Рядченко Иван Иванович

Приглашение в ад

Роман

Киев

издательство ЦК ЛКСМУ

“Молодь”

1986

84P7–44

Р98

Политический роман известного русского советского писателя о неизвестных и

малоизвестных страницах предвоенных лет и второй мировой войны в Англии, Польше,

Франции, Египте, о деятельности западных разведок, пытавшихся направить развитие

событий по выгодному для себя руслу.

Сюжет романа напряженный, в нем много интереснейшего исторического и

познавательного материала.

Р е ц е н з е н т ы:

В.В.Фащенко, лауреат Государственной

премии УССР им. Т. Г. Шевченко,

доктор филологических наук,

С.В.Чернявский, кандидат исторических наук

Художественное оформление В.Н.Сюрхи

Рядченко И.И.

Р98

Приглашение в ад: Роман. — К.: Молодь, 1986. — 272 с.

Политический роман известного русского советского писателя о неизвестных и малоизвестных страницах предвоенных лет и

второй мировой войны в Англии, Польше, Франции, Египте, о деятельности западных разведок, пытавшихся направить развитие

событий по выгодному для себя руслу.

Сюжет романа напряженный, развивается в приключенческом ключе, в нем много интереснейшего исторического и

познавательного материала.

4702010200 - 130

Р

БЗ.31.18.85

84Р7–44

M228(04) - 86

© Издательство “Молодь”, 1986

…Я знаю, сколько стоят сухари.

Я знаю, сколько крох в сухой краюхе.

Я знаю, как смеются потаскухи.

Я знаю смерть, что бродит, все губя,

Я знаю книги, истины и слухи.

Я знаю все — но только не себя.

ФРАНСУА ВИЙОН

— Куда ты спрячешься, когда начнется война?

— К маме.

— А если маму убьют?

— К папе.

— А если папу убьют?

— К бабушке.

— А если бабушку?..

— Буду плакать.

Из разговора детей

Ч а с т ь I

Долги прошлого

●

Осень 1938 года, уже прибравшая к рукам знаменитый парк Лазенки, была истинной варшавянкой. Она

1 умела пользоваться косметикой, сохраняя неповторимый шарм и женское кокетство. Осень взяла в

золотистую раму голубой пруд у Королевского дворца. Его белые строгие формы неподвижно отражались в

замершей воде.

“У каменных творений есть преимущество перед человеком. Мы никогда не можем так четко и

пронзительно отразиться даже в зеркале”, — подумал высокий седовласый старик, неторопливо ступавший по

аллее. На вид ему было за шестьдесят. При ходьбе он опирался на массивную полированную палку. Но шагал

легко, не сутулился, плечи были развернуты, голова поднята.

Шедший за ним человек, помоложе лет на двадцать, в безукоризненном синем костюме, залюбовался

стариком. Старость и седину можно нести празднично, как награду за труды, за прожитые годы. А можно

сгорбиться под их тяжестью. Как будто жизнь, что выпала тебе, оказалась непосильной ношей.

Человек усмехнулся в аккуратно подстриженные усы, огляделся. Вокруг никого не было. Незнакомец

ускорил шаги и стал нагонять старика с палкой.

— Извините, пожалуйста. Мистер Арчибальд Коллинз? — произнес по-английски.

Моложавый старик остановился, с удивлением взглянул на незнакомца.

— Так, пан не ошибся, — заговорил по-польски и тут же, спохватившись, перешел на английский: — Чем

могу служить? Я, кажется, не имею чести знать мистера…

— Мистер Коллинз, вы должны заранее простить меня. Мое имя вам ничего не скажет.

Коллинз внимательно оглядел незнакомца.

— Что вам угодно? Вы англичанин?

— Да, я англичанин. А угодно мне лишь одно… Разрешение говорить откровенно.

Коллинз пожал плечами.

— Воля ваша.

— Может, мы продолжим беседу на ходу? Вы гуляете, я гуляю. С удовольствием полюбовался бы

памятником великому Шопену.

— Я к нему и направляюсь.

— Прекрасно! Что-то совпало в наших дорогах. Мистер Коллинз, я знаю, вы пришли сюда с кладбища.

Вторая годовщина смерти супруги…

— Вы из разведки?

— Да, я представляю Интеллидженс сервис.

— Что же потребовалось столь известному учреждению от старика Коллинза? Я ведь давно уже не в

возрасте гончего пса…..

— Мистер Коллинз, война догоняет всех. Я знаю, в молодости вы были романтиком. Но время

романтических войн миновало. Сегодня война — безжалостный ящер. На карту поставлено существование

самой цивилизации. У меня нет оснований полагать, что вы приветствуете фашизм.

— Вы хотите сказать, что знаете обо мне все?

— Я так не думаю. Но для того, чтобы решиться на беседу с вами, я должен, согласитесь, хотя бы

частично быть готовым к ней.

— Вы считаете, что Европа в опасности?

— И Польша в первую очередь.

— Вы предлагаете мне вернуться в Англию?

— Я хочу просить вас помочь нам.

Некоторое время собеседники шли молча. Вдали показался памятник Шопену. Великий композитор

сидел на скамейке и задумчиво глядел вдаль. Его осеняла согнутая ветка дерева. И все это повторилось в

замершей воде круглого бассейна.

— Я слишком часто пытался вмешиваться в жизнь с целью изменить ее, — заговорил наконец Коллинз.

— Тогда еще хватало сил, молодости и, если хотите, мудрости. Не верилось, что молодость может кончиться.

Но все меняется в нашем мире. Шумные водопады становятся медленными реками. Я уже не водопад. Пора

постоять в стороне и посмотреть, как в бурный поток бросаются другие.

— Мистер Коллинз, вы полагаете, что есть такие берега, где можно спокойно стоять и глядеть на

бегущий мимо поток, в полной уверенности, что он тебя не смоет? Увы, у нас, в Англии, тоже есть люди,

которые так думают. К счастью, страна состоит не только из них. Иначе бы ей грозила гибель.

— Почему вы такого мнения?

— Потому что в паши времена техника все откровеннее служит не столько добру, сколько злу. Война

приобретает тотальный характер. Даже крысы не могут отсидеться в норах. И если кто-то надеется постоять в

роли наблюдателя, этот кто-то жестоко заплатит за свои иллюзии. Знаете, чьи кости прежде всего хрустят на

зубах динозавра? Кости слишком наивных. Если не возражаете, мистер Коллинз, давайте посидим у памятника.

— Пожалуй.

Они присели на пустую скамейку.

— Видите: скульптор — кажется, Шимановский?..

— У вас прекрасная память!

— …скульптор не пожелал оставить великому композитору надежды на полную гармонию. Он обещает

ему бурю.

— Все же не понимаю, чем я могу быть вам полезен. Я уже не попадаю из ружья за тридцать шагов в

маленькую монету. Как тогда, в Южной Африке.

— Мы не нуждаемся в вашем ружье. Сегодня зачастую стреляют совсем иные вещи. Такие, о которых

большинство окружающих не подозревает.

— Подскажите какие. Мы говорим отвлеченно.

— Вы правы. Но для откровенности необходим залог.

— Что именно?

— Ну, скажем, старая привязанность, что ли… — Говоря это англичанин достал из кармана кожаное

портмоне, извлек оттуда фотографию, протянул Коллинзу. — Вам это о чем-нибудь говорит?

С фотографии на Коллинза глянул улыбающийся Черчилль в белом костюме, с галстуком-бабочкой и

сигарой во рту.

— О! — только и сказал Коллинз.

Он повернул фотографию, на обратной стороне прочел надпись: “На память о молодости, которая, черт

возьми, все же была!”

— Да, — сказал Коллинз, — если честно — не ожидал. Приятная неожиданность. Почему же вы сразу не

показали мне это?

Англичанин, пряча в усах усмешку, пожал плечами, не ответил.

— Хотели понять, чем я дышу? Знаете, мне поздно хитрить. Я не очень большой поклонник Англии.

Однако если ко мне обращаются на таком уровне… видимо, дело весьма серьезное.

— Вы не ошиблись.

— Тогда, пожалуйста, конкретно.

— Вы часто общаетесь с вашим сыном?

— С сыном? — Коллинз выглядел озадаченным. — Но он — обыкновенный механик. И работает на

небольшом немецком заводе.

— Мистер Коллинз, — мягко сказал англичанин, — надеюсь, вы понимаете, что мы бы не стали

обращаться к вам из-за пустяка. Мы, конечно, осведомлены, что ваш сын Ян носит фамилию матери —

Крункель. Что раз в месяц он приезжает домой повидаться с вами. Что сейчас он работает механиком. Но мы

также осведомлены, что Ян Крункель — талантливый инженер, образованный человек. Именно это и привело

меня к вам. Что ваш сын думает о немцах? Вернее — о нацистах?

— Значит, сын… — Коллинз задумался.

Англичанин по-своему истолковал молчание собеседника.

— Мистер Коллинз, сын-то уж никак не останется сторонним наблюдателем. И кто знает, может быть,

как раз именно мы поможем ему выбраться на мирный берег из бурлящего потока…

Коллинз с некоторым сомнением посмотрел на англичанина, потом оперся обеими руками на палку,

положил на нее подбородок.

— Ну, что вам сказать… Ян — большой патриот Польши. А нацистов… да, нацистов он недолюбливает.

— У него есть причины?

— Еще бы! Братья его матери погибли в застенках гестапо. Да и ее ранняя смерть… не обошлось тут без

подлых происков нацистов.

— Нам необходимо связаться с вашим сыном, мистер Коллинз. Нам очень нужно с ним связаться. Это

чертовски важно.

— Хорошо. Как это сделать?

— Насколько я понимаю, завтра-послезавтра он навестит вас. Поговорите с ним. Покажите подаренную

фотографию. В свое время к. нему подойдет наш человек. Он покажет ему точно такую же фотографию. Но,

естественно, без надписи. Если в верхнем углу будет маленькое белое пятнышко… так сказать, дефект снимка…

Ян может говорить с человеком без колебаний. Вы меня поняли, мистер Коллинз?

— Я очень люблю семечки подсолнечника. Это, видимо, осталось с детства, от Украины. А семечки

предупреждают склероз, — усмехнулся Коллинз.

— Ну, что же, спасибо за рецепт, придется учесть, — отозвался англичанин. — А теперь позвольте

откланяться, мистер Коллинз. Рад был с вами познакомиться.

Англичанин поднялся.

— Один вопрос, — выпрямился Коллинз.

— Я весь внимание.

— Скажите… человек, который передал мне фотографию… он сейчас вроде не у дел… Но вы его имели

в виду, когда говорили, что в Англии, к счастью, есть и другие люди?

— На него у нас вся надежда, мистер Коллинз. И вы о нем скоро услышите.

— Ну, что ж, приятно сознавать, что я когда-то совершил нечто полезное для человечества.

— Давайте надеяться, что это так. И не забудьте о маленьком белом пятнышке…

Не исключено, что 30 ноября 1874 года всевышний находился в игривом расположении духа. Во всяком

2 случае, щедростям его не было границ. Иначе трудно объяснить, почему младенец появился на свет в

разгар шумного бала. Кто знает, может, в этом было предзнаменование того, что он попадет на вихревой бал

жизни, которой предстояло захватить четверть уходящего и половину нового века?

Главной виновницей происшедшего была Дженни, мать ребенка. Красивая, экспансивная, привыкшая к

развлечениям американка, вопреки советам близких, не смогла отказать себе в удовольствии потанцевать. Тем

более что бал устраивал герцог Мальборо в своем родовом дворце Бленхейм. Танец следовал за танцем, мужчин

привлекала почти не претерпевшая изменений красота молодой женщины. Дженни была, как говорится,

нарасхват. Неизвестно, кружилась ли голова у будущей знаменитости. Однако в середине одного из танцев

Дженни чуть пошатнулась, вскрикнула. Ее подхватили, едва успели втолкнуть в комнату, приспособленную под

раздевалку для гостей, как начались схватки. Там, прямо на грудах пальто, шляпок, шарфов, пледов и горжеток,

начал свой долгий путь человек, которому суждено было стать знаменитым и сыграть немалую роль в судьбах

народов.

