в трусики.

— Все. Все, я поняла, — перехватываю его руку. — Просто отойди. Я все поняла. Я хочу попробовать сама, — и как ни странно, Дан без вопросов отходит. Жестом указывает на мишень, предлагая стрелять. Делаю все, как он говорил, только уже не отвлекаясь ни на что. Стреляю. И… Да! Я попала.

— Я попала! Попала! ПОПАЛА! — прыгаю как маленькая девочка. — Ты видел? У меня получилось! — подбегаю к нему, висну на шее. Меня переполняют эмоции. Дан подхватывает меня.

— Да. Я видел. Ты молодец, Дюймовочка. Быстро учишься, — смеется, всматривается в мое лицо. И вдруг, мы оба замираем. Одновременно, как по команде. Я не знаю, что происходит, и почему мы застыли. От остроты непонятных ощущений мое сердце начинает отбивать грудную клетку. Он чувствует тоже самое? Дан разрывает наш контакт, закрывая глаза, а мне хочется разочарованно простонать. Я не поняла, что это было. Но я хотела еще немного насладиться этим ощущением, узнать, что оно за собой влечет. Дан берет меня за руку, молча тянет за собой к машине.

На озеро мы едем в полной тишине. Дан сосредоточен на дороге. Он вроде расслаблен. Но что-то не так. Я и сама не знаю, что сказать. До этого момента все было просто и естественно.

Небо нереально голубое, чистое. Ни одного облачка. Тишина. Вокруг никого, кроме нас двоих. Берег озера манит своей красотой. По поверхности озера проходит мелкая рябь от легкого теплого ветерка. Меня просто поразило это место. Как только я его увидела, я забыла о возникшем между нами напряжении. На почти зеркальной поверхности воды отражаются кроны деревьев и небо. От этого озеро кажется воздушным бездонным и таким же голубым и чистым, как небо.

На часах шесть вечера. Мы провели в этом нереальном месте практически весь день. Сначала мне показалось, что Дан опять надел маску и делал, скорее, все на автомате, стараясь не смотреть в мою сторону. Но я не позволила ему испортить такой замечательный день. Я притворилась, что не замечаю его напряжения, не вижу его масок. И по-прежнему вела себя как ребенок. Разделась, демонстрируя ему бикини. Увлекла за собой в воду. Брызгала водой, вынуждая мне ответить. И Дана наконец отпустило, он расслабился и принял мою игру. А дальше все пошло естественно, непринужденно, само собой. Мы купались, играли в воде как дети, и это было весело. Кормили друг друга, дурачились. А сейчас, мы лежим на пледе поверх мягкой травы, наслаждаясь летним солнцем. Дан лежит на животе, а я осуществляю свою фантазию, изучая каждый сантиметр его тела. Вожу пальцами по его лопаткам, пояснице, мышцам. И испытываю от этого глубокое удовлетворение. Нахожу на его лопатке три небольших родинки, расположенных в виде треугольника. Очерчиваю их пальцами, прохожусь по ним губами, невесомо целую. А Дан, похоже, наслаждается моими действиями — я вижу, как по его спине пробегают мурашки от моих прикосновений. Вдруг он резко переворачивается, подминает меня под себя, нависает надо мной.

— Наигралась? — с хитрой улыбкой спрашивает он, щуря глаза от солнца. Ничего не отвечаю, так же хитро ему улыбаюсь, обвиваю его торс ногами. — Теперь моя очередь, — ухмыляется, дергает за веревочку моего бикини на шее, стягивает его вниз. Закусив нижнюю губу, рассматривает мою обнаженную грудь.

— Нравится?

— Безумно. У тебя шикарная грудь, — нежно проводит подушечками пальцев по соскам, усмехается от того, что они сразу напрягаются. Волна возбуждения проходит по моему телу. Сегодня Дан очень нежен, аккуратен, обращается с моей грудью как с чем-то очень хрупким. Нежно ласкает руками, мягко, невесомо целует, проходится языком вокруг сосков. По моему телу пробегает удовольствие, разливаясь теплой волной. Не хочу, чтобы этот день кончался, хочу остановить мгновение и остаться в нем навсегда. Хочу день сурка. Но завтра понедельник, нам на работу. Он опять наденет маску и перестанет меня замечать?

— Дан, а что будет завтра? — не выдерживаю, задаю волнующий меня вопрос, и боюсь услышать ответ.

— Может, я тебя удивлю. Но завтра будет понедельник, — усмехается он, мне в грудь, продолжая ее ласкать.

— Нет, ты не понял. Что будет завтра с нами?

— А какая разница, что будет завтра? У нас есть сегодня. И давай насладимся им в полной мере. Жить сегодня и сейчас.

— Значит, завтра утром ты опять наденешь маску босса, и на мое «доброе утро», будешь лишь кивать, раздавать приказы, не обращая на меня внимание? — Дан отрывается от игры с моей грудью, смотрит мне в глаза. И я не знаю, что значит его взгляд.

— Да, Дюймовочка, завтра все так и будет. Все как всегда, — не могу скрыть разочарования, обиды. Отворачиваюсь. Дан хватает меня за подбородок, с силой поворачивает к себе. — Но, возможно, я отымею свою секретаршу на рабочем столе, или трахну ее в обеденный перерыв на кухне, после того как она сведет меня с ума своим непристойным нарядом, неприличными фото, — подмигивает мне. А на счет масок…,- немного задумывается. — Никогда не показывай людям своих настоящих эмоций. Лучше носи нужные тебе маски. Если люди увидят твои истинные эмоции, они непременно этим воспользуются. А если они видят маску, игра идет по твоим правилам.

— На твоем лице постоянная маска. Твоя жизнь — игра. Какой же ты настоящий? — спрашиваю я, уже не понимая, что происходит. Может мне только показалась что сегодня он настоящий, а на самом деле, это созданная им иллюзия? — Дан молчит, продолжает удерживать мое лицо, смотрит в глаза, хочет что-то сказать. Но его отвлекает звук приближающейся машины. Дан скатывается с меня, внимательно смотрит на машину, которая уже близко.

— Оденься! — холодным тоном командует он. Я не спорю, быстро натягиваю верх бикини. Надеваю сверху платье. В нескольких метров от нас, возле берега, тормозит черная мазда. Из нее грохочет громкая музыка. Из машины выходят трое парней, лет по девятнадцать-двадцать, не больше. По виду они не совсем вменяемые, громко ржут, бурно о чем-то беседуют, вставляя после каждого слова мат. Прямо в одежде ныряют в воду. Дан не сводит с них глаз, бросает быстрый мимолетный взгляд на меня.

— Давай уедем отсюда, — прошу я.

— Да, конечно. Собирайся, — я начинаю поспешно собираться. Дан сворачивает плед. Забирает из моих рук корзину, подхватывает меня за талию, толкая в направлении машины. Мы почти до нее доходим. Но нас останавливает окрик одного из парней.

— Эй ты, рыжая, иди к нам. Брось этого пи***а! Мы тебя не обидим, — я вздрагиваю, по телу проносится горячая волна. Дан каменеет, останавливается, на мгновение застывает, впиваясь пальцами в мою талию. Смотрю в его лицо и понимаю, что сейчас произойдет что-то страшное. То, чего я не хочу видеть.

— Дан, не обращай внимания, поехали, — тяну его за собой в машину. Но он не поддается. Он как будто вообще меня не слышит. — Поехали, пожалуйста, домой. Они невменяемые, — почти умоляю я.

— Быстро села в машину и заблокировала двери! — командует он, вручая мне корзину. Я видела его разного. Но такого — никогда. На его лице отражается гнев, ярость. Руки сжимаются в кулаки. Мне становится очень страшно.

— Я сказал, в машину! — сквозь зубы шипит он. А я не могу пошевелиться, мое тело скованно. Дан грубо хватает меня за руку и буквально впихивает в машину, захлопывая дверь перед моим носом.

ГЛАВА 7

Ксения

Вы когда-нибудь чувствовали панический страх за другого человека? То чувство, когда ваше тело покрывается капельками холодного пота, внутри все стягивает тугим узлом почти до боли и эта боль мешает вам вдохнуть? Я понимала, что Дан сильнее, опытнее этих малолеток. Я понимала, что он физически подготовлен. Но, их было трое, и они были явно неадекватными. Всматривалась в их наглые самоуверенные лица, и понимала что они не пьяные. Они под какими-то наркотиками. Люди в таком состоянии могут выкинуть все что угодно. Поэтому я просила Дана, просто уехать. Не строить из себя героя, плюнуть на оскорбления. Он старше, он должен быть мудрее.

Смотрю на происходящие через лобовое стекло машины, и ничего не могу поделать. Он закрыл меня, заблокировал двери. Я нахожусь в оцепенении. Мне очень страшно за Дана. Сердце пропускает удар за ударом. Я вижу, как он медленно и на первый взгляд расслабленно, надвигается на этих отморозков. Они ехидно ухмыляются, чувствуя свое численное превосходство. Закрываю глаза, глубоко вдыхаю. Он знает, что делает, повторяю как мантру. Он сильнее их. Вздрагиваю, когда один из парней делает резкий выпад в сторону Дана. По спине бежит холодок. Успокаиваюсь, когда мужчина молниеносно перехватывает замахивающуюся руку парня. Резкое движение, и отморозок на земле, обезврежен ударом в челюсть. И это плохо, потому что двое других незамедлительно спешат отомстить за дружка. Они что-то кричат, ругаются отборным матом, не могу разобрать ни слова. Дан не нападает первым, просто обороняется. Зажмуриваю глаза, а когда их открываю, второй парень уже тоже лежит на земле, и не торопится вставать. Последний ублюдок, стоящий на ногах, бежит к машине, что-то достает и так же быстро несется к Дану. И у него в руках нож! НОЖ!

Черт! Открываю бардачок. Хватаю пистолет. Я заперта, но я могу прострелить окно. Парень не спешит нападать, кружит вокруг Дана, выжидая удобного момента. Дан ничего не делает, просто следит за ним. Щелкаю курком как учил Дан, меня начинает трясти, руки не слушаются. Крепче перехватываю пистолет. Дану надоедает кружить. Он делает обманный маневр, парень дергается, выкидывает руку с ножом вперед. Дан резко перехватывает его запястье, выкручивает руку с ножом, парень корчится от боли, разжимает руку, роняя нож. Дан делает парню захват, заводя руку за спину, выворачивает до тех пор, пока тот не падает на колени. Это было похоже на какой-то бой без правил, борьбу, которую показывают на спортивных каналах. Дан делает ему болевой прием. Вот только отморозок не может постучать рукой по рингу, прекращая бой. Перевожу взгляд на других парней. Один из них сидит на траве, размазывая кровь из разбитой брови. Тот, который получил удар в челюсть, до сих пор лежит, но он в сознании. Облегченно вздыхаю, опуская пистолет. Вижу, как Дан отшвыривает нож в озеро. Отпускает парня. Что-то тихо и спокойно говорит этой троице, на что парень с разбитой бровью машет ему в ответ и что-то мямлит. Дан достает из кармана телефон, что-то записывает. Делает дозвон на телефон одного из парней. Разворачивается, и спокойно, даже с легкой ухмылкой, направляется к машине.

Мы едем в город в полной тишине. Меня до сих пор немного потряхивает. Все вроде бы уже закончилось, но мои руки трясутся сами собой. В горле образовался ком, который я никак не могу сглотнуть. Это — последствия стресса. Запоздалая реакция организма. Пытаюсь глубоко дышать, успокоиться, но ничего не помогает. Смотрю в лобовое стекло перед собой. Боже. Да что со мной такое?! Все хорошо. Но я впервые в жизни так испугалась за мужчину. Машина резко тормозит, меня кидает вперед, но я успеваю выставить руки на панель, предотвращая удар головой. Ничего не понимаю! Смотрю по сторонам. Трасса пустая. Что заставило Дана так резко затормозить? Дан выходит из машины. Обходит ее. Открывает ее с моей стороны, подает руку, тянет на себя, заставляя меня выйти. Нерешительно выхожу из машины, отчаянно не понимая, что происходит. Дан тянет меня на себя, и неожиданно заключает в свои крепкие, сильные, теплые объятья.

— Ну что такое, Дюймовочка? Ты сама не своя, тебя всю трясет. Испугалась? — ничего не отвечаю. Прижимаюсь к нему, слушая мерный стук его сердца. Я сама не знаю, что со мной. Я испугалась. Но испугалась за него. — Ну что ты? — проводит рукой по спине, медленно и нежно поглаживая меня. — Ты же смелая, бойкая девочка. Все хорошо. Это просто мелочи. Зарвавшиеся отморозки, не видящие берегов. Их просто надо было научить хорошим манерам, — усмехается он.

— Мелочи? Почему тогда ты запер меня в машине?

— Для твоей же безопасности. Ты же не стояла бы на месте. И возможно бы совершила необдуманный поступок, кинулась меня спасать. Могла пострадать, — киваю головой в знак согласия. Меня уже почти отпустило. Прижимаюсь к нему еще сильнее, не хочу его отпускать. Мне так хорошо в его объятиях. Но где-то в глубине своего сознания я понимаю, что это ненадолго. Завтра все может закончиться. Дан сам отстраняется от меня, обхватывает мое лицо двумя руками, смотрит в глаза.

— Ты действительно иногда ведешь себя как маленькая девочка.

— Это плохо? — хмурюсь я.

— Нет, Дюймовочка. Это очень хорошо. Ты непосредственная, — тянет меня на себя, зарывается пальцами в мои волосы и сладко целует, углубляя поцелуй. — Успокоилась? Мы можем ехать? — с теплой улыбкой спрашивает он. Киваю головой, не в состоянии вымолвить и слова. В горле застревает ком, хочется плакать от его тепла и нежности. Зачем он так? Зачем? Ведь завтра все кончится. К чему эта ласка?

Глубоко вдыхаю. Беру себя в руки, мило улыбаюсь Дану, делая вид, что со мной все нормально. Дан не замечает во мне перемены, открывает для меня пассажирскую дверь, помогает сесть, обходит машину. Мы едем назад в город, я даже не знаю куда. Возможно, он завезет меня домой и покинет меня. Он и так провел со мной слишком много времени. А может он продлит еще немного наш совместный день, хотя бы до завтрашнего утра.

Он продлил наш день. Подарил мне еще одну страстную ночь, оставляя на моем теле свои отметины в виде засосов и маленьких синяков на бедрах, ногах. Но утро все расставило на свои места. Проснулась я в одиночестве. Я даже не была разочарована. Я знала, что так будет. Чувствовала. После того как меня разбудил будильник, я еще минут двадцать не могла встать с кровати. Утыкалась лицом в подушку, на которой он спал, вдыхала его неповторимый мужской запах. Гладила смятые белые простыни, вспоминая, чем мы на них занимались.

В офисе я появляюсь в девять десять. Я опоздала на десять минут, но не потому, что я проспала или долго собиралась. Двадцать минут я сидела в машине на стоянке для сотрудников бизнес центра. Я боролась с собой. Я не хотела туда идти, боялась увидеть его маску. Боялась увидеть его холодного и бездушного. Я просто не смогу. Я видела его другого. Другого нормального Дана. И я хочу настоящего Дана. Нежного, страстного, заботливого, веселого, даже злого, но настоящего. После того, как он показал мне свою нормальную, настоящую сторону, я не хочу и не могу видеть другую.

Медленно прохожу в приемную. Кабинет Дана немного приоткрыт. Я знаю, что он там. Он всегда приходит раньше всех. Как всегда по утрам в офисе стоит тишина. Ну что ж, утро начинается с чая для начальника. Иду на кухню, включаю чайник. Заглядываю в шкафчики. И о, черт! Его любимого «эрел-грея» нет. Я забыла его купить! Я честно хотела сделать это на выходных. Но… Он сам виноват. Это он заставил меня забыть обо всем на свете. Кофе. Он же пьет кофе. Делаю Дану его любимый кофе со сливками, но без сахара, нарезаю сыр. Странный конечно у него завтрак. Чай и сыр. И все. До обеда он больше ничего не ест. Чем ближе я к его кабинету, тем сильнее трясутся мои руки с подносом. Глубоко вдыхаю, расправляю плечи, уверено прохожу в кабинет. Дан как всегда сидит в пол-оборота в своем огромном кожаном кресле. Смотрит в панорамное окно, не обращая на меня никакого внимания. Ставлю поднос на стол. Беру чашку кофе, переставляю ее с подноса на стол.

— Кофе? — удивленно спрашивает он, даже не смотря на чашку, продолжая пялиться в окно.

— Да, Данил Александрович, кофе, — стараюсь отвечать уверенно, официально. Но ничего не выходит, мой голос срывается на разочарованный. Мы вернулись к тому, с чего начали, как будто и не было этих сумасшедших выходных. — Я забыла купить Ваш любимый чай, уж извините меня. Я хотела сделать это на выходных. Но, думаю, Вам известно, чем я занималась в выходные, — к горлу подступает ком, ничего не могу с собой поделать. Он не смотрит на меня. Он опять надел маску безразличия. И я понимаю, что не смогу больше у него работать. Я не выдержу его холода. Поспешно переставляю тарелку сыра. Забираю поднос. — Я сейчас же схожу в магазин и куплю чай. Если Вы, конечно, позволите. — «А после уволюсь к чертовой матери», — добавляю я про себя. Быстро отворачиваюсь от него, спешу покинуть кабинет, чтобы больше не лицезреть своего бездушного босса.

— Ксения Владимировна, задержитесь на минуточку, — я останавливаюсь. Сейчас он начнет отчитывать меня за опоздание? Или за то, что я не купила этот чертов чай? Да какая, в принципе, разница? Я все равно уволюсь. Медленно разворачиваюсь. Дан все так же смотрит в окно.

— Подойдите, — сглатываю, медленно подхожу к нему. Дан разворачивается в кресле лицом ко мне, а я боюсь смотреть в его пустые, холодные глаза. Отворачиваюсь, смотрю в окно. Дан хватает меня за руку, резко тянет на себя. Настолько неожиданно, что я падаю ему на колени. Сердце ускоряет ритм и замирает, когда я поднимаю голову и смотрю в его лицо. И Боже, его глаза такие же теплые как вчера. В них есть эмоции, много эмоций, блеск, теплота, немного похоти, и чертовщинки. Он притягивает меня к себе плотнее. Устраиваюсь поудобнее у него на коленях, располагаюсь лицом к нему, спиной опираюсь об его рабочий стол. Дан обхватывает мою талию, чуть сжимает. Хитро ухмыляется. Ох, похоже, я погорячилась с увольнением. Я остаюсь!

— Вы опоздали, Ксения Владимировна. Проспали? Или… — вопросительно приподнимает бровь.

— Или, — отвечаю я, так же хитро улыбаясь. Моя узкая юбка мешает мне полностью прижаться к нему. Дан чуть приподнимает меня за бедра, собирает мою юбку вверх, тянет меня на себя. Надавливает на плечи, вынуждая облокотиться на стол, прогнуться еще больше, шире раздвигает ноги. Довольный собой, он поглаживает мои бедра, переходя на внутреннюю сторону.

— Итак, Ксения Владимировна. Почему же Вы опоздали?

— Потому что Вы, Данил Александрович, покинули меня утром. А могли бы и разбудить. И на работу я прибыла без пяти девять. Я стояла двадцать минут на стоянке, обдумывала, стоит ли мне вообще продолжать работать у Вас, — мило улыбаюсь, кладу руки на его сильную грудь, слегка поглаживаю, как бы разглаживая воображаемые складки на его черной рубашке.

— Даже так!? — цокает он, нежно поглаживает внутреннюю сторону моего бедра, выводя пальцами узоры. — Ну, во-первых, я не хотел Вас будить, Вы так сладко спали. Во-вторых, мне нужно было заехать домой, переодеться и захватить кое-какие бумаги, — проводит пальцами по кромке моих кружевных трусиков. — И почему ты обдумывала вариант увольнения на этот раз? — ухмыляется он, продолжая разглядывать мои трусики.

— Это уже неважно. Потому что пять минут назад я передумала, — отвечаю я, слегка прогибаясь на стол от его непрекращающихся ласк. Дан неожиданно хватает меня за шелковую блузку, резко тянет на себя, близко, очень близко, почти прикасается к моим губам, но не целует. Смотрим друг другу в глаза.

— И почему же ты передумала? — дышит в губы, проходится кончиком языка по моей нижней губе. Ахаю ему в губы, пытаюсь его поцеловать, но он не дает, прикусывает нижнюю губу, немного оттягивает ее зубами. — Отвечать, Ксения Владимировна! — приказывает он, хватает за бедра, прижимает меня к своему паху, а я по инерции, начинаю ерзать на нем, слегка потираясь.

— Я же сказала, что это уже не важно, — выдыхаю ему в губы.

— Важно, неважно. Факт остается фактом. Ты опоздала, Дюймовочка, — так же в губы говорит он. — Сегодня ты должна будешь остаться после шести и отработать свое опоздание, — цепляюсь за его плечи, бицепсы, сжимаю их.

— Сверх урочные?

— Да, возможно даже ночные. Это как пойдет, — прекращает дразнить, наконец, целует меня мягко, нежно, плавно углубляя наш поцелуй, делая его более страстным.

— Ого! Служебный роман! Секретарша и босс! Ребята, вы такие банальные! — слышу голос Романа позади себя. Дан рычит мне в губы. Напрягается. Отстраняется от меня.

— Тебя не учили стучать?! Выйди! — со злостью бросает он Роману. Роман усмехается, стучит по двери.

— Вот, я постучал, Данил Александрович. Но, выйти не могу. Если Вы не забыли, через десять минут у нас совещание. Там в приемной собрались все ваши ребята, сотрудники, так сказать. И скажите спасибо, что зашел только я, а не весь ваш коллектив сразу, — я хочу встать, Дан не позволяет, властно удерживая меня за талию.

— Вот через десять минут и зайдете все вместе! — командным голосом отвечает Дан. Роман ничего не говорит. Но, я подозреваю, что он подает какие-то знаки, потому что Дан, кивает ему, и за Романом закрывается дверь.

— Извини, Дюймовочка, совещание, — гладит тыльной стороной ладони мое лицо, снова целует долго, требовательно, не позволяя отстраниться, лишает воздуха, но мне не нужен кислород. Мне нужен он. Мы дышим одним воздухом на двоих. Дан разрывает наш поцелуй. Разочарованно постанываю ему в рот.

— И как теперь прикажешь мне работать? — надувая губы, наигранно-обиженно говорю я.

— Спокойно, ответственно, Ксения Владимировна, — официальным тоном начальника произносит он. — И не забывайте о вечерней отработке за опоздания, — слегка сжимает мое бедро. — И да, совещание будет коротким, примерно полчаса. Но Вы можете успеть за это время посетить магазин и купить чай, про который забыли, — отпускает меня. Медленно поднимаюсь на ноги, немного пошатываюсь — от поцелуев начальника кружится голова. Дан сам одергивает мою юбку, поправляя ее. Встает рядом со мной, осматривает мою грудь, застегивает одну пуговичку на моей блузке, закрывая вид на ложбинку между грудей.

— Вот так-то лучше. И не расстегивайте ее до вечера. Это приказ, — командует он. Разворачивает лицом к двери, наклоняется, к уху.

— Все, иди в магазин, и ничего не забудь, — шепчет на ухо таким же соблазнительным голосом, каким шептал мне вчера в постели. Я слегка пьяна от его нежности. Мою ягодицу обжигает резкий, хлесткий удар. Вскрикиваю от неожиданности.

— Придите в себя, Ксения Владимировна, впереди нас ждет работа, — усмехается Дан. Улыбаюсь ему в ответ. Выхожу в приемную. И о, Боже! Столько народу я здесь еще не видела. Вместе с Романом в приемной находится еще с десяток мужчин. Половина мне совершенно не знакома. Я вижу их впервые. Если они все здесь работают, то где они были раньше? Растерянно осматриваю коллективчик. Мило им улыбаюсь, и по их выражению на лице понимаю, что все они догадываются, чем мы там занимались. Но мне все равно. Я задыхаюсь от переполняющих меня эмоций и бешеной радости от того, что Дан не надел свою маску. Он продолжает быть собой.

Беру сумку и ухожу в магазин под пристальным взглядом десятка глаз. Дан сказал, что у меня есть полчаса и я использую их по максимуму: закупаю чай, кофе, сахар, сливки, любимый сыр начальника. Пользуюсь моментом и курю на улице в специально отведенном месте. Медленно, не спеша поднимаюсь в офис. В приемной тишина. Да, быстрые у них совещания. Решаю сообщить Данилу Александровичу о своем приходе, открываю дверь кабинета и чувствую себя так, как будто меня неожиданно окатили ледяной водой. Лишили кислорода.

Дан сидит на диване. У него на коленях сидит ворона. Конечно не так, как сидела я, просто на одном колене. Но факт остается фактом. Полчаса назад на этих самых коленях сидела Я!

Они настолько увлечены беседой, что не сразу меня замечают. Ворона Инна что-то увлеченно ему рассказывает. Дан просто слушает. Смотрит поверх нее куда-то в стену. Первым меня замечает Дан. Мы встречаемся взглядами. На мгновенье я вижу в его глазах растерянность. Но он быстро берет себя в руки, надевая привычную маску. Вот и все, игра продолжается! Внутри меня как будто что-то разбивается вдребезги, вонзая тысячи осколков по всему телу. Хочется придушить их обоих. Сжимаю руки в кулаки, чтобы не сделать того, о чем буду жалеть. Что он там говорил про маски, которые надо носить, чтобы люди не видели твоих истинных эмоций? Так вот, я надеваю маску безразличия, точно такую же, как у него. Вот и все! Мои утренние планы об увольнении не меняются! Не хочу больше его видеть. Никогда! Со мной он не может и НЕ ХОЧЕТ! Видимо потому что может и хочет с ней! А я просто шлюшка, с которой он неплохо провел выходные и рассчитывал иногда иметь ее в рабочие время. Да он в принципе так и сказал с самого начала. Это я уплыла и зациклилась на слове МОЯ. Он ничего мне не обещал, сказал жить одним днем и наслаждаться моментом, который у нас есть. И этот момент закончился. Нас не было. Нет. И больше никогда не будет!

На секунду. Всего лишь на секунду я заглядываю ему в глаза, пытаясь понять, кто сейчас передо мной? И понимаю, что я не знаю этого человека. Он мне не знаком. И я не хочу с ним знакомиться и узнавать, что там внутри. Хочется немедленно покинуть это место без объяснений. Плевать на увольнение, документы. Что я в принципе сейчас и сделаю. Но, прежде, попрощаюсь с этой парочкой. Моим фирменным, незабываемым прощанием.

— Данил Александрович, я купила чай, и все, что было необходимо, — холодно и отстраненно сообщаю я, пытаясь натянуть улыбку. Ворона вздрагивает от неожиданности. Она была настолько увлечена болтовней, что не заметила нашего немого диалога. Хотя говорила, наверное, только я. Не удивлюсь, если Дан прочел все, что я не сказала. А я вот не смогла его прочесть. Может потому что он молчал?

— Спасибо, Ксения. Сделайте мне чай, если Вам не трудно, — Дан встает с дивана, не предупредив ворону, от чего та чуть не падает. Инна недоумевает, пересаживается на диван. Бросает на меня гневный взгляд. С чего бы это? Ах да, она же застала нас в день моего приема работу. Инна. Кто же ты такая? Наивная дурачка, которой он вешает лапшу на уши или дальновидный стратег, строящий планы, закрывая на все глаза?

— Конечно, Данил Александрович, мне не трудно, — отвечаю я.

— И мне кофе со сливками и двумя ложками сахара, — в приказном тоне пищит ворона. Хотя почему пищит. Каркает. Я бы конечно послала ее куда подальше, но у меня на нее другие планы.

— Пожалуйста! — рычит Дан на Инну.

— Что? — не понимает она, как в прочем и я.

— Пожалуйста, Ксения, принесите мне кофе! Она не твоя подчиненная, ты не имеешь права ей командовать! — он зол. С чего бы это? Дрессирует ворону? Учит манерам? Разворачиваюсь. Выхожу из кабинета. Слышу, как Инна начинает что-то тараторить, возмущается.

Спокойно и даже с какой-то маниакальной любовью делаю очень горячий чай и кофе. Тороплюсь в кабинет, чтобы напитки не остыли. Ворона продолжает сидеть на диване с обиженным лицом. Дан что-то пишет в своем блокноте. Ставлю поднос на стол. Беру чай для Дана, подаю ему, и когда он его почти берет, просто отпускаю руку, чашка падает, заливая его ноги кипятком. Дан реагирует по-мужски. Слегка морщится, встает с кресла. Испепеляет меня взглядом. Он понимает, что я сделала это специально. Сжимает губы в тонкую линию, но молчит. А вот ворона начинает каркать, подбегает к нему чуть ли не дует ему в пах. Постоянно спрашивает, больно ли ему.

— Что ты натворила? — спрашивает меня.

— Не беспокойся так, Инна. Ему не больно. Он очень хорошо переносит ожоги. Вчера, когда я сидела у него на коленях совершенно обнаженная, я нечаянно выплеснула горячий кофе на его голую грудь. Я сделала это не специально. Просто он неожиданно укусил меня за сосок. И знаешь, он не жаловался. Ему было не больно, — ворона прекращает каркать, хлопает ресницами, переваривает сказанное мной. Смотрю на Дана. Но ничего нового не вижу. Все как всегда. На нем маска. Инна отходит от нас, садится на диван. Всхлипывает. У нее что, совсем нет чувства гордости и собственного достоинства? Хотя мне плевать! Это их сугубо личное дело.

— Данил Александрович, мое заявление об увольнении на моем столе. Можете подписать его через две недели и уволить меня за прогулы! Прощайте. До свидания, Инна, — вполне вежливо и спокойно произношу я, разворачиваюсь и быстро выхожу из кабинета. Собираю свои личные вещи, закидывая их в сумку, прохожу на кухню, чтобы забрать свою любимую чашку. За мной следом заходит Дан. Делаю вид, что его не существует, пытаюсь обойти, но он не позволяет мне этого сделать, преграждая мне путь. Облокачивается на двери, скрещивает руки на груди.

— Что это сейчас было? Что ты там устроила? — спокойным тоном спрашивает он. Он что, действительно не понимает? Ах, да я же простая шлюха. А шлюхи не обижаются, их не должно волновать наличие другой женщины у клиента.

— Пропусти меня, дай мне выйти! — требую я. Дан не сдвигается с места, прожигая меня стальным взглядом, с каждой минутой его глаза становятся темнее. Хорошо. Не хочет по-хорошему, будет по-плохому.

— Выпусти меня отсюда немедленно! Или я буду кричать настолько громко, что здесь соберется весь центр!

— Что это было? — твердит он свое. — Ревность? — приподнимает бровь.

— Нет. Это не ревность. Мне просто надоело у тебя работать. Не хочу больше тебя видеть. Выпусти меня немедленно!

— Опять врешь! Ты же безумно ревнуешь. Поэтому и устроила этот спектакль. Инна, она…. — я не даю ему договорить, мне глубоко наплевать, кто для него Ворона. Самое главное, что он с ней.

— Помогите!!! Помогите!!! Пожалуйста!!! — ору во все горло, надрывая связки. Дан продолжает сверлить меня гневным взглядом. Глубоко вдыхает. Еще с минуту смотрит на меня.

— А знаешь что, так оно, наверное, будет лучше для нас обоих. Документы пришлю тебе курьером. Прощай, Дюймовочка. Будь счастлива, — вполне серьезно говорит он и покидает кухню. А я остаюсь стоять там. Да, он прав, так будет лучше.

Когда у меня нет настроения, мне плохо или просто надо прийти в себя после очередного мудака, я занимаюсь уборкой. На меня нападает «приступ Золушки». Я надеваю короткие шорты, топ, включаю музыку на всю громкость и убираю всю квартиру, каждый уголок. До тех пор, пока не выдохнусь. После я выпиваю пару бокалов виски со льдом и ложусь спать. Наутро вся моя депрессия проходит. Мир кажется чище и ярче. Жизнь не стоит на одном месте. Так вот, пока я убирала квартиру, мои мысли заглушала музыка. Но как только я ее выключила и воцарилась тишина, мои тарканы начали разбор полетов, совещание или даже конференцию. Я постоянно прокручивала в голове утренний инцидент. Корила себя за то, что не дослушала Дана. Ведь он хотел что-то сказать про Инну. А в другую минуту я просто ненавидела его и себя за то, что не могу выкинуть этого мужчину из головы. Ночью дела обстояли еще хуже. Вся моя постель пропахла его неповторимым мужским ароматом и нашим сексом. Этот запах сводил меня с ума, я не могла уснуть, невольно вдыхая этот безумный коктейль ароматов. Посреди ночи я не выдержала, соскочила с кровати и поменяла белье. И только после этого уснула.

Мне ничего не снилось. Я просто провалилась в сон. Отключилась, а утром заново включилась. Как ни странно, проснулась я ровно в восемь утра. Подорвалась с кровати в душ с мыслями, что опоздаю на работу. Но в душе пришла в себя, осознав, что я теперь безработная. Мой метод выхода из депрессии и апатии не сработал. Я не чувствовала себя лучше. Ничего не хотелось — ни есть, ни спать. Я все время думала о нем. Поедала шоколад и мороженое, смотрела сериалы, пытаясь забить свою голову чем угодно. На второй день появилось стойкое, сумасшедшее желание позвонить ему. Или надеть сногсшибательное, откровенное платье и явиться к нему в офис, требуя свои документы. Ведь он обещал мне их прислать? Но до сих пор не прислал! Почему?

Меня съедала какая-то безумная тоска по Дану. Я сама не понимала, что со мной происходит. Раньше я забывала мужчин на следующий день после расставания. Мое сердце словно сжимали стальными клещами. И меня это пугало. Складывалось ощущение, что моя жизнь разделилась на «до» и «после». И я уже никогда не буду прежней после него.

Но я сильная. Сильная. Ему не удастся меня сломать. Я повторяла эти слова на третье утро после своего увольнения. От аутотренинга меня отвлекает звонок телефона. Это папа.

— Да, папочка.

— Привет, солнышко, — слышу бодрый голос отца и понимаю, что хочу домой, к родителям. Мои родители живут далеко, на юге. Они обосновались там после смерти бабушки, в ее доме. А я осталась здесь, я не хотела перемен. Но я навещала их каждый год.

— Пап, я так соскучилась. Где мама?

— Мама? Она ушла к соседке на пять минут. И пять минут превратились в час, — усмехается он. Улыбаюсь в трубку. Это моя мама. Мы с ней очень похожи и внешне, и характерами. Она не только моя мать, но и лучшая подруга. Я всегда все ей рассказывала, всем делилась, не скрывая ничего. Потому что всегда знала, что она меня выслушает, даст совет, и никогда не осудит. — Ксюшечка, доченька, с днем рождения! — весело поздравляет меня отец, желает здоровья, счастья, и еще много всего, а я с ужасом понимаю, что забыла про свой собственный день рождения. Такое со мной случилось впервые. Обычно я готовлюсь к своему дню рождения за несколько недель.

— Спасибо, папочка! Ты самый лучший!

— Подожди благодарить, — останавливает меня отец. — Когда твоя мать, наконец, вернется от соседки, мы позвоним тебе по скайпу. А пока я перевел тебе подарок на карту! — проверяю счет на телефоне, замечаю сообщение о переводе денег.

— Пап, это очень много! Слишком много. Я и так живу в вашей квартире, езжу на машине, подаренной Андреем. — Андрей — это мой брат. Он подарил мне машину три года назад. — А когда ты переводишь на мой счет такие большие суммы, я вообще чувствую себя ни на что ни способной в этой жизни.

— Ну что ты такое говоришь? Ты девочка, женщина. Ты состоишься в этой жизни только когда выйдешь замуж за достойного мужчину и родишь ему детей, а нам внуков. А пока я, как отец, обязан тебя обеспечить. Я же знаю, как моя дочь любит новые платья и прочие женские штучки. Разве я не могу побаловать свою любимую дочурку? А вот когда ты выйдешь замуж, вся эта обязанность ляжет на твоего мужа. Тогда ты и копейки от меня не получишь. Так что не спорь со мной!

— Спасибо, пап. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, солнышко. Лето подходит к концу. Когда ты приедешь к нам? Хотелось собрать всю семью. Андрей с семьей обещал приехать через неделю, — говорит отец. А я думаю, что это хорошая идея. Улететь домой. Побыть пару недель с родными. Хороший способ избавиться от депрессии и апатии.

— Пап, я взяла на работе отпуск. Я тоже прилечу на следующей неделе, — не хочу говорить отцу, что его никудышная дочь опять безработная.

— Вот и прекрасно, мама будет очень рада.

— Только не говори ей. Хочу сделать сюрприз.

— Хорошо, солнышко. Ты же знаешь я могила, — прощаюсь с отцом, обещая позвонить, как только возьму билеты.

День рождения. Сегодня мне исполнилось двадцать семь. Да уж, годы идут. Не за горами тридцатка. Раньше я не ощущала себя на свой возраст. Мне казалось, что мне всегда двадцать. А возраст, это так, только цифры. Но сейчас я чувствую себя пятидесятилетней старой девой. Так не пойдет. Я еще молодая, у меня все впереди. Решаю устроить девичник с Маришкой. Она отправила моего жениха Антошку на дачу к бабушке. Так что, мы сможем сходить в какой-нибудь клуб, оторваться на полную катушку, а после я возьму билеты и улечу домой. А там будет видно, как жить дальше. Хороший план!

Звоню Марине, рассказываю о своих планах. Подруга долго извиняется, что забыла о моем дне рожденье, обещая поддержать меня во всех моих вечерних планах. Вот и хорошо! Жизнь продолжается! Бегу в душ. Привожу себя в нормальный вид после депрессии. Открываю шкаф, ищу подходящую одежду. Выбираю откровенное, черное, обтягивающее платье на бретелях. Длина до колен. Но! С рваными разрезами от шеи до живота. Оно прикрывает грудь, открывает вид на ложбинку между грудей, живот, пупок. Класс! То, что надо, чтобы прекратить чувствовать себя старушкой. Надеваю туфли на высокой шпильке, большие серьги-кольца, и массивный металлический браслет. Довольно-таки вызывающе и это хорошо! Наношу вечерний макияж, распускаю волосы, придаю им объем, слегка зачесывая назад. Смотрю на себя в зеркало, и мне нравится то, что я вижу! Мне опять двадцать! И я сумасшедшая студентка!

В дверь звонят. Это Маришка. Мы идем отрываться! Открываю дверь и первое, что вижу — это огромная корзина с композицией из разных полевых цветов. За цветами стоят довольная Лизка, Роберт, Леха. А из соседней квартиры выходит загадочная Маришка.

— С днем рождения! — радостно произносит Лизка, целует меня в щеки. Запускаю всех внутрь. Получаю поздравления, комплименты, пожелания, подарки. Роберт открывает принесенное ими дорогущее шампанское. Выясняется, что организатор всего этого — Лиза. Они уже неделю готовили мне сюрприз, и даже Маришка об этом знала. А когда я говорю, что впервые забыла о своем дне рожденье, мне естественно никто не верит, потому что это я всегда организовывала для всех подобные сюрпризы. Роберт сообщает всем, что сюрпризы еще не закончены, и меня ждет незабываемая вечеринка в его комплексе для отдыха. Там уже все готово, не хватает только нас.

Как только мы собираемся покинуть квартиру, в дверь раздается очередной звонок. Открываю двери, на пороге стоит милый мальчик-курьер, с большим букетом декоративных подсолнухов и небольшой подарочной коробкой. Курьер слегка смущен моим видом, пытается отвести свои шаловливые глазки от моего откровенного наряда, но у него это плохо выходит. Как бы я его не пытала и соблазняла, он отказывается назвать имя отправителя. Забираю у него букет нереально красивых подсолнухов, подарок. Осматриваю содержимое, разочарованно вздыхаю, не находя карточки.

— Тайный поклонник? — хитро спрашивает Роберт.

— Возможно, не знаю, — отвечаю я, распаковывая подарок. Внутри находится еще одна маленькая красная коробочка, и большой конверт. Открываю коробку и нахожу там браслет из белого и желтого золота в виде переплетенных лент. Ого, кто это такой щедрый? Загадочно смотрю на Леху, подозревая его. Но Леха клянется, что не имеет к этому никакого отношения. Замечаю в его глазах некое подозрение и понимаю, что это точно не он. А кто тогда? Неужели тайный поклонник? С большим интересом открываю большой конверт. И… Теперь я четко знаю, от кого подарок. Мое сердце замирает. Нахожусь в полной растерянности.

В конверте мои документы с работы. Трудовая с увольнением по собственному желанию. И нереально хорошие рекомендации от бывшего начальника, объясняющие мою недолгую работу закрытием фирмы. Вот это да! Такого оригинального подарка мне еще не делали. Ну ладно цветы, это я еще как-то могу понять. А зачем он подарил мне браслет? Снимаю свой браслет, надеваю подарок Дана, кручу руку, рассматривая его под разными углами. Красивый! Большой и, видимо, дорогой. Хочется позвонить ему и спросить, к чему такие подарки.

— Так от кого подарок? — спрашивает меня Маришка.

— Не могу сказать. Давай потом. Не хочу портить праздничное настроение.

— Значит поклонник не такой уж и тайный?

— Скажу больше, это даже не поклонник.

— А кто?

— Да так, уже никто.

«Я хочу его забыть. И я это сделаю!» повторяю про себя, но браслет не снимаю.

В загородном комплексе Роберта меня действительно ждет сюрприз. Для нас накрыта отдельная зона, вдали от отдыхающих. По вечерам и до глубокой ночи в комплексе проводятся вечеринки как в клубе — с ди-джеями и шоу программами. Лизка в основном сидит — она тяжело переносит нашу довольно шумную вечеринку, но я очень ей благодарна. Она хорошо меня знает. И устроенный ею сюрприз мне безумно нравится. Подсаживаюсь к ней, обнимаю за плечи, интересуюсь ее самочувствием, спрашиваю, не устала ли наша мамочка. Лизка отмахивается, говорит, что все прекрасно, просит продолжать веселиться, не обращая на нее внимание. К нам подсаживается Маришка, которая до этого мило беседовала с Лехой.

— Слушай, вы с Алексеем точно друзья? Между вами точно ничего нет?

— Ливанова, я что-то не поняла, к чему это ты сейчас задаешь мне такие вопросы? — хитро улыбаюсь я, хотя уже все понимаю. Все написано на ее лице. Леша ей нравится. Это я заметила еще, когда знакомила их.

— Ну, ты сначала ответь на мой вопрос.

— Да. Мы действительно теперь только друзья, — честно отвечаю я. — И сейчас между нами ничего, кроме дружбы нет.

— А раньше что-то было? — с удивлением спрашивает она. Лизка начинает хихикать, с интересом за нами наблюдая. Ну что ж. Придется немного шокировать Маришку правдой.

— Я знаю Леху уже почти пять лет. Из них три года мы жили вместе. Он сделал мне предложение, я была его невестой, — по мере моего рассказа глаза Маришки становятся шире. — В прошлом году мы должны были пожениться. Но наша свадьба не состоялась по моей вине. Ни спрашивай почему. Это я когда-нибудь потом тебе объясню. Но мы уже все выяснили и, как видишь, Леха не держит на меня зла, — Маришка хмурится, сглатывает, отводит от меня взгляд, делает несколько глотков воды.

— Так, стоп! Прекрати думать, анализировать и делать неправильные выводы. Тебе нравится Леха?

— Ну да, — немного смущаясь, отвечает она.

— Это очень даже хорошо! Леша — он замечательный. Вы бы стали прекрасной парой. Хотя почему стали? Судя по тому, как в данный момент он на тебя смотрит, я думаю, вы будете отличной парой.

— А как он на меня смотрит?

— С интересом. Поверь мне, я хорошо его изучила. Я чувствую, что ты тоже ему интересна. И Леха очень любит детей. Он очень серьезен и ответственен в отношениях. Вы очень друг другу подходите. Ты добрая, милая, хорошая мать и хозяйка. Так что…

— Ксюша! Стой! Прекрати тараторить. О чем ты говоришь? Ты уже почти нас поженила! Я просто сказала, что он мне нравится. Да я не уверена, что вообще ему такая нужна.

— Какая такая? — не понимаю я.

— Такая. Мать-одиночка.

— Ну и что? Я же сказала, Леха очень любит детей. И мечтает иметь своих, и не одного.

— В том то и дело, что своих, а не чужих, — тихо и неуверенно, мямлит она, опуская взгляд на стол.

— Прекрати нести чушь. Доверься мне. Я очень хорошо свожу людей. Еще никто ни жаловался. Правда, Лизка? — подмигиваю Елизавете.

— Правда! — утвердительно отвечает Лиза, поглаживая живот.

— Ксюх, может не надо никого сводить? — с испугом и растерянностью просит Маришка.

— Надо, Ливанова, надо. Не спорь со мной, — я говорю это не просто так. Во-первых, я вижу, как Леха то и дело поглядывает на Марину весь вечер. Я знаю этот взгляд как никто другой. Во-вторых, Марина очень подходит Леше. Она хорошая мать. Хозяйственная, домашняя, скромная. Остается немного их подтолкнуть друг к другу. Загораюсь этой идеей, встаю из-за стола и направляюсь к Леше. Марина меня останавливает, но я не обращаю на нее внимание. По дороге придумаю план действий. Я уже почти дохожу до Лехи, но меня останавливает окрик.

— Ксения! Ксюха! Рыжая! — я узнаю этот голос. Даже не оборачиваясь, я знаю, кто это. Рыжей меня называл только один человек. Оборачиваюсь. Да, я не ошиблась! Это Крейзи! Ну, Крейзи — это прозвище, а зовут его Костя. И Крейзи его прозвали не зря, он действительно сумасшедший, я бы даже сказала на всю голову. Медленно подхожу к нему, не веря своим глазам. Крейзи вообще не изменился. Костик у нас — рокер-байкер. Как всегда, на нем кожаные штаны, черная футболка без рукавов с жуткими готическими рисунками. Когда-то я тоже такие носила. Его руки от плеча до запястья покрыты татуировками: черепа, волки, готические надписи и прочее. Черные волосы слегка взлохмачены, вечная щетина. Кожаные браслеты. Ах, да, я забыла уточнить, в институте я была его девушкой, мы встречались почти год. И это был самый незабываемый год в моей жизни. Это он приучил меня пить крепкий алкоголь, и буквально влюбил в русский рок, который я слушаю до сих пор. Ночами напролет мы катались на его байке, участвовали в парных заездах, гонках, посещали рок-сейшены и, естественно, занимались сумасшедшим сексом. Разошлись мы друзьями. Без обид, трагедий и скандалов. В один прекрасный момент мы просто остыли друг к другу, между нами пропала химия. Мы просто остались друзьями, нашли себе новые пары.

— Вот это встреча! Рыжая, ты ли это? — усмехается он.

— Нет, не я. У тебя глюки, Крейзи, — смеюсь я. Костик внимательно меня осматривает.

— Ты совсем не изменилась, Рыжая. Все такая же секси, — его похотливые глазки загораются, осматривая мои рваные откровенные вырезы на платье.

— Ну, спасибо за комплимент. Ты тоже не изменился. Ни капельки.

— Прекрасное платье. Вот только не хватает кожаных браслетов и ошейника с шипами, — говорит он, проводя пальцем по моему плечу. Игриво шлепаю его по руке.

— Ты же знаешь, я ошейники не ношу? — подмигиваю ему я.

— Знаю, Рыжая. Не забыл. Ты вольная птичка. Тебя не приручить, — ухмыляется он.

— Так что ты здесь делаешь? — интересуюсь я.

— Мы с братвой отдыхаем, — отвечает он, указывая в сторону столиков, за которыми сидит толпа, некоторых из них я даже узнаю. С ними вместе сидит пара молодых девушек.

— И какая из них твоя? — интересуюсь я, указывая на девиц.

— Ну, это я еще не решил. Позже определюсь, кто удостоится такой чести оказаться подо мной, — смеется он.

— Ну да. Ничего ни меняется. Ты все тот же самоуверенный хам.

— А то. Я не изменяю своим принципам. А ты тоже отдыхаешь? — спрашивает он, указывая на наш столик. — А кто это там у нас, Лизка? Вы до сих пор дружите? Ого, она что, беременна? Надо подойти, поздороваться, — говорит он, направляясь в к нашему столику.

— Тормози, — останавливаю его, хватая за руку.

— Лизка замужем, и ее муж — хозяин этого комплекса. И он очень ревнивый. Может не понять твоего порыва.

— Ого, как все запущенно. Только не говори, что ты тоже замужем, я не переживу этого, — наигранно трагично произносит он.

— Нет, я не замужем, — Крейзи облегченно вздыхает.

— Так что, Рыжая, по какому случаю ваш банкет или так просто расслабляетесь?

— Вообще-то, у меня сегодня день рождения.

— Ух ты, я и забыл, — виновато говорит он.

— Да ты и не знал, — смеюсь я.

— Ну, поздравляю! — говорит он, берет меня за руку, тянет на себя, целует в обе щеки, тянется к губам. Резко от него отстраняюсь. Игриво качаю головой.

— Не забывайся, Крейзи, — хлопаю его по плечу. — Иди, целуй своих девиц, — смеюсь я.

— Все такая же ревнивая? Да брось, ты этим телкам и в подметки не годишься!

— Ты прямо сыплешь комплиментами, — усмехаюсь я.

— Ну что, Рыжая, пойдем, выпьем за твой день рождения, за встречу, пообщаемся, расскажешь как жила все эти годы без меня. Я скучал.

— Врешь, гад, — слегка толкаю его в плечо. Ну пошли, выпьем. Только в баре.

— Конечно. Пообщаемся тет-а-тет, — указывает мне в сторону бара, предлагая взять его под руку. Обхватываю его руку, идем в бар. Дальше под виски наш разговор идет проще. Костик рассказывает о своей жизни, о работе, о том, что он уже успел влюбиться, жениться и развестись. Я о себе, о своих непродолжительных работах, своем несостоявшемся браке, не уточняя, что жених находится здесь. О родителях, которые переехали на юг. О брате Андрее, который в данный момент живет и работает в Канаде. Чем больше мы пьем, тем больше Крейзи рассказывает шуток, и веселых историй из жизни. И его рассказы бесконечны. Где-то через час нашей занимательной беседы, Костик предлагает потанцевать. Я немного медлю с ответом, но все же соглашаюсь. А почему нет? Это ж Костик! Я хорошо его знаю, он не сделает ничего против моей воли. Продвигаемся к танцполу, краем глаза замечаю Лизку, которая удаляется с Робертом домой, машет мне рукой. Лизка знает Костика, поэтому не удивляется. За нашим столиком остаются Маришка с Лешей и, похоже, моя помощь им не особо нужна, они довольно мило беседуют, улыбаясь друг другу.

Наши танцы довольно сдержаны. Костик хоть и байкер-рокер, но это не значит, что он — быдло, он ведет себя довольно прилично. Не щупает меня во время танца, лишь иногда придерживает за талию, я не трусь об него как некоторые на танцполе. В один момент я ощущаю на себе пристальный взгляд. Моя кожа начинает гореть. Ищу глазами взгляд, от которого мне не по себе. И нахожу его в баре, ровно на том же месте, где недавно сидела я. Дан сидит в пол оборота, пьет коньяк, прожигая меня взглядом, который моментально вызывает дрожь. Мое сердце замирает, когда я встречаюсь с ним глазами. Дан слегка прищуривается, салютует мне бокалом, отпивает немного, не отводя от меня глаз. Твою мать! Что он здесь делает? Дан не улыбается, не злится, его лицо как всегда — холодное отстранение. Отворачиваюсь от него, улыбаюсь Костику, продолжая танцевать. А внутри меня всю рвет на части, хочется немедленно подойти к нему, спросить, что он здесь делает, зачем подарил мне браслет. Сказать ему что-нибудь такое, что выведет его из себя и маска слетит с его лица. Хочу настоящего Дана. Безумно хочу. Почувствовать его страсть, смешанную со злостью. Ощутить его жаркое тело на себе, хочу, чтобы его чувственные губы терзали меня. Костик слега обнимает меня за талию, немного тянет на себя. А я вижу, как дергается и напрягается Дан. Его тело всегда выдает его.

— Рыжая, с тобой все в порядке? — спрашивает меня Костик, дотрагиваясь до моей щеки. — Ты вся горишь. Перегрелась? — Вижу, как Дан сжимает стойку бара. Внутри меня все скручивается тугим узлом. Он ревнует! Но мне плевать. Я даже рада, что он это видит. Пусть почувствует то, что недавно чувствовала я.

— Да, что-то мне жарко от наших танцев, — хитро улыбаюсь Костику. — Пора нам немного остыть. Проводишь меня до туалета? А то здесь столько народу, боюсь в своем наряде не дойти туда, — усмехаюсь я.

— Конечно, не вопрос, пошли, — Костик, подхватывает меня за талию, и мы удаляемся. Я даже не смотрю в сторону бара, уверено иду, продолжая наигранно улыбаться Косте. Как только мы доходим до туалета, Крейзи тут же меня отпускает.

— И кто это был? Твой парень?

— Что? Ты про кого? — делаю вид, что не понимаю.

— Да ладно, Рыжая, я ж не дурак, и тебя хорошо знаю. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Решила воспользоваться мной, чтобы заставить ревновать своего дружка? — усмехается он.

— Да нет. Ты… Я не знала, что он здесь. Да и не парень он мне, и не дружок. Так просто…

— Да все нормально, Рыжая. Я же не в обиде. Ну ты иди, освежайся, приходи в себя. А я, наверное, пойду к своим. Было приятно увидеться. Если у тебя не срастется с этим парнем, подходи к нам за столик.

— Да, хорошо, спасибо. Как-нибудь созвонимся.

— Обязательно созвонимся, Рыжая, — подмигивает он мне и удаляется. Как же, созвонимся. Мы даже телефонами не обменялись. Но мне все равно было приятно с ним встретиться. Захожу в туалет, брызгаю холодной водой, поправляю прическу, решая уехать домой. Попрошу Леху подвести нас с Маришкой, а там приглашу этих двоих на чай с тортиком, который они мне и подарили. Я смотрю, они уже нашли общий язык, осталось дело за малым.

Не успеваю я выйти из туалета, как сильная мужская рука хватает меня, тянет куда-то вдаль за дерево, перехватывает меня за талию, прижимает к стволу. По телу проходит мелкая дрожь, кожу жжет от его прикосновений. Темно, я ничего не вижу, даже его глаз, я не вижу его эмоций. Чувствую влажные губы на моей шее. Его наглые губы проходятся по моей шее, переходя к мочке уха, покусывая ее, вызывая во мне легкий стон. Дан усмехается мне в ухо. Зло так усмехается.

— Ну, что, Дюймовочка, не успела вылезти из-под меня, как уже ложишься под другого? — его слова и радуют и злят меня одновременно. Радуют, потому что он действительно ревнует. Злят, потому что он опять намекает мне, что я шлюха. — Кто он?! — со злостью требует ответа, а я не могу вымолвить ни слова, потому что его сильная грудь прижимается к моей груди, наглые пальцы пробираются в рваные вырезы моего платья, поглаживая живот. Начинаю дышать чаще, когда его руки подбираются к моей груди, сжимая ее. — Отвечай! — рычит в ухо.

— Не твое дело, — отвечаю как можно увереннее, пытаясь оттолкнуть его, хотя, по-моему, я сильнее прижимаюсь к нему.

— Давно ты с ним? Или познакомилась только сейчас?! Хотя, не удивительно. Вырядилась, как шлюха! Надеялась лечь под этого урода! Или тебе не принципиально, с кем трахаться? — гадко ухмыляется мне в ухо. — Ты ко всем так льнешь, как сейчас ко мне? А потом строишь из себя святую невинность, оскорбляясь, что я называю тебя шлюхой? А всего лишь говорю тебе правду, — его хлесткие слова моментально отрезвляют меня, прихожу в себя как от удара пощечиной. Дергаюсь, извиваюсь, пытаясь вырваться, со всей силы толкаю его в грудь. Но он не отпускает. Прижимает еще сильнее, лишая меня кислорода.

— Отпусти! Отпусти меня немедленно! — кричу, царапая его плечи. — Ты мне никто! Ты не имеешь никакого права так меня называть! — Дан пытается меня поцеловать, припадает к моим губам, требуя разжать их и впустить его требовательный язык. А я не хочу. Точнее, я хочу его. Очень хочу. Безумно. Неистово. Но не так. Не в качестве шлюхи. Мое тело тянется к нему, жаждет его грубых ласк. А разум кричит, что надо остановить все это безумие. Его влажное горячее дыхание обжигает меня, обдавая запахом коньяка, смешивается с его холодным парфюмом, напрочь лишая меня разума. — Отпусти! Отпусти меня! Я не хочу! Слышишь! Не хочу!

— Хочешь! Не ври! Я чувствую твое желание, твою дрожь! — его ладони опускаются на мои бедра и прижимают к своему возбужденному члену. И я понимаю, еще один, поцелуй, пара грубых ласк, и я больше не выдержу, отдамся ему. Отдамся, и тем самым признаю себя шлюшкой.

— Отпусти, отпусти меня, пожалуйста, — я уже не сопротивляюсь, просто прошу его отпустить. — Зачем ты издеваешься надо мной? Дан, пожалуйста, отпусти меня, — мой голос срывается, из глаз начинают течь слезы. Я не плачу, слезы просто сами по себе безвольно текут по щекам. — Пожалуйста, — тихо еле слышно шепчу я. У меня больше нет сил ему сопротивляться. Я просто отпускаю ситуацию. Дан застывает, отпускает меня, немного отстраняется. Пользуюсь моментом, размахиваюсь и со всей силы бью ему по лицу хлесткой, звонкой пощечиной. Моя ладонь начинает гореть. Дан никак не реагирует, просто смотрит на меня. Его взгляд немного растерян.

— Это тебе за шлюху. Не смей так больше меня называть! — утираю ладонями слезы, проклиная себя за то, что показала ему свою слабость.

— Дюймовочка, почему ты плачешь? Я сделал тебе больно? — он уже не злится, его голос мягкий и искрений.

— Да! Да, черт бы тебя побрал! Мне больно, мне больно от твоих слов, мне больно от твоего присутствия в моей жизни! Оставь меня в покое! Дай мне нормально дышать! Жить, как раньше без тебя, — все это я говорю на одном дыхании, всхлипываю, глотаю воздух. — Ты считаешь меня шлюхой, падшей женщиной. Скажи, зачем? Зачем ты постоянно ко мне возвращаешься, для чего? Чтобы еще больше унизить? — меня начинает трясти как от холода, мой голос дрожит. — Скажи, ты что-нибудь ко мне чувствуешь? — сама не знаю, зачем я задаю этот вопрос, когда я сама не распознала свои противоречивые чувства к нему. Но в данный момент мне просто жизненно необходимо это знать. Дан молча пробегается глазами по моему телу, задерживает взгляд на вырезах на платье. — Я имею ввиду, ты чувствуешь хоть что-нибудь ко мне, кроме физического влечения? — уточняю я. Дан, молчит с минуту, тяжело дышит, как будто его тоже лишили кислорода. Сглатывает, глубоко шумно вдыхает.

— Нет, Дюймовочка. Я ничего не чувствую. Да и не хочу чувствовать, — от его слов, внутри меня что-то обрывается, как будто порвалась какая-то спасительная нить. И теперь ее нет. Осталась пустота.

— Не хочу, не могу. Это я уже слышала. А с кем хочешь? С вороной Инной? Так, мать твою! Почему ты не с ней? Какого черта ты здесь, со мной?

— Инна… Она ничего для меня не значит. Более того, ее больше нет в моей жизни.

— Прекрасно! Поздравляю! Уверена, ты уже нашел ей замену. А может даже и две. Мне надоела эта игра. Поиграй с кем-нибудь другим. А я выхожу из нее. Считай, что я проиграла, — обхожу его, направляясь в туалет, чтобы привести себя в порядок и убраться отсюда. Но Дан не дает мне этого сделать, догоняет меня. Хватает за руку, останавливая.

— А ты, Дюймовочка, ты что-нибудь чувствуешь? — с какой-то обреченностью спрашивает он. Опускает глаза на мое запястье, на котором красуется его подарок. Поднимает голову, смотрит в глаза. Я вижу, что нет масок. Все по настоящему, на грани. Но мне от этого уже не легче.

— А это уже не важно, — отвечаю я, качая головой, вырываю руку. Снимаю браслет, протягиваю ему, но он не берет.

— Забери свой подарок. Это лишнее. Я не могу принять от тебя ничего, потому что такие дорогие подарки я воспринимаю как оплату за близость со мной, — пытаюсь ему впихнуть этот чертов браслет. Украшение выскальзывает из моей руки и со звоном катится по каменной дорожке, останавливаясь у его ног. Мы одновременно опускаем взгляд на браслет, и это так символично.

Ничего больше ни говорю, не смотрю ему в глаза, разворачиваюсь, скрываясь в туалете. Закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к ней, запрокидываю голову, часто моргаю, пытаясь прекратить ненужные, непрошеные слезы. Все кончилось! Да ничего, в принципе, и не начиналось. «Нас» не было. Нет. И не будет.

Беру себя в руки. Подхожу к зеркалу, смываю размазанную тушь, поправляю прическу. Стремительно выхожу из туалета, решая завтра же взять билеты на ближайший рейс домой. Дана нет. А на каменной дорожке так и лежит брошенный мной браслет. Поднимаю его, кручу в руках. Опять надеваю на руку. И иду искать Леху с Маришкой. Нахожу их танцующими. Похоже моя помощь им и не нужна. Они прекрасно ладят сами. Вот и хорошо. Хоть у кого-то вечер удался. Не хочу их тревожить и смущать. Иду в бар с определенной целью — напиться. И у меня получается.

Утром меня будит резкая, стреляющая головная боль от громкого звонка мобильного. Еле как поднимаюсь с кровати. Намереваюсь выкинуть телефон в окно. Телефон замолкает и тут же взрывается снова. Смотрю на дисплей, номер мне не знаком. И кто это у нас такой настойчивый? Любопытство берет свое. Отвечаю на звонок.

— Да?

— Это Ксения? — спрашивает незнакомый женский голос.

— Да? А кто Вы?

— Это Кристина.

— Кто? — не сразу понимаю кто это.

— Кристина. Жена брата Дана, — ого, ей то от меня что надо?

— Как ты узнала мой номер?

— Это не важно. Дан с тобой? — серьезно, и как то очень взволновано или даже нервно спрашивает она.

— Нет.

— А где тогда он? В офисе его нет, дома тоже. Телефон отключен, — хочу послать ее нахрен вместе с Даном. Но только успеваю я открыть рот, она сообщает мне такую новость, что мой рот закрывается сам по себе. — Александр умер.

— Кто? — мой мозг отказывается воспринимать эту информацию.

— Александр, отец Дана, — уточняет она. Я не могу дозвонится до Дана. А даже если я это и сделаю, он, скорее всего, не возьмет трубку. Ты не могла бы сказать ему, что его отец умер сегодня в пять утра. И мать его ждет дома, — она еще что-то говорит, а в моей голове нарастает шум. Гул. Ничего не слышу. Как умер? Не может быть! Почему? Никак не могу воспринять эту новость, поверить ей.

— Как умер? От чего? Что случилось? — выпаливаю я.

— Да уж! — фыркает эта стерва. — Я сразу поняла, что между тобой и Даном нет ничего серьезного и быть не может. А сейчас ты подтвердила мои подозрения. Если бы между вами было бы все серьезно, он бы рассказал тебе что у его отца рак кости на последней стадии. Ну ладно, сейчас не до этого. Просто передай ему, что его отца больше нет. И чтобы он срочно приехал домой, мать нуждается в его поддержке.

ГЛАВА 8

Дан

Просыпаюсь под шум дождя. Поднимаюсь с кровати, подхожу к окну, вижу за стеклом стройные линии воды. Смотрю в матовое небо, слушаю шум дождя. В душе пустота, абсолютный вакуум. Впервые за последние годы хочется закурить. Сделать пару глубоких затяжек, наполнить легкие густым едким дымом. В голове набатом звенят слова Ксении «Ты что-нибудь ко мне чувствуешь?» Я солгал, Дюймовочка, слукавил, струсил. Я чувствую. Чувствую, черт бы тебя побрал! Ты въелась мне в мозги, залезла под кожу, сука! Перед глазами до сих пор стоят твои слезы, которые ты размазывала ладонями и кричала, как тебе больно. И эти твои слова: «А это уже не важно», были очень красноречивы. Я тоже думал, что не важно. А оказалось, еще как важно. Настолько важно, что не мог уснуть всю ночь, твое «не важно» мешало. Всю ночь думал о тебе, Дюймовочка. О губах твоих сладких, о теле податливом, улыбку твою красивую вспоминал, и слезы твои настоящие. Ты даже когда плачешь, красивая.

Думал, что твое решение уволиться было самым правильным. Сначала не хотел отпускать, ревность в твоих глазах бешеную увидел и сразу понял, что для тебя это уже не просто секс. Остановить хотел, объяснить, что Инна ничего не значит для меня. Она мне в тот день как снег на голову свалилась. Я и забыл про нее. С тобой забыл. Она — всего лишь маленькая наивная дурочка, приехала из своей деревни раньше времени, сюрприз хотела сделать. И у нее получилось. Я видел, как ты смотрела на нас. Я даже знал, что ты думала в тот момент. Ты думала о том, что на моих коленях недавно ты сидела. Поверь, это получилось не специально, она сама села, щебетала что-то, про родителей рассказывала. А я о тебе думал. А потом решил, что ты права, что тебе действительно уйти надо. Не нужно нам больше видеться — во мне, кроме похоти чертовой, ничего не проснется, не умею я больше чувствовать, разучился. А ты своей ревностью, большего просишь. А я дать не смогу. Да и не хочу. Отпустил тебя. А на душе тошно и гадко стало от самого себя. На Инне сорвался, как только ты ушла. Я в свой кабинет зашел, а она кричать, плакать стала. Ты ей поведала о наших выходных. Сказал ей, что все кончено, не будет больше наших встреч. Сказал, что я играл с ней, как кот с мышкой, наигрался, а есть не хочу, не вкусная. Я выслушал очередную истерику, мне даже жалко ее стало. Ведь как там говорят: женщины своего первого мужчину не забывают никогда, любовь свою первую всю жизнь помнят. А она кричала, что любит. Что ей моя любовь не нужна, что ее все устраивает. Просила оставить все как есть. А я не хотел как есть, я никак не хотел. Грубо ее выгнал. Знал, что так будет лучше. Смеялся над ее любовью. Гадом, мразью себя чувствовал, но смеялся над ней. Чтобы больно ей стало, хотел убить в ней эту ее детскую наивную любовь. Чтобы повзрослела наконец и не верила таким циникам как я. Чтобы ненавидела меня за разбитые надежды.

Документы твои три дня на столе моем лежали, а я подписать их не мог. Черт его знает почему, не мог и все тут. А когда, наконец, собрался, узнал, что у тебя день рождения. И решил, что это для тебя подарком будет. Тысячу лет не дарил женщинам цветы, а как подсолнухи увидел, сразу понял, что это твои цветы, такие же солнечные, теплые как ты. Рядом с цветочным ювелирный. Черт, Дюймовочка, я, правда, не знаю, что на меня нашло. Мои ноги сами завели меня туда. На витрины смотрел, и не знал, что здесь делаю. А как браслет этот увидел — понял, что он твой. Даже представил, как он твоем запястье смотреться будет. Желтое золото опять тебя напомнило, свет твой. А белое — холодное…

Я знал, что вы поедете к Роберту, он сам мне об этом сказал. Лучше бы он этого не делал. Я все решил на счет тебя, нас. У тебя своя жизнь, у меня своя, нам не по пути. И опять просчитался. Раньше тебя туда приехал. Увидеть хотел. Скучал ли я по тебе? Нет, Дюймовочка, не скучал. Разве можно назвать скукой то чувство, когда хочется выть? И ненавидел тебя за это. В тебе меня раздражало все и в тоже время притягивало как магнитом.

Сидел в кабинете Роберта, на втором этаже бара, смотрел в зеркальное окно, на тебя смотрел. Пил коньяк, следил за каждым твоим действием. Друг тысячу раз подколол меня за это. Говорил, что это судьба, что жениться мне пора. Говорил, чтобы я дурью не маялся, а шел и брал тебя. Но он не учел одного. Моего желания. Я не хотел и не мог. Не умею я любить, разучился. Убили во мне это чувство, понимаешь?

На платье твое откровенное смотрел и сатанел от желания. Как ты могла так вырядиться? Это же не платье, кусок тряпки, приманка для голодных мужиков. Хотелось схватить тебя в охапку, затащить в машину, увезти домой, чтобы никто тебя такой не видел, только я. Наказать тебя хотел, за наряд твой бл*дский. По заднице твоей округлой отшлепать и отыметь потом, наглядно показывая, какие желания ты вызываешь в таких нарядах. Но тебе было весело, ты смеялась, улыбалась. Как всегда, жизни радовалась, живая, непосредственная. Я просто смотрел. Не хотел тебя в этот день трогать. А когда увидел тебя с похотливым козлом татуированным, во мне все перевернулось, буря по телу пронеслась и волной накрыла. Я видел, как он смотрит на тебя, а ты улыбалась ему, искренне улыбалась. А я убить вас хотел, и тебя в первую очередь. За то, что смеёшься рядом с ним, что-то рассказываешь, как будто вечность его знаешь. Моя ревность, она черная, мрачная, самого черного цвета, съедала меня. Мне все сложнее было держать себя в руках. Воспоминания нахлынули взрывной волной. Я уже когда-то так ревновал.… И ни к чему хорошему это не привело. Я еще больше тебя возненавидел в эти минуты. Ты, сука, будила во мне то, что я думал, давно умерло. Я сам лично похоронил эти чувства. А ты, сама того не понимая, возрождала их.

А когда ты танцевать с ним ушла, я не выдержал, вниз спустился, хотел в глаза тебе посмотреть, понять тебя. Кто ты на самом деле? Простая шлюха, которой все равно с кем? Или… кто? И какого хрена ты будишь во мне давно забытые чувства?

Я держался, Дюймовочка, держался, как мог. Я не мог позволить себе сорваться, за четыре года я научился контролировать себя. Мои всплески эмоций плохо заканчиваются. Поэтому я ношу маски, которые ты хочешь с меня сорвать.

Уходишь с ним в туалет. Демонстративно, сука, уходишь! И меня срывает. Я — уже не я. И весь контроль летит к чертовой матери! Иду за тобой, хватаю за руку, к дереву прижимаю, вдыхаю медовый запах твоей кожи, тело податливое сжимаю, и схожу с ума от этого бешеного коктейля. Шлюхой тебя называю. Тебе не нравится? А как, как мне, скажи, тебя называть? Когда ты надеваешь такие наряды, полуголая танцуешь с этим уродом и уходишь с ним в туалет? Но ты моя шлюха! Хочу тебя до дрожи, аж трясет всего, и тебя трясет. Ты тоже хочешь, но сопротивляешься. А я не могу тебя отпустить. Не могу, мои руки не слушаются. А когда перестала сопротивляться, я думал, ты сдалась. А ты плакала и просила тебя отпустить. Твои слезы и пощечина привели меня в себя. Тебе больно от моих слов. А меня эта боль сжирает, дышать не дает. Просишь дать спокойно дышать, спрашиваешь, зачем я тебя мучаю? Если бы я знал, зачем это все, было бы легче. Я соврал, испугался, как последний трус. Понял, что мы начинаем падать. Нас засасывает в это болото. Я был там, Дюймовочка. Я уже один раз тонул в этом болоте с головой. Не хочу туда больше.

Убегаешь от меня, я ловлю тебя. Спрашиваю, что чувствуешь ты? И это твое «не важно» растет комом в моем горле. Снимаешь браслет, отдаешь мне. Я не могу его взять, он твой. Хочу, чтобы он был на твоем запястье всегда. Чтобы меня не было, а он был у тебя. Браслет падает, звеня, на камни. Мы смотрим на него одновременно. Вот она, вся наша правда: желтое золото, холодное белое, переплетено вместе, но оно разбивается о камни, оно на дне. Скрываешься за дверями туалета. А я продолжаю смотреть на браслет, и понимаю, чтобы так же, в один момент, мы не упали и не разбились, мне надо уйти. Быть мужиком, собрать всю свою силу и больше не встречаться с тобой пока не поздно.

Дождь продолжает лить, небо становится еще чернее, оно такое мрачное. Порывы ветра разгоняют тучи и нагоняют другие, грозовые. Пробежка на сегодня отменяется. Встаю на беговую дорожку, постепенно прибавляя темп. Слышу вибрацию мобильного на столике. Останавливаюсь. Беру телефон. Кристина. Сбрасываю звонок, отключаю телефон. За последний месяц она звонит почти каждый день. Не знаю, какого черта ей надо. Я не отвечаю на ее звонки. Мне претит слышать ее голос. Как правило, после звонка она шлет сообщение, я удаляю, не читая их. У нее было достаточно времени для разговоров со мной, она им не воспользовалась. В груди разрастается тревога, сопровождаемая щемящей болью. Дышать становится труднее. Да что сегодня со мной такое?! К черту все! Оставляю телефон дома. Иду в зал, чтобы тренировками выбить из себя все это дерьмо. Делаю силовые упражнения на все мышцы. Тягаю железо до изнеможения, пока пот градом не пойдет, и мышцы все не забьются. Немного отдыхаю, иду к груше. Отрабатываю удары руками и ногами. Но, сука, на душе легче не становится.

Тревога не покидает. Как будто случилось что-то. В голове мелькают нехорошие мысли об отце. Но я гоню их от себя. Я звонил ему вчера вечером. У него было все хорошо, договорились встретиться с ним сегодня в клинике. Он согласился поговорить с одним профессором. Я надеюсь на то, что врач убедит его начать лечение. Еду домой. Принимаю душ. Работу никто не отменял.

Прохожу в приемную. За стойкой секретаря сидит девушка. Вчера ее привел Ромка. Вроде умная, толковая, с опытом. Все правильно делает. Даже чересчур правильно, но не нравится она мне — похожа на серую, незаметную мышь. Даже голос у нее писклявый. Как только я вхожу, она подрывается с места, здоровается со мной, отчитывается о звонках.

— Данил Александрович, еще вам звонила девушка, назвалась Кристиной и просила срочно ей перезвонить, — отмахиваюсь от нее. Эта тварь теперь решила меня и на работе доставать?! Прохожу в кабинет, девушка бежит за мной. — Данил Александрович, она очень настаивала на вашем звонке ей, говорила, что это жизненно важно.

— Напомните мне, как Вас зовут? — спрашиваю девушку, не смотря на нее.

— Юля, — растерянно отвечает она.

— Так вот, Юля. Вы передали мне информацию, я Вас услышал. И впредь на все звонки Кристины Вы будете отвечать, что меня нет. Как бы она не настаивала. Вам понятно, Юлия?!

— Да конечно. Извините, — киваю ей в ответ, хотя не понимаю, на кой черт она извинятся, но видимо мой тон пугает ее. Надо быть мягче. По сути, она ни в чем не виновата.

— Вот и хорошо. Принесите мне чай без сахара.

— И сыр?

— Нет, просто чай и все, — ничего не хочу, кусок в горло не лезет. Девушка, наконец, выходит.

Ухожу в работу. Где-то, через час, слышу какой-то шум в приемной. Узнаю голос Дюймовочки, подрываюсь с кресла. И, черт, где-то внутри, безумно рад ее приходу, зачем бы она ни пришла. Ксения буквально врывается в мой кабинет, в рваных голубых джинсах, спортивной обуви и белой толстовке. Волосы собраны в высокий хвост, без косметики. Настоящая, похожая на маленькую рыжую девочку. За ней несется Юлия. Кричит, что так нельзя, что она должна оповестить меня о ее приходе. Ксения не обращает на нее никакого внимания. В глаза мои впивается своими зелеными омутами. Вижу в них эмоции: тревогу, волнение и даже страх. Ее глаза немного красные, воспаленные, как будто плакала. Застывает посреди кабинета, продолжая удерживать мой взгляд.

— Данил Александрович, я говорила ей, что к Вам нельзя. Но она…

— Выйдите из моего кабинета! — приказываю секретарше, обрывая на полуслове. — И никого ко мне не пускать, пока я не разрешу, ясно?!

— Да, конечно, извините, — опять испуганно извиняется она. Как только за девушкой закрывается дверь, я подхожу к Дюймовочке. Она глубоко дышит, смотрит на меня растерянно. А я не могу понять, что происходит. Ее кто-то обидел? У нее что-то случилось?

— Дан, — почти дрожащим голосом, тихо, еле слышно произносит она. Замолкает, сглатывает, как будто подбирает слова, но никак не может это сделать. — Давай присядем, — просит она, указывая на диван. Не дожидается моего ответа, сама садится. Подхожу к ней, сажусь рядом, вплотную прижимаясь к ее ногам. И чувствую ее дрожь.

— Дюймовочка, что случилось? — спрашиваю ее, беру за руки. Ее ладони очень холодные. Смотрит на наши руки, сплетает пальцы, немного сжимает, глубоко вздыхает, поднимает глазки, смотрит с волнением, тревогой. И мне ни хрена это не нравится.

— Твою мать, Ксюша! Что случилось?! Ты сама не своя, — требую ответа.

— Дан, — опять повторяет она, глубоко вздыхает. — Час назад мне звонила Кристина, — замолкает, а меня всего выворачивает. Эта мразь что-то наговорила Дюймовочке? Обидела ее?!

— Что она от тебя хотела? И как эта сука, узнала твой номер?

— Дан, — снова повторяет мое имя, как будто не может ничего вымолвить.

— Дюймовочка, хорошая моя, не молчи, ответь, пожалуйста. Что случилось? Что наговорила тебе Кристина? — сжимаю наши сплетенные пальцы, пытаясь согреть ее ледяные ладони, унять ее дрожь.

— Дан, она звонила тебе утром, но не нашла тебя, — хочу ее перебить, сказать что мне плевать на звонки этой суки. Но сжимая губы, молчу, чтобы дослушать Дюймовочку до конца. — Она сказала… сказала, — опять глубоко вдыхает. — Она сказала, что сегодня утром, в пять утра, твоего отца не стало, — наконец выдает она, не прекращая смотреть мне в глаза. Ничего не понимаю, что она говорит?

— В смысле не стало? А где он? — спрашиваю, но в глазах Дюймовочки уже написаны все ответы. Тело пронзает острая боль, простреливая грудную клетку. Мне кажется, я не могу вдохнуть.

— Дан, он… Александр ум…

— Замочи! Не продолжай. Не хочу этого слышать! Я все понял, — вижу, как глаза Ксении наполняются слезами. Высвобождаю руки из ее захвата. Нет! Она ошиблась. Мой отец жив! Я только вчера с ним разговаривал. Сегодня нам надо ехать в клинику. Кристина! Эта тварь соврала! Я игнорировал ее, и она решила пойти на крайние меры, чтобы я ей перезвонил. Сейчас я позвоню отцу, уточню время нашей встречи. А после, поеду и убью эту тварь Кристину, чтобы больше так не говорила. Подхожу к окну, открываю его. Глубоко вдыхаю сырой озоновый воздух, смотрю на дождь, набираю номер отца. Телефон отключен. Набираю еще раз, и еще, и еще. Изнутри разрывает адская боль, страх, неприятие произошедшего. Не могу смириться с тем, что сказала Дюймовочка. Набираю мать. Она не берет трубку. Слушаю монотонные гудки: один, второй, пятый, десятый. Сбрасываю, набираю еще раз. Опять гудки, которые режут мне слух, отдавая фантомной болью в груди. После долгого и мучительного ожидания мать, наконец, поднимает трубку. Внутри загорается какая-то призрачная надежда. Но как только я слышу поникший, убитый, еле слышный голос матери… Надежда рушится, рвется, разбивается вдребезги, разлетаясь на мелкие осколки.

— Где отец? Дай ему трубку! — требую я, хотя уже понимаю, что этого не произойдет. Мать молчит, а через минуту, начинает рыдать в голос, разрывая мне сердце.

— Как?! Как это произошло!? Я разговаривал с ним вчера вечером. Все было хорошо?! — требую ответа.

— Он… всхлипывает она. — Да, вечером все было хорошо. Ему было даже лучше, чем позавчера. Он сказал, что боль отступила. Хорошо поел, посмотрел со Стасом футбол, даже спорил с ним по поводу игры. Мы легли спать. А в четыре утра он разбудил меня просьбой накапать ему валокордина, сказал, что задыхается, сердце болит. Когда я принесла лекарство, он был уже без сознания. Пока мы ждали скорую, Стас пытался ему помочь… Но… Скорую он не дождался. Ровно в пять они констатировали его смерть. — СМЕРТЬ, стучит у меня в висках. Мать продолжает рыдать. Просит немедленно приехать. Сбрасываю звонок, продолжая смотреть на дождь. Погода с утра мерзкая. На улице август, а похоже на октябрь. Холодно стало. Меня пробивает дрожь от холода. Кажется, еще чуть-чуть и пойдет снег. Руки трясутся, сжимаю их в кулаки. Чувствую, как теплые руки Дюймовочки прикасаются к моей спине. Ведет ладонями, поглаживая, слегка, невесомо, но отдает столько тепла. Обвивает ими мою талию, прижимается лицом к спине. А я не могу пошевелиться.

— Принеси, пожалуйста, водки, — отрывается от меня. Выходит. Слышу, как Юля опять возмущается. Но Дюймовочка ее обрывает. Я не знаю, что она ей говорит, но это заставляет замолчать Юлю. А я смотрю на дождь. Он льет с самого утра, не прекращая и, кажется, нет ему конца. Ведь я чувствовал! С самого утра чувствовал эту звенящую пустоту внутри. Тупая боль пробивает виски, дождь усиливается, порывами ветра швыряя холодные капли мне в лицо. Я умываюсь, ими. Вроде бы дышу, глубоко дышу, а надышаться не могу.

Слышу тихие шаги Ксении. Она принесла водку. Поворачиваюсь к ней, забираю бутылку, сворачиваю крышку, делаю пару глотков, но не чувствую вкуса, как будто воду пью безвкусную. И волком выть охота, от пустоты этой адской. Делаю еще пару глотков, закрываю крышку. Все, больше нельзя, мне к матери ехать надо. Дела похоронные решать. Сейчас не время упиваться горем, отца надо проводить с достоинством. Дюймовочка сказать что-то хочет, открывает рот, но замолкает. Подхожу к ней вплотную, в глаза заглядываю, а в них слезы плещутся, вот-вот хлынут наружу. Но она держится. Я бы и сам хотел заплакать. Может тогда перестало бы так давить мне на грудную клетку, и вдохнуть бы смог спокойно. Но, не могу. Я не умею плакать. Одинокая слеза все-таки срывается и катится по ее щеке. Смахиваю ее пальцем. Обхватываю ладонями ее печальное личико. Она немного вздрагивает от моих ледяных рук.

— Не плачь, — прошу я, и вижу, как слезы вырываются наружу и уже беззвучно текут по ее щекам. Она так красиво плачет. Тихо, молча, ни звука не издает. Как будто из глаз просто льется вода. Она даже не всхлипывает. Наклоняюсь к ней, собираю ее слезы губами, пробую их на вкус. И не могу понять, почему она плачет. Моего отца она видела один раз. Но ее печаль и боль, она неподдельная, настоящая. Целую ее губы, соленые от слез. Дюймовочка, с каким-то рваным надрывом издает стон в мои губы. Отрывается от меня, в лицо мне смотрит, как будто найти там что-то хочет.

— Дан, я… Я очень сожалею…

— Тссс, — прерываю ее речь, подношу палец губам. — Молчи, не надо, — она все понимает, кивает в ответ, прижимается к моей груди, крепко обнимает. И мне на мгновение становится легче. Дышу полной грудью, вдыхая ее сладкий медовый запах. Надышаться пытаюсь, насытится ее ароматом. Потому что знаю, как только отпущу ее, грудную клетку опять сдавит.

Ксения

Я чувствовала его боль. Я так четко ее ощущала, кажется, до нее можно было дотронуться. Чувствовала дрожь под своими руками, которая его пробирает. Мне хотелось забрать его боль. А он меня утешал. Мои слезы губами собирал, прижимал, и не позволял произносить слова утешения. Обнимала его, а сама представляла, что бы было, если бы с моим отцом что-то случилось, я бы, наверное, не пережила этого. Гнала эту чертову мысль от себя, потому что это даже представить было страшно.

Он уехал к матери. А я дома сидела и в стену смотрела. Все время думала о нем. Сто раз позвонить хотела, голос его услышать. Но останавливала себя. Не до меня ему сейчас. А он пришел сам на следующий день. Молча пропустила его в квартиру, чаю его любимого заварила. Смотрела на него и не узнавала. Лица на нем не было — бледный весь, напряжённый. Чай пьет, молчит и мне ни слова не позволяет сказать. Он в охапку меня сгреб, усадил на колени, волосы мои перебирал, целовал их, и глубоко вдыхал постоянно. Мы так и просидели весь вечер, слушая звенящую тишину. Когда на улице совсем стемнело, он уходить собрался, а я губы кусала, чтобы не просить его остаться. Отпускать не хотела. Дан перед дверью остановился, долго смотрел на меня. А потом произнес:

— Завтра похороны. Я хочу, чтобы ты со мной пошла, — а в глазах его мольба.

— Дан, я…. Мне кажется это не время и не место что-то изображать. Да и не могу я, — а он усмехнулся как-то горько и тыльной стороной ладони по лицу меня погладил.

— Не нужно ничего изображать. Я просто прошу тебя со мной быть. Дышать мне трудно, понимаешь? А с тобой рядом легче. Завтра ты мне нужна будешь. Тобой дышать буду Дюймовочка, — а я не знала, что ему сказать. Рот как рыба открывала и закрывала. Как будто мне самой дышать трудно стало. Сердце удары пропускало. И в груди гореть начало, сильно, до боли. И внутри все переворачивается.

— Да, конечно, во сколько? — только и могла вымолвить я. Он сказал, что заедет за мной. Дверь за ним закрыла. В комнату прошла, к окну. Смотрю, как он уезжает, и в себя прийти не могу. Тоже начинаю задыхаться без него. Хочется выбежать к нему, обнять просить остаться, или чтобы с собой забрал.

На похоронах он был со мной, ни на шаг от меня не отходил. Пальцы наши переплел и сжимал их постоянно, как будто боялся, что я уйду. Время от времени губами к виску моему прижимался, и глубоко вдыхал. Мать его плакала безутешно, но ее Стас постоянно утешал. Погода за два дня так и не наладилась, пасмурно было, небо пепельное, серое. Я старалась не смотреть на Александра. Хоть я его и плохо знала, но человек он был хороший. И совесть меня удушливая мучала. Он был так рад за нас, со свадьбой просил не затягивать. А мы обманули его.

На кладбище народу было очень много. Родственники, друзья, коллеги Александра. А мы как бы отдельно, поодаль стояли. Я, Дан, Ромка и Роберт. Я слышала, как люди шептались, что не хорошо это, что сын рядом с гробом должен быть. А мне хотелось рты им всем по затыкать. Не мог он рядом стоять, он то и на кладбище с трудом находился, потому что надо так было. Положено. Дан сказал, что не может отца в гробу видеть. Ему кажется, что не он там, а кто-то другой. А отец просто уехал куда-то надолго. А как время прощаться пришло, Дан сделал это самым последним. Еще раз глубоко вдохнул мой запах, руку мою крепко до боли сжал. Подошел к гробу, низко склонился и долго что-то шептал Александру, а потом руку его немного сжал, в лоб поцеловал и отошел. Когда закрыли гроб и в могилу спускать начали, у его матери началась истерика, она что-то бессвязно кричала, рыдала, и в могилу кидалась. Дан сам ее оттащил, к себе прижал, по спине гладил и говорил что-то тихо. А когда отпустил она успокоилась. Нет плакала также, но уже, в могилу не кидалась. Ее родственники какие-то забрали, капли успокоительные капали, водой отпаивали. А Дан так и стоял возле могилы и смотрел, как ее сырой землей засыпают, и, кажется, немного вздрагивал от каждого броска земли.

Хотя на улице было пасмурно, Дан в очках темных. Я его глаз в тот момент не видела. Он в черном весь был, но не в костюме, как многие. А куртка на нем кожаная, рубашка спортивная черная и джинсы того же цвета. Я видела, как к нему Кристина подошла, что-то шептала, но Дан как будто не слышал ее, на могилу смотрел, а когда она его обнять пыталась, он отшатнулся от нее как от прокаженной. А в ее глазах злость вспыхнула, ненависть, и направлена она была на меня. Если бы взглядом можно было убить, я бы уже, наверное, давно умерла. Я кожей чувствовала ее ненависть ко мне. А у меня в голове каша полная. И мысль о том, что их что-то связывает, не давала покоя. В тот момент, я, наверное, тоже на нее смотрела так же, как и она на меня. Потому что Кристина поморщилась, и с пренебрежением отвернулась от меня. Из ступора меня вывел Ромка. Ключи мне какие-то подает, а я глазами хлопаю, и понять не могу.

— Это ключи от моей дачи. Дан сказал, что вы сразу после похорон на несколько дней туда уедете. Я там вчера все подготовил. Холодильник продуктами забил, белье, полотенца — все есть. Так что не заморачивайтесь на счет этого. Там все готово, — наверно он увидел в моем взгляде непонимание. — Я вижу, ты не в курсе? Просто тогда ключи Дану передай, мне в офис срочно надо, там клиенты ждут, Дан знает, сам меня туда послал.

На поминки мы почему-то не поехали. Как только на кладбище все закончилось, Дан попрощался с Робертом, взял меня за руку и повел к машине. Когда мы сели в машину, Дан замер на несколько минут, а я боялась его потревожить. Потом он спокойно завел машину, снял очки, кидая их на заднее сидение. Я не могла произнести ни слова. Мы ехали в полной тишине, в давящем напряжении. Я смотрела на его напряженные черты бледного лица и глаза красные. И в ужас приходила, как он изменился в лице за последние два дня. Ужасные темные тени под глазами, как будто он не спал совсем. А мне так больно за него становится. Нерешительно тяну руку к его ноге, чуть сжимаю ее. Дан не смотрит на меня, только свою руку поверх моей кладет, и так же сжимает. А руки у него до сих пор ледяные.

— Дюймовочка, — тихо, устало говорит он, продолжая смотреть на дорогу. — Ты нашла новую работу?

— Нет, — так же тихо отвечаю я, не понимая к чему это вопрос.

— Значит, вполне свободна, — как-то облегченно произносит он. — Поехали со мной за город? Один хочу побыть, не видеть и не слышать никого.

— Ты хочешь побыть один и зовешь меня с собой?

— Да, Дюймовочка. Хочу побыть один с тобой. Поедешь со мной? — с каким-то напряжением спрашивает он. Может это плохо. Но где-то внутри, я захлебываюсь от радости. Он хочет быть в этот момент со мной. Ни с семьей, ни с друзьями, а со мной. И в тоже время, резонансом, боль в груди щемящая зарождается и волнение дикое. Я не знаю, как распознать и определить эти чувства внутри меня.

— Да, конечно, я поеду с тобой, на столько, сколько тебе это будет нужно.

Мы заезжаем ко мне домой, быстро собираю необходимые вещи. Дан просто ждет меня в гостиной, разговаривая с Романом по телефону о работе. Как только я выхожу с небольшой сумкой к нему, Дан заканчивает разговор, окидывает меня хмурым взглядом.