Преждевременное появление на свет отнюдь не повлияло на голосовые возможности младенца. Когда он

известил о своем прибытии на бренную землю, своды роскошного дворца, казалось, утратили чопорность. А

респектабельная герцогиня Мальборо невольно перекрестилась.

— Я сама произвела на свет немало детей, — заметила она, стараясь сохранить чувство юмора, — и,

поверьте, среди моих крошек немых не было. Но такого ужасающего крика я еще никогда не слыхала!..

Маленького человечка, рыженького, с откровенно вздернутым носом — родовым признаком задиристых

и упрямых предков — назвали Уинстоном Леонардом Спенсером Черчиллем.

Как видно, в тот внешне ничем не примечательный день богу море было по колено. Он решил вмешаться

в будущее новорожденного, насколько хватило фантазии. Творец позаботился о хитросплетениях, по которым

при сильном желании можно было бы проследить отдаленное родство Черчилля и грядущего президента

Америки Франклина Делано Рузвельта. Для этого богу всего-навсего довелось отправить в Новый Свет еще

одного авантюриста, некоего Джона Кука на борту английского судна “Мейфлауэр”. Сей достопочтенный Кук

закрутил в Америке многоступенчатую семейную карусель, в результате которой невероятно далекие судьбы

переплелись, а весьма отдаленные звезды в небе стали подмигивать друг другу на правах, близких к

родственным.

Но господу и этого показалось мало. И тогда он ткнул божественным перстом в совсем другую точку

планеты.

Там лежало небольшое украинское село, в котором едва ли кто-то из жителей подозревал о

существовании не только дворца Бленхейм, но и самой Англии…

30 ноября 1874 года в небольшом селе Тополе тоже появился на свет младенец. Заголосил он, следует

3 признать, но менее громко, нежели его неведомый собрат из древнего британского рода. Однако

пронзительный крик новорожденного не вызвал особых чувств у окружающих. Во-первых, потому, что он

родился в тесной саманной хате, во-вторых, потому, что оказался девятым ребенком в семье кузнеца Анисима

Коваля.

Бородатый дядька Анисим заглянул за стираную занавеску, убедился, что роженица жива, молча

поклонился повивальной бабке, поднес ей старый карбованец и, сунув под полу пропахшего дымом кафтана

темный штоф, отправился к церкви. Дядька Анисим пил только по большим праздникам или в дни огорчений.

Чаще всего забирал бутылку и шел к отцу Стратиону. Конечно, отец Стратион к небу был ближе, чем к земле

грешной. Но труд людской уважал. Тем более что кузнец Анисим не раз налаживал ободья и оси фаэтона панов

Собаньских.

Поэтому отец Стратион встретил появление Анисима на пороге очага своего вполне благосклонно.

— Дозвольте войти, батюшка? — глухо спросил Анисим, постукивая сапогом о сапог, чтобы сбить

налипший снег.

— Входи, входи да дверь прикрывай, — привычно оглаживая бороду, сладко отозвался священник. — Что

привело тебя в сию обитель, сын мой?

Кузнец прикрыл дверь, шагнул в светелку и водрузил на стол темный штоф. Отец Стратион одобрительно

крякнул, не спеша обозрел пространство, словно соразмеряя земное с небесным.

— Огурчики соленые, капустка квашеная, полагаю, подойдут? — не столько спросил, сколько утвердил и

рокочуще повысил голос: — Мать, не откажи подать на стол…

Выслушав Анисима, отец Стратион вытер салфеткой сочные губы и сказал:

— Благодари господа за подарок. Сын есть сын. А имя… имя ему подберем. По достоинству. Да хоть

сейчас… чего там.

Отец Стратион принес тяжелую книгу в черной твердой сбложке, надел очки, цепочку от которых

заложил за ухо, послюнявил палец, полистал несколько толстых страниц и воззрился на одну из них. Дядька

Анисим и дышать позабыл.

— Ну, вот, скажем… — Стратион сделал значительную паузу. — Для других берег, да чего уж там…

Архип! По всем данным подходит. Представляешь?

— А чего ж тут особенного? — Анисим не сумел скрыть некоторого разочарования.

— Что значит — “чего тут”? — искренне обиделся Страной. — В святцах и то поискать. Это ведь от

греческого “архи”, что знаменует “главный”. А “хиппос” — означает всадник. “Главный всадник” —

представляешь?

Слишком много лошадей подковал на своем веку дядька Анисим, чтобы не оцепить значение имени.

— Прости, батюшка, прости темноту мою, — склонил голову с темными непокорными вихрами, — и

дозволь за здоровье и мудрость, тебе дарованные…

И расстались они довольные друг другом.

И не ведали, что расшалившийся господь заложил судьбу новорожденного Архипа в такой странный

гороскоп, что самому потом распутать было непросто. А впрочем… не жизнь ли главный творец неожиданных

сюжетов?

На пароходе, который без особых затруднений доставил Уинстона Черчилля из Лондона в Кейптаун,

4 находился английский главнокомандующий генерал Буллер со своим штабом. Как ни странно, генерала

заботили два обстоятельства: чтобы война не кончилась раньше, чем он согнет в бараний рог непокорных буров,

и чтобы молодой заносчивый отпрыск знатного рода не подпортил ему карьеру своими корреспонденциями в

британской прессе.

Надо признать, что если опасения по первому поводу были напрасными (англо-бурская война затянется

на четыре года, и генералу доведется испытать горечь многих поражений), то причины для беспокойства в связи

с появлением молодого Черчилля в Южной Африке были основательными.

Уинстон отправился на Африканский континент, едва отпраздновав двадцатилетие. Однако за кормой

остался не только тающий кильватерный след: участие в боевых действиях на Кубе, в Индии; первое публичное

признание его как журналиста, обещание Центрального бюро консервативной партии выставить на очередных

выборах его кандидатуру в парламент. Для молодого человека, скажем прямо, совсем немало. Тем более что к

тому времени Уинстон уже являлся автором нескольких книг, вызвавших интерес соотечественников.

Однако сам Черчилль не был удовлетворен своей карьерой. Его любимым героем давно стал Наполеон;

Уинстону снились лавры полководца. Но они-то кок раз не спешили увенчивать просителя… В ту пору в

молодом Черчилле преобладали политик и журналист. В Индии он истово ратовал за бескомпромиссную

колонию, за беспощадное подавление народных восстаний. Вместе с тем, он ядовито высмеивал тупость и

жестокость английских генералов, их самодовольство и презрение к местным обычаям. Его заметки с театра

военных действий в Индии и позднее в Судане принесли ему признание читателей и ненависть высших

армейских кругов. Чопорных начальников раздражали дерзкие выпады какого-то там лейтенантика, пусть и

отпрыска древнего рода. И они позаботились о том, чтобы армия Черчиллю в благосклонности отказала. И тогда

Уинстон, почуявший в Южной Африке почву для осуществления своих честолюбивых замыслов, ринулся туда в

качестве корреспондента газеты “Морнинг пост”. Ему была предоставлена полная свобода передвижений,

разрешалось высказывать любые мнения. Редакция покрывала все расходы по пребыванию на театре военных

действий и выплачивала двести пятьдесят фунтов стерлингов в месяц, немалое по тем временам жалованье.

Из Индии и Судана Уинстон вывез далеко не лестные мнения об армейской олигархии. С Кубы —

воспоминания о первом боевом крещении и пожизненную тягу к сигарам. Теперь, когда с палубы корабля ему

впервые открылся вид Столовой горы, Черчилль стоял, уперев руки в бока, слегка заломив на затылок черный

шелковый цилиндр. Изо рта задиристо торчала толстая сигара, которая на миг почудилась генералу Буллеру

дулом пушки, направленным в его сторону…

Гражданская одежда никоим образом не влияла на неуемную жажду приключений. Едва ступив на

африканскую землю, Уинстон помчался на фронт. Его мало занимали непривычные для европейского глаза

заросли серебристого дерева с фиолетово-седыми цветами, несуразные силуэты пятнистых жирафов,

монументальные изваяния медлительных кафрских буйволов, круглые хижины селений банту с крышами,

похожими на пробковые шлемы. Он спешил сразиться с упрямыми, несговорчивыми бурами, которые почему-то

не желали уступать англичанам территорию этой благословенной земли и право распоряжаться ее благами.

Фронт проходил в междуречье рек Вааль и Лимпопо. Местность представляла собой саванну с

остролистыми кустарниками, редкими зарослями акаций. Враждующие стороны вели вялую перестрелку, не

проявляя особой активности. Правда, почти каждый выстрел со стороны буров находил жертву — скупые,

бережливые буры полагали, что пулю следует расходовать с толком и уж если, тратить порох, то недаром.

Скалывалось исконное крестьянское неприятие расточительности — ведь “бур” на голландском языке и

означает крестьянин. А то, что теперь выходцев из Голландии все чаще именовали африканерами, ничего не

меняло: в противоборстве с природой, далеко не всегда безобидной, буры сделались отменными стрелками.

В то же время огонь англичан мало беспокоил буров.

Оценив обстановку, Уинстон решительно направился к местному командованию…

— Послушайте, сэр, — обратился Уинстон к рыжеусому пехотному майору, — какого черта мы сидим в

5 норах? Так можно выйти на пенсию, не завершив войну.

— Что вы предлагаете, мистер корреспондент? — пожал плечами майор. — Эти канальи не дают

возможности нос высунуть из окопа. Кстати, по цилиндрам они стреляют не хуже, чем по шлемам. Так что на

вашем месте…

— Что мне делать на моем месте, я знаю, — заносчиво перебил майора Уинстон. — А вот где ваше

место?..

— У меня нет артиллерии, чтобы выкурить бурских крыс из их вонючих дыр, — пожаловался майор.

Уинстон с его стремлением немедленно ввязаться в драку раздражал майора. Надо было как-то

избавиться от докучливого газетчика. Внезапно его осенило.

— Знаете что, сэр, — сказал майор, тщательно пряча под усами улыбку, — тут рядом железнодорожный

путь. Соседи собираются произвести разведку на бронированном поезде. Если вы не очень привередливы в

отношении транспорта…

— Мне подходит все, кроме катафалка, — улыбнулся Черчилль.

— Что ж, тогда пишу записку, — обрадованно отозвался майор.

Обрадовался и Черчилль. Покой претил ему. Бездействие вызывало тревогу.

В соседнем подразделении его ждала приятная неожиданность; пехотой там командовал старый приятель

Уинстона капитан Холдейн. Они знали друг друга еще по Индии. Холдейн был типичный вояка, страдающий,

как и большинство британцев, недооценкой возможностей противника.

— Почему решили вести разведку на поезде? — поинтересовался Уинстон. — Не боишься, что

африканцы подложат мину?

Холдейн презрительно скривил губы.

— Уинстон, ты не знаешь буров. Они только стреляют норовисто. А думают не быстрее своих буйволов.

Пока они взвесят, стоит ли взрывать поезд, во сколько им это обойдется, мы обнаружим все их позиции и

успеем поужинать дома.

Броненосец состоял из паровоза и нескольких обшитых броней платформ. Паровоз находился в середине

состава. На платформы посадили пехоту и несколько медсестер из подразделения Красного Креста. Локомотив

долго распускал пары, потом поднатужился и помчал состав через саванну.

Поезд значительно углубился во вражескую территорию, не обнаруживая признаков неприятеля. Холдейн

собрался заметить Уинстону, что все идет прекрасно, когда поезд внезапно замедлил ход и, визжа тормозами,

остановился: впереди виднелся завал. Почти сразу раздались взрывы, послышалась ружейная пальба. Взрывы

прогремели позади локомотива; задняя платформа сошла с рельсов, блокируя отступление.