— Сними это черное траурное платье. Тебе не идет. Не хочу видеть тебя в трауре. Надень что-нибудь белое. Например, то платье, в котором мы на озеро ездили, — не смею ему перечить. Траур действительно угнетает.

Дача у Романа небольшая, но очень уютная. Можно сказать, семейная. Новый деревянный домик, состоящий из кухни, ванны, большой спальни, гостиной и большой веранды, с плетеной мебелью. Вся мебель из светлого дерева и везде большие окна, на которых висят воздушно-белые занавески, красиво колыхающиеся от легкого ветерка. Никакого огорода. Большой просторный участок с клумбами ромашек, лилий, и еще каких-то желтых мелких цветов. Посредине располагается овальный бассейн, возле него стоят белые пластиковые лежаки. В дальнем углу небольшая баня. Все сделано, чтобы люди здесь отдыхали, а не впахивали. И такой чистый и свежий воздух, от которого кружится голова. После кладбища дышать здесь становится намного легче.

Дан показывает мне спальню, предлагает принять душ, отдохнуть. Сам скидывает с себя футболку, обувь, джинсы. Переодевается в белые свободные шорты и уходит на террасу. Быстро принимаю душ, собираю волосы в небрежный высокий пучок, переодеваюсь в длинную голубую футболку, напоминающую короткое платье. Решаю приготовить обед или, скорее, уже ужин. Я уверена, что Дан ничего не ел в последние два дня. Прохожу на кухню, смотрю в открытое окно. Хмурая погода, наконец, закончилась, ветер разогнал все тучи и на небе яркое послеобеденное солнце. Дан до сих пор сидит на террасе, прямо на ступеньках, смотрит куда-то вдаль на фруктовые деревья.

Готовлю тушеное мясо с овощами, легкий салат. Завариваю его любимый чай, нарезаю сыр, накрываю на стол. Выхожу на террасу, сажусь рядом с Даном на ступеньки. Кладу голову ему на плечо, он слегка обнимает меня за плечи, продолжая смотреть вдаль.

— Ужин готов. Пошли, поедим? — предлагаю я.

— Я не хочу, Дюймовочка. Поешь сама, ты целый день ничего не ела, — тихо говорит он, тяжело вдыхая.

— Ты тоже ничего не ел сегодня и вчера, скорее всего, тоже. Так что пошли, поедим. Пожалуйста, — прошу я.

— Я, правда, не хочу, Дюймовочка, кусок в горло не лезет, — отвечает он. Ну, нет! Так не пойдет. Я буду не я, если не накормлю его.

— Вообще-то, мы не поехали на поминальный обед. А Александра надо как полагается помянуть. Ты, как сын, просто обязан это сделать.

— Запрещенный прием, Дюймовочка. Но ты победила. Ты права, помянуть надо, пошли, — поднимается с места, тянет меня за собой, потом резко останавливается. — А давай поедим здесь, на террасе, — просит он. Соглашаюсь с ним, переношу обед сюда. Дан приносит бутылку коньяка, наливает нам совсем понемногу. Мы молча пьем. И в такой же тишине едим. Точнее ем я, но с каждой минутой мой аппетит пропадает. Дан практически ничего не ест, так просто ковыряется в тарелке. Пьет только уже давно остывший чай.

— Не вкусно? — интересуюсь я.

— Очень вкусно, спасибо.

— Почему ты тогда не ешь? Дан, я все понимаю. Но так нельзя. Ты должен поесть. Пожалуйста. Если ты не будешь есть, то тогда я тоже не буду, — заявляю я, отталкивая от себя тарелку.

— Хорошо, — соглашается он, начиная кушать. Ого, это было просто.

После ужина я убираю со стола. А Дан забирает со стола бутылку коньяка и опять располагается на ступеньках террасы. Отпивает несколько глотков, смотря на заходящее солнце. Беру сигареты, сажусь рядом с Даном. Отпиваю глоток из его бутылки, прикуриваю сигарету. Делаю пару затяжек, смотря вместе с Даном на заходящее солнце. Дан забирает мою сигарету, я ожидаю, что он, как всегда, выкинет ее с недовольным видом. Но на мое удивление, Дан затягивается. Делает довольно глубокую затяжку, медленно выпускает дым. Зажимает ее указательным и большим пальцами, смотрит на тлеющий огонек. И это очень плохо для человека, который давно бросил курить, и всегда с презрением смотрел на то, как я курю.

— Слабые у тебя сигареты, — констатирует он. Еще раз затягивается.

— Ну уж извините, Данил Александрович. Других нет, — отвечаю ему, забирая сигарету, затягиваюсь сама, отдаю ему. Солнце уже почти село, на дворе сумерки, становится прохладно.

— Холодно уже. Иди в дом, — устало говорит он.

— А можно я принесу плед и посижу здесь немного с тобой? Воздух здесь замечательный, дышать легче после города, — не дожидаясь его ответа, встаю и иду за пледом. Накрываю нас двоих, прижимаюсь к нему ближе, кладу голову на его сильное плечо. Так мы сидим еще полчаса. Нашу тишину прерывает вибрирующий телефон Дана, лежащий рядом с ними на лестнице. Одновременно смотрим на дисплей, на котором светится имя «Кристина».

— Ответь на звонок. Спроси, все ли в порядке. Если с матерью все хорошо, и все живы и здоровы, не слушай ее больше, скидывай звонок. Я не хочу с ней разговаривать, — а мне нравится его идея. С большим энтузиазмом отвечаю на звонок.

— Алло? — говорю я.

— Дана позови, — без предисловий требует она.

— Все хорошо? Как Лидия? — спрашиваю я, как и велел Дан.

— Да с Лидией все нормально. Мне нужен Дан, дай ему трубку! — раздраженно говорит она.

— Не могу ничем тебе помочь.

— Я звоню не тебе! Просто отдай ему его телефон, — о, она уже злится. Это просто замечательно.

— Дан спит. Что ты хотела? Скажи мне, а я ему передам.

— Слушай меня внимательно. Я не собираюсь ничего тебе передавать. Я перезвоню завтра. И будь добра не поднимай больше трубку, если звонят не тебе, — заявляет эта сучка. Вот она и напросилась.

— Это ты меня слушай! Как девушке Дана меня очень раздражают твои звонки ему, — Дан поворачивается ко мне и с интересом продолжает слушать, слегка улыбаясь одними губами. — Для замужней женщины ты очень навязчива. И мне очень интересно, что думает твой муж по поводу этого. Он знает, что ты навязываешь себя его брату? — я хочу еще много чего сказать этой сучке, но Дан забирает у меня телефон, сбрасывая звонок.

— Я перегнула, да?

— Нет, Дюймовочка. Просто на этом месте стоило остановиться, — спокойно говорит он, сильнее прижимая меня за плечи.

— Значит, ты моя девушка? Ты же сказала, что не можешь больше играть?

— Извини. Как-то само вырвалось. Просто эта сука меня раздражает.

С ним было просто. Я поняла одну вещь: когда он настоящий, им легко манипулировать. Может поэтому он никому не показывает себя настоящего. Ну, или по крайней мере, легко было мне. Если он не ел, я говорила что тогда тоже не буду есть, и он ел, немного, но ел. Он не спал, совсем не спал, и тогда я говорила, что тоже буду сидеть с ним на этой террасе и смотреть в небо. И он вздыхал, целовал меня в висок и вел меня в спальню. И его организм брал свое, он засыпал, отключался. Вставал он, как всегда, рано. Когда просыпалась, я находила его там же, на лестнице. А еще он выкурил почти все мои сигареты. Так прошло два дня. Дан был немногословен. Мы практически не разговаривали. Сначала я думала, что он будет много пить. Но я ошибалась, он делал несколько глотков в день и оставлял бутылку.

На третий день я проснулась рано, практически вместе с ним. Дан ушел в душ, а я так и не смогла больше уснуть. Поднялась с кровати, надела его белую футболку, лежащую на стуле, сварила кофе, заварила его любимый чай с бергамотом, нарезала сыр. Вынесла все на террасу. Устроилась поудобнее в плетеном кресле. Теперь я понимаю, почему Дан просыпается рано утром и наслаждается тишиной. Воздух утром кажется совсем другим, более свежим, прохладным. И тишина, она другая, не то, что днем или вечером. Природа только просыпается, солнце не такое жаркое. Дан подошел незаметно, очень тихо. Опустился на рядом стоящее кресло. Сел как всегда в пол оборота, чай пьет и на двор смотрит. А я смотрю на него. Его светлые, еще мокрые после душа волосы переливаются в лучах солнца. Оно греет его усталое лицо, а он морщится немного от этого света. На скулах щетина, которая ему идет. Он кажется таким близким мне, и далеким одновременно. Хочется подойти к нему, сесть на колени, уткнуться в его грудь, послушать стук его сердца, вдохнуть его запах неповторимый мужской, смешанный с ароматом морского геля для душа. Подавляю в себе этот порыв. Я не знаю, как вести себя с ним, как все это воспринимать. Кто мы друг другу? Что между нами происходит?

Дан сам ко мне поворачивается, ловит мой взгляд, направленный на него, прищуривается, кружку с чаем на стол ставит. Поднимается с места, подходит ко мне, опускается передо мной на корточки, слегка обнимает мои бедра, кладет голову на колени, утыкается в них, глубоко вдыхает. Поднимаю руку, медленно провожу по его влажным волосам. Зарываюсь в них пальцами. И тепло так становится, уютно. Как будто сто лет его знаю. Как будто мой он. А я его. В груди что-то жжет, и сердце ритм ускоряет. Первый раз чувствую что-то подобное к мужчине. Кто бы сказал, что это! Любовь? Вот так она выглядит? Разве так ощущается? Любовь! Как много и одновременно мало в этом слове. А если это не она, то что? Кожей чувствую его теплое дыхание, волосы его перебираю, а внутри столько эмоций плещется, что даже страшно становится. Возникает какое-то глубокое интимное чувство, почти болезненное. И слова Роберта вспоминаю, когда он говорил, что нет разницы, сколько ты человека знаешь, просто в один момент понимаешь, что любишь и все. Просто так, не за что, а потому, что он есть. Раньше я думала что любила Лешу, искренне в это верила, но теперь понимаю, что не испытывала к нему и сотой доли тех чувств, которые испытываю сейчас к Дану. Я, скорее, любила его любовь ко мне. Любила его отношение ко мне, но не его самого. Я люблю Дана. ЛЮБЛЮ. Прокручиваю это слово в голове, перебираю по буквам, пробую каждую на вкус. И безумно боюсь этой любви. Боюсь того, что последует за этим. Что сулит мне эта любовь?

— Когда я был маленький, — неожиданно произносит Дан в мои колени, выводя меня из моего осознания чувств к нему, — до восьми лет я хотел стать доктором. Таким, как мой отец. Иногда он брал меня с собой в клинику, где он работал, оставлял меня в своем кабинете, и я представлял, что я врач. Я говорил папе, что стану таким же врачом как он, и видел, как он искренне улыбается, гордится мной. А потом я посмотрел фильм про полицию. И захотел стать полицейским. Я боялся сказать об этом отцу. Боялся, что он расстроится, обидится на меня. Украдкой доставал из папиного шкафа его дембельскую форму, надевал его фуражку, закрывался в своей комнате, и представлял себя полицейским. Однажды папа неожиданно раньше вернулся с работы и застал меня играющим, в его фуражке. Мне стало так стыдно, а папа сказал, что не обижается, что ему не важно, кем я стану, хоть дворником. Он всегда поддержит меня, и будет гордиться мной. Самое главное, чтобы человеком я стал хорошим. А я, Дюймовочка, ни хрена не оправдал его надежды. И врачом не стал и из полиции ушел, и человеком хорошим тоже не стал. За месяц перед смертью он сказал, что очень хочет, чтобы у меня была настоящая семья, любящая жена и дети. А я и тут его подвел. И с матерью просил помириться, с братом начать общаться, а я пересилить себя не смог…. — Дан не отрывается от моих колен, еще сильнее прижимается, и опять глубоко вдыхает мой запах полной грудью.

— А что произошло у тебя с матерью и братом? Да и с Кристиной у тебя странные отношения. У вас что-то было? — спрашиваю я, и чувствую, как Дан напрягается. Какой черт меня дернул задать это вопрос? Кто я такая, чтобы он рассказывал мне все тайны своей семьи? Дан поднимает голову, смотрит на меня, вижу, как медленно на его лицо наползает маска. Он закрывается.

— Извини. Это не мое дело. Пожалуйста, забудь про мой вопрос, — прошу его я, проклиная свой язык. И почему я сначала говорю, а потом думаю?! Дан поднимается на ноги, вновь садится на кресло, долго, без эмоций, смотрит на меня.

— Ты действительно хочешь знать, что произошло с нашей семьей? — спокойно спрашивает он.

— Да. Ели ты хочешь мне рассказать. Я вижу, тебе неприятна эта тема.

— Неприятна, — усмехается Дан. — Неприятно — не то слово, здесь скорее… он останавливается, подбирая определение. Но так его и не находит. А на лице все та же маска безразличия. — До определенного момента у нас была обычная семья. Мама, папа, старший брат и я. Все как у всех. Обычно матери всегда больше любят младших детей, потому что они младшие. Но у нас было по-другому. Мать всегда больше заботилась о Стасе. И ее можно было понять. Он рос болезненным ребенком с самого рождения. Недоношенный, плохой иммунитет. Переболел всеми возможными и невозможными детскими заболеваниями: астма и прочие. Мать не вылезала с ним из больниц и поликлиник, санаториев. Поэтому меня воспитывал отец. Поэтому и ближе мне был всегда. Но мать я тоже любил и брата любил. Отец мне объяснял, почему мама проводит с ним больше времени, чем со мной, и я ее понимал. Но к отцу все равно тянулся больше.

Когда я вернулся из армии, я встретил ее, — о, Боже, он действительно хочет мне рассказать свою историю. А мне почему-то уже не хочется ее слышать. Потому что я понимаю, что она — это Кристина! Сглатываю, глубоко вдыхаю, но продолжаю его слушать.

— Я только сошел с дембельского поезда. А она на перроне стояла. Встречала какую-то тетку, но ее поезд задержался. А я сразу в толпе ее заметил, она ярким пятном из всей серой массы выделялась, — все это он говорит ровно, спокойно, монотонно, даже с безразличием каким-то. Но я помню его слова о спрятанных эмоциях за маской. — Я сам к ней подошел и спросил, не меня ли она встречает. А она глаза свои поднимает, ресницами хлопает, растеряно смотрит на меня. А у меня дыхание спирает от взгляда ее невинного. От глаз ее красивых. Тогда они мне казались красивыми, а не лживыми и алчными. Невинной семнадцатилетней девочкой казалась, что я дотронуться до нее боялся, чтобы не испачкать ее грязными мыслями. А мысли и фантазии были очень порочные. Меня безумным возбуждением от ее прикосновений било. Я год ее не трогал, боялся, что пропадет эта невинность. Если б я знал, что это тогда мне только казалось. Видел в ней то, что хотел увидеть. Всех шлюх на районе перетрахал, а ее не трогал. Гулял с ней, в кино водил, в парки, кафе. Домой провожал, а она все время на чай меня звала, кофе, фильм вместе посмотреть, а я боялся с ней наедине остаться, потому что знал, что не выдержу, возьму, как только закроется за нами дверь. Отказывался, а сам бежал очередную бабу трахать, жестко трахать, чтобы хоть немного свой голод по ней унять. Серьезно с ней хотел, по-настоящему, чтобы как положено. Но через год не выдержал, мы дома у меня были, я ее с отцом решил познакомить, он сам настоял на знакомстве. Сказал, что хочет посмотреть на ту девушку, в которую я безумно влюблен, — его слова режут мне сердце, вскрывая раны. «Безумно влюблен» въедается мне в голову и эхом разлетается. Смотрю на него, вслушиваюсь в слова, голос его слушаю. Но его голос ровный, ни на одном слове не дрогнет, как будто не о себе он рассказывает, а о ком-то другом, мало знакомом.

— И я познакомил отца с ней. Мы чай пили, отец интересные истории рассказывал из своей практики. Мать тогда к бабушке уехала на пару дней. А Стас отдельно жил. Он по стопам отца пошел, интерном уже тогда был. Вечер уже был, отца неожиданно тогда в больницу вызвали, на сложную операцию. И вышло, что мы одни остались. Я хотел ее домой проводить. Но она сказала, что еще хочет со мной побыть. Домой ей не надо, матери с отцом ее дома тоже нет, они на юбилее какого-то родственника. Я не понимал тогда, что она сама хотела в постель со мной лечь, от этого и намёки кидала. Считал ее девочкой наивной. Мы целовались долго, и тут-то я и сорвался. А после ее слов, что хочет меня безумно, решил, что не могу больше, нагулялись. Но в процессе понял, что зря я берег и лелеял ее невинность. Потому что не девочкой она была. Но тогда я не расстроился, мне ее тело, красота обнаженная, и стоны крышу сносили. Жалел я только о том, что столько берег того, чего нет. После близости нашей, я, конечно, ее спросил, кто ее девственности лишил. Но она отмахнулась, сказала, что это неприятная для нее тема, и чтобы я больше не спрашивал. Я и не спрашивал, думал, потом все узнаю, переживал, что ее какой-то мудак обидел, строил планы, как закопаю его.

Так и закрутилось все, понеслось на бешеной скорости, без тормозов. Она была безумная, а я ненасытный. Она смеялась и говорила, что мы та еще пара. Матери моей она как-то сразу понравилась, они прямо сдружились. Мать ее дочкой называла, а я рад был безумно, что семья ее так хорошо принимает. И с братом она моим ладила. А отец сказал, что если я ее люблю, то он просто обязан ее принять как дочь. Кристина все праздники, дни рождения и прочее, у нас проводила. Стала частью нашей семьи. И я, как дурак, радовался этому. Так прошел еще год. Я тогда в полиции уже служил, но был простым сержантом. Карьерой, повышениями грезил. А потом решил, что вместе нам жить пора, хватит встречаться, не мог и часа без нее прожить, скучал безумно. Только расстанемся, а меня тоска раздирала по ней. Я конечно предложение ей хотел сделать, чтобы все как полагается, а она сказала, что бумажки для нее ничего не значат, нам и так хорошо вместе. Но жить мы вместе стали. Квартиру маленькую сняли. Мне, конечно, общага была положена. Но как я мог ее в общежитие привести? Мне тогда отец помощь предлагал, хотел мне жилье купить, знал, что я мало зарабатываю, что трудно еще и аренду тянуть. Но я гордый был, сам хотел всего добиться. А они и так на квартиру для Стаса потратились, — Дан все говорит и говорит, а я губы закусываю. Дышать трудно становится, ревность безумная душит. Я знаю, что они уже не вместе. И что Кристина замужем за братом его, но ничего с собой поделать не могу. Хочется попросить его остановиться, не рассказывать больше, но я, как мазохистка, продолжаю его слушать. Да и голос его без эмоций говорит о том, что для него это больше ничего не значит.

— Так прожили вместе еще пару лет. Но бытовуха, нехватка денег — от этого никуда не денешься. Кристина тоже работала у Стаса в клинике в бухгалтерии, он тогда уже пластическим хирургом стал. Хорошие деньги зарабатывал, не хотел быть простым хирургом. И я его понимал, хоть и говорят, не в деньгах счастье, но и без них как-то тоже особо не нарадуешься. На шкуре своей ментовской чувствовал. Образование получил, а повышений мне тогда не светило, грамотами да благодарностями кормили и путевками в санатории. Кристининых денег я не принимал, сам жилы рвал, но за квартиру и прочие расходы платил, не должна женщина это все оплачивать, не мужиком бы я тогда был. Говорил ей, чтобы свою зарплату на себя тратила. И тошно было, что не могу больше ей дать. Ссорились мы тогда часто по бытовым вопросам, из-за того, что я на работе в две смены пропадаю. Так я впахивал тогда, чтобы не нуждаться ни в чем. Но мало этого было, ничтожно мало для хорошей жизни. Тогда и подвернулись мне эти чертовы командировки на Кавказ. Выплаты там хорошие были. И я решил поехать, там и квартиру после обещали дать, свою, новую в строящемся доме. И повышение за заслуги. Так что уехал я тогда. Условия там, кончено, были адские, и служба по борьбе с бандформированиями тоже не сказка, да и скучал по ней дико, хоть волком вой. Первый месяц думал, не выдержу без нее, подохну. Загнусь от тоски. Но мысль о том, что это все на наше будущее, держала меня. Жениться на ней хотел, детей от нее хотел. А на это все заработать надо было. Я понимал, что моя семья не должна ни в чем нуждаться. Мне отец, конечно, помощь предлагал, и свадьбу оплатить, и еще много чего. Но я должен был сам все это заработать. Мне противно было смотреть, как Стас, не смотря на то, что зарабатывает в частной клинике в несколько раз больше чем я, еще у них берет, не стесняется. То машину новую купит, то в Париж на неделю улетит. Мать ему все готова была отдать.

Когда первый раз из трехмесячной командировки вернулся, думал, разорву ее на части, из постели сутки не выпускал, насытиться ей никак не мог. А позже сережки у нее новые с рубинами заметил, и колечко новое, она вообще украшения очень любила. Я, конечно, дарил, но не часто, бюджет не позволял. Спросил у нее, откуда красота такая, она сказала, что у подруги дешево купила, подруге деньги срочно нужны были. И я, как последний лох, верил каждому ее слову, верил, ведь моя женщина не может меня обманывать. Роберт тогда часто смеялся надо мной, подкаблучником называл. А я ухмылялся ему в ответ, отвечал, что он не знает, что такое любовь, жену свою не любил никогда, а если бы любил, то и подкаблучником бы стал, и хорошо бы ему там под каблуком было, лишь бы его женщина довольна была. Я все для нее делал, я бы сдох за нее не задумываясь. И резало мне по венам, что моя женщина не может себе позволить того, что хочет. Рассказывает мне, как подруги ее по курортам по три раза в год мотаются. А я обещаю, прошу потерпеть немного, и все у нас будет, и мы куда-нибудь рванем обязательно. Поэтому и терпел все эти лишения в командировках.

Ничего вокруг не замечал, а надо было. Ее люблю, скучаю, в телефон услышу — мурашки по коже бегут как в первый раз. Четыре года вместе были, за это время остыть немного должны были, а мне казалось, что ее с каждым днем сильнее люблю.

Когда в очередной раз из командировки этой проклятой, удушливой вернулся, в постели, больную ее застал, бледная вся, сама не своя. Говорит, что по-женски что-то, кровотечение какое-то. Я ни хрена, конечно, в этом не понимаю, отца на автомате набираю, а она трубку выхватывает, говорит, что все нормально, что лучше ей уже, что в больнице была. И чтоб я не вмешивал отца в женские дела. Что так бывает, скоро ей лучше станет. Я думал, с ума сойду за этот день, она подавленной мне казалась, как будто скрывает что-то от меня. Но на следующий день ей действительно легче стало, а еще через день на работу вышла. И меня отпустило тогда.

Последний раз на пять месяцев на Кавказе застрял, но это была последняя командировка. Кристина не знала, я ей не говорил, сюрприз решил сделать. Квартиру обещали вот-вот дать. Да и денег я скопил достаточно. И в звании, должности обещали повысить, в следаки хотел уйти.

Приехал раньше на две недели. Точнее, я в срок приехал, как положено, но она об этом не знала. Я уже в городе был, звонил ей, сказал, что позже приеду, выяснял, где она. Сюрприз хотел сделать. Кольцо купил с бриллиантом, оно стоило как вся моя машина. Цветов ее любимых заказал несколько корзин. Решил, что все, жениться нам пора. Значит эта бумажка, не значит, но мои дети должны в браке родиться. Она сказала, что на работе до шести будет. А я в обед домой приехал. На этаж поднялся, двери своим ключом открыл…. И тут начался мой персональный ад. — Дан замолкает, а я знаю, что будет дальше. Это как пресловутом анекдоте, муж вернулся раньше из командировки, а жена… От его рассказа мне уши хочется заткнуть и волком выть. И слезы на глазах наворачиваются. Потому что понимаю, что их не просто интрижка связывала. Любил он ее, безумно любил. А может и любит до сих пор. А меня, видимо, не полюбит никогда.

Но то, что он рассказывает потом, приводит меня в шок, полностью переворачивает его историю, от неземной любви до полного ужаса. В горле ком застревает, и слезы сами по себе текут. Хочется сказать, чтобы замолчал, кинуться на шею ему, в губы его чувственные впиться, и сказать, что он самый лучший, что он умеет любить. Возможно, многие его осудят и ужаснутся его поступком. А я в данный момент злорадно, маниакально рада, что он так поступил и его ужасный для общества поступок, кажется мне малой долей того, что он мог сделать.

ГЛАВА 9

Дан

Мой монолог откидывает меня в прошлое на четыре года назад. Нет, в данный момент я не испытываю той боли, злобы, ярости и даже безумия того дня. Я там, в той квартире, наблюдаю за происходящим со стороны. Как будто смотришь малобюджетный фильм, но чем-то цепляющий: ты переживаешь за героев, но понимаешь, что это всего лишь кино, придуманная история. Чувствую себя зрителем со стороны. Нет ни каких эмоций. Я просто передаю сюжет Дюймовочке. Зачем я это делаю? Не знаю. Ни одному человеку не рассказывал эту историю. Конечно, о случившемся знает моя семья, друзья, но только в общих чертах, без деталей и эмоций, холодные факты. А ей рассказываю все как на исповеди. Слова льются сами собой. Мне даже кажется, что я не до конца осознаю этого. Она спросила, хочу ли я ей это рассказать, и меня понесло. По мере того как я все это говорю, все больше ухожу в себя. Я был там, в том месте, о котором рассказывал, наблюдал со стороны.

— Как только я вошел в квартиру, я сразу почувствовал, что что-то не так. Нет, я еще ничего не слышал, не видел. В самые первые секунды пришло оцепенение, как будто тело сковали невидимыми цепями. Я не сразу заметил чужую мужскую одежду у нас в коридоре, но уловил запах. Аромат ее духов, смешанный с мужским парфюмом. Не моим, чужим, но знакомым мне. Прошел в гостиную и услышал ее голос. Протяжный стон. Стон, который я слышал тысячу раз. Стон, который я до безумия любил. Стон, который я выбивал из нее и закатывал глаза от этого звука. Но в то день, этот стон резал мне по венам, вскрывая их. Еще пять минут не мог пройти в спальню. Нашу спальню! Где-то в голове пульсировала мысль, что мне все это кажется, слышится. Но…

Медленно, тихо зашел в спальню. Первое, что я увидел — были ее глаза, чуть прикрытые. Глаза, которые я до безумия любил. Я настолько зациклился на глазах, что даже не заметил его. Своего брата. Он грубо трахал ее и хрипел от наслаждения. Стиснул челюсти до хруста, чувствуя, как задыхаюсь. А внутри все огнем жрет и выворачивает наизнанку. Я долго на них смотрел. В комнате полумрак был, они меня не замечали. Каждую деталь подмечал, заведомо зная, что передо мной два трупа. Жить им осталось считанные минуты. Да и мне тоже. Я вместе с ними сдохну, но чуть позже, когда лишу их тела дыхания. Пущу пулю себе в лоб. Я видел, как она под ним извивается, наслаждаясь. Так же как со мной!

А дальше ни черта не помню. В ушах кровь собственная шумит, пульсирует. Очнулся уже на кухне, когда холодная водка горло обожгла. Опрокинул в себя почти всю бутылку, швырнул ее об стену. Через несколько минут на шум брат прибежал, и эта мразь с ним. Меня увидела и вскрикнула от испуга. Я этой твари выйти приказал, а брата остаться. Он сказать что-то хотел, я не позволил. Достал бутылку коньяка, налил ему, пить заставил. Стул рядом с ним поставил, спинкой повернул к нему, сел, руками спинку обхватил, чтобы хоть какую-то опору найти. Чтобы не трясло как в лихорадке. В глаза ему долго смотрел, и даже еще тогда не до конца осознавал произошедшего. Стас сам начал разговор. Просил ее не трогать. Что, мол, нам надо как мужикам разобраться, а я молчал, представляя, как пальцы ему ломать буду, медленно, один за другим, а когда пальцы закончатся, за руки и ноги возьмусь. Смотрел на него и не верил, что он — мой брат. Мне бы гораздо легче было, если бы это был кто-то другой, похрену кто. Только не он! Он говорил, говорил, и с каждым словом подписывал себе и ей смертный приговор. А я молча слушал, не смея перебивать. Все ждал, когда конец этому придет. Он рассказывал, что имеет эту тварь уже почти два года. Правда он заменил слово «имеет» на «мы встречаемся». Что все началось, как только я в командировки стал уезжать. Что он ее любит и она его. Что они вместе отдыхали на Мальте прошлым летом, пока я служил на благо родине. Все ее новые побрякушки — это его подарки. Что такую женщину как она, надо холить, лелеять и осыпать бриллиантами, чего я дать ей не могу. Мол, она давно хотела от меня уйти, но боялась, жалела меня и прочий мне не понятный бред. Но спускным механизмом к последующим моим действиям послужило не это. Я не знаю, зачем, не знаю, что его с подвигло мне это поведать. Но выяснилось, что когда я застал ее больной, она была вовсе не больна. Эта мразь последняя сделала аборт. Она убила моего ребенка. Ребенка, о котором я мечтал, мою плоть и кровь. И только потому, что он был МОЙ! А у нее были другие планы. Все это Стас говорил с таким пренебрежением, как будто не о ребенке говорит, а о ненужном куске дерьма, от которого они поспешили избавится. Перед глазами пелена красная стояла. Я половины не помню, все яркими вспышками в голове мелькает. Мне сдохнуть охота было. Но прежде их с собой в ад забрать, в одном котле вариться.

У меня сорвало все планки. Безумием с головой накрыло. Помню, как нанес первый удар в челюсть, от чего брат на полу оказался. Налетел на него сверху. Он не сопротивлялся. Стас всегда был слабаком, ему бы и одного удара хватило. Но меня было уже не остановить. Превращал его лицо в кровавое месиво, методично, удар за ударом отбивал почки и печень. И знаешь, Дюймовочка, я получал от этого удовольствие. Смотрел, как его кровь разбрызгивается под моими кулаками и получал от этого истинное удовольствие. Стас валялся подо мной, скулил, хрипел, но мне было мало. Я уничтожал его до тех пор, пока он не задергался подо мной и изо рта его пена вперемешку с кровью потекла. Сквозь красную пелену слышал ее голос. Она цеплялась за мои плечи и умоляла остановиться. За этого ублюдка просила! Истерически кричала, чудовищем меня называла. Да, я был чудовищем, безумным зверем в стадии бешенства. Думал, что убил его. Но в тот момент, мне было мало даже этого, я хотел воскресить его, и заново уничтожить, но уже медленно, смакуя каждый момент его агонии.

Когда я думал, что с братом уже покончено, я переключился на эту тварь. Она ползала вокруг Стаса, истерически рыдала, проверяя его пульс. Рывком поднял ее с пола, схватил за горло, припечатывая к стене. Смотрел в глаза и видел в них панический ужас. Она не сопротивлялась, только скулила, чтобы я ее не трогал. Сжимал медленно пальцы и смотрел, как она бледнеет. Я задал ей только два вопроса: почему и за что она убила моего ребенка? Кристина молчала. Нет, она пыталась что-то сказать, но я не позволял. Скорее, сам себе эти вопросы задавал. Как я мог тварь такую полюбить? Как не разглядел в ней мразь последнюю? Я видел, как из этой шлюхи жизнь медленно уходит, она уже не хрипела почти, глаза закатывала, и синеть начала. Я и не думал руку разжимать. Я наслаждался. Наслаждался мыслью, что скоро ее сердце перестанет биться. В груди моей боль разливалась и травила меня своим ядом. Я и рад был бы тогда руку разжать, но тело меня не слушалось, мое безумие требовало довести все до конца.

И я бы довел, но меня от нее резко оторвали. Эта мразь, оказывается, ментов и скорую вызвала, когда я Стаса уничтожал. Скрутили меня быстро и мордой в пол воткнули. Да я и не сопротивлялся, смотрел только, как эту тварь откачивают. Не додушил я ее, Дюймовочка… И вот парадокс, меня увезли в мое же отделение, в котором я служил. К майору нашему в кабинет привели. В общем, долго рассказывать, что да как. Дело на меня не заводили. Вроде как, я свой был. Да и дела это наши, семейные, как сказал начальник. Мне похрену было. Я в прострации был. Повинную писал о преднамеренном убийстве. А когда мне поведали, что Стаса я не добил, что в реанимации он, писал о попытке убийства. Мою писанину рвали у меня на глазах. А я по новой писал. Майор беседы со мной вел, остыть просил, не горячиться, сказал, что своих не бросает. Просил одуматься, подождать. Но я не слышал его. Говорил, что если выпустят меня, то из попытки убийства мое дело превратится в настоящее. И меня не выпускали, по кабинетам из рук в руки передавали, чтобы не сбежал и глупостей не натворил.

Первым ко мне пришел отец. Долго в глаза мне смотрел. Вопросы задавал, что да как так вышло. Говорил, что Стас в себя еще не пришел, а Кристина истерит постоянно, ничего внятного не объясняет. Только повторяет, что я — чудовище. Я правду ему сказал, как есть. Что застал их в моей постели, и что они давно мне рога наставляют, и что аборт сделала. А самое главное, что это было не состояние аффекта. Я намеренно хотел их убить. И что если меня выпустят, я доведу дело до конца. Отец тогда ничего не сказал, долго рядом со мной сидел. А потом пошел с начальником разговаривать. Как мне майор тогда поведал, он просил подержать меня пока и дело не заводить, пока Стас не очнется. И они держали. Моего мнения не учитывали. Через пару дней мать пришла. С ненавистью на меня смотрела. Наотмашь по щекам била, кулаками в грудь стучала, требуя ответить, зачем я искалечил Стасика. Я молчал, долго молчал, пока она в сердцах не начала кричать, что не сын я ей больше, отказывается от меня, что ее сын не мог так поступить с родным братом. Я бы мог ее понять, возможно, я на самом деле перегнул, и заслуживал всего этого. Но у меня до сих пор из головы не выходят ее последние слова о том, что ей не стоило меня рожать. Что во всем этом отец виноват, мол, рожать она меня не хотела, на аборт шла, нежеланным ребенком я был, ей не до второго было, ведь ее старший сын так болел. Но отец настоял на моем рождении, запретив ей делать аборт. Вот как то так, Дюймовочка. А ты говоришь, почему мне неприятно. А может я и правда чудовище, может и не должен был так поступать. Просто, наверное, должен был вышвырнуть их из своей жизни и все. Но знаешь, я ни капли не раскаиваюсь — если бы время повернулось вспять, я бы ничего не изменил.

Когда Стас пришел в себя, они семейный совет собрали. Естественно, без меня. И решили, что Стас никаких обвинений мне предъявлять не будет. Но я думаю, на этом отец настоял. Мать тогда желала, чтобы меня посадили. А за это все я должен ему лечение оплатить. И каждый месяц до полного выздоровления оплачивать его расходы на лечение и возместить его заработную плату, пока он работать не сможет. Но как видишь, Стас восстановился не полностью. С почками у него проблемы. Да из-за черепно-мозговой травмы зрение стал терять, и никакой речи о его возвращении на работу не шло. Но они еще на что-то надеются, говорят, не все потеряно, у него есть шансы. Но мне наплевать на его шансы.

Когда я понял, что меня не посадят, я решил уехать назад на Кавказ, надолго, теперь и смысла не было возвращаться. Но не тут-то было, Дюймовочка, меня туда не пустили. Мне майор сказал, что ему смертники не нужны. Чтоб здесь оставался. А еще лучше, отпуск взял. А потом он решит, куда меня определить. В нашу квартиру я не вернулся. В новую поехал. Я остался в тишине в пустой квартире. Бродил из угла в угол. Пил, много пил. В недельный запой ушел. Квартира стала своеобразной добровольной тюрьмой для меня. Ко мне кто-то приходил, тарабанил в двери, но я никому не открывал. Я перестал чувствовать себя, свое тело, а самое главное — сердце, я его не слышал. Я был мертв. Все время задавался одним и тем же вопросом. Почему? Почему так? Если она разлюбила меня или вовсе не любила, почему не сказала? Почему всадила нож в спину?! Но ответов так и не находил. Эти вопросы я кричал в пустые стены, орал во все горло, но мне никто не отвечал. Разгромил все двери, косяки, стены. Бил их кулаками, пачкая своей кровью. Но физической боли не ощущал. Душевная боль притупляла все чувства. Иногда мне казалось, что она здесь, со мной, в другой комнате, я даже слышал ее голос, чувствовал ее запах. Я сходил с ума. И мне было хорошо в моем безумии. Через неделю моего добровольного заточения ко мне пришел Роберт. Ну, как пришел. Просто вышиб дверь к чертовой матери. Еще сутки пил вместе со мной, слушая мой бред и скулеж слабака. А потом вылил весь алкоголь в раковину, забрал деньги, карты, чтобы я не смог купить еще. Я тогда кинулся и на него с кулаками, чтобы не смел учить меня жить. Но за неделю беспробудного пьянства, мой организм ослаб. Роберт скрутил меня в два счета и сказал, что если я хочу загнуться здесь, топя свое горе в алкоголе и скуля от жалости к себе, то он, конечно, не смеет мне мешать. Но только вот легче мне не станет, а этим тварям, тем самым я покажу свою ничтожность. И еще дохрена чего наговорил, философ хренов. Но, его слова вразумили меня. Пить беспробудного я перестал, в порядок себя привел. Но ушел в полный отрыв. У Роберта даже есть свая теория по этому поводу. Он делил мое состояние на стадии. Вот эту стадию так и назвал — «пустится во все тяжкие». И я ушел в загул еще на пару месяцев, не вылезал из клубов. Мой режим был прост: утром спортзал, вечером очередная шлюха, иногда две или три одновременно. Когда осточертело все, мой отпуск подошел к концу, но я уволился из ментовки.

Вот тогда-то я и решил свое агентство открыть. Ушел с головой в эту идею. Роберт ржал тогда. Постоянно Шерлоком меня называл, другие дела предлагал, говорил, что моя ментовская шкура может другим людям пригодиться. Он тогда в криминальных кругах находился, на тестя своего работал. Роберт смеялся, но помогал. Он хорошо мне помог и связями, и финансами. Все, что у меня тогда было, я на лечение и реабилитацию Стаса отдал. И первых клиентов он мне подгонял. И репутацию обеспечил. Так что я, считай, ему обязан, хотя он говорит, что рассчитались мы давно, что, мол, я и так для него много сделал. Но это — ничтожно мало. Он вытащил меня из болота, в которое я сам себя тянул.

Пока я с головой в новое дело ушел, братец мой старший на ноги поднялся, очухался и даже помышлял клинику себе новую, свою открыть. Тогда еще зрение не ухудшилось у него из-за осложнений. А еще через пару месяцев я узнал, что женятся они. Что я испытал в тот момент? Я как будто опять вернулся в тот день. Но. Я учился себя контролировать, держать эмоции в себе и глубоко закапывать. С Кристиной я больше не виделся. Я ужасно боялся ее случайно встретить, наткнутся на нее. Не за себя боялся, за нее. Потому что боялся ее убить. Во мне тогда еще все кипело. Но по истечению времени, я не просто хотел ее быстро придушить — я хотел делать это медленно, долго, методично. Уничтожить, растоптать, унизить. Я боялся своих желаний, и ночных порывов найти ее и воплотить свое безумие.

На свадьбу меня, естественно, никто не приглашал. Но я пришел без приглашения. Выпив перед этим бутылку виски. Я был пьян, но не чувствовал своего опьянения, голова была ясная. Я помню каждую деталь того дня, как они сначала не замечали меня, улыбались, смеялись, поздравления принимали, а когда я вышел из тени, чтобы их поздравить, тут настроение у всех и пропало. Но я держался. В прицепе, не делал ничего плохого, кроме как напивался, и опьянеть никак не мог. Мать домой меня гнала, просила праздник не портить и на глаза ей не попадаться. Отец просил ее успокоиться и просто спросил меня, смогу ли я держать себя в руках. И я держал. Зачем я там был? А черт его знает. Наверное, мне надо было убедиться, что все же это не мой страшный сон, а жестокая реальность. Зацепил ее подругу, видимо та не знала всех подробностей нашего расставания. Подпоил ее, немного комплиментов сказал, немного обаяния, совсем чуть-чуть пошлых намеков и у ее подружки развязался язык. Она-то мне и поведала обо всем, чем делилась с ней Кристина. В общем, как выяснилось, эта тварина меня любила, но я оказался не способен обеспечить ей достойную жизнь, а мои командировки стали последней каплей, меня не было рядом и ее чувства стали угасать. И на счет ребенка она не соврала, Кристина утверждала, что он был именно моим, но я и так это знал, чувствовал, что не соврал мне Стасик. А детей она не хотела, мол, рано ей еще было. Рано! Понимаешь? Видимо эта шмара еще не нагулялась. А Стасик, мол, достойный мужчина, которой сможет обеспечить ей достойную жизнь. Она, мол, сама хотела мне все рассказать, но я явился без предупреждения и чуть не убил ее и родного брата. В общем, я чудовище, неадекватный отморозок, которому видимо на Кавказе крышу снесло. Вот она вся ее лживая, лицемерная, алчная правда — ей не хватало, денег. Я богиней ее считал. А она, оказалось, всего лишь деловая шлюха, алчная и падкая на деньги… — и тут я останавливаюсь, и ни черта не соображаю, зачем я сейчас все как на духу рассказал Дюймовочке. Поворачиваюсь к ней, а она опять сидит и беззвучно плачет, пытаясь скрыть это от меня, слезы утирая. Поднимается с места, подходит ко мне, садится на мои колени, обвивая своими ногами. В глаза мои смотрит, и там такая боль плещется. Боже, какая она чувствительная. Нежная, ранимая, и в тоже время сильная и несгибаемая девочка.

— Вот так вот, Дюймовочка, и подыхает любовь. И убивает внутри все чувства разом, выжигая все на своем пути, — сжимаю ее талию, прижимаю к себе ближе. Большими пальцами утираю ее слезы. — А вот теперь ты мне скажи, какого хрена я тебе все это рассказал? Ведь я никому и никогда не рассказывал этого с такими подробностями. — Ксения, смотрит на меня, качает головой, не находя ответа. А он мне и не нужен. Это вопрос я скорей задал себе, чем ей.

— Ты… Ты до сих пор ее любишь? — тихо так, осторожно, спрашивает она, лицо мое ладошками обхватывает и взгляд удерживает. Что она там хочет найти? Ответ на свой вопрос?

— Нет, Дюймовочка. Моя любовь давно умерла, я ее похоронил, кремировал и пепел по ветру развеял. Раньше я ее ненавидел, хотел уничтожить. Но знаешь, когда мы с тобой в гостях у меня дома были, я понял, что вообще ничего к ней не испытываю, даже ненависти. Она плакала, а мне было все равно. Как будто она место пустое. Жалко только ее. Нихрена она в жизни не поняла и не поймет, наверное. — Ксюша, немного хмурится, пальчиками мое лицо поглаживает, а в ее зеленых омутах печаль разливается и вопрос немой. Только вот я не пойму, что я должен ей ответить.

— А что происходит между нами? — ах, вот что значит этот взгляд. Если бы я знал, я бы, наверное, ответил.

— Падаем мы, Дюймовочка. На полной скорости вниз, в неизвестность. И наверное разобьемся.

— А мы вместе падаем?

— Вместе. И разобьемся тоже вместе, — и похоже ей нравится мой ответ. В глазах ее надежда загорается яркими искрами. Черт бы побрал эту рыжую ведьму, мне нравится ее надежда, ей все равно, куда мы катимся, лишь бы вместе.

— Не могу я, Дюймовочка, понимаешь. Не могу дать тебе того, что ты хочешь. Не умею я чувствовать по-настоящему. И не хочу! А ты большего требуешь!

— Я требую? — удивляется она.

— Да, — отвечаю, по губам ее сладким пальцами прохожусь. Ее ротик, приоткрывается и губы такие мягкие.

— Как я требую?

— Требуешь. Губами своими требуешь, — хватаю ее за ворот футболки, тяну на себя. Провожу языком по сладким губам. — Телом своим красивым и податливым, требуешь! — шепчу в губы, провожу руками по ее телу. Хватаю за края футболки, снимаю ее, отшвыриваю на пол. Прохладный утренний ветерок обдувает ее обнаженную грудь. Сосочки розовые превращаются в бусинки. Всасываю твердую горошинку, играя с ней языком, слегка потягиваю зубами. Дюймовочка прогибается, запрокидывает голову, подается ко мне, подставляя свою красивую грудь моим губам. Выпускаю сосок, слегка дую на него, по ее телу разбегаются мурашки.

— О. Божеее, — мягко стонет она.

— Требуешь стоном своим сладким, — шепчу ей, покрывая поцелуями упругие груди, слышу ее рваные вдохи. — Каждым вдохом своим требуешь, — обхватываю ее груди, свожу вместе, большими пальцами одновременно ласкаю ее твердые бусинки. Меня бросает в жар от ее вида, от прогиба спины, от приоткрытых губ, с легким, еле слышным стоном. Чувствительная, красивая, сексуальная. Извивается на мне, требуя большего. Ножки свои красивые сжимает, зажимая мои бедра. Не смотрит на меня, голова откинута назад, глаза прикрытые, наслаждается моей лаской, трется киской о мой с каждой секундой твердеющий член. Хватаю ее за волосы, снимаю заколку, распуская красивые огненные волосы, зарываюсь в них пальцами, заставляю поднять голову и смотреть на меня.

— Требуешь глазами своими ведьмовскими, зелеными, — ее глаза распахиваются, впиваются в мои. Ее руки ложатся на мою обнаженную грудь, слегка царапая кожу ногтями.