Пуля сбила с Холдейна каску.

— Черт побери, мы в ловушке! — растерянно воскликнул капитан.

— Надо спасать поезд, — вмешался Черчилль.

— Каким образом? Его в карман не сунешь… Остается подороже продать жизнь.

Но Черчилль перебросил сигару в левый угол рта и энергично распорядился:

— Вот что, капитан. Возьми взвод и прикрой задние платформы огнем. А два взвода — в мое

распоряжение!

В голосе Уинстона прозвучала такая решительность, что офицер беспрекословно подчинился приказу

гражданского лица.

Полотно дороги оказалось неповрежденным. Под градом пуль Черчилль хладнокровно отдавал

распоряжения. Солдаты двух взводов поднапряглись и с трудом столкнули заднюю платформу с пути,

освобождая дорогу в тыл; на оставшиеся платформы быстро погрузили убитых и раненых, а также часть солдат.

Поезд двинулся обратно.

Буры видели мелькавшую у полотна фигуру в темном штатском одеянии; трудно сказать, стреляли они в

Черчилля или нет; так или иначе, с пулей он не встретился. Конечно, Уинстон мог умчаться на отступающем

бронепоезде, и никто бы его не осудил. Но он предпочел остаться в цепи прикрытия.

Раздосадованные тем, что бронепоезд ускользнул от них, буры быстро окружили потрепанный взвод Хол-

дейна.

— Уинстон, я дам тебе тройку солдат, попробуй прорваться, — подполз к лежащему под кустом

Черчиллю Холдейн. — Буры чтут закон о военнопленных, по тебя они не пощадят.

— Не трать зря время, выбрасывай белый флаг, — усмехнулся Черчилль.

Холдейн пожал плечами, отполз в сторону и последовал совету приятеля. Уинстон хотел подняться с

земли, как вдруг кто-то тяжелый и сильный навалился на него сверху, заламывая руки за спину.

— Ладно, сдаюсь, — хрипло проговорил Уинстон, — и отпустите руки, черт возьми!

Хватка ослабла. Оба встали. С любопытством оглядели друг друга.

Перед Уинстоном стоял мускулистый бур; мягкие са-

поги, клетчатая рубаха, широкополая шляпа; на пленного

смотрели дерзкие черные глаза; такими же дерзкими выгля-

дели черные усы. Они не могли скрыть молодости их хозяи-

на. При всей общей схожести с африканерами он чем-то неу-

ловимо отличался от них. Манерой стоять или манерой

смотреть — Уинстон сразу не понял. Винчестер в руке бура

выглядел игрушкой. Но лицо… лицо не было веснушчатым

или морщинистым — черты, которыми отличались даже мо-

лодые африканеры, главным образом, выходцы из Голлан-

дии. Массивная фигура Черчилля уступала противнику в

сложении и силе. Впрочем, Уинстон обладал другими досто-

инствами.

— Послушайте, вы испортили мне сигару, —

недовольно проворчал он.

При нападении на Черчилля сигара вылетела изо рта

и теперь валялась в красновато-бурой пыли. Нападающий

невольно проследил за взглядом Черчилля. Уинстон между

тем вынул из нагрудного кармана новую сигару, сунул в рот,

похлопал себя по карманам в поисках спичек и огорченно

хмыкнул.

Молодой бур переложил винчестер в левую руку и

протянул пленному коробок. Черчилль откусил кончик

сигары, сплюнул, зажег спичку и, прикрыв ладонью, стал

равномерно водить огоньком над срезом. Прикурив, он вер-

нул коробок буру и ткнул толстым пальцем в карман.

— Сигару?

— Я плохо курю, — на ломаном английском языке

отозвался молодой бур.

На лице Черчилля мелькнуло удивление.

— Вы не бур, — отрывисто сказал он.

Победитель ничего не ответил.

Они стояли в кольце буров. Внутри круга находилась кучка английских солдат во главе с Холдейном — и

двумя офицерами. Буры были одеты почти одинаково — в клетчатые рубашки или в куртки, на всех —

широкополые шляпы. Воинских знаков отличия они не носили. И только могучий бур, приближавшийся к

Черчиллю, имел зеленую повязку на рукаве. Он выделялся широким лицом, широким подбородком и тяжелыми

руками, привыкшими переделывать землю и подчинять ее себе. Глаза у него были водянисто-голубые, а усы

редкие и рыжие. Глаза не выражали ничего, кроме насмешливости. В нескольких шагах от пленного

остановился, оглядел его с головы до ног, словно коня на аукционе.

— Это ты его взял, Арчи? — спросил молодого.

Тот кивнул головой.

— Ишь ты… черный, как ворон, а не каркает, — усмехнулся командир. — Может, я не прав?

— Я военный корреспондент лондонской газеты “Морнинг пост”, — быстро и энергично произнес

Уинстон, — и, согласно общепринятой во всем мире практике, требую немедленного освобождения.

— Согласно общепринятой практике всякое гражданское лицо, участвующее в военных действиях, может

рассматриваться в качестве шпиона и подлежит повешению, — с прежней насмешливостью и с той жесткостью,

которая не оставляла сомнений в способности претворять слова в дело, отозвался бур.

Черчилль пожал плечами.

— Отвести его туда? — молодой бур кивнул на группу пленных.

— Постереги здесь, — приказал командир и направился к пленным солдатам.

Молодой проводил командира взглядом и повернулся к Черчиллю.

— Это плохо, мистер. Вы можете быть…

Он закончил фразу выразительным жестом, изображающим петлю.

— Терпеть не могу веревок, — проворчал Черчилль, усиленно посасывая сигару.

Командир африканеров долго что-то выяснял с Холдейном, затем вернулся и приказал молодому буру:

— Арчи, ты его взял, ты его и повезешь в Преторию. Он, оказывается, важная птица. Пусть его в столице

и вешают. Тем более что тут и дерева подходящего для его комплекции не найдешь…

Уинстона вместе с группой пленных солдат отправили в Преторию. Везли лошадьми на вместительных

крытых брезентом повозках. По дороге Черчилль и молодой охранник разговорились.

— Бьюсь об заклад, вы не голландец.

— Угадали, мистер.

Арчи говорил по-английски плохо, но Черчилль без усилий понимал его.

— Откуда вы?

— О! Очень далеко. Отсюда не видно. Есть такая земля — Украина.

— Украина? Это Польша, что ли? Ах, нет, это Россия, я вспомнил.

— Украина — это Украина.

— Как вы сюда попали?

— Трансвааль, Трансвааль, страна моя и, может быть, свобода… — вполголоса пропел Арчи. И добавил:

— Если победим вас, англичан. Тогда свобода.

— А чем мы хуже этих ваших… африканеров? — усмехнулся Черчилль.

— Вы отнимаете у нас земли. Только дело не в этом. Вы не оставите нас в покое. Вам нужны камушки.

Как ото? Алмазы! И желтый металл. Ради них вы готовы убивать…

— А вы не убивали, Арчи?

Арчи отвернулся, долго молчал. Когда снова взглянул на Уинстона, глаза светились вызовом.

— Да, я убил. Вам хочется знать? Скажу. Все равно унесете в могилу. Вы никогда не были рабом? Я —

был. Но мне повезло. Я полюбил молодую госпожу. Она была полька, дочь нашей помещицы. Она была очень

красива. Она научила меня говорить по-польски и немного по-английски. Она пела песенку: “Трансвааль,

Трансвааль, страна моя и, может быть, свобода…” А потом отец ее узнал о наших отношениях. Кристина

предупредила меня, чтобы я бежал, иначе несдобровать. Помещик крепко напился, ударил Кристину хлыстом

по лицу. Она потеряла глаз. Тогда я взял топор и подстерег его. И бежал с Украины. Я не знал, куда надо бежать,

где искать счастья. Но я помнил слова песенки. И вот я здесь… Что вы еще хотите знать?

— Интересно, кто меня будет вешать — вы или другой?

Арчи прищурился, потом отвернулся и надолго замолчал, глядя, как мимо плывут причудливые пейзажи с

изредка возникающими селениями племен готтентотов.

Черчилль тоже долго молчал. Потом почему-то вздохнул и весело сказал:

— Ладно, не вешайте нос, Арчи. У меня впечатление, что мы с вами ровесники. Вы какого года?

— Семьдесят четвертого.

— Ну что я говорил?! — воскликнул Уинстон. — А в каком месяце?

— 30 ноября.

— Только этого не хватало… — пробормотал Черчилль.

— Выходит, вы тоже?! — искренне изумился Арчи. — Ну и дела…

В Претории пленных поместили в здании образцовой государственной школы. Черчилля заперли в

отдельную комнату на первом этаже. Это ему не понравилось. Понимал что участие в боевых операциях грозит

ему смертным приговором. Охранял его по-прежнему молодой Арчи и еще двое неразговорчивых африканеров.

С Холдейном Уинстон встречался только во время коротких прогулок по школьному двору. Уинстон стал

подумывать о побеге и начал уговаривать капитана присоединиться к нему. Офицер не возражал, но не видел

реальных шансов на успех.

Как-то днем зарешеченную комнату Черчилля посетил один из руководителей буров. В ответ на

настойчивое требование Черчилля освободить его бур без улыбки сказал:

— Чего захотел! Нет, старина, мы не каждый день берем в плен сыновей лордов… Погоди…

Не закончив мысль, он покинул комнату, в которой повеяло близким дыханием смерти.

А перед вечером заглянул Арчи. Он прикрыл дверь, странно взглянул на пленника и тихо произнес:

— Вот что, мистер. Вам надо бежать. Они там спорят… некоторые боятся мести англичан. Но главный

настаивает на петле.

Черчилль невольно ощутил стеснение в горле. Однако взял себя в руки.

— Легко сказать, приятель, — надо бежать. Но как?

— Когда стемнеет, я принесу одежду бура. А вы свою уложите на кровать так, как будто спите. Я помогу

вам перебраться через забор. Остальное… как повезет.

Черчилль с некоторым недоумением смотрел на Арчи.

— Послушайте… почему вы, черт возьми, решили мне помочь?. Ведь я…

Он не договорил, неопределенно махнул рукой с зажатой в ней сигарой.

— А зачем умирать молодым? — вдруг добродушно Улыбнулся Арчи. — У вас, наверно, есть мать. И,

может быть, вы еще совершите в жизни что-нибудь хорошее… Я правильно говорю? Ладно, как стемнеет,

будьте готовы. Молодой бур слово сдержал. Поздним вечером он принес Уинстону куртку и широкополую

шляпу. Уинстон быстро переоделся. При свете ночника уложенную на постели одежду можно было принять за

спящего пленника.

— А теперь пора, — шепнул Арчи.

Они направились к двери. Но Черчилль внезапно вернулся:

— Минутку.

Он наклонился над столом и толстым черным карандашом набросал на клочке бумаги: “Достопочтенный

сэр! Приношу извинения, что не имел возможности Вас дождаться и попрощаться лично. Не посетуйте, если

предназначенная для меня петля останется незанятой. Надеюсь встретить Вас в другом месте. Остаюсь Вашим

должником. У.Черчилль”.

Арчи через плечо Уинстона взглянул на записку, но ничего не сказал. Они выскользнули в темный двор.

Арчи все продумал. Он знал место, где нет часовых. У забора Черчилль сунул в руку Арчи клочок бумаги.

— Мой адрес, — шепнул. — Если когда-нибудь…

— Не теряйте времени, мистер, — прошептал в ответ Арчи. — Храни вас господь…

Они пожали друг другу руки. Бур помог Уинстону перевалить через забор.