— Я не требую. Яяяаааа, — опять стонет от того, что я начинаю медленно раскачиваться, потираясь об ее киску членом через тонкую ткань ее трусиков и своих шорт.

— Требуешь! — рычу я, сжимая ее волосы сильнее, не отпуская ее взгляда, продолжая имитировать толчки. — Ревностью своей требуешь! Провоцируешь меня! Выводишь на эмоции! Сука! — оттягиваю ее волосы, вынуждая запрокинуть голову, рукой по шее веду, нахожу сонную артерию, ощущая ее бешенный пульс, не прекращая наше трение. Ксения сама ерзает, трется эротично об меня, чем делает мой член каменным. — Маски хочешь с меня сорвать! И у тебя, мать твою, получается! — меня возбуждает до дрожи ее запах, изгиб шеи, шелковые волосы, которые я сжимаю, сильнее и сильнее, еще больше прогибая ее.

— Дааааааан, — жалобно стонет она.

— Но ты сама не понимаешь, чего требуешь! — выпускаю ее волосы, хватаю за бедра, сжимаю, вынуждаю ее остановиться, не то я кончу. Дюймовочка замирает, рвано дышит, а по телу ее дрожь проходит и мне передается, или это моя дрожь к ней переходит. Губы облизывает, слегка прикусывает. А мне сожрать всю ее хочется, но медленно, смакуя каждый участок ее тела. И меня затягивает в этот омут. А черт с ней! Будь что будет! Не могу больше этого выносить! Без нее не могу. Попробуем еще раз туда окунуться, только уже не с головой, а слегка пока. Тянется к моим губам, слега их приоткрывая, впиваюсь в ее губы, кусаю, целую, пожираю ее. Ей воздуха не хватает, пытается отстраниться от меня, чтобы вдохнуть, но я не даю. Нет, девочка моя. Дыши мной, как я тобой надышаться не могу. По-другому теперь никак. Ты сама требуешь большего. Меня самого накрывает удушливая зависимость от нее. Или мы тонем вместе, или никак. Это теперь наше общее сумасшествие, и оно пока вкусное, невыносимо вкусное, с привкусом ее медовых губ. Сильнее, рывком прижимаю ее к себе, чувствую, как она трется твердыми бусинками о мою грудь. Стоны ее вдыхаю, запускаю пальцы в ее трусики. А она уже мокрая вся, течет на мои пальцы и вздрагивает от каждого моего поглаживания ее складочек. Не могу больше сдерживаться, на части ее разорву. Но мы еще не договорили. Отрываюсь от ее губ, опять волосы перехватываю, собираю их в кулак, не прекращая поглаживать ее бархатные мокрые складочки, слегка задевая пульсирующий клитор.

— В глаза мне смотри! — приказываю ей. И она смотрит слегка затуманенным от возбуждения взглядом.

— Ты готова быть моей?! — задаю очень важный вопрос, который мы должны решить здесь и сейчас. Надавливаю слегка на клитор. Дюймовочка ахает, глаза прикрывает. Дергаю за волосы, начиная медленно, нежно, совсем слегка массировать ее нежный чувствительный бугорок.

— Не закрывай глаза, смотри на меня! И отвечай на мой вопрос! — ТЫ, — раскрываю ее складочки, проскальзываю двумя пальцами в ее влажную киску. — ГОТОВА, — поглаживаю стеночки ее нежные, массирую заветную точку нашего удовольствия. — БЫТЬ, — толчок, вхожу в нее третьим пальцем, она громко стонет, — МОЕЙ ЖЕНЩИНОЙ?! — буквально рычу, требуя ответа, начиная насаживать ее на свои пальцы, растягивая ее тугое лоно. Она не отвечает, стонет, выгибается, извивается. Продлеваю ее удовольствие еще немного. Останавливаюсь. — ОТВЕЧАЙ! — Ксения жалобно хнычет, обхватывает мои плечи, сильно их сжимает, ее глазки хаотично бегают по моему лицу.

— Что значит, быть твоей женщиной? — спрашивает она, закусывая губы.

— Это значит, — продолжаю толчки пальцами в ее мокрой и горячей киске. — Быть моей. Быть со мной. Отдаться мне до конца, — увеличиваю темп. — Ты должна ответить мне здесь и сейчас! — Подумай хорошо! — хочется немедленно ворваться в нее изнемогающим членом, глубоко, до конца, но для начала мне необходимы ответы. — Ты птичка вольная, привыкшая к мужскому вниманию. А со мной так не будет. Ты готова отдаться мне до конца?! — отпускаю волосы, надавливаю на затылок, тяну к губам, прикасаясь к ним, но не целуя, прохожусь языком, вынимаю пальцы из ее горячей плоти, распределяю влагу по ее складочкам. — Отвечай, черт бы тебя побрал! Немедленно! — требую ответа, растираю клитор большим пальцем. Она задыхается, хватая воздух рваными вдохами.

— Аааа, — вдох, — Ты готов, — стон. Быть настоящим со мнооой? — протяжно произносит она, вонзая ногти в мои плечи. — Не носить масок, — выдыхает она. Усмехаюсь в ответ.

— Какие к черту маски, Дюймовочка! — дикое возбуждение отдает пульсацией в моих висках. По ее телу маленькими капельками скатывается пот, продолжаю массировать большим пальцем клитор, чувствуя, что она на грани. — С тобой маски слетают. За последние годы, только ты видела меня настоящего, — Ксения закатывает глаза — еще чуть-чуть и она кончит. — Да или нет! Отвечай! — рычу ей в губы, ощущаю как ее начинает потряхивать от первых спазмов оргазма.

— Дааааа, — кричит она. Опять вхожу в нее двумя пальцами, лишь для того, чтобы почувствовать, как сокращается ее лоно, сжимая мои пальцы.

— Что «да»?!

— Да, я готова быть… твоей до концааааа, — срывается в оргазме, закатывая глаза, ритмично сокращаясь, сжимая мои пальцы. Смотрю, как она, кончает, извивается. Невероятно красивое зрелище. Глубоко дышит, подрагивает, склоняет голову мне на плечо, утыкается в мою шею, обжигая горячим дыханием. Вынимаю из ее лона пальцы, прижимаю к себе, слегка поглаживая по спине.

— Вот и все, Дюймовочка. Теперь ты моя женщина. И я тебе не завидую, — усмехаюсь ей в волосы, вдыхая аромат ее сладкого шампуня. — Я еще тот мудак. Легко со мной не будет.

— А кто сказал, что я хочу легко? И да, я согласна, ты еще тот мудак, — усмехается она мне в шею. Целует ее, слегка прикусывая кожу. — Но я не люблю хороших парней. И просто обожаю таких самоуверенных гадов, как ты, — каждое ее слово — как маленький нежный поцелуй в мою шею. — И да, тебе тоже со мной легко не будет, — заявляет она. Отстраняется от меня, заглядывает в глаза, подмигивает. Медленно поднимается с моих колен. Опускается передо мной на колени, хватается за резинку на моих шортах, тянет вниз. Немного приподнимаюсь, помогая ей их снять. Шорты летят на пол к валяющейся футболке. Дюймовочка проходится пальчиками по моему животу, спускается вниз, обхватывает мой изнывающий член, заставляя стиснуть зубы.

— Что ты делаешь?

— А на что это похоже? — лукаво спрашивает она, облизывая губы. Усмехаюсь ей в ответ. Собираю ее волосы на затылке, слегка придерживая их, чтобы они не закрывали мне вид снизу. Ксения наклоняется, проводит горячим языком по всей длине, заигрывает с головкой, обхватывает губами, слегка всасывает. Не выдерживаю, сильно стискиваю ее волосы, дышу сквозь зубы, начинаю двигаться сам, проникая глубже в ее горячий ротик, пока не задеваю заднюю стенку гортани. Каждая клеточка моего тела требовала немедленной разрядки, но не так и не сегодня. Отпускаю ее волосы, позволяя немного поиграть ее язычку, которым она ловко облизывает мою головку. Резко подхватываю за руки, тяну вверх. Поднимаюсь сам, снимаю с нее трусики. Подхватываю за бедра, вынуждая обхватить мой торс. Сажаю на стеклянный круглый стол, надавливаю на плечи, опрокидывая ее на поверхность. Широко развожу ее стройные ножки, тяну к краю стола, резко вхожу одним толчком до упора, чувствуя, как она сжимает меня изнутри. Замираю, пытаясь дать отсрочку своему оргазму. Медленно выхожу и толкаюсь снова, но уже жестко, быстро, без передышки, на всю длину хаотичными толчками. Смотрю, как колышется ее грудь, как на ней переливаются капельки пота, на красиво раскинутые по стеклянному столу волосы.

— Ты такая красивая. Невыносимо красивая… — перехватываю ее ножки под колени, поднимаю вверх, для более глубокого проникновения, заставляя ее поднять бедра навстречу моим толкам. Вдалбливаюсь в нее на бешенной скорости, выбивая из нее громкие стоны, перерастающие в крики. Буквально взвываю от удовольствия, расползающегося по моему телу, то горячими, то обжигающе-холодными волнами. Кричит, содрогается подо мной, передавая свою дрожь мне. Наклоняюсь к ней, не отпуская ее ноги, вынуждая ее раскинуть их еще шире. Впиваюсь в сладкие губы, нежно, осторожно целуя их, на контрасте с грубыми толчками. Покрываю поцелуями скулы, спускаясь вниз, слизывая капельки пота, всасывая нежную бархатистую кожу на ее шее. Вкусно. Это безумно вкусно. Дюймовочка подается ко мне, пытаясь поймать мой бешеный ритм, туго сжимает меня изнутри. Впиваясь ногтями в мою спину, расцарапывая ее, причиняя жгучую боль, заставляя меня рычать ей в губы. И я уже не целую ее. Кусаю. Губы, подбородок, шею, грудь, твердые соски. Ее лоно сжимается все чаще и ритмичнее. Обхватываю ее нежную длинную шейку. Слегка сжимаю, немного перекрывая кислород. Дюймовочка, резко распахивает закатывающиеся глаза. Смотрю в ее невероятно зеленные омуты — их цвет становится насыщеннее, темнее. Замедляю толчки, щипаю за сосок, удерживая ее шею.

— Один неровный взгляд, — резкий толчок до упора, останавливаюсь. — Или одно неосторожное слово, — еще толчок. — Флирт, — ускоряю темп. — Заигрывание и все прочее, — сжимаю руку сильнее, практически перекрывая кислород. Возобновляю грубые толчки, чувствуя, как она начинает кончать, хрипло стонет из-за нехватки кислорода, но моей руке не сопротивляется, — в сторону другого мужика, — чувствую, как начинает пульсировать мой член, готовясь к разрядке. Перехватываю губами ее хриплый стон, не разжимая руки на ее шее. — И даже если мне просто покажется, что у тебя что-то есть с кем-то другим, я придушу тебя, не задумываясь! Помни об этом всегда! — шиплю ей в губы. И Дюймовочка срывается, унося меня за собой. Ее трясет в судорогах оргазма. Ее лоно до боли стискивает мой член. Медленно разжимаю руку, она глубоко вдыхает, учащая дыхание. Поднимаюсь в полный рост, делаю последний резкий толчок, преодолевая сопротивление мышц. Со стоном, сквозь стиснутые зубы изливаюсь в нее. Тело взрывается запредельным кайфом, унося в нереальный экстаз. Твою мать! Это так хорошо. Невероятно, невыносимо, почти до боли. Запрокидываю голову, глубоко дышу, пытаясь отогнать от себя этот наркотический дурман наслаждения. Ксения обвивает мои бедра ногами, немного приподнимается на столе, хватает за плечи, тянет на себя. Опираюсь руками на стол, чтобы не раздавить ее, смотрю в ее затуманенные хитрые глазки. Она лукаво улыбается.

— Никогда не играла в игры с дыханием в постели, но мне понравилось, — облизывая пересохшие губы, хрипло произносит она. Провожу пальцами по ее нежной шее, замечая красные следы от своих пальцев. Нежно целую ее шейку в красные отметины.

— А кто сказал, что это были игры? — шепчу ей в шею, прокладываю дорожку маленьких поцелуев к ключице. — Синяки останутся. Прости.

— Плевать, мне нравится. Эта метка, своеобразное напоминание, подпись того, что мы теперь вместе. Мы же теперь вместе? — спрашивает она, запуская пальчики мне в волосы.

— Вместе, — отрываюсь от ее шеи, нежно целую ее припухшие губы. — Только подписью не только скрепляют договор, но и расторгают! Запомни это!

— Запомню, — тихо произносит она. Подхватываю ее за бедра, поднимаю со стола. Дюймовочка усмехается. Довольная. Несу ее в душ.

— Так что ты там говорила о чувствах?! — интересуюсь, занося в душ.

— Я спрашивала, что ты чувствуешь ко мне.

— Это я помню. Ты еще что-то говорила про «не важно»?

— Говорила, — ставлю ее на пол. — Но это уже тоже не важно. Ведь я теперь твоя женщина.

— Моя. Вот и все, Дюймовочка, мы прыгнули в эту бездну. И назад дороги нет.

Ксения

На даче мы провели еще пару дней. Как обещал, Дан был настоящим. Нет, он по-прежнему грустил, хмурился, мало разговаривал. Но мне не нужно было слов, он разговаривал со мной взглядами, прикосновениями, поцелуями. Страстью и нежностью. Иногда рассказывал мне о своем детстве, об отце. А я слушала его, ловила каждое слово, каждый взгляд серых, уже не холодных, а невероятно теплых глаз. Я была счастлива. Счастлива, как никогда раньше. Мне даже не верилось, что мы вместе, казалось, что это всего лишь иллюзия, мираж, что мы покинем дачу, приедем в город, и все встанет на свои места. В последнюю ночь перед нашим отъездом в город мы занимались любовью. Да, именно любовью. Мы не трахались, не занимались сексом. Он очень нежно изучал мое тело руками, губами, языком, не позволяя мне ничего делать самой. Он говорил, что сейчас он отдает. А я принимаю. И я покорно принимала его ласку. Закрывала глаза и наслаждалась. В тот момент мне хотелось сказать ему о любви. Но я закусывала губы и молчала. Я боялась, ужасно боялась сказать ему, что я его люблю. Не знаю почему. Может потому что он уже когда-то любил. И настоящая любовь — она одна. Или потому что он сказал, что в нем умерла любовь, и он ее похоронил.

По дороге в город Дан заехал в церковь. Сегодня девятый день со дня смерти Александра. Дан попросил оставить его одного возле иконы со свечами. Сжала его плечо и направилась в церковную лавку. Осматривала иконы, книги, серебряные и золотые крестики. На глаза попался небольшой крестик из серебра на длинной цепочке, с толстым панцирным плетением, определенно мужская. Продавщица сообщила, что все крестики освящены. Я купила ее. Купила для него. Спрятала в маленький пакетик в карман джинс и направилась к машине. Дан вышел через двадцать минут. Молча сел в машину, молча завел двигатель, и в этом молчании мы тронулись в неизвестном для меня направлении. Всю дорогу я смотрела на его невероятно уставшее лицо. На напряженные скулы, на руки, которые чрезмерно сильно сжимали руль.

— Нам надо ненадолго заехать к матери на поминальный обед, — нарушая тишину, произносит он, продолжая смотреть на дорогу. — Ты как, со мной?

— Да, конечно. Надо так надо, — отвечаю я. Но в действительности не хочу туда ехать. Я и так недолюбливала эту семейку. А после рассказа Дана я вообще не желаю их видеть. А еще там будет Кристина…

— Я смотрю, ты не в восторге от этой идеи. Поверь, Дюймовочка, я тоже не горю желанием туда ехать. Но девять дней. Там будут коллеги отца, которых я уважаю. Вообще, так надо. И мы ненадолго, обещаю, — он, наконец, отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня.

— Просто после твоего рассказа, мне жаль…

— Кого тебе жаль? Меня? — он опять отворачивается от меня и его тон говорит мне, что он не очень доволен. — Не надо меня жалеть, потому что я ни на грамм не сожалею.

— Нет, мне жаль не тебя.

— А кого? Моего брата?

— Нет. Мне жаль, что ты не придушил эту стерву, — заявляю я.

— Ясно, — усмехается Дан. Но если бы я ее додушил, как ты выразилась, мы бы здесь с тобой не сидели. А сидел бы я один, за убийство, — так же насмешливым тоном говорит он.

— Я просто не уверена, что при встрече с ней не доделаю это за тебя, — и тут Дан начинает смеяться. За последние девять дней я впервые слышу его смех. От этого невольно сама начинаю улыбаться.

— Ну, ты держи себя в руках. Но если что, мой багажник пуст. Прячь труп туда. И незамедлительно сообщи мне. Я знаю отличное место, где ее никто и никогда не найдет.

— Ага, а потом мы рванем в Мексику, — усмехаюсь я.

— Ну, зачем сразу в Мексику. Есть другие более приятные места, — Дан прекращает смеяться, берет меня за руку, переплетая наши пальцы, слегка сжимает. А это значит, что мы подъезжаем к дому его родителей. Глубоко вдыхаю. Ну что ж, придется это пережить. Господи, дай мне сил не сорваться.

Поминки проходят довольно тихо, сдержанно. Дан как всегда ничего не ест. Я тоже не особо голодна. Он общается с каким-то дядей Колей. А я рассматриваю присутствующих. Натыкаюсь глазами на Лидию во главе стола, рядом с ней сидит Стас. И если раньше я сожалела, что такой молодой мужчина болен, то сейчас я злорадствую. Сразу вспоминается наш ужин, на котором мы изображали пару и то, с каким ехидством Дан интересовался здоровьем брата, а мать его одергивала. Если тогда мне были не понятны отношения братьев, то теперь все встало на свои места.

Идеальная сноха Кристина, как всегда очень внимательна и заботлива. Суетится вокруг собравшихся, интересуясь, всего ли им хватает. В общем, Кристиночка — сама доброта и внимательность. Во мне просыпается стерва. Вспоминаются школьные годы, когда я изводила некоторых неугодных мне одноклассников презрительным взглядом. Я ничего не говорила, не насмехалась, не распускала про них сплетни. Я просто смотрела. Пристально, с презрением и пренебрежением. И это действовало похлеще всякий слов. Я заставляла почувствовать человека ничтожеством. Вот и сейчас я так же смотрела на нее, не сводя глаз. И она это чувствовала, кидала непонятные взгляды на Дана, чем бесила меня. Но Дан вообще ее не замечал. Как будто ее и вовсе не существует. Потом она, наконец, осчастливила и меня своим вниманием. Мне даже хотелось гадко ей улыбнуться, но я сдержалась, понимая, что не время и не место для подобных усмешек. Кристина кидала на меня непонимающим взгляды, постоянно поправляла прическу и одергивала платье, думая, что я смотрю так на нее из-за того, что с ней что-то не так, кривилась и награждала меня презрением. Но в эту игру меня не переиграть. Потом она, так же как и я, пыталась не отрывать от моей персоны взгляда, надеясь, что я отвернусь. Но быстро сдалась, посылая мне вопросительный взгляд и отвернулась. Но эта сучка чувствовала, что я не сдалась. Я ощущала ее дискомфорт, она опускала глаза, избегая взгляда в нашу сторону, чем несказанно меня радовала. Дан вышел из-за стола, чтобы пообщаться в кабинете отца с каким-то коллегой Александра. Перед этим он прошептал мне на ухо, рассказывая, где я могу достать большой черный пакет и лопату для сокрытия трупа. Я не удержалась от усмешки, спеша замаскировать ее под кашель. Сказала что, подожду его в машине, и поспешила удалиться. Вышла за ворота, остановилась у машины Дана, села на капот, закуривая сигарету, осматривая окрестные дома.

Я не сразу заметила, что не одна.

— Скажи мне, пожалуйста, Оксана, — раздался голос Кристины позади меня, заставляя меня вздрогнуть.

— Ксения, — поправила я ее, демонстративно выпуская дым в ее сторону.

— А разве Ксения и Оксана — не одно и тоже?

— Нет, — резко отвечаю я. Меня всегда бесило и раздражало, когда люди называли меня Оксаной. Потому что это разные имена!

— Ну, хорошо, Ксения, — спокойно так, даже скучающе продолжила она. Осматриваю ее с ног до головы, пытаясь понять, что же в ней нашел Дан. Она же никакая! — Ты действительно считаешь, что нужна ему и ваша интрижка перерастет во что-то большее? — заявляет эта сучка.

— Скажи мне, Кристина, а почему тебя это так волнует? — произношу я, вспоминая, где находятся лопата и мусорные пакеты.

— Потому что мне не безразлична судьба Дана. А ты, — она тычет в меня пальцем, который мне хочется сломать, — не подходишь ему.

— И почему же? — выкидываю недокуренную сигарету ей под ноги.

— Да хотя бы, потому что выглядишь как вульгарная женщина легкого поведения, — ну все, она сама напросилась. Я медленно отталкиваюсь от капота, надвигаюсь на нее, от чего она пятится назад и нервно усмехается. Подмечаю по дороге, что ее волосы идеально собраны в хвост, что позволит мне схватиться за него и ударить ее об колено носом. Не успеваю я дойти до этой стервы, как из ворот выходит Дан, с интересом наблюдая за происходящим. Кидает на меня вопросительный взгляд. И я меняю тактику на ходу. Обхожу Кристину, кидаюсь на шею Дана. От неожиданности он ловит меня за талию. И кажется. он раскусил меня, потому что он слегка мне улыбается и подмигивает.

— Дан, — протяжно, тяну слова, — поехали домой, я так устала, милый, и не выспалась, и ты в этом виноват. Но мне понравились игры с твоими наручниками. Повторим? — хитро интересуюсь я. Неожиданно для него обхватываю его лицо и страстно целую. И Дан меня не подводит. Отвечает на поцелуй, перехватывая инициативу на себя, слегка дергает меня за волосы, вынуждая запрокинуть голову. Когда мы, наконец, останавливаемся, Кристины уже нет.

— Ты специально это делаешь? — спрашивает он, спуская руки на мои бедра, сжимая их, плотнее притягивая к себе.

— Да.

— Зачем?

— А это уже тебя не касается. Теперь это моя война. И заметь, не я ее начала, — подмигиваю ему я. Отрываюсь от него, отворачиваюсь, сажусь в машину. Через минуту Дан садится за руль.

— Не забудь мне напомнить взять билеты до Мексики с открытой датой, усмехается он. Киваю ему в ответ, и мы покидаем это неприятное для нас место.

— Значит, игры с наручниками? — заинтересовано спрашивает он, продолжая смотреть на дорогу.

— Да. А у тебя есть наручники? — соблазнительным голосом интересуюсь я.

— Есть настоящие, стальные и очень жесткие. Так что я тебе не завидую, Дюймовочка, — усмехается он. Дан немного расслабился, уже не такой напряженный и даже шутит. А самое главное, ни намека на маски, со мной он — настоящий. Нет, я видела, как он становился непроницаемым и безразличным в доме матери. Но это было для них. А со мной он другой. И это уже хорошо. Достаю сигарету, приоткрываю окно, не успеваю нормально затянуться, как моя сигарета летит в окно.

— И да, с этого дня ты бросаешь курить, — нагло заявляет он.

— А не ты ли совсем недавно выкурил почти все мои сигареты? — обижено спрашиваю я.

— Это было временно, я тоже больше не курю! — заявляет он.

— Знаешь что?! Мы так не договаривались. Если мы вместе, это еще не значит, что ты можешь указывать, курить мне или нет! — возмущаюсь я.

— Значит! Когда ты куришь, ты теряешь свой неповторимый сладкий медовый запах. Ты — женщина и должна пахнуть женщиной, а не табаком.

— Медовый запах? — мое возмущение пропадает. Медовый запах. Я пахну медом?

— Да. И это безумно вкусно, Дюймовочка. Очень вкусно.

— А что будет, если все равно буду курить? Накажешь? — приподнимая брови, спрашиваю я.

— Накажу, — загадочно отвечает он. Ух ты! Достаю еще сигарету, не успеваю ее подкурить, как сигарета вместе с пачкой летит в окно.

— Ну ведь ты же понимаешь, что дома я все равно буду курить.

— Рискни, — угрожающе, произносит он холодным тоном.

— Обязательно рискну. Ты забыл, я азартная. И я даже отправлю тебе фото.

— Нарываешься?! — буквально рычит он. Но мне не страшно.

— Да, — наклоняюсь к нему, прохожусь кончиком языка по его уху, — Я хочу наказание с наручниками, — шепчу ему в ухо, прикусывая мочку. Дан напрягается, я чувствую его дрожь возбуждения. Резко отстраняюсь от него. Усмехаюсь, смотрю в лобовое окно, мы подъезжаем к моему дому.

— Ну, ты сама напросилась. Но не сегодня. К большому сожалению, мне нужно на работу. И кстати, что у тебя там с работой? — спрашивает он, паркуясь напротив моего подъезда.

— Ничего. В активном поиске, — пожимая плечами, отвечаю я.

— В понедельник вернешься на свое место секретаря, — он не просит, не спрашивает, хочу ли я. А просто ставит меня перед фактом.

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет, я не выйду к тебе на работу. И вообще, у тебя уже есть новый секретарь.

— Она на испытательном сроке. И прямо сейчас я решил, что она его не прошла, — разворачивается ко мне, заправляет за ухо выпавшую прядь волос.

— Я подумаю.

— Подумай. У тебя есть два дня. Подумай и ровно в девять будь на рабочем месте, — ничего ему не отвечаю, но красноречиво закатываю глаза. — Хотя знаешь, я сам тебя разбужу и насильно увезу на работу.

— Я подумаю, — настаиваю я. Дан ничего не отвечает, обхватывает мое лицо теплыми ладонями, тянет на себя, долго и ласково целует, не позволяя отстраниться и вздохнуть. Нехотя отрывается от меня. — Мне нужно в офис. Я совсем запустил дела. Роман один не справляется, — говорит он, и снова целует меня, переключаясь на шею, обжигая своим дыханием. Отрывается от меня. — Все. Иди. А иначе я опять не попаду на работу. — Хочу послушаться его, уйти домой. Но вспоминаю о крестике, лежащем в моем кармане. Достаю маленький пакетик с крестиком. Дан молча наблюдает за мной. Вытаскиваю цепочку, прошу Дана наклониться, одеваю крестик на него, вытаскиваю из под футболки его цепочку с пулей, оставляю поверх одежды. А крестик прячу под футболку. Прикладываю руку к его груди, накрывая крестик. Дан глубоко вдыхает, я слышу, как под моей ладонью его сердце ускоряет ритм. Он смотрит на мою руку, поднимает глаза на меня.

— Я купила его в церкви, — нерешительно начинаю я. Неожиданно меня охватывает дикое волнение, смятение. — И… я…, — не знаю что сказать, слова теряются. Сглатываю. — Он освященный и я хочу, чтобы он всегда был с тобой. Вот здесь, поверх твоего сердца. Чтобы он оберегал тебя и защищал. У тебя опасная работа, и… Просто носи его всегда, пожалуйста, — прошу я. Дан тоже сглатывает, сводит брови, кладет руку поверх моей, лежащий у него на груди. Прислоняется лбом к моему лбу, зажмуривает глаза.

— Зачем ты это делаешь, Дюймовочка?! — с каким-то надрывом спрашивает он, не открывая глаз, продолжая сжимать мою руку.

— Я ничего не делаю. Я просто…. — замолкаю, потому что я хотела сказать, что «просто люблю». Но я боюсь это произнести вслух.

— Что ты? — спрашивает он, открывает глаза, требуя ответа.

— Я… не важно. Просто носи этот крестик, — Дан отстраняется от меня, другой рукой перехватывает мой подбородок, удерживает взгляд. А я хочу закрыть глаза. Потому что мне кажется, что в моих глазах все написано.

— Важно! Сейчас все важно! Что ты? Отвечай! — практически кричит, требуя ответа. Как будто это действительно очень важно для него.

— Я просто тебя люблю! — неосознанно выпаливаю я, тут же жалея о сказанном. Закусываю губы, закрываю глаза, боясь его реакции на свои слова. Проходят минуты, Дан по-прежнему удерживает мой подбородок. Я чувствую, что он смотрит на меня. А его сердце отбивает мне ладонь. Еще через минуту он целует меня. Сначала осторожно, невесомо. А потом так, как будто, я — последнее, что осталось у него, как будто этот поцелуй жизненно важен для него. Как всегда, не позволяя отстраниться, заставляя дышать им.

ГЛАВА 10

Ксения

Вторую половину пятницы я провела дома. Переваривая все, что произошло со мной за последние дни. После того как я на эмоциях, нечаянно призналась Дану в любви, он не сказал мне ни слова. Молча целовал, ласкал, смотрел на меня неоднозначным взглядом, которого я не смогла распознать. Нет, я не ждала, что он вот так сразу ответит на мои чувства. Я ничего от него не ждала. То, что он захотел быть со мной и назвал своей женщиной — уже само по себе для него много, а для меня было ничтожно мало. Нет, я, наверное, лукавлю. Вру сама себе, что ничего от него не жду. На самом деле я хочу всего и сразу. В омут с головой. Хочу ответной любви. Хочу больше, чем любви. Хочу его всего, полностью. Но я понимаю, что ему нужно время. Нашим шатким отношениям нужно время. И чем больше я об этом думала, тем больше вопросов возникало. Чего сейчас хочет от него Кристина? Ведь она уже сделала свой выбор. Что движет ей сейчас? Хотя, наверное, ответ на этот вопрос лежит на поверхности. Четыре года назад, она променяла Дана на благосостояние Стаса. Сейчас все поменялось с точностью да наоборот. Да и Дан моложе, сильнее, здоровее и успешнее Стаса. Но у этой сучки нет шансов. Хотя… Дан когда-то ее любил, безумно любил.

Эти чертовы мысли не давали мне покоя весь вечер. И когда я, наконец, их отпустила, в моей голове возник образ вороны Инны. А кто она для него? Дан сказал, что ее больше нет в его жизни. В каких они были отношениях? Ведь отношения были? Черт! Почему же все так сложно? А может сложности только в моей голове? Может, надо отпустить ситуацию? И плыть по течению. Жить здесь и сейчас.

В субботу мне позвонила мама. Отчитывая меня за то, что я не прилетела домой. Передала трубку брату Андрею, который сказал, что если я не прилечу в ближайшие три дня, то в следующий раз мы увидимся только через год. Я пообещала, что вылечу завтра. И чтобы убедиться, что я действительно прилечу, Андрей сам забронировал для меня билеты на вечерний рейс воскресенья. Я хотела домой. Я хотела увидеть родителей. Хотела поделиться с мамой всеми своими переживаниями. И я очень скучала по брату. А это значило, что мне надо было собрать чемодан. И сообщить Дану, что я улетаю. А еще, я очень хотела взять его с собой, познакомить с родителями и братом. Показать ему, что такое настоящая семья. Но это так, бредовая идея. Я понимала, что он не согласится пойти на такой серьезный шаг как знакомство с моей семьей. Мы еще не в тех отношениях. Да и я, наверное, не осмелюсь предложить ему поехать со мной.

Я звонила ему два раза. Он не ответил. Я понимала, что возможно он работает или просто не слышит. Но, гадкое чувство разочарования нарастало с каждым гудком. Через несколько минут порывалась позвонить еще. Но сдержалась. Он перезвонит сам, если сочтет нужным.

Чтобы отвлечься от съедающих меня мыслей о том, что Дан меня игнорирует, я собирала чемодан. После обеда в мою дверь позвонили. В голове мелькала мысль, надежда, что это ОН. Но новая волна разочарования снова накрыла меня с головой. На пороге стояла Маришка и Алексей. Черт, я совсем про них забыла. Я вообще выпала из реальной жизни в последние десять дней.

Итак, судя по тому, что они вместе и на их лицах улыбки, у них отношения. Молча, кивком головы и взмахом руки пропускаю их внутрь. За ними в мою квартиру влетает Антошка. В его руках какой-то робот. Мальчик светится от счастья, спеша похвастаться новой игрушкой.

— Ксюша! Смотри, что мне подарил дядя Леша, — вручает мне робота, для того, чтобы я его рассмотрела. Вот и все. Не надо быть психологом, чтобы понять, что Маришка и Леха вместе. За них только что все сказал Антошка. Если Маришка познакомила Лешу с сыном, то, видимо, это серьезно. Интересно как много я пропустила? Надеюсь, они еще не женаты.

— Дядя Леша у нас щедрый и добрый. Так что можешь попросить у него новый велосипед, про который ты мне рассказывал.

— Ксюша! — одергивает меня подруга. — Так нельзя. Чему ты его учишь? Это не красиво.

— Что за велосипед? — заинтересованно спрашивает Леша. Антошка спешит ему все рассказать. Я беру возмущенную Маришку под руку, и увожу ее на кухню.

— Ксюша, так нельзя, они только недавно познакомились, а ты уже учишь Антона вымогать подарки, — не унимается она. Я улыбаюсь, молча ее слушаю, включая кофе машину. — Такими темпами у нас с Лешей ничего не получится, он убежит от нас, думая, что нам нужны его деньги.

— Марина, поверь мне, я очень хорошо знаю Алексея. Он никуда не сбежит, если между Вами что есть… Кстати, между вами что-то есть? — подруга молча кивает, отпуская глаза. — Так вот, — продолжаю я. — Поскольку вы вместе и Леша познакомился с Антошкой, то поверь, это серьезно с его стороны. И думаю, без свадьбы не обойдется, — Марина округляет глаза. — Да, да, ты попала по полной, — смеюсь я. — Леха не заводит интрижек, у него только серьезные отношения. И он слишком моногамный, — подмигиваю я.

— Правда? — удивленно, но с улыбкой спрашивает она.

— Да.

— Что «правда»? — интересуется Леха, проходя на кухню.

— А мы тебе не скажем. Это наши женские дела, — отвечаю я.

— Ну, женские, так женские, — Алексей приобнимет подругу за талию.

— И где ты пропадала целую неделю? — Марина спешит перевести тему. Стесняясь, отрывается от Леши, садится за стол. Женщине двадцать девять лет, а она стесняется как школьница. Но скорее, ее дискомфорт вызван тем, что она знает, что мы с Лешей были вместе. Но Леха не отступает, садится рядом с ней, обнимая ее за плечи.

— Я отдыхала на даче, — отвечаю я, подавая им кофе.

— С кем? — интересуется Леша.

— Все тебе скажи, — усмехаюсь я, садясь рядом с ними.

— У тебя кто-то появился? — с подозрением спрашивает он. Маришка слышит перемену в его голосе, хмурится, скрывая свое недовольство, отворачивается к окну. Ого, она ревнует!

— Да, у меня кто-то появился, — отвечаю я, переводя взгляд на Марину, показывая Лехе, что ей неприятны его вопросы.

— Если все серьезно и это достойный мужчина, то я буду только рад, что у тебя все хорошо, — Леха спасает ситуацию. И я прямо слышу, с каким облегчением выдыхает Маришка.

— Я тоже надеюсь, что все серьезно. И прекратите меня допрашивать. Лучше расскажите, что происходит между вами, — теперь я спешу перевести тему, потому что я не знаю, что происходит между мной и Даном. Мы вроде бы вместе, но все так шатко. Когда он рядом, я в нем не сомневаюсь. Но сейчас меня съедают сомнения, а после того как он не ответил на мой звонок, и до сих пор не перезвонил, сомнений стало больше. Может мне все это приснилось?

Дальше Маришка с Лешей просят меня посидеть с Антошкой несколько часов, пока они сходят на свидание. Я с удовольствием соглашаюсь. Общение с ребенком поможет мне не думать о нем. И не сорваться и начать звонить Дану каждую минуту, пока он не ответит. Я строго настрого в приказном тоне, приказываю Маришке забрать Антошку только утром. Не о чем не думать, наслаждаться вечером и особенно ночью, чем вгоняю подругу в краску.

На часах восемь вечера. Мы с Антошкой поедаем шоколадное мороженое и смотрим мультики на одном из детских каналов. Вы видели современные мультики? Как это можно показывать детям. Не пойми кто гоняется не пойми за кем, разговаривая ужасно неприятными и отвратительными фразами. Возможно, я уже стара для мультиков и ничего не понимаю. Но это же ужас. А Антону нравится и, похоже, он понимает что происходит. Оставляю мальчика смотреть дальше этот бред, иду на кухню, открываю окно, прикуриваю сигарету. Кручу телефон в руках. Почему он не перезвонил? Занят? Ему все равно? Не поверю, что он работает больше суток, и у него нет времени мне перезвонить. Мой телефон оживает, смотрю на экран — это ОН. Улыбаюсь как дура, отвечаю на звонок.

— Алло.

— Что я говорил тебе на счет курения? — серьезным тоном спрашивает Дан. Как он узнал, что я курю? Осматриваю темный двор за окном и вижу Дана, облокотившегося на машину под моим окном. Он улыбается, но как-то не очень добро.

— Я не обещала тебе, что брошу курить, — заявляю я, но тушу сигарету в пепельнице. — И, кстати, привет.

— Привет. Скучала? — уже мягко спрашивает он.

— Нет.

— Врешь.

— Вру. Скучала. А ты?

— И я скучал. Безумно скучал, Дюймовочка, — говорит он, не отрывая от меня глаз. Меня захлестывает дикая радость. Все мои сомнения и переживания моментально растворяются от его голоса, взгляда и слов, что он безумно скучал.

— Я звонила тебе днем, ты не ответил.

— Был занят. Работал.

— Почему не перезвонил?

— Я приехал. И я перезвонил. В данный момент мы разговариваем по телефону, — усмехается Дан. — Спускайся вниз. Поехали ко мне. Я устал как собака. Практически не спал. И ты ни разу не была у меня, — я действительно не была у него. Я даже не знаю его адреса.

— Я не могу. Поднимайся ты ко мне.

— Почему не можешь? — я вижу, как он хмурит брови.

— Потому что я не одна, — наверно мне сразу стоило уточнить, что я сижу с ребенком. Но моя плохая сторона решила поиграть в игру «доведи Дана».

— А с кем ты?

— С Антоном, — отвечаю я, продолжая загадочно улыбаться. А вот Дану похоже не смешно.

— Кто такой Антон и что он у тебя делает? — Дан не кричит, не повышает тон. Его голос моментально меняется с мягкого и усталого, на холодный и отстраненный. Наверное, в этот момент мне надо остановиться и все объяснить. Но я продолжаю играть.

— Антон — мой жених, — моя улыбка выдает меня с головой. Дан пристально на меня смотрит. Ноль эмоций. Он же должен понять, что я пошутила?

— Познакомишь? — интересуется он. Отталкивается от машины, идет в сторону подъезда, сбрасывая звонок. Ох, черт! Я перегнула с играми. Мой чертов характер и язык когда-нибудь меня погубят. Несусь к двери, открываю ее, ожидая Дана на пороге. Он поднимается довольно быстро. Злой, безумно злой. И очень уставший. Блин, как не вовремя я пошутила. Молча пропускаю его в квартиру, закрываю за нами дверь. И, слава Богу, мне не нужно ничего объяснять и выносить его горящий взгляд. Антошка сам выбегает в прихожую, с интересом разглядывает Дана, стесняется, прячется за меня.

— Знакомься, — обращаюсь я к уже растерянному Дану. — Это Антошка, мой жених. — А это дядя Данил, — объясняю я мальчику. — Дан усмехается, посылая мне многообещающий взгляд.

— Значит, жених, — обращается он к Антону.

— Да, когда я вырасту, я женюсь на Ксюше, — смело заявляет Антон.

— Даже так, — смеется Дан. — А ты не думаешь, что когда вырастишь, Ксюша будет уже стара для тебя, а вокруг будет много молодых девочек?

— Нет, — возмущенно отвечает мой защитник. — Ксюша хорошая и красивая. И она никогда не будет старой!

— Понял, да, — говорю я Дану, сдерживая смех. Дан тоже начинает смеяться. Антон смущается и убегает назад в гостиную. Дан разувается, подходит вплотную ко мне. Дергает на себя, наклоняется, проводит носом по моей щеке, ведет к виску, слегка царапая щетиной, глубоко вдыхает. Подбирается к уху.

— Значит, нашла нового жениха, помоложе, — усмехается мне в ухо.

— Значит так, — цепляюсь за его плечи, от него пахнет парфюмом вперемешку с потом, дорогой и усталостью. И эта смесь сводит меня с ума, заставляя раствориться в нем.

— Это сын моей соседки. Я иногда сижу с ним. Антон пробудет у меня до утра. Я звонила тебе… если б я знала что ты приедешь … — спешу оправдаться я.

— Черт! Дюймовочка. Я не видел тебя больше суток, я ужасно голодный по тебе, — рычит мне в ухо, прижимает к себе плотнее, чтобы я почувствовала его голод. Но он еще не знает, что завтра я улетаю на неделю. Я такая дура! Ведь Маришка просила посидеть с сыном до вечера, а я уговорила ее оставить Антона на ночь. Дан глубоко вдыхает, отстраняется от меня.

— Я хотел увести тебя к себе. Заказать ужин, принять с тобой ванну. Я весь день об этом мечтал, — поглаживает меня по лицу. Нет, я не дура. Я — идиотка!

— Я могу приготовить ужин, и мы можем принять ванну, когда Антон уснет, — предлагаю я, с надеждой заглядывая ему в глаза, делая умоляющий взгляд, хлопаю ресницами, надуваю губки. Это должно подействовать, на других мужчин действовало.

— Ну, раз других вариантов нет, — улыбается усталой улыбкой. Берет меня за руку, тянет в за собой в гостиную. Садится на диван рядом с Антошкой.

— Дюймовочка, я не ел целый день, так что не заморачивайся, сделай что-нибудь по-быстрому, — у него такой усталый и измученный вид. Он действительно работал, а я накручивала себя весь день. Киваю ему в знак согласия, быстро удаляюсь на кухню. Готовлю быстрый ужин, накрываю на троих, спешу к мужчинам. Застываю на пороге, наблюдая: Дан показывает Антошке боевые приемы, поддается ему, делая вид, что мальчик победил. Антону не хватает мужской отцовской поддержки, любви, воспитания. Антона семь лет воспитывают женщины — Марина и ее мама. Он не знаком с отцом и никогда его не видел. Мальчишка заливисто смеется, радуясь победе. Не смею им мешать, любуясь. Представляю, что передо мной муж и мой сын. В груди разливается тепло и одновременно щемящая тоска. Раньше я думала, что мне и так хорошо, что мне рано задумываться о детях, и это вообще не для меня. Нет, я люблю детей, но чужих. Поиграл, посюсюкал, поумилялся чужим ребенком, и пошел спокойно спать домой без груза ответственности, оставляя его родителям. А сейчас… Черт, что со мной происходит? Все влюбленные женщины превращаются в наивных романтических дурочек?

Первым меня замечает Дан. И, видимо, на моем лице написаны все мои эмоции и мысли. Дан внимательно осматривает мое лицо. Прищуривает глаза, отстраняет от себя Антона, говоря ему, что пришло время ужина. И мы идем ужинать.

После ужина Антон быстро засыпает. У ребенка выдался насыщенный день. Общение с Лехой, игры со мной, отработка приемов с Даном. Мальчик утомился. И это хорошо. Мне нужно побыть наедине с Даном, сообщить ему о своем отъезде домой. Набираю для нас ванну, смотря, как струя воды взбивает белую пену, разнося по комнате аромат вишни. Боковым зрением вижу, как Дан медленно проходит ванну, закрывает дверь. Подходит вплотную ко мне, прижимается грудью к моей спине. Закрываю кран, закидываю руки ему на шею, поворачиваю голову, тянусь к его губам. Дан усмехается, нежно меня целует. Стягивает с меня домашние платье, откидывая его на пол.

— Сними трусики, — просит он, раздеваясь сам. Размещается в пенной ванне, тянет меня за собой. Сажусь спиной к нему, между его ног, откидываю голову на его сильное плечо. Мы просто лежим, наслаждаясь теплой водой, вдыхая аромат вишни.

— Устал? — спрашиваю я, поглаживая его руки, обнимающие мою талию под водой.

— Очень устал, — поворачиваюсь к нему в пол оборота, на его груди красуется мой крестик и больше ничего, он снял цепочку с пулей, а крестик оставил.

— Завтра вечером я улетаю к родителям, — сообщаю я.

— Почему я узнаю об этом только сейчас? — с недовольством спрашивает он.

— Вообще-то, я должна была улететь еще десять дней назад. А потом… Ну ты знаешь, что было потом. Я не видела родителей уже почти год. И очень соскучилась по Андрею. И если я не приеду в ближайшие два дня, Андрей улетит в Канаду, и мы не увидимся еще год.

— Кто, мать твою, такой Андрей?! — зло шипит Дан.

— Успокойся! Андрей — это мой старший брат, — Боже, как с ним сложно. И в этот момент я еще больше ненавижу Кристину. Эта сука виновата в том, что Дан никому не верит.

— Ты специально выводишь меня на эмоции? Неужели нельзя сразу сказать «Я не могу поехать с тобой, потому что сижу с ребенком, мальчиком Антоном» или «Я соскучилась по своему брату Андрею». Почему ты только потом объясняешь мне, кто они?! — с раздражением кидает он.

— Прекрати на меня кричать! — требую я. — Ты должен мне верить. Просто верить! Я понимаю, что для тебя это сложно. Но ты можешь хотя бы попытаться?

— Нет, Дюймовочка, не могу. Пока не могу. Просто не играй со мной в эти игры, — разворачиваюсь к нему лицом, расплескивая немного воды на пол. Забираюсь на него. Обхватываю его лицо, смотрю в глаза.

— Я не буду. Извини. Просто сложно себя переделать, подстроится под тебя. Я все понимаю. Но и ты поверь мне. Тебе незачем ревновать. Мне никто не нужен. Я хочу быть с тобой. Я твоя. Пожалуйста, верь мне.

— Я постараюсь, Дюймовочка. Но и ты пойми меня, это — тяжело. Чертовски тяжело поверить женщинам, особенно таким живым и общительным, как ты. Пока это практически невозможно. И …., — прерываю его поцелуем.

— Я принадлежу тебе, — шепчу ему в губы. — Принадлежу так, как никогда и никому не принадлежала, — беру его за руки, кладу на свою грудь. — Это твое, — Дан, нежно поглаживает мои груди.

— Я вся твоя, — мое дыхание сбивается от его нежных, невесомых, но таких горячих поцелуев, в мою шею, плечи, ключицы.

— Мое, — соглашается он. — И не дай Бог я узнаю, что это кто-нибудь трогал, — хрипло шепчет он, прикусывая мой сосок. А я в данный момент не могу произнести ни слова, потому что Дан подхватывает меня за талию, приподнимает, насаживая меня на член. Рывком тянет вниз, заставляя полностью его принять. Вскрикиваю от ощущения невероятной наполненности.

— Тихо, — приказывает он, впиваясь в мои губы, впитывая мои стон. Мы замираем, не двигаемся. Только целуемся.

— Мы сегодня не одни. В соседней комнате спит ребенок, — шепчет он в губы, слегка прикусывая их. — Ты сможешь быть тихой? — спрашивает он, делая плавный точек в меня, глубже. Слишком глубоко, слишком хорошо. Не могу сдержаться, кусаю его нижнюю губу, чтобы не закричать.

— Я не смогу, если ты будешь продолжать в том же темпе, — сдавленно произношу я, начиная сама раскачиваться на нем.

— В каком темпе? В таком? — спрашивает он, толкаясь в меня резко, грубо, помогая себе, слегка приподнимая и опуская мои бедра.

— Дааааа. В таком, — я пытаюсь быть тихой, но это невозможно. Только не с ним.

— А я не могу по-другому, — резко насаживает меня на себя, быстрее, заставляя меня двигаться. Отрываюсь от его губ, опускаю голову на его плечо, утыкаюсь в его шею, чтобы заглушить собственные вопли наслаждения. — Я не видел тебя больше суток. И не увижу еще… И, да, на сколько ты уезжаешь? — ритмично наполняет мое тело под всплески выливающейся воды из ванны. В горячей воде ощущения становятся острее, чувственнее. Невыносимо хорошо.

— Я спрашиваю, — повторяет он, не прекращая насаживать на себя как куклу, двигая и управляя мной. — На. Сколько. Ты. Уезжаешь? — прикусываю его кожу на шее, не в состоянии вымолвить ни слова. Что он спрашивает? О чем говорит? — Отвечай! — продолжает требовать он.

— Повтори вопрос ещееееее раз, — протяжный стон ему в шею. Поднимаю голову, смотрю в его серые, стальные глаза.

— Хорошо, ответишь потом, — усмехается он, прикасаясь к моим губам. — Давай, кричи мне в губы, — ускоряет темп. — Моя чувствительная, вкусная девочка. Какая же ты вкусная, сладкая, — его слова доводят меня до экстаза, заставляя сжимать его большой член, биться в экстазе. — Ты такая горячая, тесная. В тебе так хорошо. Безумно хорошо, — его хриплый полу-стон в мои губы подводит меня к грани оргазма.

— Давай, кончай со мной, — высоко приподнимает меня, резко насаживая на себя до конца. Это так хорошо, что почти больно. И я срываюсь. Громко вскрикиваю, но мой крик поглощают его чувственные губы и язык, заставляя отвечать на поцелуй. Полная эйфория на грани сознания. Меня больше нет. Я полностью растворилась в нем. В его запахе, в его теле, в его глазах. Я полностью его. Я больше не принадлежу себе. И мне так очень хорошо.

Просыпаюсь, когда что-то очень теплое щекочет мою шею. И так уютно и тепло. Обычно утром я ненавижу весь мир. И никогда не просыпаюсь в хорошем настроении. А сегодня мой мир кажется ярче, утро добрым, а настроение прекрасным. Дан прижимает меня к себе за талию, обжигая горячим дыханием мой затылок. Осторожно разворачиваюсь лицом к нему. Он такой мягкий, расслабленный, когда спит. Нет напряжения, маски. Мы вместе всего ничего, но Дан кажется мне таким родным. Моим. А мой ли он? Вчера он говорил, что я принадлежу ему. А принадлежит ли он мне?

Тихо, осторожно выбираюсь из его объятий, кидаю взгляд на часы — девять утра. Обалдеть! Я проснулась в девять утра в воскресенье. А Дан еще спит. Он всегда встает рано. Очень рано. Видимо, вчера он действительно сильно устал. Выхожу из комнаты. Антошка сладко спит на диване, раскинув руки и ноги, словно он звезда. Прохожу на кухню, решая порадовать мужчин завтраком. Совершить подвиг, испечь блины. Слышу стук в дверь. Прохожу в прихожую, смотрю в глазок — это Леха. Черт. Почему он? Почему не Марина? Открываю дверь.

— Привет, — бодро здоровается он, слишком громко.

— Тихо. Ты разбудишь Антона. Он спит, — прошу его я, а в действительности боюсь, что Леха разбудит Дана. Я не хочу, чтобы они встречались. Я не знаю, какая последует реакция от Дана, когда он встретится с Алексеем. Но ничего хорошего точно не будет.

— Марина просила его забрать.

— Слушай, давай, когда он проснется, я сама его к вам приведу. Наслаждайтесь пока друг другом, — подмигиваю я. Давай Леха, не подставляй меня, соглашайся.

— Хорошо, только, тогда позвони перед тем, как приведешь его, — подмигивает мне Леха. Слава богу! Соглашаюсь с ним, быстро закрываю дверь. Разворачиваюсь и врезаюсь в Дана. Черт. Он все слышал!

— И? Что это было? Что он здесь делал? — так спокойно, через чур спокойно спрашивает он.

— Он приходил за Антоном, — беру его за руку, тяну за собой на кухню. Дан поддается, идет за мной.

— В смысле, приходил за Антоном? — с подозрением спрашивает он, облокачиваясь на подоконник, скрещивает руки на голой груди. Он зол, не доволен, все эмоции отражаются на его лице.

— Он встречается с мамой Антона, моей соседкой Маришкой. И она попросила его забрать. Вот и все, никакого криминала, — отворачиваюсь, включаю кофе-машину.

— Так почему ты не отдала ему ребенка? — ну вот, началось.

— Потому что Антон спит. И я сказала, что приведу его как только он проснется, — слышу, как Дан подходит ко мне сзади, обнимает за талию, притягивая к себе, перекидывает мои волосы на бок.

— Красивая легенда, Дюймовочка. Но, не очень правдоподобная, — бесцветным тоном шепчет мне на ухо.

— Но это правда! — возмущаюсь я, повышая тон.

— Хорошо. Пусть ребенка заберет сама Марина, — заявляет он, сильнее вжимая меня в себя, делая мне больно.

— Отпусти! Мне больно! — требую я, вырываясь из его объятий. Он предупреждал, что с ним будет сложно. Но это, по-моему, уже перебор. Дан ослабляет хватку, но не выпускает меня.

— Что происходит? Почему ты так себя ведешь?!

— Странные совпадения, Дюймовочка. Твой бывший жених встречается с твоей соседкой. И приходит забрать ребенка, но ты ему не отдаешь мальчика. И почему ты мне вчера об этом не сообщила? — твердит он свое. Я все-таки вырываюсь из его захвата. Поворачиваюсь к нему лицом.

— Почему ты мне не веришь? Я когда-нибудь тебя обманывала? Моя соседка встречается с Алексеем, потому что это я их познакомила. Все до банального просто. Прекрати все усложнять! С Лехой меня связывает только дружба. Скажу больше, это ты заставил меня понять, что я не люблю Алексея, — выпаливаю я, почти задыхаясь. В груди начинает разливаться отчаяние. Я хочу, чтобы он мне верил, но понимаю, что это почти невозможно. Сейчас он не верит никому. Он должен понять, что я — не Кристина. Он должен все отпустить. И я должна ему в этом помочь, вернуть эту веру. Пусть будет сложно, непреодолимо, но мы должны сломать эти стальные стены.

Дан внимательно на меня смотрит, в его взгляде что-то меняется. Неуловимо, но я достаточно его изучила и вижу легкое потепление в его глазах. Я хочу рассказать ему о том, какие перемены произошли во мне после его вопроса перед моей свадьбой «люблю ли я Лешу, и действительно ли хочу за него замуж». Хочу сказать, что тогда действительно поняла, что мне не стоит выходить замуж, и портить жизнь себе и Леши. Хочу рассказать, что по настоящему я поняла, что такое любовь только с ним. Вижу, что он ждет продолжения объяснения, и это важно для него. Но на кухню забегает заспанный Антошка. Мы разбудили его. Он растерян и просится домой. Беру его за руку, обещая, что я сейчас отведу его домой.

— Нет! — резко останавливает меня Дан.

— Что «нет»? — оборачиваясь, спрашиваю я.

— Ты не пойдешь туда, — в приказном тоне заявляет он. — Пусть твоя соседка придет и сама заберет его, — глубоко вдыхаю, пытаясь не сорваться и не начать выясняться с ним отношения при ребенке. Он не смеет мне указывать, что мне делать, а что нет. Он не мой хозяин!

— Нет, я пойду и отведу его сама! Мы поговорим, когда я вернусь! — отрезаю я, отворачиваясь от него. Увожу Антона домой. Внутри все переворачивается. Я перегнула. Надо было как-то по-другому решить этот вопрос. Что, мне трудно было позвонить Марине и попросить забрать ее сына? Но мой чертов характер не позволил мне этого сделать. И что меня ждет по возвращению?

Возвращаюсь я довольно быстро. Дан стоит возле окна, пьет кофе, на столе стоит заботливо налитая чашка для меня. Решаю не развивать эту тему, подхожу к нему, провожу рукой по идеально выточенной спине, по напряженным мышцам. Он не реагирует. Ныряю под него, ловко залезаю на подоконник. Обвиваю его торс ногами, притягивая к себе. Забираю из его рук чашку с кофе, молча делаю пару глотков, хитро улыбаюсь, отдаю ему чашку назад.

— На столе стоит твой кофе, — ничего не выражающим тоном говорит он, продолжая смотреть мимо меня в окно.

— А я хочу пить с тобой из одной чашки, так вкуснее, — отвечаю я, снова забираю у него чашку, отпиваю еще глоток. Так мы выпиваем весь кофе из его чашки, а потом из моей. Он продолжает молчать, созерцать прекрасный вид противоположного панельного дома. Видимо он очень прекрасен, поскольку Дан не отрывает от него глаз. Глубоко вдыхаю, даю ему время подумать, обнимаю за талию, прижимаясь щекой к его груди, слушаю размеренный стук сердца.

— Мне не нравятся твои дружеские отношения с бывшим женихом, — прерывает молчание Дан. Хочу ему возразить, возмутиться. Но продолжаю его слушать, даю ему высказаться. Прижимаюсь сильнее к его груди, ощущая вибрацию его голоса. — Как можно дружить бывшим женихом? С человеком, с которым прожила три года в одной квартире? Я этого не понимаю. Я могу допустить, что ты ничего не испытываешь и действительно дружишь. Но я не могу понять его мотивов, — я молчу, молчу, закусываю губы от рвущихся наружу слов, но молчу. — Поэтому я хочу, чтобы ты свела свое общение с ним до минимума, — заявляет он. И тут я срываюсь. Я не позволю ему мной управлять! Поднимаю голову, заглядываю в его глаза, которые, наконец, смотрят на меня.

— Леша — просто друг. Он не таскается за мной. Он нашел себе новую женщину, Марину. Ты не смеешь ограничивать мое общение. Я не так часто с ним общаюсь, как ты думаешь!

— Хватит. Замолчи! Я говорю — ты делаешь! Это так сложно? Просто меньше с ним общаться? И…., — он прерывается, задумчиво смотрит на меня. — Во сколько у тебя самолет? — неожиданно меняет тему.

— В девять вечера, — недовольно отвечаю я. Сбрасываю ноги с его торса, пытаюсь слезть на пол, но он не позволяет, подхватывает мои ноги, широко разводит, встает между них, прижимает их к своим бедрам. Отворачиваюсь от него. Теперь я смотрю в окно. Не хочу с ним разговаривать. Я не собачка, которой можно давать команды.

— Ты собрала вещи? — впервые слышу в его голосе столько власти. Как будто я его раба. — Не отвечаю ему, просто киваю в ответ, продолжая изучать свой двор.

— Хорошо, я отвезу тебя, — заявляет он.

— Не утруждайся. Я сама доберусь, — обиженно и дерзко заявляю, поднимая на него глаза. А в них плещется буря, ураган эмоций. От нежности до ярости. Его пальцы сильнее сжимают мои ноги.

— На сколько ты уезжаешь? — игнорируя мой протест, спрашивает он. Молчу. Хочу отвернуться, но он не дает. Отпускает одну ногу, перехватывая мои скулы, заставляя смотреть в глаза. Вкладывает в свой взгляд как можно больше обиды, злости. Смотрю на него. — Отвечай! — требует он.

— На неделю! — выкрикиваю в лицо.

— Это много. Достаточно будет и трех-четырех дней, — охренеть! Он что, теперь будет мне указывать, сколько мне пробыть с семьей?!

— Я не видела их год! Год! И я хотела пробыть там как минимум десять дней, но я прилечу через неделю. Неделя — это не много. Я соскучилась по маме, — мой голос срывается, как только я вспоминаю о маме. Боже, сейчас я уже сильнее хочу домой, хочу к маме. Хочу, чтобы папа назвал меня солнышком, а мама выслушала мои сомнения, дала совет. Хочу увидеться с братом и его женой Таней, хочу, наконец, познакомится с моим вторым племянником, которому год. А я до сих пор его не видела. А самое главное, я хочу послать Дана к чертовой матери! Злость внутри меня медленно закипает. Если я призналась ему в любви, это не значит, что теперь я буду исполнять его приказы!

— Много, Дюймовочка! Это очень много. Я не смогу без тебя неделю! Чем я буду дышать? Я задохнусь, — мое сердце останавливается, разум затуманивается. Только что я была на него ужасна зла, а сейчас я просто захлебываюсь от любви к нему. Что это, если не признания в чем-то большем. Его слова моментально, перечеркивают все, что он говорил и требовал от меня до этого.

— Вот как у тебя это получается? — спрашиваю я. — Несколькими словами перекрыть всю мою злость?

— Я просто говорю то, что чувствую, — уже спокойно произносит он. Цвет его глаз из стального превращается в теплый, ласковый, любимый. Наклоняется ко мне, ведет носом по шее, которую я неосознанно открываю для его ласк. Вверх по лицу, глубоко вдыхая, — Езжай на неделю, раз соскучилась. Но ни днем больше! — по телу мелкая дрожь пробегает, отдавая теплой волной. Кожу покалывает от его неожиданной ласки. — У нас есть еще время, чтобы голод мой по тебе унять, — вниз от виска губами ведет, по щекам, скулам, шее. Перехватывает рукой мои волосы, осторожно наматывая на кулак, заставляя голову вверх вскинуть, в глаза смотреть, в которых ртуть серая тягучая плавится. — И наказать тебя еще надо успеть.

— За что? — спрашиваю я, предвкушая его сладкое наказание.

— Думаешь не за что? — хрипло спрашивает он, оттягивая мои волосы назад, обнажая шею, чтобы кожу на ней прикусывать и зализывать языком, заставляя меня теснее к нему прижаться, почувствовать его внушительную, готовую плоть, по инерции, неосознанно тереться об него влажными трусиками. Дан выпускает мои волосы, дергает пояс халата, распахивая его. Стягивает с плеч, отшвыривает на пол. — Вот за это! — рычит мне в губы, поглаживая грудь невесомой лаской, резонансом до боли щипая соски. — За то, что в тоненьком халатике на голое тело предстала перед бывшим женихом, — впивается в губы, целует, всасывая губы. Хватаюсь за его плечи сильные, чтобы хоть какую-то опору найти. — За то, что спорила со мной, перечила и ослушалась. Курила, когда я запретил! Моя женщина должна меня слушаться и подчиняться! — шипит мне в губы.

— Неееет. Я неееее подчиняюсь, — стоном отзываюсь ему в губы, ногтями грудь его царапая.

— А вот это мы сейчас посмотрим, угрожающе усмехается он, заранее зная, что я проиграю, сдамся ему в плен. В плен его слов, его губ, его тела, его рук, которые меня не пощадят. И я хочу в этот плен. Хочу это сладкое наказание, до тянущей боли внизу живота. До ломоты в костях.

— Накажииии, — на выдохе прошу я в его чувственные губы.

И он наказывал. Заставлял стонать и кричать до хрипа. Наказывал ласково и грубо. Беспрерывно, убивая и воскрешая меня заново. И я тонула в его взгляде, полном желания и обещания. Еще никогда и никого я не хотела настолько сильно. Он шептал мне на ухо пошлые, порочные слова, комментируя все, что со мной делал и что еще сделает. Мы прерывались только на обед, а потом заново погружались в друг друга. Запредельная страсть, казалось, от нее тяжело дышать, и воздух вокруг был тягучим, густым. Но зачем мне нужно дыхание, когда он заставляет дышать им, повторяя, что по-другому никак?

А потом он сам отвез меня в аэропорт. Я была почти в бессознательном состоянии, истерзанная его лаской, с припухшими губами и воспаленной кожей. Он долго не выпускал меня из машины, прощаясь поцелуями, заглядывая в глаза. Прощаясь угрозами и приказами вернуться в срок, и не днем позже. А я улыбалась как наивная и счастливая дурочка, соглашаясь с ним. И с такой же глупой улыбкой садилась в самолет, думая о том, что неделя без него это действительно много. БОЖЕ, Я ПРОПАЛА! Вот какая ты, ЛЮБОВЬ!

Дома у родителей я пробыла ровно четыре дня. Я не выдержала недели без него. Это действительно чертовски много. Особенно, когда Дан звонил мне каждую ночь, не давая уснуть, рассказывая, как мало кислорода вокруг него осталось, заставляя признаваться меня в том, что я сама дико скучаю, описывая в красках, что он сделает со мной по приезду. Играя со мной, приказывая касаться себя, ласкать грудь, и так же больно щипать, спускаться ниже, растирать влагу между складочек, массируя клитор, тихо стонать ему в трубку, и рассыпаться в оргазме. А после, со счастливой улыбкой выслушивать его ругательства, и обещания разорвать на части. Я хотела прислать ему фото, но он запретил, сказав, что если я пришлю ему себя и свои части тела, он тут же прилетит за мной. И мне все это безумно нравилось, еще никогда я не была настолько, счастлива с мужчиной. Пусть он не признавался мне в любви, но он делал это другими словами, которые звучали сильнее и красноречивее, чем слово «люблю».

Через четыре дня я собрала чемоданы, спустилась вниз к маме и оповестила ее о том, что улетаю назад. Мама все понимала по моей улыбке после телефонного звонка или сообщения от него.

Но, прежде чем отпустить меня к нему, она усадила меня рядом с собой, долго смотрела в глаза, считав с них всю информацию и все-таки задав вопрос.

— И кто он? — с улыбкой спрашивает она. А я не смею ей врать или хитрить, что я не понимаю. Это моя мама, которой можно рассказать все.

— Мам, мамочка, я влюбилась. Безумно влюбилась, — кладу голову ей на колени, чтобы она меня, как в детстве, погладила по голове, перебирая мои волосы.

— Ты уверена, дорогая? — тихо спрашивает она. — Алексея ты тоже, кажется, любила. И что из этого вышло?

— Нет, мама, это другое. Это небо и земля. Алексея я не любила. Я поняла это с ним. Он показал мне, что такое любовь. Мамочка, мне вообще кажется, что он — моя первая и самая настоящая любовь. Мам, я такая дура, да? — глубоко вдыхаю.

— Ну что ты, милая, девочка моя. Ты не дура. И, по-моему, ты действительно влюбилась. Любовь — она разная, у каждого своя. И я действительно верю, что у тебя это сейчас по-настоящему, не надо ничего говорить, я вижу все по твоим горящим глазам. Но такая любовь, она может гореть ярко, гореть, обжигая всех на своем пути. И в конце сжечь все дотла.

— Я знаю, мамочка, я понимаю. Или долго и счастливо, или прямиком в бездну, в свободном падении.

— Тихо, — прерывает меня мама. — Никакой бездны, никакого падения. Только долго и счастливо. Мысль — она материальна.

— Спасибо, мамочка. Но он такой сложный. С ним так тяжело.

— Естественно, сложно, — хитро усмехается она. — По-другому никак. Ты же моя дочь. Я тоже выбрала себе в мужья самого сложного человека.

— Да ладно? Папа — сложный?

— Ну, это сейчас он такой добрый, мягкий и понимающий. А когда мы с ним встречались…., она останавливается, как будто вспоминает что-то. — Ну, да тебе не надо это знать. В общем, надо просто безгранично любить такого человека. Отдавать ему всю себя без остатка. Но, не теряя, при этом, чувство собственного достоинства, — легко сказать. С Даном я теряю, все: разум, гордость, стыд. Я теряю саму себя.

— Можно я буду звонить, спрашивать и спрашивать твоего совета?

— Не можно, а нужно, дорогая. И не только, когда нужен совет. Я хочу, чтобы ты не закрывалась от меня, а как раньше рассказывала мне все, и когда хорошо, и когда плохо. Я так скучаю по тебе, милая. Я даже хотела тебя уговорить переехать жить к нам. Но вижу теперь, это невозможно.

— Мамочка, я тоже очень скучаю. Я обещаю часто звонить, — поднимаюсь с ее колен, крепко обнимаю. Время улетать назад. Прощаюсь с родителями. Вызываю такси. Еду в аэропорт.

Весь перелет предвкушаю встречу с Даном. Его реакцию на мое неожиданное появление. Да, я люблю делать сюрпризы. Дан думает, что я прилечу только через три дня. По перелету решаю навестить Дана на работе. Стоило, конечно, заехать домой, оставить чемодан, принять душ, переодеться. Но мне не терпится его увидеть, услышать, почувствовать, вдохнуть его неповторимый холодный аромат. И воплотить все то, что он обещал мне по телефону.

Прохожу в приемную Дана, таща за собой желтый чемодан на колесиках. В приемной как всегда тишина Ничего не меняется. За стойкой по-прежнему сидит молодая худощавая девушка, которую он обещал уволить и вернуть меня на работу. При виде меня девушка соскакивает с места, округляет глаза. Она помнит нашу последнюю встречу. И знает, что я не остановлюсь. Я иду напролом, не обращая на нее внимания. Девушка бежит за мной, со словами «к Данилу Александровичу нельзя, он занят». Останавливаюсь, резко оборачиваюсь к девушке.

— Как Вас зовут?

— Юля, — хлопая ресницами, отвечает она.

— Юлечка, значит. Вы не могли бы убрать мой чемодан в комнату отдыха или еще куда-нибудь, — вручаю ей чемодан. Дохожу до двери, почти ее открываю.

— Но, к Данилу Александровичу нельзя. Вы можете подождать, пока он освободится и сможет Вас принять, — не унимается образцовая секретарша Юля.

— Мне всегда можно к Данилу Александровичу, — подмигиваю Юле, открываю дверь, предвкушая нашу встречу. Сердце ускоряет ритм. Но не от долгожданной встречи. В этот момент в моей голове проносится мысль о том, что сюрприз — все-таки плохая идея. Возможно, мне следовало вернуться в срок, или поехать домой и позвонить ему, оповещая о своем приезде. Возможно, тогда бы я обманулась, ничего не увидела и была бы по-прежнему счастливой, влюбленной, наивной дурой.

Ноги подкашиваются, хватаюсь за дверной косяк. Дан сидит на диване, рядом с ним, в его крепких объятьях ворона Инна. Он крепко ее обнимает, нежно поглаживая по волосам, что-то шепчет на ухо. Я не вижу ее лица, она уткнулась ему в шею. Боже, и я считала ее наивной дурой, а дурой оказалась я. Кто я для него — игрушка? Утешение в момент его горя, не более. Просто шлюха для легких отношений. А Инна — кто? С ней у него серьезно?

Сердце перестает биться. Хочется кричать. Но что кричать? Да и зачем. Меня никто не ждал. Он настолько увлечен вороной, что не замечает меня. Смотрю вперед на них. В груди начинает жечь. Вот он, этот пожар, который сжигает и оставляет пепел. Он уже зарождается во мне и скоро все сожжет. Спалит все, что между нами было. А что было между нами? Много для меня и ничего для него. А как же его слова, что он больше не умеет любить и чувствовать, и что только я вызываю у него эмоции? А что вызывает в нем она?! Он лгал? Мысли путаются. Сглатываю. Глаза начинают предательски слезиться, к горлу подступает ком. Теперь и я не могу дышать. Вот оно какое, падение…. не свободное…. Мое падение….

Если бы я только знала в этот момент, что только начала падать. Это был только первый шаг с обрыва…. Один маленький шаг на пути в бездонную пропасть…

ГЛАВА 11

Дан

Просыпаюсь ровно в шесть тридцать, как всегда. Но выяснилось, что всегда, это когда не рядом с ней. Впервые за последние годы я проснулся поздно от того, что ощутил ее отсутствие, пустоту. А сегодня она не со мной. Дюймовочка покинула меня, забрав с собой мой кислород. Лишив меня разума от незнания где она и с кем, что делает. Возможно я перегибал, требуя ее преданности, верности, послушания. Но я не мог по-другому. Пока не мог… Это было чертовски сложно. Бороться со своими тараканами, приручить их и утихомирить. Я ревновал бешено, безумно, чудовищно. Ко всем и каждому. А она дразнила, специально играя со мной в свои хитрые женские игры. Просила верить ей, говорила, что моя целиком и полностью. Я верил. Верил, но не доверял. Я не мог, пока не мог. Но я работал над собой, пытался еще раз поверить, еще раз попробовать. А может она и права. Мне просто надо все отпустить. Начать все заново.

Черт, я безумно скучал по ней. Скучал по ее телу, по ее запаху. По звонкому голосу, смеху, стону. Дан, соберись! Что с тобой?! Неужели ты не вынес никаких уроков из прошлого раза. Этот чертов вирус поражает меня снова. Только в этот раз он сильнее. И если тогда все закончилось плохо, то сейчас настанет просто ад. Мы действительно падаем в эту бездну. А что будет там внизу, никто не знает.

Звоню ей каждую ночь. Спать не даю ни ей, ни себе. Какой к черту сон?! Как мазохист, заставляю ее ласкать себя, слушая ее рваное сладкое дыхание и стоны наслаждения, а в конце ругаюсь сквозь зубы, обещая ее разорвать на части. Как мальчишка, ей Богу! Как будто все впервые. Давление так накрывает, что деваться некуда, хоть на стену лезь. Ее всего каких-то четыре дня нет. А для меня это уже много. Приедет — никуда больше не отпущу. Только рядом, только вместе со мной. На работу назад возьму. Чтобы под присмотром была. Чтобы каждый шаг ее знал. Еще три дня и она будет в моих руках. Рыжая ведьма! Но моя! Теперь только моя!

Работаю на автомате, пытаясь не думать о ней. Иногда выходит. Но пальцы просто покалывает от желания позвонить ей днем, спросить, скучает ли она. И услышать ее «нет». Усмехаться в трубку, заставляя признаваться, что тоскует так же, как я. Ромка о чем-то говорит, о плане действия, о слаженной работе, наблюдении. Киваю, соглашаясь с ним, а сам ни черта не понимаю. Из моего транса меня выводит Юля, говоря о том, что в приемной ко мне рвется какая-то девушка. В душе жгучая надежда загорается, что это ОНА. Не вытерпела, раньше прилетела. Я даже с места соскочил. Но нет, надежда угасает, когда в кабинет Инна врывается. Сначала меня злость берет от наглости этой девчонки. Мы же уже все выяснили. Зачем пришла? Но в ее глазах страх, растерянность, опухшая вся, как будто всю ночь не спала или плакала. Ромка учтиво выходит, оставляя нас одних. Прошу Юлю воды принести, потому что трясет девушку всю. Сажаю Инну на диван, прошу успокоиться, объяснить, что случилось. Выяснилось, что подруга ее пропала два дня назад, просто ночью вышла из их общей комнаты, ничего с собой не взяла кроме телефона. Сказала, парень ее приехал. И не вернулась больше. На звонки не отвечает. Я сначала предположил, что нет в этом ничего страшного. Ушла с парнем, наслаждается где-нибудь его обществом. Но Инна говорит, что не такая она, что и парня у нее никогда не было, она скромная была, даже косметикой не пользовалась, о парнях не думала, все учебой грезила. А тут общаться по интернету с кем-то начала, всегда только по ночам, и в один прекрасный день вышла и не вернулась. Странно это все. В интернете сейчас полно разных маньяков, извращенцев помешанных сидит, вот таких хороших девочек и ищут. Молодых, наивных дурочек. Они к ним подход знают.

Я Инну успокоить пытаюсь, понимаю, что милиция только через три дня ее искать начнет. А ее уже два нет. И это много, слишком много. Ее возможно и в живых то нет уже. Инне я, конечно, ничего не говорю об этом. Пробиваю телефон подруги, вскрываю аккаунты в сетях. Ничего, все чисто. Как будто все специально удалили. Но телефон включен, маячит за городом, возле лесополосы. Не может быть кто-то так глуп, чтобы его специально там включенным оставить. Скорее, это знак какой-то чтобы поиграть с теми, кто ее будет искать, или ложный след. Но проверить все равно надо. Отсылаю туда своих парней. Прошу Инну домой поехать, ждать новостей. Но она упрямится, рыдает, предполагая худшее. Женщины. Всегда спешат оплакать всех’и вся, до конца не разобравшись. Инна сама ко мне прижимается, плача. Просит найти ее подругу, умоляет. Не могу ее в этот момент оттолкнуть, не чужая она мне все-таки. Утешаю ее, говорю, что все хорошо будет, хотя сам в это слабо верю.

Глаза поднимаю, и с зелеными, в данный момент насыщенно темно-зелеными встречаюсь. В дверях Дюймовочка стоит, злая, разочарованная. Во взгляде обида и укор плещется. Ревнует безумно, готовая в любую секунду взорваться. А у меня тепло в душе разливается. Приехала! Не выдержала. Злая, но в это момент еще красивее. Мне ревность ее безумно нравится. Хочется сейчас прямо взять ее в этом кабинете, на этом гребаном столе, преодолевая ее сопротивление. И только потом в процессе все объяснить. Мягко отстраняю от себя Инну. Та ничего не понимает, глазами хлопает, слезы утирая. Оборачивается, Ксению замечает, и тоже злится, ревнует, но мне плевать на ее эмоции. Мы уже давно все решили. Меня в данный момент другая ревность и злость интересует. Медленно поднимаюсь с места, надвигаюсь на Дюймовочку. Ксения пошатывается, порывается уйти, но останавливается. В глаза ее ведьмовские смотрю, и не могу сдержать улыбки. Моя злая женщина. Любит меня. Вот именно сейчас понимаю, что не лжёт, не обманывается, а действительно любит. А может сыграть с ней в ту игру, в которую она со мной недавно играла, не объясняя изначально, кто такой Антон, Андрей? Проучить, чтобы больше не смела со мной так поступать. Чтобы на себе всю эту утопию почувствовала.

Думал, она сейчас скандал закатит или убежит, но я поймаю. А она опять меня удивляет. Снова играет. Обходит меня, в руки себя берет, проходит решительно в кабинет. Садится рядом с ничего не понимающей Инной. Молчу, просто наблюдаю за происходящим со стороны. Дюймовочка так тихо, наигранно ласково спрашивает у Инны, что случилось и почему она плачет. Инна не отвечает, всхлипывает, отворачивается от нее. А Ксения мне уничтожающий взгляд посылает, вызывая мою полуулыбку. Я даже хочу ей здесь и сейчас правду сказать, что девушка пропала, ищем ее. Но меня останавливает Ксения. Резко встает с дивана.

— Что между вами происходит?! — громко так, властно, требует ответа. Слово сказать не успеваю, как неожиданно Инна меня перебивает.

— А тебя это не касается. Ты вообще, кто такая? — кричит она. Ну вот, началось, бабские разборки, только этого мне не хватало!

— Я кто такая?! — возмущается Дюймовочка, ко мне оборачивается. — Да, Дан, объясни мне, пожалуйста, кто я в твоей жизни? И кто она? — брови приподнимает, требует ответа. И Инна на меня тоже с какой-то щенячьей надеждой смотрит. Придется девочку разочаровать.

— Ты моя женщина, а она просто небезразличный мне человек, которому в данный момент надо помочь. — Хочу наконец закончить этот балаган. Инну домой отправить, а Ксении на этом столе доказать, что она моя женщина. Только телефон меня отвлекает, отвечаю на звонок, это парни мои. И новости не утешительные для Инны. Подругу ее нашли. Недалеко в лесу. Только она уже бывшая ей подруга. Убили ее, по первому осмотру, задушили. Телефон специально заряженный, включенный оставили, чтобы нашли. Черт его знает, зачем. Но теперь не мне с этим разбираться, а ментам. А мне теперь как-то эту новость надо Инне сообщить, да помягче. И Дюймовочка здесь. Черт.

— Так, в общем, Ксения, езжай домой, жди меня там. Я вечером приеду, поговорим. — Инна гордо голову поднимает. Дура, не знает, какая новость ее ожидает, думает победила. Ксения долго смотрит мне в глаза, ища там ответы. Подхожу к ней, беру за руку, вывожу из кабинета.

— Что происходит? — спрашивает она, как только мы выходим из кабинета.

— Подругу у нее убили, труп только что нашли мои ребята, — говорю как есть, не до игр мне сейчас. Ксения округляет глаза, хлопает ресницами. — Просто езжай домой, я вечером приеду.

— Почему я должна уехать? Чем я вам помешаю?!

— Ксения, твою мать! Просто делай то, что я говорю!

Ксения

Жадно глотая скользящий воздух,

Бегу от прошлого, хотя уже поздно…

Какими безмозглыми гласили опусами,

Пускали дым в глаза, а все не просто так!

Все мои отступы и мои пропуски

Оскалы не спасли в минутном допуске,

Пластают мысли на куски и плоскости,

А мне уйти опять не хватит ловкости…

И снова узкий свет, и снова возгласы,

А на душе туман такой промозглый…

Стою одной ногой на грани пропасти,

Другой давлю на жало безысходности.

Осознаю, прощенья нет, но ты меня прости,

Не довести ладью сломались лопасти…

Я за одно «люблю» руками мог грести,

Но подавился криком своей гордости!..

…И вот оно — мое ПАДЕНИЕ,

Опять без опыта осталась плаха.

В глазах не страха нет и нет сомнения,

Кому нужна подстреленная птаха?…

(Наталья Тулина)

Вы когда-нибудь следили за секундной стрелкой часов? Она делает оборот и еще один, и еще, унося за собой безвозвратно время. Кажется секунда, минута — это так мало. Но она уже никогда не повторится. Будет новая, следующая. И она тоже уйдет безвозвратно. Время идет, и его не остановить. Но в данный момент мне казалось, что оно тянется, ползет очень медленно.

Дан не явился ни вечером, ни утром, и даже не позвонил. А я ждала, кусала губы, грызла ногти, смотря на секундную стрелку часов, отсчитывая время.

Я все понимала. Старалась понять… Инна по сути — маленькая девочка. У нее случилась беда. Дан как взрослый, не посторонний мужчина, должен был ей помочь. Я все понимала. Но не могла этого принять. Почему он не приехал вечером, как обещал? Почему не позвонил? Я давно растеряла всю гордость и чувство достоинства, я звонила ему сама вечером, утром, час назад. Его телефон отключен. В офисе его нет. Юля сказала, что вчера он уехал с Инной и больше не появлялся. Мне казалось, что я медленно, но верно, схожу с ума. Он с ней? Жалеет ее? А она этим пользуется? Черт, теперь я понимаю слова Дана о том, что любовь — это утопия. Меня засасывает в это болото. Это — обрыв, над которым я стою. Еще немного, и я прыгну, свернув себе шею. Я хотела выйти из дома, прогуляться, сходить в парк, посидеть возле любимого пруда. Вырваться из этих четырех стен и обременяющего ожидания. Но я сидела дома, ждала его, боясь, что как только я выйду из дома, он обязательно приедет. Он должен приехать. А должен ли? Вечером второго дня я сменила локацию, секундная стрелка отсчитывающая время, мне надоела. Я сидела на подоконнике, курила и смотрела в окно, вглядываясь в темный двор, ища его глазами, ища в каждой заезжающей машине, его. Загоралась искрой надежды, и так же быстро гасла, когда оказывалось, что это не ОН.

Он пришел поздно ночью. Но я не спала, ждала. Молча пропустила его в квартиру. Он тоже молчал, облокотившись на тумбу прихожей, долго смотрел мне в глаза. Вид у него был усталый, удручающий, чем-то озабоченный.

— Что-то случилось? — произношу первые слова. Боясь сделать первый шаг, подойти к нему. А он молчит, просто осматривает меня, не отвечая на мои вопросы. А мне кричать охота, закатить истерику, требуя ответить где он был, почему не перезвонил. Но я молчу. Сдерживаюсь.

— Я скучал. Безумно скучал, Дюймовочка, — говорит он мне, отталкиваясь от тумбы, надвигаясь на меня, притягивает в объятия, подхватывает за бедра, поднимает, молча несет в спальню.

— Где ты был? Я звонила, ты…

— Тихо. Молчи. Потом. Все вопросы потом, — закрывает мне рот поцелуем, плавно опуская на кровать. Это запрещенный прием, потому что, в его объятьях, от его ласк, все мои вопросы, обиды и претензии теряются, отходят на второй план.

Всю ночь он терзал меня собой, заставляя извиваться и стонать на простынях, в изнеможении запрокидывать голову, хрипнуть от криков, разрывая ими ночную тишину. Он не сказал мне ни слова, и мне не позволял. Только стонать и кричать ему в губы, заставляя чувствовать его. И я чувствовала его, каждой клеточкой своего тела. Он брал меня в разных позах, покрывая каждый миллиметр моей кожи поцелуями. Переворачивая на живот, вжимая в подушку жестко и остервенело. А после, положив меня себе на грудь, нежно убаюкивал, поглаживая и перебирая мои растрепанные волосы, приказывая спать, обещая завтра со мной поговорить и все объяснить.

Но завтра не настало. Нет, новый день как всегда вступил в свои права, будя меня солнечными лучами и хорошей погодой. Я проснулась одна. Его не было. Я четко ощущала, что одна, его нет в другой комнате. Он ушел. Ушел без объяснений и разговоров. Я отчаянно не понимала, что происходит. Что, черт побери, творится. Хотелось волком выть и кричать от этих вопросов. Где он? Куда ушел? У него дела? Почему он не сказал мне? Почему просто ушел? Если вчера мне казалось, что я на краю, то сегодня утром я уже шагнула и медленно лечу вниз с обрыва. Звонить я больше ему не стала.

До обеда бесцельно бродила по квартире, пытаясь отвлечься на телевизор, слушая музыку. Звонила Лизке. Долго с ней беседовала, радуясь тому, что у нее все хорошо. Слушала ее бодрый, счастливый голос, визг смеющегося Ильи, грозный, наигранный тон Роберта, который ругал мальчика. Я хотела рассказать ей, что со мной происходит, о моих переживаниях и разочарованиях, но не смогла вымолвить и слова. Ком застревал в горле, слова терялись. Зачем ей портить настроение моими жалобами на жизнь?

После обеда я все-таки не выдержала, вырвалась из душной квартиры, бесцельно гуляла по городу, рассматривая мимо проходящих людей. Ведь у всех свои заботы, свои проблемы, свои мечты и надежды, горести и переживания. Я даже пыталась представить, о чем они в этот момент думают, о чем переживают. Наверное, я походила на сумасшедшую. Люди отворачивались от моего навязчивого взгляда, но мне было все равно, я пыталась не думать о НЕМ. Через час мои ноги привели меня в парк, на скамейку возле пруда. Смотрела на уток, размеренно плавающих, на детей, кормящих их, на их родителей, обсуждающих на лавочках житейские дела. И мне хотелось быть такой же. Просто сидеть и трепаться ни о чем.

Через какое-то время я не выдержала, набрала его номер. С каждым гудком сердце ускоряло ритм, я отсчитывала их, обдумывая, что ему скажу, но слов не находила. Может не спрашивать его ни о чем. Просто сказать «привет», «как ты?» А дальше он все расскажет сам. Хотя, вряд ли… По крайней мере, я услышу его голос. Просто голос. Может, просто сказать, что я скучаю. Унизительно просить приехать? Гудок за гудком без ответа. И когда я в конец отчаялась, на звонок ответили. Ответила Инна. Инна! Почему меня это даже не удивило? Он с ней! Внутри что-то надломилось, с хрустом отдалось в голове.

— Алло, — повторяет она. И я в первые теряюсь, не знаю что сказать. Глубоко вдыхаю, пытаясь насытить легкие кислородом.

— Где Дан? — просто, без истерик и ехидства спрашиваю я.

— А кто это, — она не знает, кто звонит? У него в телефоне не записано мое имя? — Хотя не важно, — продолжает она. — Дан сейчас не может ответить. У него был трудный рабочий день, он устал, спит. Я передам ему, что Вы звонили, и если он сочтет нужным, он Вам…. — я недослушиваю ее, скидываю звонок. Глаза начинают слезиться, часто моргаю, пытаясь сдержать слезы. Вот и все. Как быстро все кончилось, не успев даже начаться. Зачем тогда он приходил ко мне ночью. Зачем?! Черт бы его побрал! Зачем были эти слова, что он скучает? Он прощался? Ворона не устраивает его в постели. А я у него вместо любовницы? Хочется рассыпаться на мелкие осколки, сгореть, превратиться в пепел, разлететься на ветру над прудом.

Сердце в груди как будто застыло, замерло и отказывается биться, принять правду. Оно не верит. Разве могли так искусно лгать его глаза, его ласкающие руки, губы, его фразы про нехватку воздуха? Слезы начинают катиться сами по себе. Быстро утираю их ладонями. Мне надо уйти отсюда. А куда мне сейчас идти? Домой, в давящие стены я не хочу. Поднимаюсь со скамейки, медленно иду к выходу, стараясь держаться, не плакать на публике, ни привлекать внимание. Выхожу из парка, иду вперед, в никуда. Телефон, который я сжимаю онемевшими пальцами, оживает в моих руках. Смотрю на дисплей. Дан. Проснулся? Неужели ворона передала, что я звонила. Лучше бы она этого не делала, не хочу его слышать, не могу ответить на звонок. Потом. Позже, когда я приду в себя, я отвечу ему. Выскажу все, что я о нем думаю. Задам вопросы. Пошлю на хрен, в конце концов. Но не сейчас. Не хочу, чтобы он сейчас слышал мой надломленный голос. Он не увидит мою слабость. Я не доставлю ему этого удовольствия. Телефон замолкает, и тут же оживает снова. Не реагирую, иду вперед. Какая-то машина едет за мной, настойчиво сигналя, оборачиваюсь — это Леха. Леша! Быстро подхожу к машине, сажусь вперед. Я так рада его видеть. Именно сейчас — он тот, кто мне нужен.

— Гуляешь?! — улыбается, но при взгляде на меня улыбка сползает с его лица. Видимо, все написано на моем лице.

— Что случилось? — взволнованно спрашивает он, осматривая меня. Сглатываю, пытаясь прочистить горло.

— Леш. Леша. Ты по-настоящему меня тогда любил? — Леша застывает, находясь в замешательстве.

— Да, — спокойно отвечает он.

— Тебе было очень больно, когда я сбежала со свадьбы? Сердце разрывалось на осколки и дышать было не чем?

— Да, — еще тише, почти шепотом.

— Леша, родной, прости меня, пожалуйста, умоляю. Я только сейчас поняла, как тебе было больно. Прости, если сможешь. Я… я не любила тебя. А ты заслуживаешь лучшего. Ты мне как брат, друг, родной человек, — я начинаю глотать воздух. Сейчас я понимаю, как мерзко с ним поступила. Я понимаю, насколько ему было больно. Кидаюсь ему в объятья. Цепляюсь за плечи, прижимаюсь к нему. И чувствую столько теплоты. Леша обнимает меня в ответ, гладит по спине.

— Ну что ты, девочка моя, — «девочка моя». Раньше, когда мы были вместе, он так меня называл. — Тсс, все уже в прошлом. Все прошло. Я все понимаю, родная. Я пережил, переболел. И может, это даже к лучшему. Ты не любила меня, как я тебя любил. В итоге, мы оба были бы несчастны. А так, у нас появился шанс на будущее, — почему, ну почему я не могла влюбиться в него? Он бы сделал меня самой счастливой женщиной на земле.

— Ты прав. Я бы не сделала тебя счастливым. А ты, как никто другой, этого заслуживаешь. Прости меня, пожалуйста.

— Да что ты заладила, прости, да прости. Я давно все понял и простил тебя. И не держу зла. Ты тоже мне родной человек. Ну… что ты…. девочка моя? Что случилось? Кто тебя обидел? — утыкаюсь ему в грудь, чувствуя себя легче. С Лешей рядом мир кажется чище, лучше.

— Не спрашивай меня, пожалуйста, об этом. Я пока не могу тебе всего рассказать, — говорю ему в грудь.

— Новый мужчина? Что он тебе сделал? — напряженно, настороженно спрашивает Леха.

— Ничего, абсолютно ничего. Я сама себя обидела. Сама виновата… И…. Я не хочу сейчас о нем говорить.

— Ну хорошо. В душу не лезу. Но ты же знаешь, что я всегда готов тебе помочь?

— Знаю. Спасибо, — я опять всхлипываю, пытаясь подавить предательские слезы от резонанса теплоты Леши и холодности Дана. Леха отстраняет меня от себя за плечи, смотрит в глаза.