Беспрепятственно пройдя чуть ли не через весь дремлющий город, Уинстон добрался до железной

дороги, вскарабкался на медленно двигавшийся товарняк и спрятался среди мешков с углем. Перед рассветом

сошел с поезда, опасаясь разгрузки. День провел в зарослях, прячась от людей. Снова наступила ночь, и весьма

холодная. Уинстон продрог, обессилел от переживаний и голода. Он понимал, что долго так не протянет. Тогда

он поднялся с земли и пошел на первый встречный огонек, мелькнувший вдали. Теперь его вело обыкновенное

отчаяние. Однако кто знает, где ждет нас удача? Любой бур мог немедленно выдать Черчилля властям. Но

Уинстон постучал в дверь домика, в котором жил единственный в этой местности англичанин. Буры оставили

его в качестве специалиста по сохранению законсервированных шахт. Соотечественник спрятал Черчилля в

одной из штолен. А через несколько дней усадил на товарный поезд, направлявшийся в португальский порт

Лоуреншу-Маркаш. Прощаясь, добрый малый сунул в руки Черчиллю небольшой листок бумаги. В нем

сообщалось, что за голову бежавшего преступника У.Черчилля назначена награда в двадцать пять фунтов

стерлингов.

— Какие мерзавцы! — негодующе воскликнул Уинстон.

— Не волнуйтесь, сэр, — постарался успокоить его англичанин. — Теперь им до вас не добраться.

— Не в этом дело, — продолжал бушевать Черчилль, чувствуя, что обретает прежний апломб. —

Неужели вы не понимаете?! Двадцать пять фунтов… Это оскорбительно! Моя голова стоит куда дороже…

Лето 1938 года застало Фредерика Саммербэга в очередном турне по Германии. Вот уже несколько лет

6 тайный сотрудник Интеллидженс сервис время от времени отправлялся в нацистский рейх (“прямо в пасть

к тигру”, — иногда посмеивался над собой). Здесь, в вооружавшейся Германии, он беспрепятственно разъезжал

по стране и вел беседы с главарями нового порядка. Среди его собеседников были Рудольф Гесс, Эрих Кох,

Генрих Гиммлер. Но главным, так сказать, проводником замыслов и планов фашистского руководства был

Альфред Розенберг, сорокапятилетний идеолог партии, глава ее внешнеполитического отдела.

В Лондоне мало кто понимал смысл ежегодных вояжей Саммербэга. Посмеивались не только в

Интеллидженс сервис, но и в министерстве иностранных дел.

— Конечно, все мы Фреду осточертели, — острили коллеги, — но довольно странный способ —

отдыхать от нас среди немцев. Пустая трата денег.

Фредерик охотно посмеивался вместе с коллегами, однако поездки продолжал. Спокойный,

дальновидный, он пользовался негласной поддержкой главы британского ведомства безопасности, адмирала

сэра Хью Синклера. Надо сказать, что пост начальника Интеллидженс сервис по старой британской традиции

даровался королем и считался не только престижным, но и выгодным. Поскольку Британия почитались

владычицей морей, — и не без оснований! — именно военно-морские силы узурпировали руководство тайным

учреждением. Среди адмиралов, возглавлявших эту службу, естественно, встречались разные люди. Хью

Синклер был человеком дела. Он так же, как Саммербэг, терпеть не мог министерских болтунов, готовых

утопить в словесах и бумагах любое разумное начинание. Его бесило иронически-покровительственное

отношение руководителей британского кабинета к поставляемой Саммербэгом тревожной информации об

истинных намерениях Гитлера. И поскольку адмирал никому не позволял посягать на независимость

Интеллидженс сервис, он поощрил новую поездку сотрудника к влиятельным наци.

Кончалась вторая неделя пребывания Саммербэга в Германии. Пора было возвращаться в Лондон. Тем

более что на душе у Фреда становилось все беспокойнее. В стуке кованых каблуков “коричневорубашечпиков”,

в фанатичных сборищах юнцов из “гитлер-югенда”, во все более откровенных и наглых заявлениях лидеров о

необходимости завоевания “жизненного пространства” для тысячелетнего рейха отчетливо нарастал грохот

войны.

Вчера, когда Розенберг подвез Фреда к небольшой уютной гостинице на своем черном “хорхе”, нацист,

улыбаясь, сказал:

— Мой друг, я понимаю, вы уже спешите домой. Все мы скучаем по дому, не правда ли? Однако

потерпите немного. Вы уже немало знаете о том, каким мы представляем себе грядущее. Но завтра, может быть,

вы узнаете еще больше и укрепитесь в доверии к нам. Постарайтесь до обеда не исчезать. В крайнем случае,

вызовите моего адъютанта с машиной. Он поможет держать с нами связь. Договорились?

И Розенберг протянул белую мягкую руку.

Фред ночью спал плохо, каждый раз возвращался мыслями к туманному намеку Розенберга. Для Фреда

не составляло тайны, почему нацисты с ним возятся, охотно предоставляют возможность путешествовать по

стране, ведут долгие беседы. Конечно, идет игра в кошки-мышки. Гитлер заинтересован, чтобы информация,

которой начиняют англичанина, поступала в лондонский Форин Оффис. Фред прилагал все усилия, чтобы

именно эта сторона его деятельности становилась известной нацистским главарям. Пока это ему удавалось.

Около двух пополудни — Фред уже собирался пообедать

— раздался телефонный звонок.

— Как самочувствие, мой друг? Спали, надеюсь,

хорошо? Ну и прекрасно. Тогда будьте готовы: сейчас за вамп

заедет машина. Что? Нет, пообедаем позже. Знаете, я очень рад

за вас: с вами хочет побеседовать фюрер…

“В конце концов если отправляешься в ад, то почему бы

не встретиться с дьяволом?” — усмехнулся Саммербэг.

Надевая галстук, вдруг вспомнил свою встречу с Генри-

хом Гиммлером — и слегка покраснел. Впервые за все поездки

в Германию он испытал что-то вроде унижения. С Розенбергом,

с Эрихом Кохом и даже с малоразговорчивым Гессом Фред вел

себя свободно, раскованно, совершенно не испытывая чувства

неуверенности и страха. Но когда Гиммлер, принимая гостя в

своем кабинете, льдисто сверкнул пенсне и немигающе

уставился на Фреда, тот, к своему стыду, вздрогнул. На миг

почудилось, что за столом сидит не теплокровное человеческое

существо, а какая-то доисторическая рептилия. Хотя с тех пор

прошло больше года, Фред и сейчас ощутил ледяное прикосно-

вение щупальцев испуга. Но Фред быстро овладел собой и уже

в “хорхе”, сидя позади адъютанта Розенберга, с удовлетворени-

ем почувствовал в себе азарт охотника, а не трепетную робость

дичи. Даже тяжелые своды и массивные лестничные марши

рейхсканцелярии не подавили этого чувства. В приемной

стояли несколько эсесовцев. Их черная форма настолько впи-

сывалась в мрачные апартаменты, что уже ничего не добавляла

к общему впечатлению. Было бы куда страшнее, если б они ока-

зались в белом, невольно отметил про себя Саммербэг.

Едва он переступил порог приемной, как из массивных

дверей кабинета вышел Розенберг.

— Приветствую, друг мой, — начальник внешнеполитического отдела привычно улыбался. — Рад видеть

в полном здравии. Проходите, фюрер ждет вас…

Фред, конечно, не знал, что накануне у Гитлера с Розенбергом произошел касающийся его разговор.

— Мой фюрер, — сказал Розенберг, — я уже не раз докладывал вам об этом англичанине. Теперь он

собирается отбывать восвояси. Мне думается, все идет отлично. Не помешал бы заключительный аккорд…

— Вы хотите, чтобы я принял его? — быстро откликнулся Гитлер.

Розенберг молча наклонил голову.

Гитлер резко встал с кресла и, сложив руки на животе, заходил по кабинету. Остановился у большого

глобуса, стоявшего в углу, повернулся.

— Вы думаете, игра стоит свеч? А если он водит нас за нос?

Розенберг усмехнулся. Он хорошо изучил Гитлера.

— Все может быть, мой фюрер. Но пока его доклады “Форин оффису” можно считать блестящими — с

нашей точки зрения. Кроме того, вы знаете, я сам терпеть не могу иметь дело с вылощенными дипломатами.

Этот англичанин не дипломат. А его связи и воззрения… в общем, полагаю, что для дымовой завесы он может

пригодиться.

— Ладно, я вам верю, Альфред. Давайте вашего подопечного. Время я завтра уточню…

Едва Фред оказался в кабинете, как Гитлер энергично направился навстречу:

— Нам известно, что в Англии есть высокопоставленные лорды, которые опасаются наших действий. Это

происходит благодаря невежеству, непониманию наших целей и задач. Германская нация, заслужившая всей

своей историей, работоспособностью, умом, храбростью и стойкостью лучшего удела, сегодня задыхается в

тисках географических, экономических, нравственных. Она заслуживает лучшей участи! И мы ее добьемся! Но,

господин Саммербэг, я растоптал Версальский договор вовсе не затем, чтобы пушки смотрели на запад…

Поймите: нужное нам жизненное пространство лежит на востоке. Только мы в состоянии завоевать Россию и

уничтожить коммунистов. Не скрою от. вас: кое-какие экономические нужды мы удовлетворим за счет

внутренней Европы. Все равно множество европейских правительств погрязло в интеллигентской болтовне,

мускулы у них стали дряблыми, эти страны уже самостоятельной роли не играют. Если мы не вольем в них

свежую кровь, носы у них скоро провалятся…

Гитлер на миг умолк, отвернулся, глядя в угол кабинета, словно какая-то мысль отвлекла его.

Розенберг сидел совершенно спокойно, незаметно наблюдая за поведением гостя.

Гитлер глотнул слюну, словно преодолевая комок в горле.

— Я глубоко убежден, что мир сейчас в хаосе и ему нужен новый порядок. Он может опираться только на

трех китов. — Гитлер встал, держа руки на животе. — Да, только на трех! — продолжал он и патетически

воскликнул: — Новый порядок взвалят себе на плечи три сверхдержавы: Британская империя, великая Америка

и новый великий германский рейх!

Фюрер поднял руку с устремленным вверх указательным пальцем; Фред посмотрел на рукав с повязкой,

где в красном круге чернела свастика. Ему показалось, что концы ее по-змеиному шевелятся…

— Вот главная формула перестроения мира, и мы от нее не отступим! — почти выкрикнул Гитлер.

Он сделал паузу, вернулся за стол, положил на него руки. И вдруг резко убрал их. Фред автоматически

успел отметить, что твердые широкие ногти обгрызены.

Саммербэг собрался спросить, какие же страны Европы фюрер считает не играющими самостоятельной

роли, но Гитлер его опередил:

— Конечно, было бы всем нам на пользу, если бы английская авиация удержалась от вмешательства в

локальные выступления вермахта. Возможно широкое соглашение с правительством его величества, в котором

учитывались бы самые разнообразные интересы Великобритании во многих районах планеты… Такое

соглашение возможно, конечно, если в вашем правительстве не возобладают неразумные силы.

Фред воспользовался паузой.

— Какие же силы вы имеете в виду, господин рейхсканцлер?

— Я имею в виду вашего Черчилля и ему подобных, — с вызовом бросил Гитлер. — Неужели он не

понимает, кто подлинный враг Британской империи?! Его речи об угрозе нацизма долетают сюда, как осколки

разорвавшихся снарядов…

Сидевший до этого неподвижно Розенберг зашевелился и, желая смягчить острые углы беседы,

наклонился в сторону Фреда.

— Вы понимаете, мой друг, что подобные речи оставляют шрамы на самосознании немцев. А шрамы,

даже при пластических операциях, не всегда удается сгладить.

Гитлер не поддержал попытку Розенберга смягчить ситуацию.

— Кроме того, хочу сказать вам со всей прямотой, господин Саммербэг: надежды Черчилля удерживать

нас на длинном поводке от Британских островов при помощи Франции — это… — Гитлер остановился в

поисках подходящего сравнения, — это, как назвал свою лучшую книгу мой друг Альфред Розенберг, — “Миф

XX столетия”! Или, лучше скажем, стеклянный горшок на заборе во время сильной бури…

“Итак, долгое время меня уверяли в непоколебимой любви к Англии, теперь начались угрозы, — думал

Саммербэг. — И это, безусловно, симптомично. Фюрер уже что-то решил. Лучше бы он чаще смотрел на

восток, чем на запад!..”

Вслух Фред сказал:

— Я в немалой мере разделяю ваши опасения, господин рейхсканцлер. Меньше всего я хочу, чтобы

немцы и англичане рыли друг другу могилы. Полагаю, это весьма нерентабельно. Однако пока в Англии у

власти нынешнее правительство, думаю, опасаться нечего.

— Если бы не ваши игры в демократию! — воскликнул Гитлер.

Фред развел руками и стал подниматься.

— Ваше время слишком дорого, господин Гитлер, чтобы злоупотреблять им. Я очень признателен вам за

беседу. Я извлек из нее много пользы. Мы не только демократы, но еще и оптимисты. Давайте надеяться на

лучшее!

В приемную Фред вышел вместе с Розенбергом. От окна приемной сверкнуло пенсне — там, заложив

руки за спину, стоял Гиммлер. Фред с трудом унял пробежавшие по спине мурашки, коротко поклонился.

Гиммлер ответил едва заметным кивком головы.

— Друг мой, подождите меня в машине, — попросил Розенберг Саммербэга.

Фред вместе с адъютантом Розенберга спустился вниз. На улице в глаза ударило ослепительное июньское

солнце, отражаясь от начищенной меди оркестра: мимо лихо маршировала колонна штурмовиков. После

сумрачности рейхсканцелярии сияние дня казалось нестерпимым. От света и грохота у Фреда в глазах

качнулись фиолетовые круги. Адъютант молча распахнул тяжелую дверцу “хорха”.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец появился Розенберг. Фред надеялся, что они пообедают

вместе, как договорились. Но Розенберг лишь склонился у дверцы, заглядывая в машину. Некоторое время

смотрел на Фреда, словно не знал, на что же решиться.

— Вы, кажется, сказали, что у вас на сегодня билет?

— Да, поезд поздно вечером.

— Извините меня, друг мой, не смогу ни пообедать с вами, ни проводить. Увы, обстоятельства. Надеюсь,

вы понимаете?

Фреду оставалось лишь кивнуть головой в знак согласия и выразить вежливое сожаление.

Розенберг просунул голову в машину и тихо сказал:

— А вы, друг мой, уезжайте. Не задерживайтесь. Я лично хотел бы, чтобы с вами ничего не случилось…

Возможно, на вокзале к вам подойдет мой человек. Если он принесет записку — уничтожьте. Ну, счастливо!

Розенберг, не оглядываясь, шагнул к подъезду. Тотчас “хорх” тронулся с места и набрал скорость.

Фред лихорадочно соображал, что же произошло, что хотел дать понять ему Розенберг и как теперь себя

вести. Конечно, перемена в поведении Розенберга связана с Гиммлером. Холодноглазый что-то раскопал. Где-то

запахло горелой шерстью. Значит, прокол и нужно убираться восвояси. И поскорее.

Фред вышел из гостиницы, поблагодарил водителя, подождал, пока “хорх” скроется за поворотом улицы.

Без сомнения, Розенберг предупредил об опасности. Но откуда у одного из главарей нацистов такое

благоволение к возможному противнику? Или это просто обычное лицемерие, а на самом деле ловушка?

Фред стоял у входа в гостиницу, и солнце уже не слепило его.

“Нет, пожалуй, я нужен Розенбергу, — подумал Фред. — Он чертовски дорожит моими докладами

нашему министру иностранных дел. Я — козырь в его карточной колоде, пусть не самый крупный, но козырь.

Он рекомендовал меня Гитлеру. И, значит, не в его интересах оказаться в дураках. Поэтому он хочет, чтобы я

остался на плаву. Что ж, на этот раз наши намерения совпадают. Спасибо, гэрр Альфред Розенберг. И все же,

если ужинаешь с дьяволом, следует запастись длинной ложкой, гласит английская пословица”.

Фред взял ключ от номера, поднялся к себе. Быстро побросал самое необходимое в круглый кожаный

баул. С сожалением глянул на два своих роскошных клетчатых кофра. Ладно, в конце концов, пришлют, не

станут же они мелочиться. Оставляя ключ портье, Фред сказал, что отправляется по магазинам, если будут

спрашивать — к вечеру вернется.

Он действительно немного попетлял по городу, вышел на Унтер-ден-Линден. Не выявив слежки, взял

такси и помчался на вокзал. Ему повезло — поезд на Париж уходил через полчаса…

Уже в Лондоне Фред обнаружил среди почты конверт без обычных штемпелей и марок. Письмо было

кратким.

“Друг мой, — писал Розенберг, — я рад, что Вы добрались домой без осложнений. Появляться снова в

Германии для Вас крайне нежелательно. Как Вы понимаете, нашим службам стало кое-что известно о Вас. Что

касается меня, то по-прежнему надеюсь на Ваше дружеское расположение. А.Р.”.

Перечитав письмо, Фред помрачнел — он еще раз понял, что война неотвратимо приближается.

Его массивная фигура едва помещалась на легком раскладном стульчике. Было просто непонятно, как

7 выдерживает стокилограммовый вес полотняная перепонка. Перед ним стоял мольберт, на траве лежал

открытый ящик с красками и кистями. Трава вокруг была такой яркой, что казалась нарисованной.

Художник устроился на вершине холма. Пейзаж, который открывался с высоты, покорял. Слева, на более

высоком холме высились зубчатые стены древнего замка Бордэберри. За ними, далеко на горизонте, в голубизне

неба прозрачно маячили вершины испанских Пиренеев. Можно было подумать, что горы эти не имеют

основания на земле, а просто парят в воздухе.

Впереди была живописная долина. Густо-красные крыши селений отчетливо контрастировали с зеленью

виноградников; веселая речка игриво извивалась между ивовых зарослей; небо над долиной казалось

переснятым с переводной картинки… Не перенести на холст всю эту красоту было бы кощунством, подумал

художник. Кисть коснулась холста. В то же мгновение на мольберт набежала тень.

Уинстон Черчилль недовольно оглянулся. Легкое облачко прикрыло солнце. Но едва Уинстон повернул

голову, облачко соскользнуло с ослепительного диска и, словно извиняясь за бестактность, полетело дальше.

“Даже облака видят во мне хозяина”, — с усмешкой подумал Уинстон. Эта самоуверенность еще более

подняла праздничное состояние духа. Здесь, на юге Франции, Черчилль редко расставался с хорошим

настроением. Ставя Англию превыше всего на свете, он все же редко испытывал желание взять в руки кисть

при виде родных пейзажей. Его влекли краски яркие, сильные, не приглушенные капризами климата. Это и

было одной из причин, побудивших Уинстона принять приглашение владельца замка генерала Брутинелля

погостить с семьей в его владениях. Причиной приятной, но не единственной.

Черчилль был уже немолодым человеком, ему шел шестьдесят четвертый год. В бурном море

политической жизни Уинстон много раз взлетал на гребень и падал с него. Немало подпортила карьеру

неудавшаяся авантюра с захватом турецкого полуострова Галлиполи во время первой мировой войны. Уинстон

осуществлял свой план с упорством фанатика. Однако переоценка возможностей военного флота,

несогласованность в действиях командующих различными родами войск привели к тому, что многие матери

справедливо стали называть Черчилля “убийцей наших сыновей”. Каждый раз, соскальзывая с очередного

гребня, он на время уходил в тень, чтобы дождаться следующей волны. Вот и теперь Уинстона не покидало

ощущение, что приближается его звездный час.

Незадолго до отъезда во Францию вышел сборник речей “Почему Англия спала”. Пожалуй, это были

лучшие его речи за все время деятельности. В них он дальновидно указывал на реальную угрозу Англии со

стороны наращивающего стальные мускулы нацизма, разоблачал фальшивые обещания Гитлера, анализировал

соотношение сил и, что особенно было ценно, клеймил и высмеивал нацистов и соглашателей британского

кабинета. Его речи подготавливали общественное мнение к неизбежному столкновению с фашизмом.

Выход сборника способствовал новому подъему авторитета Черчилля в стране. Невилл Чемберлен,

возглавлявший британский кабинет, не мог не считаться с этим.

Уинстон был слишком опытным лоцманом, знавшим политические течения и мели. В надежде, что

Чемберлен включит его в состав кабинета, Черчилль решил на время умерить критический пыл. Чтобы это не

выглядело отступлением в глазах избирателей, а объяснялось естественной паузой, Уинстон принял

приглашение своего старого приятеля-генерала и отправился “в отпуск по состоянию здоровья” во Францию.

На первый взгляд, в упрямом и временами яростном противодействии Гитлеру особой логики не было.

Миллионы людей в Англии — и не только в Англии — знали о давней симпатии Черчилля к Бенито Муссолини

и к итальянскому фашизму вообще. Муссолини Уинстон почитал как государственного деятеля, вождя нации,

хвалил его личные человеческие достоинства. Для Черчилля Муссолини прежде всего был борцом против

коммунизма. Уинстон всю жизнь мечтал задушить власть большевиков и развеять на очаге военного костра

пепел самих коммунистических идей. Казалось бы, все понятно.

Однако нежность к Муссолини заметно поубавилась после вторжения итальянцев в Абиссинию. Вовсе не

потому, что колониальная авантюра претила Черчиллю: просто на сей раз итальянский фашизм затронул

имперские интересы британского льва.

Негативное отношение к Гитлеру складывалось на более сложной основе.

Непоколебимый аристократ, приверженец знатности родов, Уинстон в тридцатых годах восхищался

“простым ефрейтором, поднявшимся на государственную высоту и сумевшим вернуть Германию в ряд

государств, с которыми вынуждены считаться остальные”. В одной из книг своих очерков он даже нарисовал

политический портрет фюрера. Но нужно отдать должное государственному чутью Черчилля: сквозь дыры в

разорванном Версальском договоре он разглядел истинное обличье германского фашизма, почуял волчий

аппетит Гитлера.

О, британский политик был совсем не против того, чтобы обратить вожделения неистового Адольфа на

восток! Но… тут вырастало это очень большое “НО”. С одной стороны, неплохо было бы, чтобы фашисты

поставили на колени красную Россию. С другой — это должно было неизмеримо усилить фашистскую

Германию.

Не случайно горячность его речи в парламенте произвела впечатление даже на твердолобых. Ударяя в

запальчивости кулаком по трибуне, Уинстон почти кричал в зал, как всегда, прибегая к гиперболам:

— Ни одна страна не является столь уязвимой, как наша, и ни одна не сулит грабителю большей

наживы… Мы с нашей огромной столицей -этой величайшей мишенью в мире, напоминающей как бы

огромную, жирную, дорогую корову, привязанную для приманки хищников, — находимся в таком положении, в

каком мы никогда не были в прошлом и в каком ни одна другая страна не находится в настоящее время… Я

утверждаю, что Германия в нарушение мирного договора уже создала военную авиацию, равную по своей мощи

почти двум третям нынешних оборонительных воздушных сил нашей метрополии…

Размышляя о судьбах Британии, Черчилль понимал: любое усиление фашистской Германии поставит его

страну в подчиненно-унизительное положение. Диктовать условия станет Гитлер.

Впрочем, была еще одна побудительная причина — причина сугубо личная, возможно, не до копца

осознанная. Всю свою кипучую жизнь Уинстон искал обстоятельства для исторического подвига. Но выбирал

их не очень обдуманно, подменяя реальную оценку собственной самоуверенностью и нежеланием считаться с

социальными ветрами времени. Так вышло со стремлением стать полководцем в первой мировой войне. Так

было с попыткой смять революцию в России.