— Ты плачешь.

— Нет, — отрицательно качаю головой, пытаясь выдавить из себя улыбку.

— Так не пойдет. Поехали в наше любимый кафетерий. Выпьем латте, закажем твой любимый десерт.

— А, поехали, — соглашаюсь я. Посидим как раньше. Ты расскажешь мне о Маришке. Поболтаем обо всем и ни о чем, как раньше.

— Поехали. Все, как ты хочешь, только не грусти.

Дан

Все неожиданно закрутилось и понеслось на полной скорости. Еще вчера все было хорошо. По крайней мере, мне так казалось. Какой раз убеждаюсь, что мое решение уйти из полиции было верным. Потому что им не важно, кто виноват и в чем дело. Им нужна четкая, отчетная раскрываемость. Следоки не виноваты, простые менты и криминалисты тоже. Начальство требует раскрываемости по плану. Как хочешь найди виновного и закрой дело.

Моих парней, нашедших труп подруги Инны, тут же закрыли, обвиняя во всех смертных грехах. Делая из них маньяков, извращенцев. Не принимая во внимание ни одного их довода, и не учитывая ничего, до выяснения обстоятельств, которые выяснять пришлось мне. Под ухо ныла и бесила Инна, прося не оставлять ее одну, жалуясь, что ей страшно. Времени ее успокаивать не было. Отвез ее в общежитие, наказывая не выходить за его пределы.

Парней я вытаскивал долго, пришлось подключить все мыслимые и не мыслимые связи. На следующей день они были свободны. Телефон давно сдох, моральных сил не оставалось. Я безумно хотел к своей злой и ревнивой женщине. Я даже знал, что она уже накрутила себя, возомнила то, чего нет. Я почти добрался до ее дома, как мне позвонила Инна. В страхе, даже в ужасе, просила немедленно ее забрать, приехать к ней. Ей поступали сообщения и звонки с угрозами, обещаниями, что следующую в лесу найдут ее. Пришлось разворачиваться и ехать назад. В долбанный день, который начался вчера и никак не мог закончиться. Выслушал истеричные разъяснения Инны. Проверил ее сети и телефон. Ей действительно угрожали, и она действительно безумно боялась, тряслась от страха. Забрал ее к себе домой. Закрыл в квартире, бросаясь на поиски этого извращенца. Ночью я не выдержал, сорвался к Ксении. Сил не было ни на разговоры, ни на объяснения. Я просто хотел, чтобы она почувствовала меня, а я ее. Я дико по ней соскучился. Мне нужен был кислород, чтобы выдержать еще один удушливый день. Рано утром меня разбудила вибрация телефона. Чертовы менты опять зацепили моих ребят, говоря о том, что нашли доказательство их причастности к убийству девушки. И все понеслось заново.

Не хотел будить Дюймовочку, я мучал и терзал ее всю ночь. Она должна была набраться сил. Выспаться. Глубоко вдохнул ее сладкий медовый запах, невесомо прошелся губами по ее приоткрытым губам. Покинул ее, планируя позвонить ей позже, когда она проснется. Заехал домой, переоделся, приказал Инне не высовываться, пока я не разрешу. Пока не решу вопрос ее безопасности. И она беспрекословно согласилась ждать меня дома. Уже подъезжая к изолятору, я понял, что забыл телефон дома. Времени возвращаться не было. К обеду окончательно, с большим трудом и за немалые деньги вытащил парней. Развез их по домам, приказывая пока не высовываться. Рванул домой за телефоном. Застал Инну, разговаривающую по нему.

Маленькая сучка ответила разыскивающей меня Дюймовочке, наотрез отказываясь признаться, что она ей наговорила. Инна кричала, что ничего такого не сказала, что просто объяснила, что меня нет. Но я видел по ее бегающим глазам, что она сказала больше. Я был в ярости, в гневе. Вырвал у нее телефон, приказывая не лезть в мою жизнь. И тут началась непонятная мне бабская истерика. Она требовала ответа, что у меня с Дюймовочкой, как будто имела на это право. Мне было абсолютно плевать на ее истерики и вопли. Мне нужно было найти свою женщину, успокоить ее. Вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Набрал номер Ксении. Она не ответила, ни на первый звонок, ни на второй, ни на третий. Хотелось расхреначить это в чертов аппарат.

Дома ее не оказалось. От незнания того, где она и что делает, о чем думает, мне сносило крышу. Попросил Ромку отследить ее телефон. Маяк мигал в стороне городского парка. Я нашел ее недалеко от парка, она просто шла вперед, медленно, не замечая ничего вокруг. В тонкой летней тунике, белых брюках, но гордо, на шпильке. Я уже почти вышел из машины для того, чтобы догнать, прижать к себе и сказать, что все совсем не так, как она себе на придумывала. Меня остановила темно-синяя машина. Я знал, кому она принадлежит. Я уже давно пробил все номера и адреса ее бывшего жениха. Его машину я бы узнал с закрытыми глазами.

Я видел, как она села к нему в машину. Нет, она непросто подошла, она кинулась к нему, как будто только и ждала его. Я стоял позади них, но они были настолько увлечены друг другом, что не замечали ничего вокруг. Ну и кто, сука, кому должен был доверять?! О какой вере и верности она мне говорила?! Я, мать ее, позволил ей залезть мне в душу! А она… была, и остается шлюхой. Вела параллельную игру со мной, и своим женишком? На пару дней я просто выпал из ее жизни и она уже кинулась к нему?

Злость, ярость вскипала все сильнее и сильнее с каждым мгновением. Я видел, как она сама кинулась к нему в объятия. И последние здравые мысли, и какие-либо оправдания ей покинули меня. Кости пальцев горели от сильного сжатия руля, еще немного, и он раскрошится в моих руках. Сжимаю зубы до хруста, глубоко вдыхаю через нос. Через пару минут они трогаются с места, на автомате, сам того не замечая, завожу двигатель, еду за ними, всю дорогу не свожу с них глаз. Останавливаются возле кафе неподалеку. Одновременно выходят. Этот урод берет ее за руку и тянет за собой в кафе.

Они сели возле большого панорамного она. Как будто специально, чтобы я мог за ними наблюдать. Наверное, стоило уехать, оставить их в покое. Но я, словно прикованный, продолжал наблюдать. Я видел, как она улыбается ему. Нежно, трепетно. Как этот мудак сжимает ее руку, о чем-то рассказывая. Я не смел туда зайти, и уехать тоже не мог. Боролся с собой. Моя ярость и ревность плохо заканчиваются. Когда-то я это уже проходил. Все возвращается на круги своя. Но я сам виноват, сам нырнул в это болото, повелся на ее тело, слова. Слова… Она говорила, что любит…

Лживая сука! Сейчас мне и в самом деле хотелось сломать ее женишку руки, чтобы не смел ее трогать. А ее придушить, как обещал. Но я уже не тот, что раньше. Я научился подавлять своих демонов, усмирять, не давая вырваться наружу. Они сжирали меня изнутри, требуя свободы. Но я не позволю им вырваться. Выхожу из машины, медленно направляюсь к ним. Нет, не для того, чтобы убить. Просто посмотреть ей в глаза и окончательно убедиться, что очередной раз позволил себе что-то почувствовать к шлюхе. Прохожу в кафе, подхожу к их столику. Они еще не замечают меня. Смотрю на них, и меня всего передергивает. Давно я не испытывал потребности немедленно убить. И мне кажется, что в этот раз оно сильнее. Но я сковываю завывающих внутри меня демонов стальными цепями, не позволяя им управлять мной. Черная удушливая ревность сжимает меня, скулит и просится наружу.

Присаживаюсь на мягкий диван рядом с Ксенией. Кладу руки на стол, в упор смотря на Алексея. Дюймовочка дергается, я даже чувствую разряд, прошедший по ее телу, она в миллиметре от меня. Ощущаю ее дрожь, но не смотрю на нее. Пока не смотрю. Прожигаю взглядом его. Воцаряется тишина. Сучка понимает, в чем дело. Я ее предупреждал! Значит ей есть, чего боятся! Ее женишок в замешательстве. Смотрит то на меня, то на нее.

— Данил? Друг Роберта? Мы встречались на свадьбе и открытии комплекса? — спрашивает, вопросительно смотря на меня.

— Познакомь нас, Ксения, — требую я сквозь зубы. Медленно поворачиваю голову в ее сторону. В ее глазах мелькает, страх. Правильно делает, ей есть чего бояться. Но я не трону ее. Не хочу больше мараться об очередную шлюху.

— Дан. К чему это фарс? Вы и так знакомы, — гордо, даже с претензией, отвечает она.

— Я прошу представить нас, — глотаю рвущиеся из меня матерные слова. — Ты должна сказать «Знакомься, Дан, это Алексей, мой…» Кто он тебе? Любовник? Парень? Жених? Или так просто, трахает иногда, по старой дружбе?

— Дан… прошу, не надо. Ты не так все понял. В данный момент ты не имеешь право так говорить, — вот оно что! Я не имею права?! Смелая. В глаза мне смотрит, святую невинность из себя строит.

— Что происходит?! — не понимает Алексей. Впивается в меня таким же прожигающим взглядом. Я смотрю, он не в курсе, что она — шлюха. Так надо посвятить.

— Что происходит?! Сейчас я объясню тебе, что происходит, — Ксения кладет руку на мое плечо, сжимает, а меня подкидывает от прикосновения ее холодной руки.

— Дан. Остановись! Ты не понимаешь. Все не так, как ты думаешь. Давай уйдем отсюда, — просит она. Боится оказаться дрянью в его глазах? Боится, что я расскажу о том, что мы трахали ее одновременно? Правильно боится!

— Заткнись! — приказываю ей, одергивая ее руку.

— Да что происходит?! — уже яростно требует ответа ее жених. — Кто дал тебе право так с ней разговаривать?!

— Она дала! Уже давно дала! В день вашей свадьбы дала, — кидаю ему в лицо. В его глазах замешательство, непонимание. На Ксению даже не смотрю, только чувствую, что она отодвигается от меня как можно дальше.

— Прошу, не надо, — тихо просит она. Надо, сука! Надо! Не получится остаться чистой. Пусть твой жених все знает, и корчится от боли вместе со мной.

— В день свадьбы? — он посылает не понимающий взгляд ее сторону, но она молчит. Ничего, сейчас я все разъясню сам.

— Ты знаешь, почему и с кем она сбежала со свадьбы? Не знаешь? — усмехаюсь я, видя перемену в его взгляде. — Так вот, за неделю до свадьбы я позвонил ей и сказал, что буду ждать на заднем дворе ЗАГСа. И… ну ты сам догадываешься, что было дальше. Это я увез ее! А через пару часов трахал ее в своей машине. Точнее, это она скакала на мне и требовала ее трахнуть! Она даже не переоделась! Я имел ее в свадебном платье! — Ксения дергается, встает с места, пытаясь уйти. — Сядь на место! Мы не договорили! — не даю подняться, толкая назад на диван. Народ в кафе начинает обращать на нас внимание, из-за моего повышенного тона. Поворачиваю голову в ее сторону. В ее глазах обида и боль. Больно ей! За своего жениха обидно. Я еще больше злюсь и сгораю от ревности, потому что вижу, как она смотрит на него — виновато, глазами побитой собаки. Словно, просит у него прощение взглядом.

— Ксюша, это правда? — спрашивает он ее. Ну, Ксюша, давай, признайся наконец, что ты шлюха.

— Да, — тихо, почти плача отвечает она. Алексей сводит брови, смотрит пристально на Ксению, теперь я вижу, боль в его глазах. Великолепно! А эта сучка, продолжает вымаливать у него прощение взглядом.

— Да, Алексей, ты встречаешься с настоящей шлюхой, — Ксения, вздрагивает от моих слов. Терпи, Дюймовочка. Правда — она всегда жесткая.

— Даже если так, ты все равно не имеешь право о ней так говорить! — раздраженно бросает мне Алексей. — Ксюша, это он? Твой новый мужчина? — обращается уже к ней. Значит все-таки он трахает ее по дружбе, зная что у нее кто-то есть. А они друг друга стоят. Как я мог очередной раз так обмануться? Дюймовочка молчит. — Выйдем, — предлагает мне Алексей, соскакивая с места. — Но для начала ты должен извиниться перед ней. Она не шлюха! — зло шипит он практически в лицо, я поднимаюсь на один уровень с ним. Смотрю в его глаза полные ярости, злобы и ненависти ко мне, но там, на дне, все-таки обида на нее. Но он все равно, словно принц из сказки, бросается на ее защиту. Да у парня проблемы с личным достоинством.

— Пойдем, выйдем, я извинюсь, — усмехаюсь ему в ответ, продолжая смотреть в глаза. Дюймовочка все-таки соскакивает с места. Расталкивает нас и уносится прочь, кидая на меня последний взгляд, полный боли. Мне тоже больно, Дюймовочка, больнее чем тебе в тысячу раз. Ведь я опять впустил себе под кожу шлюху.

Ксения

Прострация. Вы знаете, что это такое? В книгах написано, что это полный упадок сил и безразличие к окружающим. Так вот, я в прострации. Я убегаю из кафе в полном безразличии к окружающим. В моих руках бутылка виски, которую я захватила в баре перед тем как выбежать. Он полностью меня уничтожил. А любовь оказалась еще той уродливой тварью. Зачем? За что он так со мной? Я не хотела, чтобы Леша знал, что было в день свадьбы. Я не хотела делать ему больно. Он не заслужил этого. Я видела столько боли и муки в его глазах. Теперь родной мне человек меня возненавидит. Сама виновата…. Потому что действительно шлюха. Гадко от самой себя. Как я могла в него влюбиться?! Какое он имел право все рассказывать Леше? Он ревновал? Подумал, что мы вместе. Ревновал после того, как был вместе со своей вороной? Я видела его глаза, наполненные ненавистью ко мне. За что он меня ненавидел? В тот момент он бил меня жесткими словами правды. А я даже возразить ему не могла, все так. Иду по тротуару, в никуда, срывая с виски крышку, делая несколько обжигающих глотков. Небо заволокло черными тучами, ветер усилился. Скоро пойдет дождь. Когда он все рассказал Леше, у меня внутри все перевернулось. Он выставил меня дешевой шлюхой. Я видела, как на его лицо сползла привычная маска безразличия. Если раньше она просто была мне неприятна, то сейчас она нещадно била по нервам, сердцу. Зачем он так больно ударил. В его глазах я по-прежнему шлюха. Ему не нужна моя любовь. Удушливые слезы рвутся наружу, но я держусь, проталкивая ком с помощью виски. С каждым моим шагом, осознание прошедшего настигает меня сильнее, и боль становится невыносимой. Как будто сердце кто-то сжимает в тиски, не давая вдохнуть. Не хочу больше его видеть, не хочу его знать! Хочу как раньше, не знать, что такое любовь. Хочу его забыть, и никогда не помнить. Хочу, чтобы он стал для меня пустым местом. Пусть кормит своих тараканов сам, без меня! В данный момент мне на все плевать. Я всех послала, и про все забыла с помощью виски. А может, он вообще играл со мной. Просто ради скуки. И я сама себе придумала, что он настоящий, а это была лишь очередная маска.

Первые капли дождя падают на серый сухой асфальт. Он становится все сильнее и сильнее, и вот уже хлещет ливень. Он заливает ночные пыльные улицы, серые дома, безликие строения. Крупные капли падают в уже образовавшиеся лужи, рассекая их кругами. Раскат грома. Сверкает молния. Дождь хлещет по моим щекам. Моя тонкая летняя туника уже давно насквозь промокла. Ломается высокая шпилька на босоножках. Снимаю их, зашвыриваю в урну, метко попадаю. Бинго! Дальше иду босиком, шлепая по лужам. А вокруг никого. Все прячутся от дождя в ближайших кафе, магазинах, торговых центрах. Мимо проносятся машины, грязные брызги окатывают меня. Но мне плевать! Я — Дюймовочка! Маленькая рыжая девочка, которой на все плевать. Я послала всех к черту! Дождь смывает с меня все его прикосновения, его запах, который въелся в меня. Я хочу отчиститься от него. Мне совсем не больно. Мне противно, мерзко. Нет, не от него, от самой себя. Он ничего не сделал. Он такой, какой есть. А я.… А кто я теперь? Меня больше нет! Я — никто. Дюймовочка. Девочка без имени. Шлюшка. Так ты меня называешь? Ты, наверное, прав. Я шлюха. Падшая женщина. Потому что упала к твоим ногам. А ты почти растоптал. Ты говорил, что мы падаем, летим вниз на полной скорости. Говорил, что мы разобьемся. Но ты был не прав. Мы не падали вместе. Это я падаю. А ты меня толкаешь. Я поднималась, карабкаясь, наверх. А ты толкал меня заново. И я падаю все ниже и ниже, и уже не хочу подниматься. Там, на дне, мне хорошо — там нет тебя. Ты бросил меня в ад, и я каждый день сгораю в этом пекле. Но это мои проблемы, мои тараканы не дают мне покоя. Они никому не нужны. А самое главное, они не нужны тебе. Моя любовь — пустое место для тебя. Очередная игра. Игра с моим сердцем.

В груди печет пожар, горло жжет. Но это все чертов виски, этот пожар из-за него. На улице становится совсем темно, но пролетающие мимо машины освещают мне путь. Какой-то мудак на внедорожнике сигналит мне. Что-то орет, свистит. Не обращаю никакого внимания, глотая виски из бутылки, бреду дальше. В голые ступни что-то впивается. Плевать, одной раной больше, одной меньше. Мудак не унимается, приглашает сесть в машину, обещает согреть и даже заплатить за это. Он принимает меня за грязную шлюху. Хотя почему принимает? Так и есть, я — шлюха. Вот только я не его шлюха. Я персональная шлюшка Дана. Он играет со мной в игру, правил которой я не знаю. Он управляет мной. Я — его кукла. Его удачный эксперимент, который он имеет и выбрасывает, а потом смотрит, насколько быстро поднимусь, и поднимусь ли вообще, остались ли силы. Использует меня ради своих, понятных только ему, целей. Я — очередная ничего не значащая шлюха в его жизни. Он ломает меня. Он уже почти сломал. Я думала, что я сильная, что не подамся ему. Он позволял мне так думать. Позволял думать, что мы играем в мою игру. И я, идиотка, велась на его разводы. А может, нет никаких правил? Мы играем без них.

Вкус виски мешается со вкусом дождя, я уже до нитки промокла. Но мне все равно. Мне даже так хорошо. Заболею? Плевать. Может, я хочу заболеть. Только больную он меня поднимает как уличную собачку, ласкает, гладит по головке, лечит. Только когда собачка поднимается на ноги, он опять вышвыривает ее на улицу.

Бежать надо было мне от него. Без оглядки бежать. Только я, дура, думала, что я игрок, и он меня не переиграет. Думала, что смогу его изменить. Ненавижу его!

— Слышишь? Ненавижу!!! — кричу в полное горло. Мне пофигу, что меня слышат люди и думают, что я — чокнутая. Делаю очередной глоток обжигающего алкоголя, уже не чувствуя его вкуса. Тело немеет. Хорошо, нахрен мне чувства. Куклы не должны ничего чувствовать. Мудак на джипе продолжает ехать за мной и зазывать к себе, повышая ставки. А цена-то на меня, смотрю, растет. Может, согласится оправдать звание шлюхи? Оглядываюсь, смотрю на мужика в джипе. Ухмыляется мудак, подмигивает. Показываю ему средний палец, и посылаю на х*й прямым текстом. Достало все. Извини, мудак на джипе, я сегодня вне игры. Отворачиваюсь от его недоумевающего, противного сального лица, бреду по лужам дальше. Новый глоток анестезии, которая уже идет как вода. К черту вас всех!

Мужик на джипе резко тормозит, не обращаю внимания, иду дальше. Слышу звук хлопнувшей двери и хлюпающие шаги позади. Началось. Идите все нахрен! Мудак хватает меня за руку, дергает на себя.

— Слышишь, сучка рыжая! Ты кого сейчас послала! — орет он мне в лицо, брызжа слюной.

— Тебя! Не слышал? Могу повторить на бис! — усмехаюсь ему в ответ. Я нарываюсь. Но мой гребаный характер и выпитый виски, делают меня бесстрашной. Вырываю руку, иду дальше. Но резкий захват мокрых волос тормозит меня и сбивает с ног.

— Ну, нет, детка, ты никуда не пойдешь, пока я не научу тебя с взрослыми дядями вежливо разговаривать, — дядя мне нашелся. Козел ты старый. Пинаю его по яйцам. Он отпускает меня. Слышу позади себя резкий визг тормозов. О, вот и спаситель подоспел. Вылетает, весь такой злой, взъерошенный, из своей красной машинки. Отворачиваюсь, пускаюсь в бег. Да я лучше с эти мудаком останусь, чем с тобой. Мне твоя помощь не нужна. Слышу, как мужик орет мне, что вы***т меня, как только поймает. И еще что-то, но его голос резко обрывается. Характерный звук удара. Мудак взвывает. О, это мой герой учит его общаться с дамами. Эстет хренов. Убегаю от них, но уже знакомая рука хватает меня, резко тянет на себя.

— Ты что творишь?! Сучка! — теперь и Дан орет мне в лицо, только что слюной не брызжет, да и мордашка у него посимпатичней будет. А так, тот же козел. Все они одинаковые.

— Села быстро в машину! — о, уже приказы пошли.

— Сейчас. Разбежалась и села! Я уже одного мудака послала. Хочешь, и тебя пошлю?! — кидаю ему в лицо. Пытаюсь вырваться из его захвата. Но он сильнее, больно сжимает запястья. Брови сводит, глубоко дышит. Злится.

— Да кто вообще дал тебе право мной командовать?! Отпусти. Мне больно! — дергаю руку. Не отпускает, молчит, губы сжимает. — Не отпустишь, буду орать во все горло, что ты меня насилуешь! — ухмыляется, зло так ухмыляется. Правильно, что ж не ухмыляться. Он уже давно меня морально изнасиловал. Сам уже весь мокрый от дождя, капли стекают по его лицу, футболка вся мокрая, облепила его идеальное тело. Невольно смотрю на его накаченную грудь. Спортсмен хренов. Ненавижу! Резко подхватывает меня, перекидывает через плечо. Несет к машине. Ощущаю напряженность в его теле. Какого хрена он вообще за мной приехал? Что ему в этот раз то от меня надо?

— Отпусти! — кричу, бью его по спине. Ему все равно, он продолжает идти. Бью сильнее, кулаками, дергаю ногами. Получаю резкий, хлесткий удар по пятой точке. Открывает машину, кидает меня на переднее сиденье. Захлопывает дверь. С меня все течет. Начинаю чувствовать холод. Трясусь. Дан садится в машину. Заводит двигатель, срывается с места. Хорошо. Пусть отвезет меня домой. Нагулялась. Замечаю, что дорога то не та.

— Куда ты меня везешь?!

— Домой, — не смотрит на меня, продолжая строить из себя моего хозяина. Да так оно в принципе и есть. Ну, ему не обязательно это знать. Хотя он знает.

— Эта дорога не ведет к моему дому! Останови! Останови немедленно! Или я выпрыгну на скорости! — опять ухмыляется. Дергаю ручку, двери заблокированы. Бегло осматриваю салон его идеально чистой машинки. Педант хренов. О, бардачок! Резко его открываю. Пистолет. Конечно, у него ничего не меняется, все на своих местах, все по полочкам. Хватаю его, навожу на него. Взвожу курок. Да, я умею стрелять. Ты сам меня научил. Я девочка способная. Все запоминаю.

— Останови немедленно машину! — требую я, продолжая в него целиться. Он выворачивает на обочину, машину слегка заносит на мокрой дороге. Резко бьет по тормозам. Пистолет в руке дергается. Перехватываю его крепче двумя руками. А что, это выход. Пристрелю его, и игра закончится. Только кому от этого станет легче? Боль не уйдет. Она убьет и меня.

Дан медленно поворачивает свою смазливую мордашку ко мне. Поддается вперед так, что ствол упирается ему в грудь. Смотрит в глаза. В них ни капли страха, сомнений. В них нет ничего. Он человек без эмоций, без чувств. Машина. Робот. Перехватывает ствол рукой, но не забирает.

— Ну, стреляй, — спокойно так говорит, как будто мы обсуждаем погоду. — Если сместить его вот сюда, — двигает ствол в моих руках чуть вверх и немного влево, — попадешь прямо в сердце. — В сердце. Скажет тоже. У него его нет. — Я умру быстро и мгновенно. А если сюда, — смещает чуть ниже, — то помучаюсь немного. Но скорой, скорее всего, не дождусь. Ну, Дюймовочка, что ты медлишь? Стреляй.

ГЛАВА 12

Ты меня научил не любить

И хранить свято чувство — бесчувствие.

Я смогу одиноко прожить,

Вызывая у Бога сочувствие.

Я смогу ни о чем не жалеть,

Не искать для себя оправдания,

Запираться в бетонную клеть

И чертить между звезд расстояния.

Засыпая, лететь далеко,

Где мечтами-мячами жонглировать

Черно-белыми в стиле Коко[1].

И себе, не таясь аплодировать.

Ты меня научил не дышать:

Боль на выдохе, горечь на выдохе.

Я сумею когда-то прощать,

Задержавшись при входе на выходе…

(с) Таина Ким

Ксения

Вы когда-нибудь пытались убить человека? Ну, или хотя бы задумывались об этом? Нет? Вот и я не пыталась. Держу палец на курке и ужасно, панически, боюсь, что палец дрогнет из-за трясущихся рук. Я не хочу его убивать. Я просто хочу, чтобы он меня отпустил. Не хочу его видеть. Не хочу чувствовать его холодный запах, не хочу на него смотреть и слышать его голос. Потому что боюсь сорваться. Податься ему. В это момент я понимаю, что уже не принадлежу сама себе. Я полностью его. И если он сейчас начнет со мной разговаривать, прикасаться ко мне, я снова сдамся. Но я и так уже на дне этой утопии. Куда ниже?

Дан молчит, тяжело дышит, смотрит мне в глаза. Если час назад они горели ненавистью и презрением ко мне, то сейчас все изменилось. В его глазах напряжение и где-то на дне немного, самая малость, раскаяния. Но слишком поздно. Мне уже ничего от него не нужно. Меня нет. Нас НЕТ! И не было. Никогда! Мы вместе были только в моей голове. Дан медленно, осторожно тянется к моим губам, от чего пистолет еще сильнее вдавливается в его грудь. Он целует меня. Молча целует. Я не отвечаю, просто чувствую. Да, я хочу его почувствовать. Зачем? Хочу просто запомнить и сохранить его последний поцелуй в своей памяти. Нет, я его не убью. Я убью нас. Наши недолгие отношения. Мы не можем быть вместе. Я больше не могу рисовать в своей голове то, чего нет. По щекам катятся слезы. Медленно, беззвучно. Я даже не ощущаю, что я плачу. Слезы текут сами по себе. Я оплакиваю свою любовь. Дан собирает их губами, прислоняется к моему лбу. Закрывает глаза.

— Убей меня, — тихо, хрипло просит он. — Просто нажми на этот чертов курок.

— Ты хочешь умереть? — почти в губы спрашиваю я.

— Да. Ты меня не простишь. Я вижу это по твоим глазам. Так что просто убей меня. Потому что я больше не способен любить в нормальном смысле этого слова, — я пытаюсь вдуматься в его слова. Понять их смысл. Но в голове, как и в душе, опустошение. Что бы он сейчас не сказал — каждое его слово отдает пустотой. Медленно разжимаю занемевшие пальцы, щелкаю предохранителем назад. Отпускаю оружие. Пистолет летит к моим ногам.

— Мне… — начинает он. Останавливается, подбирает слова. — Я был не прав. Чертовски не прав. Меня накрыло с головой. Я могу сказать тебе тысячу раз «прости». Но этого будет мало. Ничтожно мало. Дай мне шанс. Один шанс.

— Что? О чем ты говоришь? — не понимаю я. Откуда эти перемены? Какие шансы? Зачем ему какие-то отношения со мной?

— Алексей мне все объяснил. Он действительно твой принц, — горько усмехается. А я смотрю на его мокрые волосы, на футболку, прилипшую к идеальному телу, и пытаюсь все это запомнить, впитать в себя. Чтобы потом, по ночам, вспоминать и рисовать в своей голове этот образ. Образ моей несостоявшийся любви. — Несмотря на то, что ты его предала, он защищал тебя до последнего, вбивая мне в голову, что ты не с ним. И…, — не даю ему договорить, упираясь руками в его грудь, отталкивая со всей силы. Меня раздирает истерический смех сквозь слезы горечи и сожаления. Запрокидываю голову на спинку сиденья. Смеюсь, не могу остановиться.

— Значит, ты не хотел выслушать меня, — говорю я сквозь смех. — Не слышал меня, когда я просила тебя остановиться. Верил только тому, что видел. Хотя, что ты видел? Ничего! Мы просто пили кофе и общались. А Леше ты поверил? Он тебя убедил. Ты поверил и выслушал его, а не меня, — прекращаю смеяться. Поднимаю голову, смотрю на него. Дан так же как и я откинул голову на спинку, закрыв руками лицо.

— Может мне тоже пойти к твоей вороне для того чтобы поверить тебе?

— У меня с Инной ничего нет. Я просто забыл телефон дома. Она у меня дома, потому что….

— Стоп! Молчи! Ничего не хочу слышать, — заставляю его замолчать, потому что все это уже не имеет никакого значения. — Возможно, ты говоришь правду. Нет, я даже искренне в это верю! Вначале, когда она ответила на мой звонок, я поверила ей. А почему? Потому что ты просто пропал, не объясняя мне ничего. Мне было больно, чертовски больно. Но, если бы ты все мне объяснил, я бы, наверное, поверила тебе, — меня начинает нести. Понимаю, что мне надо замолчать и просто уйти. Но я не могу остановиться. — Но ты не захотел выслушать и понять меня! Хотя, я тебе давно говорила, что между нами ничего нет со дня свадьбы! Да, я не святая! Да, я любила мужское внимание! Но… — задыхаюсь, глотаю слова, вообще не понимая, что несу, и самое главное, зачем. — Но, встретив тебя. Нет. Не так. Когда я впервые тебя увидела, ты просто мне понравился, привлек меня больше внешне. Я собиралась замуж, поэтому не рассматривала тебя. Но в день свадьбы… Именно ты посеял во мне сомнения и заставил задуматься. Я просто хотела, чтобы ты меня увез. Именно ты! И тогда в этой чертовой машине, как ты выразился, «я скакала на тебе», поняла, что приняла правильное решение, что не вышла замуж. Ведь я еще тогда к тебе что-то почувствовала. И на работу к тебе пошла именно поэтому. Меня подсознательно тянуло к тебе! Боже! — слезы начинают катиться градом, захлебываюсь истерикой, но продолжаю говорить. — Да, я впервые в жизни настолько влюбилась! Даже когда ты назвал меня «Моя шлюха», я зацепилась за слово «Моя». Понимаешь? А знаешь, что самое гадкое? Я даже понимаю тебя! Я понимаю, что твое прошлое с Кристиной не дает тебе до конца поверить мне. И полюбить меня! Я все понимаю! Только мне от этого не легче! — я почти кричу, как сумасшедшая. — Раньше я думала, что смогу. Докажу тебе, что я не Кристина! Но знаешь что? Я не хочу больше этого делать. Эта ноша не для меня. Я сломаюсь, прежде чем достучусь до тебя и пробью твою стену недоверия! Моих слов тебе мало. Я была твоя целиком и полностью. А теперь не хочу! Отпусти меня. Просто отпусти. Молю, — мой голос становится тише. — Я не могу так больше. И не хочу… — рву, режу последние нити между нами. Это больно, очень больно. Но лучше один раз перетерпеть, чем корчиться от боли всю жизнь. Его сломали, предали. Он не поверит мне, всю жизнь подозревая. А я так не смогу. И не хочу.

— Ты говорила что любишь? — спрашивает он, не открывая глаз, но его голос звучит так, будто ему тоже больно.

— Люблю, — это правда, только мне было бы намного легче, если бы я не любила.

— Тогда я не могу тебя отпустить. Не могу! — теперь кричит он. — Дай нам шанс?! — открывает лицо, поднимает голову, подается ко мне, берет за руки, подносит их к своей груди, вжимая в нее, удерживает. Я чувствую, как хаотично, рвано бьется его сердце. Оно просит поверить ему, простить.

— Зачем тебе шанс со шлюхой?

— Дюймовочка, ты — не шлюха. Это я идиот. Ревнивый, эгоистичный идиот. Меня просто накрыло. Ты моя! — его голос наполнен сожалением. Он делает глубокий вдох, как будто задыхается, и я вместе с ним. Но пришло время все закончить…

— Нет. Я уже не хочу быть твоей. Я люблю…. Но это пройдет. Я переболею. Отпусти меня, — последняя жалкая попытка, мольба.

— Я не могу, — говорит он, прислоняясь своей мокрой щекой к моей, царапает щетиной, обжигая горячим дыханием. Отстраняюсь от него, вырываю руки, потому что это невыносимо.

— Хорошо. Ты прав. Шанс, он, наверное, есть, но он зависит от тебя. Один вопрос! — я сдаюсь, снова ведусь на его слова, на его голос и тепло. В сердце загорается маленькая искорка надежды. Если он ответит на мой вопрос положительно, то, наверное, я готова начать все заново. — Ответь на один вопрос. И у нас, возможно, появится шанс. Я смогу стерпеть, простить тебе многое и снова попытаться.

— Все что угодно, Дюймовочка. Задавай свой вопрос.

— Ты меня любишь? — затаив дыхание, останавливаю сердце. Все зависит от него, от одного слова «люблю», очень важного для меня. Я не благородная и бескорыстная героиня романа, готовая на безответную любовь. И моей любви не хватит на нас двоих. Моя любовь эгоистична, она требует ответа. Моя любовь требует ответной любви.

— Ксюша… Я… Я не знаю… Это сильнее… — вот и все. Нас больше нет, и не будет. Не хочу больше его слушать. Это все не важно. Больше ничего не важно. Подношу палец к его губам, останавливая ненужные мне слова.

— Вот и все. Без шансов. Без вариантов. Нас нет, и не может быть. Я не хочу любить одна. Это убьет меня. А я хочу жить. Просто открой эту чертову дверь и выпусти меня из своей жизни, — все нити отрезаны. Я боялась его ответа, потому что знала, что он принесет мне боль. Но это правильно. Сейчас все встало на свои места. Так, как должно быть. Сейчас он честен. Лучше узнать правду, чем всю жизнь обманываться и на что-то надеяться.

— Открой дверь, — спокойно прошу я.

— Пожалуйста, — просит он, ровно садясь за руль, сжимая его руками.

— Нет. Просто открой эту чертову дверь. Я хочу домой! — требую я. Дан глубоко вдыхает. Со всей силы ударяет по рулю ладонью. Открывает окно со своей стороны, впуская прохладный воздух.

— Я отвезу тебя, — говорит он, заводя двигатель, не смотря на меня.

— Нет, — отказываюсь я.

— Просто отвезу, не более.

— Хорошо. Спасибо, — удобнее устраиваюсь на сидении, поджимая под себя ноги, отворачиваюсь к окну, смотрю на яркие ночные огни города сквозь мокрое стекло.

День все так же сменяла ночь. Солнечная теплая погода хмурой и холодной. Лето подходило к концу, медленно впуская осень. Все шло своим чередом. Закономерно. Размеренно. Казалось, жизнь за две недели не изменилась. Но я была уже не та, что раньше. И, наверное, никогда ею не стану. Как странно… один человек и пару месяцев проведенные с ним, могли изменить все мое мировосприятие. Было невыносимо, но я держалась. После того, как в наш последний вечер он молча довез меня до дома, а я молча вышла из машины, не оборачиваясь, я всю ночь проревела в подушку, ругая себя последними словами. Коря свой характер и какие-то никому ненужные принципы. Я могла дать нам шанс. Все зависело от меня. Но я не смогла. Я не могла больше строить замки из песка против его бронированных стен.

Со временем слезы высохли. Я оплакала свою любовь, попрощалась, помянула, осталось только ее похоронить, закопать глубоко на отшибе и навсегда забыть это место. Время все вылечит. Должно вылечить. Ведь так говорят люди. Все эти дни я просидела дома, выходя только в магазин. Выкурила лошадиную дозу никотина. Все чаще, особенно по утрам, на голодный желудок, от сигарет начинало тошнить. Видимо, я уже накурилась на год вперед. Любимый черный кофе по утрам стал вдруг отвратителен, впрочем, как и все вокруг, что ранее привлекало. Пару дней назад к Маришке приезжал Леша, я видела его в окно, и он меня тоже, но предпочел быстро отвернуться, делая вид, что не замечает меня. Я понимала его и не судила. Я все понимала. Теперь понимала, как это больно, узнать такие грязные подробности о том, кого любил. Временами хотелось на все плюнуть и бежать к нему… Для того, чтобы просто увидеть, почувствовать. Я приказывала себе держаться и не рассыпаться на куски от призрачных иллюзий.

Чтобы как-то отвлечься от снедающей меня тоски, я занялась поиском новой работы. Пора начинать все заново. С чистого листа, без него, без надежд. Никогда не впадала в депрессию. Я в нее не верила. А сейчас мне казалось, что наступило именно это состояние. Вот так она выглядит: многогранная, с оттенками боли, тоски, сожаления, пустоты и звенящей тишины. Когда ночью мучает бессонница, заставляя смотреть в потолок, в одну точку, пытаясь найти в ней спасение. А днем, наоборот, клонит в сон, для того что бы время, которое должно лечить, пролетело быстрее.

Очередное двухнедельное, повторяющееся утро врывается в мое окно. Поднимаюсь с кровати, задергиваю плотные шторы, чтобы не видеть краски нового дня. Падаю на кровать, укрываясь с головой. Но настойчивый дверной звонок не дает мне снова впасть в спасительный дневной сон. От резкого подъема с кровати, темнеет в глазах, от слабости кружится голова, к горлу подступает легкая тошнота, которая мучает меня уже несколько дней от недостатка нормального питания и выкуренных мной сигарет. Иду к двери, думая, что это снова Маринка с навязчивыми предложениями поговорить, прогуляться, развеяться. У меня уже закончились нормальные слова для нее. Я не хочу гулять и разговаривать по душам. Мне кажется, если я все ей расскажу, то рана опять начнет кровоточить, вскрывая сердце изнутри.

Открываю двери — на пороге стоит Лиза. Одна, без оберегающего ее Роберта. Хмурясь, смотрит на меня с укором. Глубоко дышит от тяжелой ноши под сердцем. Молча надвигается на меня, заставляя ее пропустить. Проходит в гостиную, медленно опускается на диван. Как всегда, скорее всего на автомате, поглаживает живот.

— И тебе привет, — говорю ей, садясь напротив нее в кресло. — Где Роберт?

— Внизу, ждет меня в машине, — смотрит с подозрением и каким-то сожалением.

— Почему не поднялся?

— Потому что я попросила.

— Зачем? — она молчит, осматривая меня с ног до головы. — Я спала, — оправдываюсь я за свой внешний вид.

— Что с тобой? — какой странный вопрос. А что со мной? Какое дать определение моему состоянию?

— Ничего, — вот оно точное определение. Ничего! Со мной ничего.

— Ксюша? — вопросительно произносит мое имя. Она все видит и все понимает. Она звонила мне вчера, я пыталась нормально с ней разговаривать, даже шутила, но, видимо, у меня плохо вышло скрыть свое состояние.

— Лиз. Давай без вопросов. Я не хочу разговаривать. Это пройдет. Все пройдет, — зачем-то повторяю я. К горлу подступает ком, тошнота увеличивается.

— Что случилось? Это Дан? — откуда она знает? Я вроде бы ей ничего ни рассказывала про наши отношения.

— Да, — просто отвечаю я, отворачиваясь к окну. Зачем скрывать? Лизка — она искренняя. Она поймет все без слов.

— Расскажи? — тихо просит она, пытаясь встать с дивана, ищет опору, чтобы подняться.

— Сиди, — сама поднимаюсь, сажусь рядом с ней. Она берет меня за руки, заглядывает в глаза, ждет ответа.

— Лиз, я бы все рассказала. Говорят, когда выговариваешься, становится легче. Но мне легче не станет. Я боюсь произносить вслух то, что таится внутри, — Лизка, сильнее сжимает мои руки.

— Все так плохо?

— Нет. Все хорошо. Все так, как должно быть. Мы встречались недолгое время и разошлись. Конец истории. — Лизка пытается что-то сказать, прерываю ее жестом руки, соскакиваю с дивана, несусь в туалет. Тошнота берет свое, не могу больше ее сдерживать. Рвет меня не долго. Умываюсь холодной водой, смотрю на свое бледное лицо в зеркало. Выгляжу я ужасно. Бледная, с опухшими глазами, растрепанными волосами. Надо брать себя в руки, приводить в порядок. И начинать жить заново. Выхожу из ванны, Лизка стоит в коридоре со стаканом воды. Протягивает мне воду, смотрит на меня с подозрением.

— Что с тобой? Ты заболела?

— Да. Наверное, что-то села вчера, — вру я, потому что вчера я ничего не ела.

— И давно тебя тошнит по утрам?

— Несколько дней, — случайно, не подумав, отвечаю я.

— А что у тебя с циклом? — хитро спрашивает она. А что у меня с циклом? Задумываюсь. Черт! У меня задержка! Мысленно подсчитываю дни. Почти два месяца. Не может быть! Нет! Это просто сбой. Я принимала таблетки. Да. Таблетки. Из-за них может быть гормональный сбой. Все просто.

— Все нормально у меня с циклом. Если ты намекаешь, что я беременна… То нет. — Не хочу, говорить ей правду, потому что внутри меня накрывает паника. А если все-таки беременна? Ведь нет стопроцентной гарантии.

— Ксюша, милая, пожалуйста, поговори со мной? — просит она. — Не закрывайся. Может, не все так плохо? Ты знаешь, всегда можно поговорить. Все выяснить. И по большей части не все так плохо, как кажется. Что у вас произошло?

— Наговорились уже, — отвечаю я, проходя назад в гостиную. Она садится рядом со мной, что-то еще говорит, гладит по руке, но я не слышу ее. Меня накрывает паника. Лихорадочно вспоминаю все свои приемы таблеток, снова подсчитываю цикл и задержку. Нет! Это просто сбой. Гормональный сбой на фоне стресса и плохого питания. Встаю с дивана, опять несусь в туалет, оставляя растерянную Лизку. Закрываюсь на замок, лихорадочно выворачиваю аптечку, раскидывая все на полу. Нахожу два теста на беременность. Я покупала их еще год назад, когда была с Лешей. Прохожу тест, оставляю на раковине, жду результатов. Кто-то предпочитает не смотреть на заветные палочки. Но я смотрю, отсчитывая минуты, не свожу с них глаз и вижу весь процесс. Одна полоска. И медленно нарастающая, становящаяся темнее и темнее, вторая. На втором тесте тоже самое. Сглатываю. Нет, это ошибка! Тесты бракованные или просроченные. Да, мне просто надо купить новые, или лучше сходить к врачу. Слышу крик Лизки, сквозь шок и нарастающий шум в ушах. Выкидываю тесты. Пытаюсь принять вменяемый вид. Отвечаю, что со мной все нормально, и я сейчас выйду. Привожу себя в порядок, выхожу из ванны и вижу, что с Лизкой что-то не так. Моментально забываю о своих проблемах, потому что Лиза тяжело дышит, держится за низ живота, и немного постанывает. Подскакиваю к ней, считая в голове ее сроки.

— Лиза, Лизонька. Что такое? Болит? — беру ее под руку, медленно веду к дивану.

— По-моему, я рожаю. У меня схватки, — сквозь зубы отвечает она, продолжая тяжело дышать.

— Как рожаешь?! Какие схватки?! У тебя всего восьмой месяц, — панически кричу, метаюсь по комнате в поисках своего телефона.

— Все нормально. Доктор меня предупреждал, что в моем случае так может быть, — спокойно отвечает она. — Просто позвони Роберту. Он поднимется и отвезет меня в клинику. — Наконец нахожу телефон, трясущимися пальцами набираю Роберта. Объясняю состояние Лизки. Он не дослушивает меня, сбрасывает звонок и через пару минут врывается в квартиру. Подхватывает Лизу на руки со словами: «Малышка, ну что такое, ты удумала рожать раньше времени?» Лизка довольно спокойно отвечает, что все хорошо, врач ее предупреждал, и все будет хорошо. Пришло время появиться их принцессе. Накидываю на себя первую попавшуюся кофту, бегу за ними, пытаясь пригладить растрепанные волосы. Но за Робертом не угонишься. Кричу им вслед, чтобы сказали хотя бы адрес клиники.

Той ночью Елизавета родила прекрасную маленькую крошку в полтора килограмма. Роды пошли естественно, хотя долго и сложно. Девочка недоношенная, но вполне здоровая для своего веса. Как и хотела Лиза, ее назвали Настей. Я видела глаза Роберта, когда ему сообщили, что у него родилась дочь, а с матерью и ребенком все хорошо. Он плакал от счастья, пытаясь скрыть это от окружающих, но у него плохо получалось. Я впервые в жизни видела, как плачет такой сильный мужчина. И я рыдала вместе с ним от счастья за них. Настенька лежала в отдельном боксе для таких крох, как она. К ней пускали только Лизку и иногда, ненадолго, Роберта. С Лизой было все хорошо. Через пару дней она пришла в себя после родов. Светилась от счастья, принимала поздравления. Час назад, навещая подругу, я нечаянно нарвалась на очень интимный разговор Лизки и Роберта. Нет, я не подслушивала, дверь палаты была приоткрыта, а я застыла как вкопанная и не могла сдвинуться с места. Роберт сидел рядом с Лизой, целовал ее руки, ласкал ее лицо, нежно задевая губы, и тихо благодарил ее за дочь, за любовь, за счастье, которое она ему принесла. Я так и не смогла перешагнуть порог палаты и ворваться в их отдельный мир, в котором существуют лишь они и их ребенок.