И вот на горизонте появился враг — сильный, не знающий жалости. Тень паучьей свастики хищно

нависла над близкой сердцу Черчилля и уже дряхлеющей империей…

— Ну что ж, — думал Уинстон, вглядываясь в оттенки пейзажа и машинально размешивая краски на

палитре. — Гераклу для подвига необходим лев. Смешно, если гигант станет раздирать пасть кошке…

Он не сразу заметил, что на мольберт снова легла тень.

На этот раз она имела четкие очертания.

Уинстон в недоумении оглянулся. Лицо его под легкой соломенной шляпой нахмурилось. За спиной стоял

довольно высокий человек лет сорока. Клетчатый пиджак, брюки Для гольфа и белые гетры выдавали в нем

туриста. Новые башмаки были начищены до блеска. Крахмально-снежную Рубашку оттенял неяркий галстук.

Волосы на висках серебрились — так же, как подстриженная щеточка усов. Голубые глаза смотрели цепко, по

доброжелательно.

— В чем дело? — не заботясь о вежливости, бросил Уинстон, раздосадованный тем, что его одиночество

нарушено.

— Мне очень неприятно, сэр, что я вынужден оторвать вас от единения с прекрасным, — приятным

голосом на чистом английском заговорил пришелец, — но, поверьте, к этому вынуждают обстоятельства.

Боюсь, что в замке, в котором вы гостите, мы не найдем возможности для весьма конфиденциального

разговора… Чтобы не терять времени, сразу вручу письмо от сэра Хью Синклера.

Говоря это, незнакомец достал из кармана пиджака объемистое кожаное портмоне, выпул конверт.

— Ах, вот в чем дело, — примирительно сказал Черчилль. — Кажется, я узнал вас. Вы из…

— Фредерик Саммербэг, Интеллидженс сервис, — поклонился Фред.

— Да, да, мистер Саммербэг, помню, мне представляли вас. Подержите минутку письмо, я вытру пальцы.

Как ни стараешься, половина этих красок остается на руках, — притворно пожаловался Уинстон, тщательно

вытирая тряпкой пальцы.

— Но кое-что попадает и на холст, сэр, — заметил Фред, сделав шаг в сторону и рассматривая работу. —

И, по-моему, попадает не зря. Вам удалось пересадить на полотно местное солнце.

— А-а, так, мазня для отдыха души, — махнул рукой Уинстон.

Чрезвычайно болезненно реагируя на малейшую критику его политической деятельности, он был

совершенно равнодушен к замечаниям и похвалам в адрес своей работы живописца.

Черчилль поднялся с раскладного стула; на Уинстоне был любимый рабочий комбинезон “сирена”,

пошитый по его собственным выкройкам. Комбинезон, безусловно, был удобен; выделялось множество

карманов на змейках. Уинстон достал из верхнего сигару, вопросительно взглянул на Фреда. Тот с улыбкой

покачал головой.

— Ну и правильно, — сказал Черчилль и в неловкости оглянулся. — А вот посадить мне вас негде.

Впрочем, не я выбирал оружие для дуэли, — пошутил он.

— Я не любитель кресел, сэр! А перед таким пейзажей можно и постоять…

Уинстон понимающе улыбнулся и принялся читать письмо. Читая, он перекладывал сигару из угла в угол

рта. По лицу Черчилля трудно было понять, как он реагирует на послание шефа Интеллидженс сервис. Но если

бы тут присутствовал личный врач Черчилля Чарльз Моран, посвященный во многие тайны клиента, он мог бы

заметить: “Не беспокойтесь. Мой патрон слишком ценит информацию, которой его снабжают друзья из

разведывательных органов. Именно благодаря этой информации он неоднократно поражал кабинет и членов

парламента своей осведомленностью и о состоянии государственных дел, хотя не находился у власти, и о том,

что практически происходит в лагере противника…”

Прочитав письмо, Уинстон вдруг стремительно пожал руку Фреда.

— Я пожимаю вашу мужественную руку не просто как сыну лорда, но и как отважному разведчику.

Адмирал сообщает, что вы только что вернулись из волчьего логова. Я заинтересован в получении информации

из первых рук. Хотя, если честно, не совсем понимаю, почему адмирал именно мне оказывает такое

благосклонное внимание… Я ведь не у власти.

— О сэр! — Саммербэг уважительно поглядел Черчиллю в глаза. — Вы должны понять: адмирал

Синклер не приехал к вам лично не потому, что занят. Он, к великому сожалению, серьезно болен. И это всех

нас, ближайших сотрудников, очень беспокоит. А что касается власти… адмирал всегда внушал нам — и очень

успешно! — что вы единственный человек, способный сыграть главную роль в противостоянии нашествию

нацистов.

— Благодарю вас, — с чувством сказал Уинстон, наклоняя голову, — Полагаю, что самые честные люди

Англии, как ни странно, сегодня работают в разведке… Вы поделитесь своими впечатлениями о Гитлере?

Признаться, он занимает меня в первую очередь.

— Охотно. Ради этого я дозволил себе оторвать вас от отдыха.

— Какой там отдых… — махнул рукой Уинстон. — Кисти — здесь, а мысли — далеко… Но я слушаю

вас. Тем более, Хью намекает, что у вас есть ко мне необычная просьба…

— Разрешите, я сначала расскажу о встречах с главарями сегодняшней Германии?

— Конечно, конечно. Пожалуй, давайте немного походим. При ходьбе лучше усваивается сказанное. Так

же, как съеденное.

Фред рассказал о Гиммлере, о Розенберге, об Эрихе Кохе и других высших нацистских функционерах, с

которыми довелось встречаться. Рассказывал четко, неторопливо, не нагромождая детали, выделяя главное.

Черчилль несколько раз одобрительно посмотрел на Саммербэга.

Наконец Фред перешел к более деликатной части рассказа.

— Фюрер недвусмысленно дал понять, что возможно широкое соглашение с нашим правительством. Но,

знаете, сэр, в эти минуты… как бы поточнее выразиться… у меня не было ощущения, что я разговариваю с

джентльменом…

— То есть вы ему не поверили? — быстро спросил Черчилль.

— Совершенно верно, сэр. Именно это я хотел сказать. Кроме того, он ставил различные условия.

— Ага, — отозвался Черчилль, словно ждал, когда же собеседник перейдет именно к этой части рассказа.

— И в одном из условий значилась сия персона?.. — Уинстон ткнул себя пальцем в грудь.

— Вы прекрасно осведомлены, сэр, — улыбнулся Фред. — Не столько ваша персона, сколько отсутствие

таковой в британском руководстве.

“Ну, вот, — Уинстон усиленно пожевал сигару, — все становится на свои места. Гитлер видит во мне

главного противника на западе. Он никогда не простит мне того, что я первый схватил в руки веревку от

набатного колокола. Значит, жребий брошен. Тем более что жизнь, в общем, всего лишь капля вечности… Она

может не подарить мне второго такого врага”.

— Вы сообщили весьма важные сведения, дорогой Саммербэг, — сказал после долгого раздумья

Черчилль. — А известие о том, что при упоминании моего имени фюрер буквально скалит клыки, пробудило во

мне просто зверский аппетит… — Уинстон вынул из кармашка комбинезона луковицу часов на золотой

цепочке, щелкнул крышкой. — Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию за столом?

— Это честь для меня, сэр. Но я вовсе не хотел бы нарушать и дальше ваш отдых… Тем более…

— Тем более что и здесь я редко обедаю без гостей. Ну, а соотечественнику моя Клемми и вся семья

будут рады. Но вы еще хотели о чем-то попросить?

Фред собрался с духом.

— Видите ли, сэр, моя просьба, по всей вероятности, удивит вас. Позволю высказать ее лишь потому, что

она имеет отношение к будущей войне.

— Во всем, что касается будущей войны, вы найдете мое понимание.

— Именно на это я и надеюсь, сэр. Несколько слов о самой ситуации. Мы убеждены, что успех в войне

окажется на стороне того, кто будет обладать большей информацией о противнике. Это, конечно, понимают и

немцы. У нас имеются данные о том, что они изобрели электрическую шифровальную машину сравнительно

нового действия. Немцы убеждены, что зашифрованные ею радиопередачи дешифровке не поддаются. Как вы

понимаете, при той громоздкой военной организации, которую создают нацисты, главной в управлении

войсками окажется радиосвязь. Наши соображения касаются не только суши, но и океанов, что приобретает для

Англии особое значение. Стоит ли подчеркивать, как важна для нас дешифровка?

Фред сделал паузу, давая Черчиллю осознать глубину сказанного. Черчилль молча жевал сигару.

— Нам стало известно, где шифровальную машину создают. Завод находится в Восточной Германии,

неподалеку от польской границы. Производство ведется в глубокой тайне. Насколько я знаю, даже службу

абвера держат в стороне. Таким образом, армейская разведка не имеет доступа к секретам технологии. Иначе бы

мы уже… — Фред оборвал фразу, но Черчилль понимающе кивнул головой, слегка улыбнулся. — Если бы нам

удалось завладеть секретами разработки этой машины или, что еще предпочтительнее, захватить ее экземпляр,

можно было бы попытаться заранее найти ключ к желанному замку. Тем более что ключ может оказаться

поистине золотым. Вы, конечно, понимаете…

Черчилль внезапно остановился, выхватил изо рта сигару. Губы насмешливо скривились.

— Не желает ли уважаемый адмирал, чтобы, я в качестве агента сейчас же отправился в логово врага и

привез ему проклятую машину?! Я готов это сделать немедленно! Однако боюсь, что произнес слишком много

речей и позволил напечатать слишком много портретов. Меня там могут узнать раньше, чем я попаду в

бессмертие…

“Однако с ним все время нужно держаться на почтительной дистанции, — отметил про себя Саммербэг.

— За внешней благожелательностью всегда прячется лев, готовый к прыжку. В общем, если ужинать с

дьяволом…”

Фред улыбнулся.

— Боюсь, что если бы адмиралу пришла столь необычная идея, то следующей была бы мысль о

необходимости подавать в отставку…

— Тогда в чем же моя миссия? — Уинстон снова обрел благодушие.

— Дело обстоит куда романтичнее, — усмехнулся Фред.

При всей почтительности к Черчиллю он не собирался отступать от намеченной линии. Черчилль

взглянул на него с любопытством.

— Сэр, в период англо-бурской войны вы приняли в пей героическое участие…

— Ну, кое-что наша пресса преувеличила, — буркнул Уинстон.

— Мы знаем, что вам помог бежать из Претории молодой бур. Он оказался выходцем с Украины, позднее

очутился в Англии. Имя и фамилия его на английский лад звучали как Арчи Коллинз. Он женился на дочке

польского эмигранта и вознамерился переехать на родину жены, в Варшаву. Однако у него возникли денежные

затруднения, и тогда он обратился к вам за помощью.

— Это было более тридцати лет назад, — пожал плечами Черчилль.

— Однако Арчи Коллинз не забыл вашего благородства. — Фред не мог отказать себе в удовольствии

уколоть маститого политика. — Я могу даже процитировать некоторые строки вашего письма Коллинзу:

“Посылаю Вам 2500 фунтов стерлингов, чтобы Вы могли успешно устроить все свои дела. Не считайте себя

моим должником: тогда мою голову оценили в 25 ф.с, ныне же просто поднялась ее цена…”

— Я все время забываю, что и на меня и Интеллидженс сервис имеется досье, — проворчал Черчилль. —

Хорошо бы как-нибудь на досуге почитать.

— Я его не видел и не читал, сэр, — мягко сказал Фред. — Я лишь хочу помочь моему королевству в

войне, которая, видимо, неизбежна.

— Конечно, конечно, — примирительно отозвался Черчилль.