После того, как я покинула роддом, я направилась к своему врачу. Нет времени тянуть, пора узнать истинную причину моей тошноты по утрам и отвращению к кофе. Я все-таки надеялась, что тесты врали. И это все что угодно, пусть даже болезнь, но не беременность. После сдачи анализов и осмотров, сидя в кабинете молодого врача, я мысленно молилась, чтобы все оказалось не тем чем я думаю. Глубоко вдыхаю больничный запах, осматривая белые стены.

— Ну что ж, Ксения Владимировна, — замираю, почти не дышу, смотря в упор на человека, от слов которого зависит вся моя дальнейшая жизнь. — Поздравляю. Вы беременны. Срок — шесть недель. — Что должна испытывать женщина, когда узнает, что беременна? Наверное, безграничную радость. Врач продолжает что-то писать, даже не подозревая об урагане эмоций внутри меня. И они далеко не радостные и счастливые. Я испытывала шок и ступор, осознание еще не пришло. Внутри зарождался протест.

— Это, наверное, ошибка? Не может быть, что я беременна. Я принимала таблетки, — жалкая попытка поспорить с судьбой.

— Ошибки быть не может. Вы точно беременны. И ни для кого не секрет, что ни один контрацептив не дает сто процентной гарантии. А потом, Вы могли забыть принять таблетку или сдвинуть время приема. Хотя, что сейчас об этом говорить, когда Вы уже в положении, — действительно, это уже неважно! Совсем не важно. Врач еще что-то говорит, объясняет, но я его не слышу — осознание приходит постепенно. Внутри меня маленькая жизнь. Мой ребенок… и ребенок Дана.

— Но если это не желательная беременность, еще не поздно прервать беременность, — выхватываю слова врача из общего монолога.

— Что?! — как он может так спокойно мне это предлагать?!

— Я просто вижу, что на вашем лице нет радости, а скорее разочарование, шок! Не бойтесь, у нас все проводится анонимно. Никто Вас не осудит.

— Нет! Я не буду делать аборт! — категорично заявляю я.

— Вы сказали срок шесть недель. Две недели назад я выпила много алкоголя. А еще я курю… — запнулась. — Курила. Скажите, как это повлияет на моего ребенка? — когда я произношу эти слова, осознание прошедшего обрушивается на меня с неимоверной силой.

— Это плохо, но будем надеяться, что все обойдется. И надеюсь, Вы понимаете, что про вредные привычки придется забыть? — ничего не отвечаю. Медленно встаю со стула, направляюсь к выходу.

— Вы куда!? — окрикивает меня врач. — Я еще не закончил заполнять вашу карту.

— Я не буду наблюдаться у Вас, — тихо отвечаю я, не оборачиваясь. И мне плевать, слышал он меня или нет.

Покидаю клинику. Медленно бреду по тротуару. Сама не знаю, куда и зачем. В голове только один вопрос «Что делать?» Как странно складывается, жизнь. Судьба, не спрашивает у нас, чего мы хотим. Еще вчера я думала, что с Даном нас ничего больше не связывает. А сегодня… нас связала маленькая жизнь внутри меня. Возникает желание немедленно собрать необходимые вещи и улететь домой к маме. Но этот ребенок не только мой. Он должен о нем знать. Теперь уже неважно, любит он меня или нет. Неважно, чего хочу я. Важно то, что мы теперь связаны навсегда. Непроизвольно прижимаю руку к животу, пытаясь хоть что-то почувствовать. Двигаюсь по инерции вперед ближе к центру, мимо окон и витрин. Хотелось заплакать громко, навзрыд, выпустить все то, что накопилось внутри. Но мои слезы, видимо, кончились. В голове нарастала навязчивая мысль не сообщать о своем положении Дану.

Сама не замечаю, как мои ноги приносят меня к бизнес-центру. Поднимаю голову, смотрю наверх. Глубоко вдыхаю. Тянуть нет смысла. Он должен знать. Наши отношения и чувства уже не важны. Важен только наш ребенок. Но я извлекла уроки про то, что сюрпризы — это плохо. Достаю телефон, смотрю на время. Он должен быть на работе. Останавливаясь возле входа, набираю его номер. Слушаю гудки. Один, второй…

— Оксана? — слышу знакомый, приторно-сладкий голос. Оборачиваюсь и вижу Кристину, только что вышедшую из центра. Сбрасываю звонок.

— Ксения, — зачем-то поправляю ее, осматривая с ног до головы. Ее волосы немного растрепаны. Она надвигается на меня, пытаясь на ходу привести прическу в порядок.

— Да, конечно, Ксения. Извини, — с чего такая любезность? И что эта сука здесь делала? Дан начал с ней общаться? — Я надолго тебя не задержу. Я просто хотела сказать тебе спасибо, — сладкими голосом продолжает она.

— За что? — не понимаю я.

— За то, что ты помогла понять Дану, что у него только одна любовь в жизни. И это — я, — улыбается она. Сглатываю, в горле все пересыхает. Что она несет?

— Даже так? И чем же я помогла? — спрашиваю, стараясь держать себя в руках, успокоиться. Она может врать. Она способна на многое.

— Ну как чем? — удивляется она, как будто я должна это знать. — Вы расстались. — Это не вопрос. Она заявляет это как факт. А кто ей мог об этом сообщить? Только сам Дан. Теперь моя уверенность, что эта сучка врет, тает как весенний снег. — Расстались, потому что он тебя не любит. Мы бы все равно были вместе. Но ты ускорила весь процесс. Отношения с тобой помогли ему понять, что он не может полюбить другую женщину. Потому что я — его единственная любовь.

— Откуда ты знаешь, что мы расстались? — последняя унизительная попытка не поверить в ее слова.

— Он сам мне сказал, — заявляет мне она. — Ты не веришь? Откуда бы я это узнала? Ты сама оставила его. Потому что он так и не смог ответить на твой вопрос. Ну, теперь ты мне веришь? — теперь верю. Верю! Как не поверить, если женщина, с которой не общался годы, которую игнорировал, знает все подробности нашего расставания. Он все ей рассказал! Он любит ее, это очевидно. Всегда любил. А я оказалось катализатором их воссоединения. Он простил ее? Хотя… Когда любишь, наверное, можно простить все.

— Пожалуйста, — отвечаю ей я. Разворачиваюсь и ухожу в противоположную сторону.

— Что? — кричит она мне в след.

— Пожалуйста, — тихо повторяю я самой себе. — Была рада Вам помочь. У меня очень хорошо получается сводить людей. Сваха — это мое призвание, — усмехаюсь, разговаривая сама с собой. В голове туман, голова кружится. Мир уходит из-под ног. Все правильно. Он ее любит! Любил всю жизнь. Такая любовь бесследно не проходит. А я просто катализатор…. Телефон в руке оживает, смотрю на экран, буквы расплываются. Но я вижу его имя. Короткое «Дан» светится на дисплее. Зачем он звонит? Ах, да он заметил входящий от меня. Не обращаю внимания, скидываю звонок, иду дальше. Чертов телефон все звонит и звонит. Не выдерживаю, нажимаю на значок ответить, подношу телефон к уху, молчу.

— Алло. Дюймовочка? Ты звонила, — слышу до боли родной голос, который я не слышала две недели. Сердце срывается в хаотичный стук. Руки начинают трястись. — Алло, ты меня слышишь? — слышу! Я не просто слышу, я впитываю твой голос как губка. Только ответить не могу.

— Пожалуйста, Ксюша, не молчи. Ответь мне, — просит он с какой-то мольбой. Зачем он так? Он теперь с ней. Я больше ничего ни значу для него. И никогда не значила. Наверное, мне было бы легче, если бы он остался с вороной или еще кем-то другим. Да с кем угодно. Только не с ней. Но он с ней! А я? А я тоже не одна, я со своим малышом, которого он мне подарил, оставляя частичку себя.

— Дан, — наконец произношу я, пытаясь быть уверенной. — Я звонила сказать, что я ошибалась. Я не люблю тебя…, глубоко вдыхаю, мне кажется, я схожу с ума от этой лжи. Но так нужно. Он молчит, но я слышу его глубокое дыхание.

— Где ты?! — громко, нервно спрашивает он.

— Это не важно. Знаешь, я полюбила другого человека, — поглаживаю живот. — И это настоящая, искренняя любовь. Я буду… — из глаз льются слезы. Но это слезы счастья. У меня будет малыш, про которого он никогда не узнает. Не хочу, чтобы он был со мной из чувства долга и вины. Я хотела, чтобы он полюбил меня не за что, просто так. За то, что я есть. Но он любит ее… — Я буду любить этого человека всю жизнь. А он будет любить меня. Я отдам ему всю себя, без остатка. И буду счастлива, — голос начинает дрожать, закусываю губы, больно до крови. Слышу в трубке какой-то звон, как будто что-то разбили. — Мы будем счастливы, — добавляю я, продолжая гладить живот. — Счастливы без тебя.

— Дюймовочка! Черт бы тебя побрал! Что ты несешь? Кого ты встретила? Ты лжешь! — не вопрос, утверждение. А он хорошо меня изучил. Но я не лгу. Скоро у меня будет мой любимый мужчина. Я почему-то уверена, что внутри меня мальчик. Мой маленький сыночек. И мы обязательно будем счастливы.

— Нет, я не лгу. Ты тоже будешь счастлив, ты уже обрел его.

— Ксюша?! Где ты?! — кричит в трубку так, что начинает трещать динамик. — Я приеду к тебе и ты скажешь все мне в глаза, — нет, в глаза я сказать этого не смогу.

— Я не хочу тебя больше видеть. Прощай! — скидываю звонок, вскрываю телефон, вытаскиваю сим-карту. И выкидываю телефон в рядом стоящую урну. Так он меня не найдет. Вот и все. Мое падение закончено. Я все-таки свернула себе шею. И это больно! Невыносимо больно лгать о не любви тому, кого любишь. Прощаться с ним навсегда.

Я не пошла домой, бродила по городу просто так, гуляя, рассматривая вечно куда-то спешащих людей. Я думала, как строить свою жизнь дальше. Невыносимо хотелось курить. Но я уже не курю. Больше не курю. И это еще один плюс в пользу Дана. Он хотел, чтобы я бросила курить. И я бросила. Бросила благодаря ему.

Решение пришло само собой. Захожу в один и торговых центров, подхожу к авиакассам, и мне везет — беру билет на ближайший рейс через три часа. Я улетаю домой. Наверное, навсегда. Выхожу на улицу, ловлю такси. Еду домой.

По приезду собираю только необходимые вещи, не складывая, просто кидая их в сумку. Открываю комод. В отдельной коробочке лежит его подарок — браслет. Хочу его оставить, но руки тянутся сами собой. Все же хватаю коробку и тоже закидываю ее в сумку, как маленькое напоминание о нем. О том, что он когда-то думал обо мне.

Вот и все. Вещи собраны, внизу меня ждет такси. Последний раз окидываю взглядом квартиру. Выхожу в подъезд и сталкиваюсь с Маринкой.

— Куда это ты собралась? — окидывает взглядом мой небольшой чемодан.

— Домой. К маме.

— Ты же только недавно оттуда. Что-то случилось? — с волнением спрашивает она.

— Нет, все хорошо. Теперь все будет хорошо, — отвечаю ей. Закрываю квартиру под ее пристальным взглядом. Протягиваю ей ключи. — Я не знаю, когда я вернусь… Может и вовсе не вернусь…

— Да что происходит?! — перебивает она меня. Что-то случилось с твоими родителями?

— Нет. С ними все хорошо, Марин. Я уезжаю. Просто уезжаю домой. Туда, где мне и место. Присмотри за квартирой, пока я не решила, что с ней делать. И не спрашивай меня ни о чем, — говорю я, видя, как она открывает рот, чтобы мне возразить или задать вопросы, не важно. — И у меня к тебе маленькая просьба. Ты не могла бы передать Леше, что я искренне прошу у него прощения за все. И пусть он мне позвонит, если сможет. Если нет, я пойму, — хватаю чемодан, спускаюсь вниз, игнорируя протесты и вопросы Марины. Быстро сажусь в такси, прошу водителя немедленно трогаться. Осматриваю знакомые улочки, близлежащие кафе, магазины. Возможно, я никогда сюда не вернусь. А может и вернусь, когда мне перестанет быть настолько больно. Ведь у всего есть свой закономерный конец. И у боли тоже. Я позвоню всем позже, из дома. Когда придумаю вменяемые объяснения своего внезапного отъезда.

ГЛАВА 13

Ксения

Письмо 1

Я не знаю что сподвигло меня начать писать тебе… Возможно, это — снедающая меня тоска и чувство одиночества. Да, я чувствую себя одинокой в доме с окружающими родными людьми. Я ощущаю их тепло, заботу, участие и понимание. Но… Мне ужасно, дико одиноко. Я думала, наш сын заменит мне тебя. Но это не так… Я разделяю эти чувства. Я уже безумно люблю нашего мальчика, я даже представляю, каким он будет. Почему-то мне кажется, что он будет похож на тебя. Не смотря на это, мне не хватает тебя… Как будто у меня отняли половину сердца, а вторая рваная половина не может нормально работать. Мне так много хочется тебе сказать, и эти мысли не дают мне спокойно дышать. Я решила выплеснуть все на бумагу, говорят, она все стерпит. И знаешь, с каждой буквой на простом тетрадном листе, мне становится легче. Ты никогда этого не прочтешь, как только меня отпустит, я сожгу, свои мысли без сожаления.

Наверное, все надо начать с начала. С первого дня вдали от тебя. Я свалилась родителям как снег наголову. Моя мама, она так остро чувствует меня. Она все поняла. И сказала, что какое бы решение я не приняла — оно правильное. С папой было сложнее. Он постоянно требовал твой номер, адрес, собирался поехать и найти тебя сам. Его остановили мои слова. О том, что ты ни в чем не виноват. Виновата я. Я не хочу, чтобы ты знал о нашем сыне. По крайней мере, не сейчас… Может позже. Когда я буду вспоминать о тебе без раздирающей боли. И воспринимать тебя просто как отца моего ребенка. Я обязательно все расскажу. И познакомлю вас. Мне одновременно и хорошо, и плохо без тебя. Хорошо, потому что ты далеко, очень далеко, и я не могу бежать к тебе сломя голову, не взирая ни на что, чтобы я и сделала, оставшись там. Плохо, по той же причине… Ты далеко. Чертовски далеко. До того, как я стала тебе писать, я плохо спала по ночам. Ужасная бессонница. Хотела истерично рыдать в подушку, чтобы выпустить все наружу. Но я не могла. Наш малыш не простит мне нервный срыв. Я держусь ради него. Ты знаешь, он уже не просто маленькая точка на экране аппарата УЗИ. Ему уже четыре месяца. Мой врач сказал, что он должен скоро начать шевелиться. Я постоянно жду этот момент, прислушиваясь к себе с замиранием сердца. Я хочу его почувствовать. Я выполняю все предписания и рекомендации. Питание, режим дня, прогулки, витамины, упражнения.

Наверное, надо написать тебе, что я соврала. Я солгала всем. И они мне поверили. Видимо, я была достаточно убедительна. На второй день после прилета я позвонила Лизке и сообщила, что улетела домой. К мужчине, с которым познакомилась в интернете, мы начали тесно общаться, когда поняли, что нас связывает этот город, в котором живут мои родители. Честно, я выдумывала на ходу. Я несла бред о том, что я его полюбила, а он меня. Я врала, что ты ничего для меня не значил. И что теперь я по-настоящему счастлива. И мне поверили! Поверили все. Видимо, в прошлой жизни я была достаточно взбалмошная и непостоянная. Поэтому ни у кого не возникло подозрения, что я лгу. Лишь только Маринка долго меня пытала вопросами о том, почему я не сказала ей об этом, когда уезжала. Я честно не помню, что несла, но она, мне кажется, тоже поверила. Или я оказалась хорошей актрисой. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал истинные причины моего отъезда. Эта новость бы обязательно дошла до тебя. Лизка бы рассказала. А я не хотела, чтобы ты знал. Ты обрел свое счастье с женщиной, которую любишь. Нет, я не думаю, что ты бы меня бросил, но ты все равно бы меня не любил. Или любил, но за ребенка. А я хотела, чтобы ты любил меня просто так, ни за что. Как я тебя. Просто потому, что ты есть. Наверное, это неправильно и эгоистично с моей стороны лишать ребенка отца из-за своих принципов. Но я не могу по-другому. Я надеюсь, что меня отпустит до того, как наш малыш начнет все понимать. И я вас познакомлю.

Вчера мне приснился странный сон. Как будто ты зовешь меня, твой голос совсем близко, но я тебя не вижу. Я пробираюсь сквозь густой туман, иду на твой голос, но чем ближе я приближаюсь, тем дальше он от меня. А ты настойчиво меня зовешь. Ты звал меня не по имени. Ты звал меня Дюймовочкой. Я так и не нашла тебя. Я проснулась…

Дан

Письмо 1

Черт, Дюймовочка! Я не знаю, зачем я это делаю. По-моему, я сошел с ума. Я сам не замечаю, как вместо работы строчу тебе на ноутбуке письма. Но мои руки печатают сами собой этот текст на твою почту. В никуда. Ты удалила аккаунт, и письма так и остаются в черновиках. Но я продолжаю их маниакально писать. Нет, я знаю про тебя все: и адрес, и новый телефон, и номер рейса, которым ты улетела. И даже новую почту. Но я не смею на нее писать.

Я искал тебя. И нашел. Это не составило мне труда. Теперь тот день кажется мне нереальным, он словно кошмарный сон. Я просто чертов трус и идиот. Когда ты спросила, люблю ли я тебя, я не мог ответить положительно. Осознание еще не пришло. Оно пришло позже, позднее, чем надо. До сих пор не могу сложить весь паззл того дня. Что-то не сходится. И даже сейчас, когда я почти смирился, где-то глубоко внутри мне кажется, что что-то не так. Но это смахивает на паранойю. Иногда мне кажется, что я схожу с ума без тебя.

В тот день мне звонил Роберт, спрашивал, что между нами произошло. Не то, чтобы его это волновало, скорее, это его жена попросила. Я сказал ему правду, так, как есть. Сказал, что я полное ничтожество. Что отпустил тебя, потому что не смог выдавить из себя одно чертово люблю, которое сейчас я готов кричать на каждом углу. Только вот это уже никому не нужно. И знаешь, что самое интересное и смешное? Во время разговора с Робертом я заметил подслушивающую меня Кристину. Эта сука так спокойно, не боясь, стояла за чуть приоткрытой дверью и слушала, как я выворачиваю душу перед другом. А мне казалось, что она не просто подслушала, а измазала грязью все мои чувства, одним лишь своим присутствием. Когда я положил трубку, она вальяжно, самоуверенно вошла в мой кабинет. Черт его знает, где была моя бдительная, серая мышка секретарша, и почему ее не оказалось на месте. Я уволил ее после этого, не выясняя причин. Кристина что-то несла о том, что знает причины моей неудачи с тобой. О том, что я ее подсознательно люблю, и прочий бред, который я пропускал мимо ушей. Я просто смотрел на нее, думая о том, что в ней ничего не изменилось. И не понимал, как я мог когда-то любить. Раньше мне казалось, что вы чем-то похожи. А в тот день я понял, что ни черта вы не похожи. Она и в подметки тебе не годится. А когда эта тварь заявила, что любит меня и всегда любила, начала каяться, говоря о том, что была дурой, меня взял смех. Я смеялся во весь голос долго, громко, не мог успокоиться, видя ее растерянный вид. Я и слова ей не сказал. Просто поднялся с кресла, медленно подошел к ней, и вышвырнул ее за волосы из своего офиса. И эта сучка в очередной раз показала свое истинное лицо, крича мне в спину, что я неадекватный, посылая проклятья, предрекая мне жизнь в одиночестве. И я стал все больше задумываться, что эта мразь права, так оно, наверное, и будет.

Вернулся в кабинет и обнаружил пропущенный от тебя. Где-то внутри что-то взорвалось и захлебнулось от радости, что я услышу твой голос и смогу еще раз попросить дать мне шанс. Ты трубку долго не брала. А когда подняла, я чуть не задохнулся от твоего голоса надрывного. Ты что-то несла о счастье с другим мужчиной, прощалась. А я не верил тебе. Ни единому слову. О счастье не говорят с такой болью. Ты врала мне! По крайне мере, мне так тогда казалось… Я искать тебя тогда рванул. Но ты у меня умная девочка, телефон грамотно отключила, чтобы не маячил. Домой к тебе ездил, не было тебя там. Перерыл весь город и всех, кто мог о тебе знать. Я к ночи опять домой к тебе поехал, надеясь, что ты вернешься. Так всю ночь тогда возле твоего подъезда и просидел. А утром решил свою гордость куда подальше засунуть и идти к соседке твоей с Алексеем. Они мне и сказали, что ты еще вчера домой улетела, я видел по глазам твоей подруги, что было что-то еще, но твой принц не позволил ей все объяснить. Я рейсы все пробил, ты улетела ровно тогда, когда я землю рыл, чтобы в городе тебя найти. А тебе и не было на земле, ты от меня улетала. Я билеты на ближайший рейс взял, хотел к тебе рвануть, в глаза твои посмотреть, чтобы всю правду там прочесть. Только вот черт меня дернул пред отлетом к Роберту и Лизе в клинику заскочить, с рождением дочери поздравить. А ты как чувствовала, что я там, и била больно, наотмашь, в нокаут отправляя. Словами била — ты Елизавете звонила. Я все слышал, Дюймовочка. И про счастье твое новое и любовь, но добили меня не твои слова. А то, с какой любовью ты рассказывала про мужчину, который всегда будет с тобой и никогда не предаст. Лиза, наивная, помирить нас хотела, необдуманно на громкую связь поставила. Я все равно тебе не поверил! Даже не знаю, почему! Ну не могла ты так искусно мне лгать о любви. Я же слышал ее не только в твоем голосе! Я ее ощущал, трогал. Но ты решила от меня сбежать, скрыться за тысячами километров. Видимо я сильно тебя достал. Я даже понимаю тебя, я бы и сам от себя бежал, если бы это было возможно! Вот так и отменился мой рейс к тебе. В надежду, которой нет. Вот тогда-то я и понял, что люблю тебя. А Кристину не любил, я, скорее, был одержим ею. Поэтому и придушить ее за предательство хотел. А тебя нет. Я должен был тебя отпустить, если ты счастлива там. И если ты от меня сбежала за тысячу километров, то, наверное, счастья я тебе не принесу. Я хотел, чтобы тебе было хорошо. Со мной ты только плакала постоянно. И блеск в твоих глазах пропал. Твоя яркость и непосредственность гасли со мной.

Ты наказала меня. Очень жестко наказала. И я все это заслужил. Я забыл написать самое главное, наверное, с этого надо было начинать. Я люблю тебя! Но кому сейчас нужна моя любовь? Ты поняла это слишком рано, а я слишком поздно. Черт, Ксюша, хорошая моя, милая моя, солнечная девочка, я так скучаю по твоему запаху, по твоей бархатной коже. По нежному голосу…. Безумно, дико скучаю.

Вчера мне приснился сон, как будто я брожу в каком-то тумане. И чувствую твой запах. Говорят, во сне нельзя почувствовать запах. А я ощущал твой неповторимый медовый аромат. Я искал тебя, шел на запах, звал. Но не нашел. Потому что проснулся…

Ксения

Письмо 2

Прошло пару месяцев, и я опять пишу тебе. Ты никогда этого не прочтешь, но мне снова нужно вылить все свои мысли на бумагу. За окном зима. Знаешь, здесь на юге зима совсем другая, не то, что там, в твоем городе. На дворе январь, а снега еще нет. Тут так бывает. Это похоже не на зиму, а на затяжную осень, плавно перетекающую в весну. Возможно, снег скоро выпадет, но он через пару дней растает. Знаешь, зима мне больше нравится там — белая, снежная, красивая. А здесь все иначе. Теплее конечно, но никакого ощущения зимы.

Наш малыш стал толкаться месяц назад. Сначала были невесомые, еле ощутимые движения. Но сейчас он научился будить меня по утрам, толкая маленькими ножками и ручками. Знаешь, это такие непередаваемые ощущения. Я бы хотела тебе их описать, но не могу. Нет таких слов. И я была права. У нас будет мальчик. Маленький чудный мальчик. Наш сын. Нет, я не смею называть его только своим. Он и твой тоже. Просто ты пока этого не знаешь.

Вчера мне безумно хотелось, чтобы ты меня нашел. Приехал ко мне, за мной и увидел, что я уже не одна. Я бы простила тебе все… Наверное… Ты же можешь найти меня в два счета. Тебе не составит это труда. А раз тебя еще нет, значит, ты просто не хочешь. Я понимаю, все понимаю, тебе, наверное, не до меня. Я надеюсь, ты счастлив с Кристиной. Хотя до сих пор в моей голове не укладывается, как ты мог ее простить? Но значит так и должно быть. Искренне любящий человек должен прощать. Я знала, что ты меня уничтожишь, но все равно испытывала в тебе извращенную потребность. Я думала, что смогу до тебя достучаться… Но ты снова выбрал ее.

Я стала ненавидеть консультации и осмотры у врача, потому что, приходя на прием, я сталкиваюсь с женщинами, пришедшими со своими мужчинами. И, как ни странно, таких много. Мужчины помогают своим женщинам встать, сесть, мило улыбаются, поддерживают за руку. Вчера я убежала из приемной, потому что в одном коридоре со мной сидела молодая пара. Я не могла отвести от них глаз. Они просто светились от счастья. Парень не отрывал от своей молодой жены глаз, поглаживал ее большой живот, прикладывал к нему ухо и что-то тихо шептал. Я не могла больше на это смотреть. Мне было так больно. Я эгоистично, ревностно захотела того же самого. Настолько сильно, что я даже набрала твой номер, намереваясь потребовать, чтобы ты приехал. Я хочу такого же простого счастья. Может, я и недостойна его. Но недостойные тоже хотят счастья. Но чертова реальность … Она не такая, как мы хотим ее видеть. Сама не понимаю, что сейчас несу. Это всего лишь гормоны, перепады настроения и все такое. Иной раз меня душит обида, сжирая изнутри. Я жалею себя. И ненавижу тебя. А бывают моменты, когда я тебя понимаю, и ни за что не осуждаю. В общем, беременность — веселая штука.

Вчера я думала, как назвать нашего сына. Перебрала кучу имен. Подумывала дать ему имя моего отца или брата. И знаешь, сегодня я определилась. Нашего мальчика будут звать Александр, в честь твоего отца. Мне помнится, он очень хотел внуков и просил не затягивать со свадьбой. А мне до сих пор стыдно за то, что мы его обманули.

И последнее, о чем я хотела написать. Я продолжаю тебя любить. Я все жду, когда чувства хоть немного угаснут, притупятся. Но нет, мне кажется, что именно сейчас, когда тебя нет рядом, и внутри меня растет наш малыш, я люблю тебя еще больше…

Дан

Письмо 2

Я снова пишу тебе, и снова не знаю зачем. Это какое-то безумие. Я даже не знаю, что писать, о чем тебе рассказать. Но понимаю, что мне это нужно. Иначе мое сумасшествие без тебя станут замечать другие. Никогда не думал, что стану настолько сентиментальным, чтобы писать письма в никуда. Если раньше я ничего не чувствовал, кроме собственного желания и похоти, то сейчас я чувствую раздирающую боль. Я довольно долго отрицал все чувства к тебе. Я думал, что это просто похоть, одержимость. Но я ошибся — похоть и одержимость у меня была к Кристине. А ты моя настоящая любовь, моя боль, моя душа, мой кислород. Моя боль рвется наружу, вынуждая меня писать эти строки. Выплескивая их изнутри. Иногда мне кажется, что ты забрала с собой мою душу. Когда только я тебе успел ее отдать? Но это уже не важно, она у тебя. И так, наверное, даже лучше. Зачем мне душа без тебя? Я и не дышу последние полгода. Оказалось, что без кислорода можно жить. Паршиво, но жить. А я бы предпочел сдохнуть. И это — самое ужасное чувство вдруг понять, что тот, кто тебе безумно дорог, просто напросто предпочел от тебя сбежать, улететь за тысячу километров, бросая все, только чтобы не видеть тебя. Иногда я думаю, что ты можешь быть сейчас с кем-то другим, и мне хочется волком выть от одной только мысли, что тебя сейчас кто-то целует, ласкает, чувствует твое тело, твой сладкий медовый запах и видит твою заразительную непосредственную улыбку. Ты такая светлая, солнечная девочка. Ты солнце, а я мрак. Поэтому ты от меня и сбежала. Я все больше повергал тебя в свою темноту. Твоя солнечность терялась, при последней встрече ты снова плакала из-за меня. Такие женщины как ты не должны плакать, они должны радоваться жизни, нести солнечный свет, даря его другим.

Вчера у меня был насыщенный день. Ты непременно должна об этом знать. Я помню, как ты ненавидела Кристину и хотела ее придушить за меня. Так вот, вчера мне звонил брат. Да, да, именно он! Я глазам своим не поверил, когда увидел входящий от него. Мы не разговаривали четыре года. Тем более, не звонили друг другу. Я ответил на звонок. И знаешь, это было легко. Мне было его даже жалко. Ведь он тоже повелся на эту тварь. Пожертвовал ради нее здоровьем, карьерой хирурга, о которой грезил. Не без помощи меня, конечно… Не суть. Я только успел поздороваться с ним, а он просто, без предисловий, рассказал, что несколько дней назад его бросила Кристина. Она собрала свои вещи и просто уехала, оставив ему лишь записку со словами, что она устала так жить. Я не был удивлен. Я знал, что так и будет. Поражало только то, что она не сделала этого раньше. Мы долго молчали в трубку. А через час он приехал ко мне в офис. С отцовским коньяком, который он хранил для специального случая. И это был и именно тот случай. Мы пили весь вечер. Практически не разговаривая. А если и вели беседы, то только вспоминали детство, отца, его состояние здоровья и что с этим можно было сделать. Он просил меня начать общаться с матерью, сказал, что она сейчас разбита и очень сдала после смерти отца. В общем, произошло воссоединение семьи, брат нашел брата. А если серьезно, то я не держу на них зла. Я все отпустил. Бог уже всех нас достаточно наказал, каждого по-своему. Меня тобой и поздним осознанием любви. Брата Кристиной. А мать одиночеством.

Я пришел к матери сам. Она действительно сдала: плохое здоровье на нервной почве, депрессия, апатия и прочее. А еще за эти полгода она очень постарела, из всегда статной женщины превратилась в старуху. Она молчала, мы не говорили друг другу слов извинения и прощения. Они были нам не нужны. Мы простили друг друга в полной тишине. Она плакала, прижимаясь ко мне, а я ее обнимал. Ты знаешь, она спрашивала о тебе! Я сам не верил, когда это услышал. Но факт остается фактом. А что я мог сказать? Я вновь промолчал, но она все поняла по моему выражению лица. Вчера Стас с матерью уехали в Израиль по моему настоянию. Мать подлечить нервы, а Стас на очередную операцию по восстановлению зрения. Вот только мою душевную рану никто уже не излечит…

И последнее, о чем я хотел тебе написать. Я все так же тебя люблю. Тебя нет. А мне кажется. что я люблю тебя с каждым днем больше…

Ксения

Письмо ….

Я уже не помню, какое это по счету письмо к тебе. Да и это, наверное, не важно. А важно только то, что я все никак не могу прекратить тебе писать. Если раньше я думала, что мне становится легче от того, что я пишу, то теперь это стало моей зависимостью, потребностью. Так я не чувствую себя одинокой. Эти письма и наш ребенок помогают мне не разбиться на осколки. Я просто не имею права сломаться. Теперь не имею, когда я не одна, нашему сыну нужна спокойная и здоровая мать. Тем более, когда подходит срок рождения. Врач сказал, что наш малыш должен появиться в течение нескольких часов. Да, я пишу тебе из роддома! И у меня начинаются первые схватки. Ты знаешь, это не больно. Это даже хорошо и, как ни странно, именно письма к тебе помогают мне пережить душевную боль, заглушая ее физической. Говорят, первые роды длятся долго. Вот я и жду, когда наш непоседа-сын порадует меня своим появлением. И уже, наверное, завтра я с ним познакомлюсь. Я думаю, что он очень похож на тебя. Наверное, я должна радоваться этому факту. Нет, я рада. Но… Вокруг снуют врачи, медсестры, рядом со мной лежит женщина. А там, в коридоре, возле нашей палаты сидит ее муж и безумно волнуется, ругаясь со всеми, требуя облегчить ее боль, не понимая объяснений, что это нормально и так должно быть. А сидит он там, потому что она его выгнала, чтобы он не видел ее боли. Я смотрела на них и думала: чтобы было, если бы на их месте были мы? Если бы ты тоже был рядом со мной? Но это так, просто фантазия, иллюзия, которую я сама создаю.

Я даже не знаю, о чем писать… Так что я просто буду описывать тебе последнюю неделю до родов, в перерыве между схватками, которые усиливаются. Знаешь, я сломала уже две ручки, сжимая их, а добрый акушер сказал, что это только начало. Я бы посмеялось вместе с ним над его черным юмором, если бы мне не было так больно.

За окном апрель, здесь, на юге, весна уже давно ворвалась в наш город. Все цветет и пахнет. Я знаю, что там у тебя только все начинается, но весна там… она мне нравится больше, с дождями и ветрами. Не знаю почему, может просто потому, что я привыкла… Или потому, что в том городе живешь ТЫ…

Я часто созваниваюсь с Лизой. И каждый раз вру, придумывая разные сценарии развития своей жизни без тебя. Иногда мне очень хочется сказать, что я жду появления нашего сына, когда слышу плач и капризы или агуканье ее малышки. У Настеньки все хорошо. Она догнала в развитии и теперь ничем ни отличается от других восьми месячных детей. Лизка постоянно делится со мной их новыми достижениями, тем, когда малышка впервые перевернулась, села, попробовала новую пищу, засмеялась и прочее. Я так хочу ее увидеть, пообщаться, познакомиться. Лизка закидала меня фотографиями их принцессы. Она и правда, принцесса. Но очень похожа на Роберта — такие же черные глаза, черты лица. Как говорит Лизка, и характер у нее тоже папин, настойчивый. Но подруга на меня в обиде. И я могу ее понять. Я обещала быть их крестной. Они не крестят ребенка, а ждут меня. Лизка не может понять, почему я не могу приехать. А я не могу рассказать ей всей правды… Придумываю все новые и новые отговорки. Недавно я не подняла трубку, проигнорировала ее звонок, потому что когда я с ней разговариваю, я слышу звуки счастливой семьи. Роберта, играющего с своей принцессой, приговаривая ей, что она будущая королева. А когда ребенок спит или с ним бабушка, Роберт вынуждает Лизку закончить разговор, нашептывая ей, что у них не так много времени наедине. И мне безумно хочется того же самого. Наверное, в этом и состоит женское счастье… Возможно, я сама себя его лишила… Но я не могла по-другому. Я всегда знала, что мой гребанный характер меня погубит….

Только что я пережила очередную схватку и помяла всю тетрадь, почти ее порвав. Знаешь, что я хочу тебе сказать?! Я ненавижу тебя лютой ненавистью! Потому что это ты заставил меня все это переживать. Боже! Как же это больно! Мучительно больно, схватки усиливаются и учащаются. Я не просто тебя ненавижу в данный момент, я тебя проклинаю! А добрый доктор-акушер по-прежнему шутит и рассказывает мне о том, что восемьдесят процентов женщин в эти минуты готовы убить отцов своих детей за то, что те обрекли их на такие мучения. А некоторые женщины кричат, что никогда в жизни не будут больше заниматься сексом. Я бы посмеялась вместе с ним, но… Сейчас я думаю тоже самое…

В данный момент, после очередной схватки, доктор, осмотрев меня, забирает тетрадь, говоря о том что, свои мемуары я допишу потом… Он вообще в первый раз видит женщину, которая пишет в это время. В общем, я его веселю. Меня забирают в родзал… Время пришло… Скоро я увижу нашего сына…

Я самая счастливая женщина на свете! Боже. Ты не представляешь, какое это счастье. Маленькое розовое чудо! У него твои серые глазки! Маленький, чудесный носик, который я уже зацеловала и очень длинные реснички. Невероятно длинные для новорожденного малыша! А пальчики! Ты бы видел его пальчики. Такие маленькие-маленькие, я боюсь их трогать. Зато Сашенька сжимает мой палец сильной хваткой. А как от него пахнет. Этот неописуемый чистый запах малыша. И ты не поверишь, у нашего сына рыжие волосы, огненно-рыжие.

Вчера я говорила, что ненавижу тебя! Забудь! Хотя, почему забудь?! Ты все равно этого никогда не прочтешь! Я сожгу эту гребанную тетрадь со всеми своими мыслями, она мне больше не нужна!

Я безмерно тебе благодарна! За это маленькое чудо, которому отроду всего лишь сутки. В данный момент Сашенька сладко спит, сопя в кроватке. Спасибо! ЗА ТО, ЧТО ТЫ ПОДАРИЛ МНЕ СЫНА! Я благодарна тебе. Богу! Благодарна противозачаточным таблеткам, которые не сработали или своей памяти за то, что я забыла их принять или сдвинула время! Эмоции переполняют. Мысли разбегаются в разные стороны. Но знаешь, за все девять месяцев беременности, я впервые чувствую полное умиротворение и покой. У меня все хорошо, как и должно быть! Надеюсь, у тебя тоже! Я желаю тебе счастья, искренне желаю! И не держу на тебя зла и обиды! Ведь ты подарил мне Сашеньку.

Ксения

Письмо… последнее.

Да, это последнее мое письмо. Больше я не буду тебе писать. По приезду домой, я уничтожу эту тетрадь. Сегодня нас выписывают! Мы едем домой! Мы абсолютно здоровы. У нас все хорошо! Если тебе интересно, я тоже очень хорошо себя чувствую. Добрый доктор-акушер сказал, что я здорова как лошадь! И просто создана для деторождения! И он очень надеется встретиться со мной еще раз через несколько лет. В это раз я смеялась вместе с ним. Но вернуться не обещала…

Утром приезжала мама, привезла нам одежду и прочие принадлежности для выписки. Мои родители сумасшедшие! Они скупили почти все детские магазины! По их словам нас ждет сюрприз в виде детской и всеми атрибутами. Наш сын — он просто замечательный малыш! По ночам он даже дает мне поспать несколько часов. Я, конечно, не знаю, как это происходит у других. Но судя по тому, что моя соседка по палате совсем не спит, Саша — просто чудо!

Но я немного расстроена. Именно из-за своей соседки по палате. Она тоже сегодня выписывается. И ее муж уже ждет ее внизу. Он уже как час кричит под окнами о том, как он ей благодарен за ребенка и как сильно ее любит. Под нашими окнами собралась целая делегация из ее родственников и подруг. У них много воздушных шаров, цветов. И даже большой плакат с поздравлениями. Но моя грусть, она светлая. Я немного ей завидую, но по-доброму. Меня встретят мама и папа. Меня очень насторожил мамин утренний загадочный тон. Мне казалось, что она что-то от меня скрывает и недоговаривает. Хотя я, наверное, знаю, что это все значит! Скорее всего, приехал мой брат. И готовит мне сюрприз. Всю мою беременность мы общались по видео-связи. Он постоянно просил показать мне живот и говорил, что очень хочет познакомиться с племянником. А еще он сказал, что набьет тебе морду! Да, у меня такой брат. Он сначала бьет в челюсть, и только потом будет разбираться. И за это я его люблю. Вот и все, я все сказала! Мы едем домой!

P.S. Я продолжаю тебя любить. Это кажется невозможным, но после рождения нашего сына я любою тебя еще больше. Но ты уже не узнаешь этого. И это пройдет… Наверное, пройдет…

Дан

Письмо ….

ДЮЙМОВОЧКА! ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПРОБРАЛ! Помнишь, я обещал тебя придушить. Я все-таки сделаю это, как только до тебя доберусь! Да моя хорошая, я лечу к тебе. Я в зале ожидания в аэропорту. Я лечу к тебе и к своему СЫНУ! Хотя я до сих пор до конца не осознаю, что пять дней назад стал отцом. Меня переполняют двойственные эмоции по отношению к тебе. Я одновременно хочу тебя убить за то, что не сказала мне о своей беременности. И параллельно с этим я хочу сжать тебя в объятьях, целовать, благодарить за сына! Опускаться перед тобой на колени, просить прощения за то, что оказался последней сволочью, от которой ты предпочла улететь за тысячу километров, скрывая ребенка.

Хочешь знать, зачем я продолжаю тебе писать, если увижу вас через несколько часов? Я бы и сам хотел это знать. Зачем? Но меня одолевает лавина эмоций и мыслей, которые я должен немедленно выплеснуть, чтобы меня не разорвало к чертовой матери. Боже! Ты родила мне сына! Сына!

Ксюша, ты не сказала мне о ребенке, и, судя по всему, вообще не собиралась говорить? Может я и заслужил. Но наш сын? Ты подумала о нем? Ты собиралась его растить одна? Без меня? Я точно тебя накажу по прилету!

Хочешь знать, как я об этом узнал? Алексей — действительно твой принц. Он пришел вчера ко мне в офис со словами: «Поздравляю». Когда я недоверчиво спросил с чем, он сказал: «С рождением сына». Я еще не успел переварить информацию, как получил неожиданный удар в челюсть. Я схватил его за грудки и впечатал в стену. Я почти нанес ему ответный удар, но прежде спросил, что за чушь он несет. И он рассказал. Все рассказал. Я во время не долгого рассказа отпустить его не мог, пальцы занемели, не разжимались. И в груди под ребрами кололо. Я начинал задыхаться. Ну почему ты, дурочка моя, сразу мне не сказала? И я тоже хорош. Упивался тут своим самокопанием, философствовал о твоем счастье без меня. Я же, мать твою, чувствовал, что что-то не так! Надо было не останавливаться, а сразу ехать за тобой. Все выяснять и забирать тебя. Боже, Дюймовочка, в этот момент я сам себя ненавидел. Я столько всего пропустил. Ты лишила меня возможности видеть тебя беременной и смотреть, как внутри тебя растет новая жизнь. Или я сам себя этого лишил. Нет больше времени размышлять! Пора действовать и упущенное наверстывать. Так что я лечу к тебе и нашему сыну. И мне все равно, любишь ты меня до сих пор или нет. Я, конечно, надеюсь, что любишь. Но если нет, не беда. Влюблю заново! Ты же когда-то полюбила меня, полюбишь и сейчас. Я тебе это обещаю.

P.S. Я безумно тебя люблю! И похоже, это на всю жизнь. Очень надеюсь сказать тебе это в глаза через несколько часов.

ГЛАВА 14

Ксения

Что чувствует женщина, когда становится матерью? Наверное, все начинается с двух полосок на тесте, когда от страха и волнения земля уходит из под ног. Со слов врача, поздравившего с беременностью. С первого снимка УЗИ. Со звука биения сердца еще нарожденного малыша, которое тебе дают послушать. С первого еле уловимого толчка у тебя в животе. В эти моменты ты начинаешь ощущать себя матерью. Ты испытываешь двойственные чувства: с одной стороны ты безмерно счастлива, а с другой тебя переполняют волнения и страхи. Страхи за предстоящие роды, за здоровье малыша. Ты смотришь вперед в будущее и уже волнуешься, сможешь ли ты дать своему ребенку достаточно любви и заботы. Сможешь ли отгородить его от всех невзгод и переживаний. Но маленький комочек жизни внутри тебя придает тебе веры и уверенности. Придает сил, дает надежду, будущее. Ведь ты уже не принадлежишь себе. Теперь ты не имеешь права, уходить в депрессии и самокопания. Еще не рождений человечек уже управляет тобой, заставляя крутиться и весь мир вокруг него.

И вот это чудо, маленький центр твоей вселенной, у тебя на руках, сладко спит, не подозревая, что перевернул всю твою жизнь. А я не могу оторвать от него глаз, каждый день, изучая его черты лица, впитывая в себя его образ. Если раньше я думала, что уже безумно люблю своего еще не рожденного ребенка, то сейчас я просто не могу без него жить. С первого вздоха Саша стал смыслом моей жизни, материнская любовь обрушилась на меня с удвоенной силой. Я понимаю, что теперь эти чувства всегда будут со мной. Вот он — маленький человек, который теперь командует и управляет моей жизнью, заставляя пересмотреть все жизненные приоритеты. И дарит мне всеобъемлюще счастье.

Все готово к выписке — бумаги подписаны, рекомендации врачей получены, внизу нас ждут бабушка и дедушка. Я хотела переодеть и нести своего малыша сама, но медсестра, выписывающая меня, не позволила, сказав, что я нарушаю правила и традиции. Кому они нужны, эти правила? Но я позволила ей соблюсти традиции. Моя мама принесла нам великолепный белый комплект для выписки, с голубой отделкой, и такого же цвета лентой. Саша сегодня мужчина хоть куда, красавец. А я просто натянула на себя спортивные брюки, широкую футболку с котенком, которую носила в беременность. От моего прежнего гардероба ничего не осталось. Все вещи, которые я носила до беременности, мне стали до неприличия малы. Бедра расширились, живот еще до конца не спал, а когда спадет, то явно обвиснет. Налитая от молока грудь, которая не влезает ни в один бюстгальтер, кроме нового, специального для кормящих. Но полностью на это плевать. Перед кем мне красоваться? Самое главное — что мой сынок сейчас самый красивый и нарядный. А свой гардероб я сменю на более удобный и практичный. Да и фигура в данный момент меня не беспокоит. Главное, что у нас все хорошо.