— Ныне Арчи Коллинз благополучно живет в Варшаве. И, по нашим данным, по-прежнему боготворит

вас. Но главное, пожалуй, в том, что у него есть сын, Ян. Он взял себе фамилию матери. Девичья ее фамилия

Крункель. Звучит вполне на немецкий манер. Так вот, сэр, этот Ян — талантливый инженер, а работает

механиком как раз на том заводе, от продукции которого, возможно, зависят наши будущие военные успехи.

Фред замолчал.

— Итак? — вопросительно поднял бровь Черчилль.

— Возможно, личное письмо отцу помогло бы нам выйти на сына. Если, конечно, возможно, сэр.

Уинстон сунул руки в боковые карманы комбинезона и долго, нахохлившись, смотрел в сторону парящих

в поднебесье гор.

В свое время, несколько лет назад, он в поисках мест, где сражался его любимый герой, первый герцог

Мальборо, колесил по Германии. Ему сообщили, что лидер новой, недавно созданной национал-социалистской

партии, некий Адольф Гитлер, хотел бы с ним встретиться. Уинстона подмывало познакомиться с выходящим

на мировую политическую арену фюрером. Но профессиональная осторожность взяла верх. Он под разными

предлогами отказался. И никто потом не мог упрекнуть Черчилля в том, что он скомпрометировал себя личным

общением с фашистским главарем.

— Мистер Саммербэг, — повернул наконец голову Черчилль. — Писать я ничего не буду. Бумага в наше

время становится слишком прозрачной. Но если вы организуете приезд этого Коллинза в Англию, я готов

побеседовать с ним. Разумеется, без широкой аудитории…

Однако Фреда не так-то легко было сбить с намеченной позиции. Похоже, он предусмотрел подобный

поворот. Из того же портмоне он извлек небольшую фотографию улыбающегося Черчилля с сигарой во рту.

— Везти Коллинза на одну беседу в Англию… Не слишком ли расточительно для министерства

финансов, сэр? Но я вас понимаю. Писать письмо, возможно., и не следует. А надпись на фотографии… к тому

же полуабстрактная… ни к чему не обязывает. Как вы полагаете, сэр?

Уинстон взял в руки фотографию, рассмеялся.

— Знаете, мистер Саммербэг, не хотел бы я иметь вас противником!

— Благодарю вас, сэр. Но едва ли это когда-нибудь произойдет.

●

Ч а с т ь II

Похищение

●

Гудок известил об окончании работы. Ян Крункель вымыл руки, вытер их вафельным полотенцем,

1 аккуратно уложил полотенце в шкафчик. Настроение у Яна было превосходное: конец недели, сегодня он

увидится с Кристиной. Можно пойти в кино, посидеть в кафе за рюмкой глинтвейна, позабыть о том, что в

последнее время так беспокоило Яна. Официально завод изготовлял швейные машины. Добротные, надежные,

заслужившие прочную популярность у покупателей. Но два цеха вырабатывали детали, которые никак не

вязались в представлении Яна со швейным производством. Он понимал, что дело тут нечисто. Завод занят

выпуском какой-то тайной продукции. Назначение ее не было понятно Яну, тревожило, не давало порой спать.

Он уже несколько месяцев ломал себе голову над тем, что бы это могло означать.

Вместе с Яном на заводе работало несколько поляков. Кризис и безработица в Польше вынудили их

отправиться на заработки сюда, в восточную часть Германии. Небольшой городок Цитау на реке Нейсе ничем

особенным не отличался, если не считать нескольких предприятий текстильной я швейной промышленности, в

том числе упомянутого завода.

Большинство поляков устраивалось на работу под немецкими фамилиями или с указанием на немецкие

связи семей. Платили на заводе неплохо, и ради этого можно было вспомнить даже малоприятных

родственников.

Ян уже направлялся к проходной, насвистывая модный мотивчик танго “Ночи Аргентины”, когда его

окликнули. Ян остановился.

— Ты что, не слышал? — Яна догнал приятель Рудольф Шармах. — Мастер велел зайти в контору.

— Чего ради? Смена кончилась.

— Всех нас вызывают. И Копаньского, и Теслера тоже.

— И тебя? — удивился Ян.

— Я уже был.

— Чего им надо?

— Не им, а ему. Там этот немец долговязый… Фри> че.

— Я по нему совершенно не соскучился, — улыбнулся Ян.

— Зато он по тебе очень, — заметил Руди. — Ты там не больно гонорись. Что-то этот гестаповец

вынюхивает насчет биографических данных…

— Свалился он на мою голову, — с досадой буркнул Ян. — Я как раз собрался проведать Кристю.

— Ладно, Кристя никуда не денется. А ты зайди… чего зря гусей дразнить. Не знаешь этих типов, что

ли?

Фриче сидел за столом в небольшой отдельной комнатке. В ответ на реплику Яна “Разрешите?” поднял на

вошедшего блеклые, с размытой голубизной глаза и снова уставился в бумаги:

— Можете присесть, господин Крункель.

“Ишь ты, — мысленно поежился Ян. — Не “садитесь”, а — “можете присесть”. Как высшая раса с

низшей… Прежде всего презрение, потом уже все остальное”.

— Я постою.

Фриче оторвал взгляд от лежавших перед ним бумаг.

— Фамилия вашей матери Крункель, и она жила в Германии?

— Я указывал это в заявлении.

— Но вы не указали, где ваша мать жила в Германии.

— Разве? Мне помнится, я писал.

— Повторите.

— В городе Эйзенах, округа Эрфурт.

— Вы бывали там?

— Мать привозила меня туда, когда мне было лет пятнадцать.

— Вам понравился город?

— Да.

— Чем он знаменит?

“Он совсем дурак или только под него работает? — со скрытым раздражением думал Ян. — Скорее всего,

отвлекает от главного вопроса, который собирается задать…”

— Чем, говорите, знаменит? Прежде всего, древней крепостью Варбург. И тем, что именно в этой

крепости Мартин Лютер перевел библию на немецкий язык. От этого перевода берет начало немецкий

литературный язык. А еще в Эйзенахе родился великий Бах и теперь там музей…

Фриче читал характеристику на Яна, написанную мастером цеха: “Механик вполне квалифицированный.

Трудится добросовестно, замечаний по работе не имеет. Политических интересов не выявлял. В отношениях с

товарищами ровен, общителен”.

— Вам нравится ваша работа? — внезапно поднял голову Фриче.

— Мне нравится моя зарплата, — ухмыльнулся Ян.

Немец не мигая разглядывал Яна.

— А что вы производите?

Ян пожал плечами.

— Какие-то валики для моторов.

— А почему ваш отец живет в Варшаве?

— А где же ему жить? — искренне удивился Ян. — Там прошла большая часть его жизни. И там

похоронена моя мать.

— Господин Крункель, — Фриче не смотрел больше на Яна, он складывал бумаги. — Нам известно, что

вы часто посещаете Варшаву. Но вы работаете на германском государственном предприятии. Поэтому выезды в

Варшаву в дальнейшем нежелательны. Вы свободны, господин Крункель.

Когда Ян покинул Фриче, внутри у него все кипело. За проходной его ждал Шармах.

— Надеюсь, ты не наделал глупостей? И не сообщил, что в сегодняшней Германии больше всего любишь

пиво?..

— Руди, поверь: мы нужны им только до тех пор, пока не найдут замену. Они ненавидят нас, как

бездомных собак.

— Ладно, успокойся, приятель. Кстати, пиво очень успокаивает нервы. Свернем-ка к толстому Гапсу.

— Но ведь я спешу… — заикнулся было Ян.

— Я позвонил сестрице, что ты будешь через что. Так что давай без паники.

Ян улыбнулся. Улыбка его излучала то мужское обаяние, от которого веет добротой и надежностью. У

Яна были цвета разваренной картошки мягкие волосы, совершенно черные брови, серые прозрачные глаза и

почти женские ямочки на щеках. Рудольф Шармах любил Яна за веселый, общительный нрав. Ио ценил в нем и

скрытую до поры силу духа. Когда Ян находился рядом, Руди чувствовал себя как-то уверенней.

— Ну, так что он там тебе пел? — поинтересовался Руди, когда приятели оказались за столиком с двумя

пенными кружками.

— Мне кажется, эти коричневые крысы чего-то опасаются, — тихо сказал Ян. — Послушай, Руди, если

валики и барабанчики, которые мы сверлим и обрабатываем, не снаряды и не бомбы, какого черта наци

тревожиться из-за того, что я езжу в Варшаву?..

Шармах и сам не раз улавливал всяческие странности на производстве. Однажды глухо намекнул Яну,

что не все понимает в структуре завода. Однако тогда разговор по какой-то причине не получился.

— Тебе пришло в голову что-то конкретное? — спросил Шармах.

— Теслер и Копаньский говорили, что видели россыпи шрифтов и цифр. Но ведь на швейных машинах

книги не печатают и стихи не пишут.

— Не пишут, — согласился Шармах. — Что ты предлагаешь?

— Что-то здесь нечисто. Похоже, мы причастны к большой тайне, Руди. Надо наблюдать и мозговать.

Однако осторожно.

— Вот с этим полностью согласен. Если то, о чем ты говоришь, правда, надо быть дьявольски

осмотрительными.

— Только давай без паники, — ввернул Ян любимую фразу Шармаха.

Молодые рабочие рассмеялись и взялись за кружки.

Ян еще не знал, что спираль интереса к не разгаданной им загадке начала стремительно раскручиваться.

У Руди нашлись свои дела. Ян отправился на свидание с Кристиной Шармах. Кристина с братом снимали

две комнаты в доме старой вдовы. Вдова благосклонно относилась к появлениям Яна. Сегодня же он должен

был встретиться с Кристиной на маленькой площади у фонтана. Посреди крошечного бассейна высилась ярко

раскрашенная скульптура: аккуратный немецкий мальчик прилежна играет на флейте, из флейты бьет водная

струя. С одной стороны площади находилось кафе, с

другой — кинотеатр.

Возле кафе, прямо на веющей древностью брусчатке,

стояли разноцветные тенты. Под одним из них сидела Кри-

стина. На ней было белое платье с подложенными плечами

и длинными рукавами и кокетливо изогнутая белая шляпка,

которую удерживала резинка под подбородком.

Ян прибавил, шаг — и вдруг споткнулся на ровном

месте. За столиком рядом увидел довольно молодого, мод-

но одетого мужчину. Черные, напомаженные бриллианти-

ном волосы рассекал безукоризненный пробор.

Ян не мог припомнить, когда у него еще так колоти-

лось сердце.

До знакомства с Кристиной он жил легко, женщины

к нему благоволили, Ян встречался с ними радостно, но и

расставался без особых огорчений, не предаваясь грустным

воспоминаниям. В свои двадцать семь он выглядел намного

моложе. Порой создавалось впечатление, что он еще совсем

мальчишка.

С Кристиной Ян познакомился уже в Германии. Руди

как-то привел Яна к себе домой. Поначалу худенькая де-

вушка не произвела на Яна впечатления. Однако, расстав-

шись с Кристиной, Ян вскоре неожиданно для самого себя

почувствовал желание увидеть ее снова. День за днем, час

за часом эта девушка с едва заметными усиками над вер-

хней губой, с иссиня-темными глазами, то задумчивыми, то

искрящимися насмешкой, все больше обретала власть над

Яном.

Внешность Кристины казалась неуловимо изменчи-

вой. Яну порой чудилось, что у девушки совсем мальчише-

ская фигура. Но стоило ей сделать неуловимое движение —

и вдруг остро и вызывающе обозначалась грудь. Едва ему

приходила мысль, что у нее худые руки, как вдруг выри-

совывалось их особое изящество…

Кристина работала на маленькой фабрике детских игрушек.

Отношение между молодыми людьми сразу сложились непривычно для Яна. Кристина держала его на

дистанции, не увеличивая ее, но и не позволяя сокращать. И Ян молчаливо признавал за ней это право.

И теперь, видя рядом с девушкой незнакомого мужчину, Ян внезапно обнаружил в себе душный приступ

ревности.