Время ехать домой. Закалываю волосы заколкой. Медсестра берет Сашеньку, идет вместе со мной на выход в фойе, где меня должны встретить родители. В холле стоят несколько человек с разноцветными шарами и красивыми букетами цветов. Так бывает, что иногда, когда вы этого совсем не ждете, осознание произошедшего приходит не сразу. Я стараюсь не смотреть этих людей, вглядываюсь за их спины, ища глазами своих родителей. Но не нахожу. Неожиданно ко мне на шею кидается девушка. Не сразу соображаю, что происходит.

— Дурочка, дурочка, дурочка, — тараторит она, обнимая меня! И я понимаю, что это Лизка. — Какая же ты дурочка. Почему ты ничего мне не сказала? Почему? — крепче сжимает меня в своих объятиях. И я сдаюсь, обнимаю ее в ответ. Глаза начинают слезиться. Часто моргаю, пытаюсь остановить слезы.

— Как ты узнала? Как ты здесь оказалась? — спрашиваю я, не разжимая объятия.

— Твоя мама. Она мне позвонила вчера и сообщила эту замечательную новость. Ксюша, мы столько раз созванивались, и ты ни словом не обмолвилась. И я тоже хороша. Ничего даже не заподозрила, — вот что значил загадочный мамин взгляд. Я в полной растерянности. Но очень рада видеть подругу, мне ее не хватало. Лизка отстраняется от меня, заглядывает в глаза, и я вижу ее слезы, которые она, в отличие от меня, не пытается сдержать.

— Но как ты прилетела? — не понимаю я. — У тебя же маленький ребенок. — Наконец, уже осознанно вдумчиво заглядываю за ее спину. И вижу улыбающегося Роберта, Лешу с шариками, который смотрит на меня с неким укором. Я знаю, что значит это взгляд. Он осуждает меня за то, что я ничего никому не сказала. Смотрю на него извиняющимися глазами, и Леха тут же меняет гнев на милость, улыбаясь мне доброй улыбкой, качая головой.

— Ну что, кто папаша?! — громко спрашивает медсестра, осматривая стоящих людей. И только я хочу ей сказать «никто», как слышу до боли знакомый, душераздирающий голос Дана.

— Я, — отвечает он, выходя вперед, намереваясь забрать ребенка. Сердце пропускает удар, за ним второй. Мне кажется, я лишаюсь рассудка. Сморю на него и не могу вдохнуть. Боже! Он здесь! Он совсем рядом в паре метров от меня. Я даже начинаю ощущать витающий аромат его парфюма, который узнала бы из тысячи. Дан одаривает меня не очень хорошим взглядом, от которого я закусываю губу, чтобы не закричать. Он медленно идет к медсестре, протягивая руки, чтобы забрать у нее Сашеньку. Вот он уже рядом со мной. Я наблюдаю за происходящим как в замедленной съемке. Не могу пошевелиться.

— И как зовут нашего папу? — спрашивает медсестра.

— Данил, — отвечает родной голос, который хочется слушать и слушать.

— Тогда принимайте Александра Даниловича! — громко официально заявляет она, вручая ему Сашу. Услышав имя сына, Дан резко поворачивает голову в мою сторону, впивается в меня серым взглядом. И я вижу в его глазах такую всепоглощающую тоску, она застыла в его взгляде, как будто все вокруг замерли, растворились, остались только мы. Кровь по венам начинает бежать как сумасшедшая, разгоняя по телу то жар, то холод. Подгибаются колени, кажется еще чуть-чуть, и я упаду. Дан отворачивается от меня, медленно, аккуратно, забирает нашего сына. К медсестре подходит Лиза, вручает ей один из букетов, еще что-то в пакете. Но всю эту суету, я вижу боковым зрением. Не могу отвести глаз от Дана с Сашей на руках. Сглатываю ком в горле, не позволяющий мне нормально вдохнуть. Мне становится плохо. Голова идет кругом, темнеет в глазах. Дан становится возле меня, практически прикасаясь ко мне плечом. А я дышать не могу, становится душно. Смотрю на него через пелену слез, готовых вырваться наружу. Тело пробирает дрожь. Впитываю его образ, он совсем не изменился. Может немного похудел. Щетина на щеках, которая всегда ему шла, и когда-то я любила ощущать, как она царапала мою кожу. Все та же татуировка на запястье.

А Дан как будто не слышал и не замечал ничего вокруг. Он смотрел на спящего Сашу, не отрывая глаз, нежно, невесомо прижимая его к груди. Сердце билось быстрее и быстрее, уходя в галоп, и казалось, оно сейчас разорвется от переполняющих меня эмоций. Я понимаю, что нужно что-то сказать, произнести хотя-бы слово. Но я не могла, я просто не находила слов.

Меня отрезвляет Леха, вручающий мне цветы, что-то говоря. Но я ни черта не слышу, не разбираю ни одного слова. И, видимо, я уже плачу, потому что что-то мокрое катится по моим щекам. Лизка достает фотоаппарат, начинает нас фотографировать. Резко отворачиваюсь, задевая плечо Дана. Дан отрывается от нашего малыша, смотрит на меня. А я не могу поднять глаз. Не хочу, чтобы он видел мои слезы. Голова начинает медленно соображать, восстанавливая цепочку событий. Мама позвонила Лизе, и сказала ей, что я родила, она знала, кто отец, я говорила, кто он, называла имя, фамилию, место работы. Лизка естественно сообщила об этом Роберту или сразу Дану напрямую. И вот он здесь. Он здесь ради сына. Не ради меня. Он с Кристиной и приехал ради ребенка. Нет, я хотела их познакомить. Но не сегодня, не сейчас. Моя боль и тоска должны были утихнуть. Моментально из полной эйфории и бешеной радости, на меня находит злость, и ревность к ребенку. Хочется немедленно забрать у него Сашу. Сказать, что мы ничего друг другу не должны. И сына он будет видеть по расписанию. Потому что я не смогу находиться с ним рядом просто, без чувств и эмоций.

Гордо поднимаю голову, говорю, что нам пора. И двигаюсь вперед к выходу. Мы рассаживаемся по двум машинам. Естественно, меня, Дана и нашего сына, садят в одну машину. А все остальные едут в другой. Саша сладко спит всю дорогу, не подозревая, какая буря эмоций сейчас происходит между его родителями. Я слышу, как глубоко дышит Дан, изучая личико малыша, смотрит на него, не отрывая глаз, то хмурится, сводя брови, то улыбается.

— Отдай мне его, — протягиваю руки, чтобы забрать сына. Дан отрывается от Саши. Заглядывает мне в глаза.

— Почему? — спрашивает он, вибрирующим тихим голосом.

— Что «почему»? — так же тихо, почти шепотом отвечаю я.

— Почему ты не сказала мне, что беременна? Почему не поставила в известность? Может я и не заслужил, но это же ребенок, мой сын. Я имел право знать.

— Я приходила к тебе…, — сглатываю. — В тот же день когда узнала, что беременна, приходила к тебе в офис, — останавливаюсь, перевожу взгляд на мирно сопящего сына, почему-то отмечая, насколько они похожи. Два одинаковых лица. И одно из них требует ответов, к которым я не готова.

— Меня не было? — приподнимая бровь, ждет ответа.

— Ты был, но…

— Это было в тот день, когда ты мне звонила, и несла бред про какого-то мужчину, которого ты будешь любить всегда?

— Почему бред? Вот он, — кивком головы указываю на Сашеньку. — Вот этот мужчина, про которого, я говорила. И я, правда, люблю его и буду любить всегда.

— А меня? — неожиданно спрашивает он. Я теряюсь, первым порывом хочу сказать, что его я тоже по-прежнему люблю. Но я заставляю себя замолчать, прикусывая язык. А в груди опять начинается пожар, сжигая все внутри. Зачем? И к чему он задает эти вопросы?

— Дан, нам действительно нужно поговорить, все решить и обсудить, — меняю тему разговора. — Это и твой сын тоже. Мы еще не оформили документы, у меня только справка-выписка из роддома. Если ты хочешь, чтобы тебя вписали как отца, тебе нужно будет сходить со мной и подписать кое-какие бумаги. — Дан долго, молча на меня смотрит, как будто видит впервые.

— Да, — задумчиво констатирует он, — Нам действительно надо поговорить. — Саша начинает немного шевелиться, морщить носик, внимание Дана тут же переключается на него. Шапочка немного сползает ему на глазки. Дан медленно, осторожно поправляет малышу шапочку, замечая кусочек рыжих волос. Ослепительная улыбка тут же проявляется на лице Дана. Улыбка, в которую я когда-то влюбилась! И тут я понимаю, как сильно я по нему соскучилась, истосковалась до изнеможения. Его глаза казались светлее, чем обычно, кажется он такой родной мне и чужой одновременно. Хотелось протянуть руку и дотронуться до его лица, ощутить его колючую щетину, дотронутся до губ. А он продолжает смотреть на кусочек рыженьких волос сына, не прекращая улыбаться. Дан как будто ощущает мою тоску по нему, отрывается от ребенка, немного наклоняет голову, тянется ко мне, целует в волосы на виске. Тело словно пронзает электрически разряд, хочется, чтобы он прикоснулся ко мне еще и еще. Дан глубоко вдыхает мой запах, что-то шепчет в висок, так тихо, что я не могу ничего понять. Хочется кричать, спросить, что он сказал? Но я сдерживаюсь, повторяя про себя, что он приехал ко мне только ради ребенка.

Мы доезжаем до моего дома. Дан так и не отдал мне ребенка. Он выходит из машины, щурит глаза от яркого весеннего солнца, осматривая дом моих родителей. Следом из машины позади нас выходят Роберт, подавая руку Лизе, Леша, который тут же направляет свой взгляд на нас Даном. Хочется подойти к нему, поговорить, спросить про Марину и их отношения. Рассказать ему, что он — необыкновенный мужчина, который опять меня простил. Но на порог выходит моя мама, которая загадочно улыбается, осматривая всех вокруг, останавливает взгляд на Дане с ребенком.

— Ну-ка, кто у нас тут приехал домой? — как ни в чем не бывало, произносит она, подходя к Дану.

— Дайте мне моего внука, я хочу поближе с ним познакомиться, — протягивает руки, забирает Сашу и несет его в дом. Мы все вместе идем следом за ней. Мама просит, чтобы все проходили и чувствовали себя как дома, унося ребенка в детскую. Лизка проходит в дом, останавливается возле меня, на ее лице такое безграничное счастье. Мне бы хоть немного ее позитива.

— Как же вы оставили свою принцессу? — спрашиваю я.

— Тяжело, — усмехается Лизка, косясь на Роберта. — Но через три часа у нас рейс назад. Так что мы ненадолго. А нам еще так много надо обсудить. И познакомиться с Сашей.

— Так быстро? — вздыхаю я, соображая, значит ли это, что Дан тоже летит вместе с ними. Не успевает подруга ответить, как из комнаты выходит мой папа. Просит пройти всех в гостиную, а Дана к нему в кабинет.

— Пап, — останавливаю его я.

— Ксения, — предостерегающе произносит он тоном, не терпящим возражений. Хорошо, пусть поговорят. Дан кивком головы соглашается с моим отцом и смело идет за ним. Глубоко вдыхаю, прохожу со всеми в комнату. Мы немного беседуем на отстраненные темы, Лизка рассказывает о дочери забавные истории, прикидывает, через какой срок я смогу к ним приехать и окрестить Настю. Леха рассказывает о шалостях Антошки. Как выяснилось, Леша и Марина живут вместе. Маришка тоже хотела прилететь вместе с ними, но осталась дома из-за болезни Антошки. И я понимаю, как безумно по всем соскучилась. Сверху меня зовет мама, намекая на то, что мой сын хочет кушать. Иду кормить Сашеньку. А мама приглашает всех в столовую на обед.

Через минут двадцать в мою комнату и одновременно детскую приходит Дан. Молча, тихо закрывает за собой дверь. И как загипнотизированный смотрит на то, как я кормлю сына. Медленно опускается на кровать напротив моего кресла для кормления. Упирается локтями в колени, подпирает голову, продолжая смотреть на нас. Не могу вымолвить ни слова, перевожу глаза на малыша, который уже заснул с моей грудью. Медленно поднимаюсь с кресла. Перекладываю сына в кроватку. Пришло время расставить все точки над «i».

— Я приму душ и мы поговорим, — мне нужно немного времени, чтобы собраться, прийти в себя и начать мыслить трезво, без сантиметров. Дан просто кивает, глубоко вдыхает, как будто ему тоже надо собраться с мыслями. Открываю сумку, привезенную из больницы, ищу все, что мне нужно, тороплюсь, переворачивая все в ней, спешу скрыться в ванной.

Долго моюсь в душе, смывая с себя больничный запах, обдумывая план разговора, повторяя про себя как мантру, что Дан — отец ребенка, и он имеет полное право принимать участие в воспитании сына, не смотря на наши отношения. Я сильная, я выдержу этот разговор. Выдержу. Должна выдержать… Лишь бы не сорваться и не начать плакать. Выхожу из душа, надеваю на себя халат, подсушиваю волосы феном, оставляя их немного влажными. Пора. Нет больше времени тянуть. Тихо выхожу из ванны и застываю на месте. Саша продолжает мирно спать, а Дан сидит на моей кровати и читает мою помятую тетрадь. Волна жара сменяется волной холода. Он самовольно, без разрешения читает то, что не должен был никогда прочесть. Там все мои обнаженные мысли и желания. Там моя оголенная душа.

— Немедленно отдай мне тетрадь! — шиплю сквозь зубы, чтобы не разбудить Сашеньку. Дан отрывает глаза от тетради. Поднимает взгляд на меня и там на дне его серых глаз, я вижу застывшие слезы. Он зажмуривается, скрывая их от меня.

— Пожалуйста, — уже спокойно прошу я. — Не читай. Это не предназначалось тебе.

— У тебя есть еще один Дан, от которого ты родила ребенка?

— Нет. Но это мое личное. Пожалуйста, — тихо прошу я, протягивая руку, чтобы забрать тетрадь.

— Нет, ты писала мне и я должен это прочесть, — настаивает он, отодвигая злосчастную тетрадку. Поднимается на ноги, встает вплотную ко мне, хватает за подбородок, вынуждая смотреть на него.

— Дюймовочка, — рассыпаюсь на мелкие осколки и лечу вниз на полной скорости от его взгляда с застывшими слезами, от голоса надрывного, который зовет меня Дюймовочкой, даже от сильной руки, которая сжимает мой подбородок. — Милая моя, хорошая моя. Какого хрена ты поверила Кристине? Почему не пришла ко мне? Ты же у меня умная девочка? — а я не знаю что сказать, я смотрю в его глаза, и мои слезы сбегают с глаз вместо его застывших. Я слышу только слова «моя» и «ты у меня». Дан отпускает мой подбородок, обхватывает теплыми ладонями мое лицо, стирает большими пальцами мои слезы.

— Я … Она сказала то, что мог знать только ты. Она сказала, что ты ее любишь…, — срываюсь, всхлипываю. Пытаюсь взять себя в руки. — Ты. Не любишь меня, — решительно заявляю я. — Ты приехал только ради сына. Если бы ты не был с Кристиной, то давно бы меня нашел. Но ты приехал, только когда узнал о ребенке. Так что давай… — пытаюсь вырваться из его рук, но он не позволяет.

— У тебя есть ноутбук или планшет? — спрашивает он таким голосом, как будто это вопрос жизни и смерти, прерывая мои слова. Растерянно смотрю на него, не понимая, что происходит. Дан отпускает меня. Бегло осматривает комнату, видимо в поисках того, чего он просит.

— Ксюша, это очень важно в данный момент. Просто дай мне что-нибудь, через что я могу зайти в интернет. Мой ноут там, внизу, в сумке. Я не хочу, чтобы мы теряли временя. Мы и так уже достаточно потеряли.

— Какое это имеет отношение к нашему разговору? — не понимаю я.

— Самое прямое. Ты все поймешь, — хорошо, раз это так важно для него, я иду к сумке, достаю оттуда планшет. Протягиваю ему. Дан быстро что-то там вводит. Немного ждет, нервно постукивая пальцами по столу рядом с ним. Проходит минута, и он протягивает планшет назад.

— Читай! — в приказном тоне просит он. Медленно забираю у него планшет, не понимая, что вообще происходит. — Читай и обращай внимание на даты. Я смотрю на дисплей, и вижу там письма. Много писем, адресованных мне, написанных на мою старую почту. И даты такие разные, с осени по весну. Он тоже писал мне? Голова идет кругом. Открываю первое письмо.

— Посмотри на меня, — просит меня Дан. Снова берет за подбородок. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я хочу, чтобы ты впервые услышала это от меня, а не прочла в тексте, — не успеваю опомниться и осознать его слова, как он впивается в мои губы. Странно с остервенением и диким голодом. Я не отвечаю на поцелуй, я просто не принимаю, находясь в полной прострации, словно мне все это снится. Его губы, они, как и прежде, мягкие и требовательные. От его поцелуя кружится голова. Все смешивается: его слова о любви и этот голодный поцелуй, который перерастает в плавный и нежный. Но все быстро заканчивается, он отстраняется от меня.

— Читай, — шепчет мне в губы. Отпускает меня и снова идет читать мою тетрадь. Фокусирую взгляд на планшете, пытаясь прийти в себя и осознать, что вообще происходит. Сажусь в кресло и начинаю читать.

И все! Мир рушится. Мне кажется, я там, с ним, в каждой его строчке, в каждой букве. Я растворилось в них. Меня нет, я вся в этих письмах в никуда. В точно таких же, как мои. Не могу оторваться, поглощая их, представляя в голове все, о чем он пишет. Тысячи, миллионы эмоций сменяют друг друга. Злость на себя, за то, что была дурой, и поверила Кристине, злость на него за то, что спокойно меня отпустил, за то, что поверил моим бредовым словам, отменил рейс. Жалость к его брату, ярость к Кристине. И бесконечная тоска, и безграничная любовь в каждой его букве, в его снах, похожих на мои. В его нежности сквозь строки.

От чтения меня отрывает тихий стук в дверь, перевожу взгляд на Дана. Он словно не слышит ничего вокруг, погруженный в мою тетрадь и мои мысли. И я понимаю, что он тоже там в моих днях тоски и одиночества без него.

Дверь медленно открывается, в комнату тихо входит моя мама. Кидает беглый взгляд на Дана, не замечающего ее. Мама слегка улыбается. И просит нас спуститься вниз, пообедать и попрощаться с Лизкой, Робертом и Лешей. Говорит о том, что они и так долго ждали нас, боясь побеспокоить, думая, что нам нужно время для разговоров. А я не хочу никуда идти, не хочу есть. Я хочу дочитать все, что написано мне. Мама настаивает на том, что мне надо поесть, потому что это необходимо для молока. И вообще, как молодой маме, мне надо хорошо питаться. А уж молодому папе тем более. Ведь на него лягут все заботы, обязанности в отношении нас. А я уже не знаю. Есть «мы» или нет. «Мы» только в письмах, в буквах и словах. Мы еще ничего не сказали друг другу вживую. Дан отрывается от тетради. Прячет ее под подушку, поднимается. Подходит ко мне, по-хозяйски берет за руку, и говорит, что мне действительно надо поесть. Не дожидаясь моего ответа, ведет вниз. Мама хитро мне подмигивает, оставаясь в комнате с Сашенькой.

Мы прощаемся с Лизкой, которая уже успела сбегать в детскую, посмотреть на малыша, пока мы с Даном ели. Алексей и Роберт о чем-то тихо беседуют с Даном возле ожидающей их машины. Они улетают, а он остается. И где-то внутри я уже счастлива. В данный момент у меня есть все, о чем я мечтала. Сын и мужчина рядом, мой любимый мужчина. Мы еще ничего не выяснили, не поговорили. Но, по-моему, письма все сказали за нас. Лиза целует меня в щеки, еще раз восхищается моим сыном. Просит прощения, только я не могу понять, за что. Но Роберт утягивает ее в машину, говоря, что они опоздают на самолет. Лизка кричит, что позвонит. И друзья срываются с места, мчась в аэропорт.

После того как друзья уехали, папа снова утащил Дана на разговор, чем вызвал мою улыбку. Я знаю своего отца, он не может сказать Дану ничего плохого, скорее всего, он просто хочет его понять, узнать, что он за человек, и что между нами происходит. Я переодела и покормила Сашеньку, выгнала маму из комнаты и продолжила чтение писем, сидя возле кроватки сына. Через минуту Дан присоединился ко мне, молча зашел в комнату, посмотрел на спящего сына, слегка ему улыбнулся. И тоже продолжил читать мою тетрадь.

Я вновь погрузилась в его мир, в его мысли, и переживания. Настолько ушла туда, что не заметила, как Дан подошел ко мне, опустился передо мной на колени, уткнулся в них лицом, шумно вдыхая мой запах. Он просто дышал мной тихо, размеренно, иногда глубоко вдыхая. А я дочитывала его слова о том, что если я его больше не люблю, то он влюбит меня заново. И думала, что ему не надо этого делать. Потому что я не прекращала любить его ни на минуту. Хотя он уже это знает. Он дочитал мою тетрадь.

Закрываю его последнее письмо, кладу планшет на пол. Запускаю руку ему в волосы, зарываюсь в них пальцами, тихонько поглаживаю, думая о том, как много мы упустили из-за собственного эгоизма и нежелания выслушать и понять друг друга. О том, что мы не доверяли друг другу настолько, что предпочитали верить другим людям, принимая все за чистую монету. Думаю, как нелепо сложились обстоятельства. Я ведь могла позвонить ему и все рассказать, но я почему-то предпочла обречь себя на душевные муки и страдания. А он мог просто приехать, посмотреть мне в глаза и понять, что у меня никого нет.

— Ксюша, любимая, — прерывая наше молчание, говорит Дан. — Я понимаю, что сказать «прости» будет ничтожно мало по сравнению с твоей болью, — отрывается от моих колен, смотрит мне в глаза. — Ты единственна женщина, которую я люблю. Кристина была моей болезнью. А ты — моя любовь. Ты и наш сын Александр, — с гордостью произносит имя нашего малыша. Берет меня за руки, переплетает наши пальцы, продолжая стоять передо мной на коленях. А мне хочется сказать, чтобы встал. Что он не виноват ни в чем. Что нас сгубили взаимные обиды, недопонимание и нежелание выяснить все до конца.

— Вы — все, что осталось в моей нелепой, несуразной жизни. Вы самые дорогие и любимые мне люди. Я, конечно, зол на тебя за то, что ты скрывала от меня свою беременность и лишила меня возможности видеть, как наш сын растет у тебя под сердцем. Но теперь я не должен ничего упустить. Я хочу, что вы были рядом со мной, я хочу любить тебя в этой жизни и в следующих. Ты мое солнце, мой светлый лучик в моем мраке. Вы с Сашей — мой шанс и надежда на счастливое будущее. Скажи что любишь? — с надеждой спрашивает он.

— А разве в моих письмах этого не написано? — тихо спрашиваю я.

— Написано. В них столько всего написано. Они отложилось в моей памяти, и кажется, я могу зачитывать их наизусть. Но я хочу слышать слова любви твоим голосом. Хочу чувствовать ее, трогать, осязать, и отдавать тебе ее во стократ больше, — тянет наши руки к своему лицу, прикладывает к своим колючим щекам, с такой тоской и надеждой смотрит мне в глаза, заставляя мое сердце сжиматься.

— Я люблю тебя. Безумно люблю, — произношу я, начиная поглаживать его щеки. — И ты прости меня, дуру, за то, что я не сказала тебе о ребенке, а поверила ей, — Дан улыбается сквозь грусть, отрывая мои руки от щек, целуя каждый мой пальчик. Хочет что-то мне сказать, подбирает слова, но я останавливаю его.

— Я все поняла, я прочла все в твоих письмах мне. А ты прочел все в моих, не надо больше слов. Теперь мы есть друг у друга, а у нас есть наш сын. Мы начнем все заново, теперь, когда нас трое.

— Спасибо. Спасибо тебе за сына, за имя, которое ему дала, за то, что родила мне такого чудесного малыша. Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле. Я не заслужил всего этого, но теперь у меня есть шанс начать всю жизнь заново. Шанс. который я не упущу.

— Мы не упустим, — поправляю его. Я все отпускаю, я устала быть без него и держать оборону, борясь с непонятными обидами. Я хочу быть просто слабой женщиной под защитой сильного мужчины, мужичины который меня любит, и которого люблю я. Мы должны начать новую историю, ради нашего сына и ради нашего счастья. Нам нужен этот шанс, и он у нас есть. И был всегда, просто мы не хотели его видеть.

Дан поднимется на ноги, тянет меня на себя. Обнимает за талию, сжимает в своих объятиях, которых мне так не хватало. Прислоняюсь к его сильной груди, слушая учащенный ритм его сердца. И мне впервые за все время разлуки не одиноко. Дан нежно гладит меня по спине, невесомо проводя рукой, как будто боится, что я сломаюсь, а мне хочется крепче, сильнее, чтобы до конца его прочувствовать. Жмусь сильнее, а он зарывается лицом в мои волосы, глубоко вдыхая.

— Я совершенно не дышал все это время, — шепчет мне в висок. И мне кажется, что я тоже не дышала, что я только что сделала первый глоток воздуха за долгое время. Дан склоняется к моему уху, целует мочку, — Я скучал, я так сильно скучал, — шепчет, обдавая горячим дыханием, вызывая в моем теле дрожь, — Как я мог сам себя лишить этого? — вопрос скорее риторический, потому что, как выяснилось, мы оба во всем виноваты. Я так скучал, Дюймовочка, моя маленькая девочка, — повторяет мне. — А ты скучала?

— Нет.

— Врешь.

— Вру, скучала, — Дан довольно ухмыляется мне в ухо. Вжимает меня в себя сильнее. Чувствую его дыхание, глаза закрываются сами по себе. По телу идет волна сильнейшего возбуждения. Но мы должны остановиться, потому что мне нельзя. Но в голове крутится одно, а тело требует совсем другого. Тело дрожит, начинаю задыхаться от того, как Дан покрывает ласковыми поцелуями мои щеки, скулы, ведя влажную дорожку поцелуев к шее, всасывая кожу, лаская ее языком. Цепляюсь за его сильные плечи, пытаясь отстраниться от него, но, наоборот, прогибаюсь в его руках, еще сильнее прижимаясь к нему.

— Дааан. Нам надо остановиться, — выдыхаю я и одновременно тянусь к его губам. Дан ласкает языком мои губы, я чувствую его учащенное дыхание, в такт с моим. — Дан, мне нельзя, понимаешь? — спрашиваю я, хотя сама ничего не понимаю.

— Понимаю. Но ласкать-то тебя можно? Я просто хочу почувствовать тебя, — подхватывает меня за талию, увлекает за собой в кровать. Укладывает себе на грудь, зарываясь пальцами в мои волосы. Другой рукой ведет по моему телу, нежно исследуя каждый его участок. Чуть приподнимаюсь, хватаясь за его футболку с длинными рукавами, тяну наверх. Дан чуть поднимается, помогая мне ее снять.

— Что ты делаешь? — приподняв брови, спрашивает он хриплым шепотом. — Нам же нельзя.

— Я просто тоже хочу почувствовать тебя без преград. Ложусь на его обнаженную сильную грудь, вожу по ней пальцами. На его груди возле сердца все так-же находится мой крестик. Довольно улыбаюсь, поправляя крестик, укладывая ровно на сердце.

— Ты писал, что помирился с матерью и братом, — интересуюсь я.

— Да. Писал, — задумчиво отвечает он, далеко не радостным голосом.

— Ты писал, что простил мать, а она тебя, — не могу понять, за что должна прощать его мать?

— Да. Я просто все отпустил. И знаешь, мне стало легче.

— Что-то не слышно в твоем голосе облегчения.

— Нет, милая, мне действительно легче. Просто не все так хорошо, как кажется. Мы стали общаться. Но…

— Что «но»?

— Мы, скорее, играем, пытаясь изобразить нормальные семейные отношения. Но дистанцию все же соблюдаем. Впрочем, так оно и было со дня моего рождения, — с каким-то сожалением произносит он.

— Ты жалеешь об этом? — спрашиваю я, поднимаясь с его груди, заглядываю в глаза. И не вижу в них сожаления.

— Нет, — отвечает он. — Просто, к сожалению, семьи бывают разные, не все такие, как твоя. У тебя прекрасные родители, — отвечает он, поглаживая мое лицо, очерчивает губы. Ловлю его палец, слегка прикусывая. Дан усмехается. Подхватывает меня, укладывает на спину, нависая надо мной. Целует в губы, сплетая наши языки, как всегда, не позволяя отстраниться, забирая мой кислород, который я и так ему отдаю. Веду руками по его груди, поглаживая ее, лаская, наслаждаясь его телом. И понимаю — вот оно, счастье! Простое женское счастье. Сын, сладко спящий в кроватке. И любимый мужчина рядом, ласкающий и целующий меня. Но наш сын решает, что пора уделить время и ему. Саша прерывает наш поцелуй, начиная плакать, требуя внимания. Усмехаюсь Дану в губы, пытаясь его оттолкнуть, чтобы подняться.

— Лежи, — командует он. — Ты недавно родила и тебе надо отдыхать, ты и так целый день на ногах, — говорит он, поднимаясь с кровати, быстро подходит к Саше, берет его на руки, очень медленно и аккуратно, боясь сделать лишнее движение. Ого, вот оно как! А у нас, оказывается, заботливый папа. Дан пытается его качать, что-то тихо шепчет, и, Боже, это так мило.

— Мне кажется, ему надо сменить подгузник, — констатирую я, указывая на полку с пачкой. Хочу подняться, чтобы сделать это самой, почти встаю с кровати. Но Дан меня останавливает.

— Я сказал, лежи! Я сам! — ох ты, даже так.

— Уверен, что справишься? — хитро спрашиваю я.

— Уверен, — без сомнений отвечает он. Укладывает малыша рядом со мной на кровать. С улыбкой наблюдаю, как Дан медленно, нежно и аккуратно раздевает сына, не отрывая от него глаз. Кажется, когда он смотрит на Сашу, весь мир замирает, остаются только они вдвоем. И у него все довольно неплохо получается, я лишь немного подсказываю ему, что делать. Саша успокаивается, а Дан смешно вздыхает с облегчением. Так же нежно берет его на руки, начиная качать. И мне кажется, что в этот момент, мое сердце разорвется от ощущения теплоты и любви. Вот они, два моих любимых человека, прекрасно ладят друг с другом, с первого дня знакомства.

— Его надо покормить, — тихо произношу я, нарушая их идиллию. Дан слегка кивает, наклоняется к сыну, целует его в носик, как дела это я в первый день его жизни. Дан несет сына мне, укладывает его со мной рядом.

— Вот и наша мама, — приговаривает он, смотря, как я начинаю кормить ребенка, Дан ложится рядом с нами, наблюдая за процессом как завороженный.

— Везет тебе, сынок, — слегка усмехается он. — Мама дает тебе грудь, а мне нет, — с притворным сожалением вздыхает он.

— Папе надо немного потерпеть. И мама даст ему все, что он хочет, и не только грудь, — отвечаю я.

— И долго папе ждать? — с интересом спрашивает Дан.

— Минимум двадцать один день, — надувая губы, произношу я.

— Черт, Дюймовочка, я сойду с ума, — зарывается лицом в подушку, глубоко вдыхает. Протягиваю руку, поглаживая его по спине, как бы жалея.

— Ну, может, если папа будет себя хорошо вести, — задумчиво говорю я, — я смогу ему чем-нибудь помочь. — Дан отрывается от подушки, смотрит на меня многообещающим взглядом.

— Папа будет себя очень хорошо вести, — я подмигиваю Дану. И он, естественно, понял мой намек. А потом Дан опять фокусируется на сыне. Как только Сашенька наедается и мирно засыпает, Дан сам уносит его в кроватку. Возвращается ко мне, ложится рядом, обнимает, прижимая к себе.

— Спи, — шепчет он мне. Я закрываю глаза, поворачиваюсь к нему спиной, удобнее устраиваясь у него в руках. Почти засыпаю, млея от ощущения его теплого дыхания на своем затылке.

— О чем вы разговаривали с моим отцом? — интересуюсь я сонным голосом.

— О будущем, — отвечает мне в шею.

— О каком будущем?

— Нашем. О будущем нашей семьи.

ЭПИЛОГ

Дан

Если бы пару лет назад мне кто-нибудь сказал, что я стану отцом, и буду безумно любить свою женщину, я бы, наверное, послал этого пророка к чертовой матери. А сегодня я — счастливый отец полугодовалого малыша. Малыша, которого я до сумасшествия люблю. Сын сопит в кроватке, но время — шесть-двадцать и через десять минут он проснется. Удивительно, но факт. Мой сын просыпается по утрам ровно в тоже время, что и я. Ксения говорит, что это сговор, и мы за что-то ей мстим. Но наша мама встает вместе с нами. Правда с таким лицом, как будто ненавидит весь мир. Но мы с Сашкой знаем, как разбудить нашу маму и поднять ей настроение. Саше достаточно сесть с ней рядом на подушку, и начать тянуть за волосы, или пробовать мамин нос на вкус, пуская на нее слюни. А вот мне не так просто. Мама у нас капризная, и одного поцелуя ей недостаточно. Но я справляюсь, немного ласки, чуть-чуть нежности, немного пошлых нашептываний с обещаниями ее наказать, если она не встанет, и наша мама просыпается с улыбкой. И теперь уже она обнимает и целует нас. Но сегодня я готовлю Ксении сюрприз, поэтому мы не будем ее будить. Саша поедет к бабушке. Нет, не к моей матери. Мы, конечно, общаемся, но не до такой степени. Между нами, как всегда, дистанция. Уже не холодная война, но еще не мир. Я не смогу подпустить ее близко, даже если она захочет. Но она и не хочет. И в принципе меня это устраивает.

Сашу заберет мама Ксюши, которая еще вчера прилетела в наш город по моей просьбе. Ксения, естественно, ее не ждет и даже не догадывается о ее прилете. Потому что мы только недавно переехали жить сюда, в наш город. До этого я разрывался между желанием проводить все время со своими любимыми и работой. А нашему малышу было противопоказано летать. За то у меня было время купить для нас небольшой, но очень уютный домик и все здесь подготовить. Так что теперь мы живем как полноценная семья. Но нам кое-чего не хватает. И сегодня я это исправлю, не смотря на все возражения Ксении. Не хочет по-хорошему, будет… А будет как будет. Но, по-моему! Саша просыпается, и я тихонько его забираю из кроватки. Несу на кухню, кормлю, в гостиной уже готовы его вещи, принадлежности для встречи с бабушкой, к которой он привык и, как выяснилось, может спокойно пробыть с ней целый день. Мама Ксении не заставляет себя долго ждать. Забирает Сашу, желая мне удачи в моей задумке. Наверное, в первую очередь за наше воссоединение я должен благодарить ее. Ведь это она сообщила всем о рождении Саши.

Вот и все, теперь мы одни. Даю своей любимой девочке немного поспать, еще раз обдумывая свой план на день. Забираюсь к ней в кровать и начинаю будить. Прижимаюсь к ее спине, запускаю руки под футболку. Поглаживаю живот, бедра, целую шейку, нежно прикусывая бархатную кожу. Дюймовочка не открывает глаз, но прогибается в моих руках с легким стоном.

— Моя отзывчивая девочка, — шепчу ей на ухо. Нахожу пальцами уже затвердевший сосок, заигрываю с ним — то нежно перекатываю, то сильно сжимаю. Ксюша тихо ахает, запрокидывает голову мне на плечо, не открывая своих красивых глаз.

— Саша еще спит? — шепотом спрашивает она.

— Нет, Саши нет. Мы одни, — отвечаю ей, покусывая мочку. Ксения молниеносно садится на кровати, отталкивая меня.

— Как нет? А где он? — взволнованным голосом спрашивает она.

— Успокойся, он в надежных руках твоей мамы, — сажусь рядом с ней, целую оголенное плечико в месте, где сползла футболка.

— Что моя мама здесь делает? — в легком шоке спрашивает Ксюша.

— Все хорошо. Это я ее сюда пригласил. Мы договорились еще неделю назад. Она забрала Сашу до вечера. А у нас с тобой на сегодняшний день есть дела, — хватаю ее за футболку, тяну вверх, снимая. Любуюсь ее налитой грудью. Ксения немного успокаивается, ложится опять на кровать.

— И? Что за важные дела? — спрашивает она, увлекая меня к себе за резинку шорт. Нависаю над ней, смотрю в ее сонные глазки.

— Нет, Дюймовочка, не скажу. Это сюрприз. Но пока у нас есть время до двенадцати, я буду тебя трахать, — выдыхая ей в губы, прикусывая нижнюю губу.

— Даже так? — хитро спрашивает она, обнимая меня за шею, вынуждая прижаться к желанному телу. — Не заниматься любовью? А трахать?

— Да, именно трахать. Мы, наконец, одни в доме. И я хочу, чтобы твои крики и стоны разносились по всему дому, оглушая меня, — впиваюсь в ее рот, вбивая в себя ее дыхание. Рукой поглаживаю живот, веду вниз к кромке трусиков, немного отодвигая их, прижимаясь к ее горячей плоти, испытывая острое возбуждение, желание ворваться в нее немедленно. Меня ведет от одного ее сладкого садкого запаха. Ксюша обхватает ножками мой торс, прижимаясь горячей киской к моему до боли ноющему члену. Но чертовы тряпки нам мешают. С рычанием отрываюсь от нее. Срываю ее трусики, снимаю шорты, возвращаюсь к ней, развожу ее ноги как можно шире. Наслаждаясь видом уже мокрой киски.

— Но, для начала, я попробую тебя, и хочу, чтобы ты во время этого кричала мое имя, — наклоняюсь к ее прекрасной груди, втягиваю бусинку соска, играя с ним языком. Рукой перекатываю другую твердую бусинку. Моя девочка начинает стонать не сдерживаясь. Мы одни и можем себе это позволить. Чертовка дразнит меня, обхватывает руками мой член, слегка сжимая. Непроизвольно дергаюсь вперед в ее руках, втягивая воздух.

— Прекрати, — шиплю сквозь зубы, удерживая ее запястья.

— Прекращу, если скажешь, зачем ты вызвал мою маму. Неужели ради того, чтобы мы остались наедине? — с лисьей улыбкой спрашивает она, продолжая двигать рукой по члену.

— А чем это не повод? — отдергиваю руку, чтобы не кончить от ее ласк.

— Ну, повод, конечно, весомый, — усмехается она, проводя ногтями по моей груди, вызывая во мне волну дрожи. — Но все же не думаю, чтобы моя мама приехала ради этого.

— Ты все равно ничего не узнаешь раньше времени, — Ксюша хочет еще что-то сказать, но не успевает, я заставляю ее замолчать, целуя, сплетая наши языки, прекращая разговоры. И Дюймовочка сдается, плавясь в моих руках, выгибая податливое тело мне навстречу. Спускаюсь ниже, покрывая ее тело поцелуями, заставляя ее дрожать от изнеможения, смотрю, как она извивается на белых простынях, стонами прося о большем. Добираюсь до ее розовых складочек, нежно поглаживаю их пальцами, раскрывая, провожу языком по пульсирующему бугорку, получая в ответ протяжный стон и просьбу не останавливаться. Но я дразню свою девочку языком, слегка всасывая воспаленный клитор, проникая в нее двумя пальцами, легонько поглаживая вибрирующие стеночки, силой раздвигая ее ноги, которые она пытается сжать от нетерпения и возбуждения. Шепчу ей, какая она сладкая и вкусная, и получаю в ответ мольбу позволить ей кончить, усиливаю толчки пальцами, чувствуя, как она сама насаживается на них, сжимая руками простынь. И по моей спине уже сбегают капельки пота от перевозбуждения, каждый ее стон — как удар по оголенным нервам, пронзающий все тело. Погружаюсь уже тремя пальцами в горячую глубину, растягивая сокращающиеся мышцы, не прекращая терзать губами и языком ее клитор, вырывая из нее крики удовольствия.

— Даааа, моя хорошая, громче, кричи громче. И я дам тебе все, что хочешь, — и она кричит, сладко, хрипло, срывая голос. И я даю ей все, что она хочет. Рваными, хаотичными толчками пальцев, засасывая ее сладкую вершинку. И получаю ее вкусный, громкий оргазм. Сам почти кончаю от того, как она стискивает мышцами лона мои пальцы. Резко вынимаю их, не позволяя ей прийти в себя. Забрасываю ее ноги себе на плечи и одним толчком врываюсь в ее мокрое и горячее лоно. Настолько сильно, что в глазах темнеет, от того, как она сдавливает мой член сокращениями мышц еще не отпустившего ее оргазма. А дальше, все где-то на краю сознания. Смотрю, как на ее лице разливается удовольствие, как она кусает вкусные губы от моих хаотичных толчков, как застывает в немом крике, когда я проникаю слишком глубоко, до самого конца. Как колышется ее красивая налитая грудь. Ловлю нежно-розовый сосок губами, прогибая ее еще сильнее, тем самым проникая еще глубже. Терзаю ее грудь, не прекращая вбиваться в ее горячее тело. Чувствую, как бьется ее тело в моих руках, как оно судорожно сжимается от очередного подступающего оргазма, чувствую как моя девочка, расцарапывает мою спину в кровь, И слышу сладкое «Дааааан» задыхающимся голосом. Ее накрывает оргазм, и Дюймовочка забирает меня с собой, жадно выжимая из меня все соки под последние сильные толчки, приносящие сладкую боль. Практически падаю на нее, удерживая вес тела на локте. Прижимаюсь губами к ее мокрым вискам, убираю влажные волосы со лба. И слышу ее «Люблю», ощущая слова губами, выдыхаю ответное «Люблю» ей в губы.

— Ну, Дан, может, ты уже скажешь, куда мы едем? — Ксения обиженно надувает губки, садясь в машину.

— Нет, не скажу, — отвечаю ей, заводя двигатель.

— Так не честно, — наигранно обижается она, отворачиваясь к окну. И тут же поворачивается, снова продолжая выпытывать у меня место нашего назначения.

— Ну, пожалуйста, хоть намекни. Ты же не просто так заставил надеть меня это новое васильковое платье, сделать прическу и нанести макияж. Да и сам ты тоже в этой идеально идущей тебе белой рубашке не зря.

— Не зря, — подмигиваю ей. Но на вопросы не отвечаю, заставляя Дюймовочку понервничать.

А когда мы подъезжаем к зданию ЗАГСа, у моей девочки округляются глаза, она хмурит бровки, забавно прикусывает пальчик.

— Мы подадим заявление? — озадаченно спрашивает она. — Но ты не делал мне предложения, не дарил кольцо и знаешь, я не думаю что, сейчас, когда Саша маленький, удачное время для свадьбы. — Ничего ей не отвечаю, выхожу из машины, открываю дверь с ее стороны, подаю своей невесте руку. Вытаскиваю из заднего кармана заранее заготовленные наручники, приковываю наши руки, надевая металлические браслеты на наши запястья.

— А это еще зачем? — поднимая наши руки возмущается Ксения.

— В общем, так, — отрезаю ее сопротивления. — Мы не идем подавать заявление. Мы идем жениться. Заявления уже давно поданы. Да! Без тебя, — опережаю ее вопросы. — Мне надоело ждать. Я хочу, чтобы ты стала мой женой сегодня. Потому что в это день я впервые тебя увидел. Ксения теряется, прикрывает рот рукой, пытается сдержать слезы.

— Ты помнишь, в какой день мы познакомились? — дрожащим голосом спрашивает она.

— Да, я все помню, у меня хорошая память на даты. А теперь, не порти макияж, будь хорошей девочкой и выйди за меня замуж! — командую я, слегка вдыхая запах ее волос, нежно целуя. Вытаскиваю из заднего кармана коробочку с нашими кольцами, демонстрирую ей. Облегченно выдыхаю, когда она сквозь слезы улыбается ослепительной улыбкой. Ей нравится мой выбор скромных колец из белого золота. Мое — простое, широкое, без излишеств, а ее — с россыпью бриллиантов и гравировкой «Спасибо за шанс на жизнь» про которую она еще не знает.

— Не доверяешь мне? — спрашивает она, когда мы подходим к дверям ЗАГСа.

— Доверяю.

— А зачем тогда это, — поднимает наши руки в наручниках, демонстрируя мне. — Боишься, что сбегу? — лукаво улыбаясь, спрашивает она.

— Нет, не боюсь. Потому что на заднем дворе тебя никто не ждет. Но так как-то надежнее. Ты уже однажды сбегала с этого ЗАГСа. Подмигиваю ей в ответ. Ксюша начинает смеяться, качая головой. — Да и позже нам еще понадобятся эти наручники, — добавляю я, шепотом на ее ушко.

У всех в жизни бывают свои взлеты и падения. Почему-то принято думать, что после взлета идет падение, а не наоборот. Но бывает так, что вы падаете, падаете, сами того не замечая, летите вниз на полной скорости в свободном падении. Мало того, вам хорошо в этом полете. Больно будет тогда, когда вы все-таки упадете и свернете себе шею. Но пока в полете вы не задумываетесь об этом.

Порой люди сами себя лишают счастья, сами себя толкают в пропасть, из которой очень трудно выбираться. И некоторые просто сдаются и не пытаются выбраться. Знаете, дело в том, что эмоции не всегда мешают деятельности разума. Это мощный союзник, если его разумно использовать. Главное, чтобы эмоции не преобладали над разумом — тогда все будет хорошо. Иногда просто стоит выслушать человека, попытаться понять, не взирая ни на что, не слушая других, не веря своим глазам, не подаваясь эмоциям. Тем самым остановив свою внутреннюю борьбу с собой, прервав свое падение.

И я думаю, что не после взлета происходит падение. А после падения мы взлетаем. Стоит только сильно этого захотеть.

Примечания

1

Коко Шанель

Content

Наталья Ш.
МОЕ ПАДЕНИЕ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЭПИЛОГ

Примечания