Заметив, что Ян замешкался, Кристина улыбнулась и призывно помахала рукой. Этот жест несколько

успокоил Яна. Тем не менее он ощущал, как кровь прилила к лицу. “Хорошенькое дело, — ругнул себя, — ну-

ка, новоявленный Отелло, возьми себя в руки! А то еще вместо того, чтобы говорить, начнешь рычать…”

— Привет, Кристя, — преувеличенно фамильярно проговорил Ян, не глядя на незнакомца.

— Привет, — отозвалась девушка, и насмешливые чертики запрыгали в глазах. — Что это с тобой

сегодня, Ян? Во-первых, опаздываешь. Во-вторых, там что — площадь намазали клеем? Шел-шел — и

остановился… Я думала — прилип.

— На тебя засмотрелся, — проворчал Ян.

— А-а… тогда простительно. А то ведь не только я тебя жду. Познакомься, пожалуйста; месье не назвал

своего имени, но он из Франции и хочет поговорить с тобой. Не стану мешать: мне как раз нужно заглянуть в

магазин. Я скоро вернусь. Простите, месье.

Незнакомец улыбнулся, привстал в полупоклоне.

— Что-то я не понимаю, — начал было Ян.

— Ничего, сейчас все станет ясно, — пообещал незнакомец на польском и, не протягивая руки,

представился: — Робеспьер.

Ян еще хмурился, но привычное озорство взяло верх:

— Юзеф Пилсудский.

Кристина, не оборачиваясь, рассмеялась и скрылась за углом.

— Это совсем неплохо звучит, — нисколько не теряясь, заговорил Робеспьер. — Господин Пилсудский?

Тем лучше. Вы хотите помочь своей стране и ее союзникам?

“Что-то сегодня события разворачиваются слишком бурно, — уже спокойно и трезво подумал Ян. — Чего

этот самозванец от меня хочет? Не пахнет ли это откровенной провокацией? Ведь ее мог устроить и рыбоглазый

Фриче. Но при чем здесь Кристина?”

— Что вы имеете в виду под понятием “своя страна”?

— Я, дорогой Пилсудский, имею в виду Польшу.

— Дорогой Робеспьер, один раз вам уже отрубили голову. А что если я сейчас позову шуцмана и передам

вас в руки гестапо? Вторично голову могут не вернуть на место.

— Не спешите с выводами, — покачал головой собеседник. — Подумайте, почему я вышел именно на

нас.

— Так почему же?

— Вы первый заподозрили что-то неладное на заводе.

— Кто вам мог такое сказать?

— Ваш друг Рудольф Шармах.

“Вот тебе и друг-приятель, — вспыхнул Ян. — Получается, он с кем-то связан. Однако заводом начинают

интересоваться люде со стороны. Значит, там действительно что-то есть. И я, похоже, попадаю в прорезь

прицела. Где это я недавно вычитал? “Если ты прикоснулся к тайне, ты больше не принадлежишь себе…”

— Кого вы представляете? — спросил Ян.

— Страну, которая готова обеспечить вам спокойную жизнь и выгодную работу. Не только вам, но и

вашим близким, — Робеспьер недвусмысленно посмотрел в ту сторону, куда ушла Кристина. — В общем, я

представляю Францию.

— Кого именно во Франции? — потребовал уточнить Ян.

— Какая разница, — слегка пожал плечами Робеспьер. — Я — враг фашистской Германии, это главное. А

что касается щуцмана… любой из них откозыряет, увидев мои документы. Так что о своей голове я не забочусь.

Но война не за горами, месье Пилсудский. Французы и поляки должны быть рядом в борьбе против нацистов.

Впрочем, вы, может быть, на стороне бошей?..

— Чего вы от меня хотите?

— Нужны чертежи деталей, которые производит завод. Необходима схема машины, которую вы

изготовляете.

— О какой машине речь? Мы собираем швейные машины.

— Послушайте, любезный пан Пилсудский, вы же сами по ночам ворочаетесь в постели от беспокойных

мыслей…

— Откуда вам известно? Вы что — подглядываете в замочную скважину?..

— Вы ни разу во сне не кричали “Хайль Гитлер!”. А кроме того, вы — талантливый инженер. Вы не

могли не заметить кое-каких странностей на вашем заводе.

Некоторое время Ян размышлял. — Мне нужны доказательства.

— Доказательства чего?

— Что вы — не Робеспьер, а я — не Пилсудский.

— Пожалуй, — усмехнулся француз. — Хорошо. Доказательства вы получите. Через неделю.

— Каким образом?

— Мы найдем способ. Однако не ставьте телегу впереди коня… Действуйте! Рад был с вами

познакомиться… месье Пилсудский. До новых встреч!

Робеспьер удалился, не прощаясь.

Ян долго молчал, уставясь в пустую кружку, словно увидел там что-то необычайное. А когда поднял

глаза, перед ним сидели Кристина и Рудольф Шармах. Руди положил свою тяжелую ладонь на плечо Яну.

— Не обижайся, приятель. Ведь надо что-то делать.

— Ты бы мог предупредить меня! — прорвалось запоздалое раздражение. — И зачем впутывать во все

это Кристину?

— Предупреждать было ни к чему. Ты бы начал нервничать. А что касается Кристины…

— Это я во всем виновата, Ян, — тихо сказала Кристина. — Брат давно поделился со мной

подозрениями. И я подумала — поляки мы или не поляки? И стала искать людей, которые могут помочь. Ты

сердишься на меня?

— Кристя, милая, это не фабрика детских игрушек. Это другие игры. За них рубят головы.

— Ты считаешь, если голову отрубят тебе, мне будет легче?..

Голос Кристины слегка вздрогнул. На Яна вдруг нахлынуло такое ощущение счастья, какое он испытывал

только в безоблачном детстве.

“Господи, какой же я идиот, ведь она любит, любит! Для полноты жизни мне недоставало ее любви.

Теперь нас объединяет и общая тайна…”

И тут же в груди шевельнулось острое чувство тревоги. Ян даже невольно огляделся вокруг. Но все на

маленькой площади, казалось, дышало миром. Играл на флейте звоп-кую мелодию воды аккуратный мальчик в

ядовито-зеленых башмаках. Семейные пары под тентами обстоятельно занимались свиными сосисками и

пивом. Официантка в накрахмаленной юбке делала книксен старику в тирольской шляпе с пером…

— Ладно, — скрывая растроганность, Ян положил свои ладони на маленькую, крепкую руку Кристины и

на крупную, налитую силой руку Руди. — Если уж так вышло… Только без меня — ни шагу. Ты, Кристя,

расскажешь мне все подробно, что знаешь. А ты, Руди, завтра соберешь ребят. Согласны?

— Так точно, пан Пилсудский! — прыснула, едва сдерживая смех, Кристина.

— Ну-ну, — погрозил ей пальцем Ян, — соблюдай конспирацию. А вот где бы нам ребят собрать…

— Это моя забота, — сказал Руди. — Есть на примете одно местечко.

Они посидели в кафе, потом втроем отправились в кино. И Ян забыл обо всем на свете, потому что

впервые Кристина не отняла у него свою теплую ладошку. Что происходило на экране, он помнил плохо,

поскольку в течение всего фильма гладил и гладил эту родную, единственную на свете руку…

Через несколько дней четверо поляков собрались в рыбачьем домике на Нейсе. Собственно, это скорее

был не домик, а просторный “шалаш. Но здесь они были уверены в том, что их никто не подслушивает. На

всякий случай захватили рыболовные спасти.

Ян добрался к домику последним. Перед выездом он получил письмо из Варшавы. “Дорогой Ян, —

писал отец, — что же ты совсем забросил старика? Второй месяц не приезжаешь домой. А мне как раз

необходимо тебя повидать. Здоровье, оказывается, с годами не улучшается. Так что пожертвуй своими амурами

и изыщи возможность посетить родные пенаты. Обязательно. У меня для тебя есть подарок”.

Раньше отец в подобном духе никогда не писал. За внешней игривостью стиля Яну почудилась тревожная

настойчивость. Дома что-то произошло. Тем более что подарки старик Арчибальд любил делать неожиданно,

без предупреждения. Он явно просит Яна приехать безотлагательно. Но как это сделать, когда рыбоглазый

Фриче фактически запретил отлучаться из Германии? Черт бы побрал этого гестаповца. Видимо, со всеми

планами надо спешить…

— Пока ты добирался, мы для тебя поймали рыбу, — сообщил Шармах опоздавшему Яну. Под общий

смех он показал плотвичку величиной с мизинец.

— Господи, не закормите алчущего! — в тон откликнулся Ян и присел на траву.

Трое приятелей выжидательно смотрели на Яна.

— Вот что, друзья, — улыбнулся Ян, — пока Фриче не зашевелился всерьез, давайте не терять времени.

С завтрашнего дня каждый из вас точно запоминает и зарисовывает свою продукцию. Детали разные. Но в

конце концов целое складывается из частей. Неужели мы глупее немцев? Сообразим, что к чему.

— Я наблюдал за складом для отходов и запчастей, — вынимая из зубов травинку, сказал Теслер. — По-

моему, склад занимает меньше половины помещения. А за стеной — секретный цех.

— Полагаю, там находится цех сборки, — включился в разговор Копаньский. — Но работают только

немцы. И вход с территории завода.

— Вообще-то, рисунки — хорошо, но еще лучше бы стащить все эти детали, — задумчиво произнес

Руди.

— Да, уж куда полезнее добыть готовую машину, — рассмеялся Ян. — И, конечно, с подробной

инструкцией. Не будем, друзья, пустыми мечтателями. Как в народе говорят? Курочка по зернышку клюет — и

то сыта бывает. Четыре курочки…

— Четыре петушка! — запротестовал Теслер.

— Извини — четыре петушка, — поправился Ян. — И петушкам надо знать, что речь, видимо, идет о

шифровальной машине.

— Ага, — сказал Копаньский. — Так легче искать.

Договорились о главном: о методах связи, о том, на что обращать особое внимание. Решили встречаться

как можно реже.

Ян Крункель не долго ломал голову над тем, как съездить в Варшаву. Ему любезно помог сам Фриче.

Помог весьма своеобразно, хотя Ян с ним больше не виделся.

Дня через два после так называемой рыбалки Ян, как обычно, явился на смену раньше минут на десять.

В цеху еще было малолюдно. Однако Яна ждал мастер. Вид у него был смущенный.

— Герр Крункель, — отводя глаза, тихо сказал он, — вы знаете, я к вам отношусь очень хорошо, вы

примерный работник. Но дирекция издала приказ… я ничего не могу поделать.

— Какой приказ? — предчувствуя недоброе, остановился Ян.

— С пятницы вы увольняетесь и ликвидируется ваш вид на жительство, — пояснил мастер. — Так что

придется возвращаться в Варшаву.

— Вот как, — протянул Ян. — Герр мастер, скажите: меня одного увольняют?

— Я лично больше других дорожу вами, — буркнул мастер. — А увольняют еще несколько человек.

Польского происхождения.

— Не скажете ли, кого именно?

Мастер перечислил фамилии. Никто из группы Яна в приказе не значился. “Слава богу, — подумал Ян,

— хотя бы ребята останутся”. Но чем же все-таки он Ян, вызвал подозрение гестаповской ищейки? Казалось

бы, никаких зацепок быть не может. Впрочем, зачем зацепки? Фриче приказано строго оберегать секретность

производства. Не ожидая каких-либо чрезвычайных происшествий, он принимает меры профилактики.

Размышляя таким образом, Ян не ошибался. Фриче принадлежал к людям, для которых необязательны

доказательства. Малейшее сомнение — и Фриче, словно убежденный хирург, предпочитал операцию. Его мало

заботило — болело что у пациента или он был совершенно здоров. Фриче бы немедленно уволил всех поляков.

Но слишком всполошилась дирекция: некем заменить.

Шармах, конечно, здорово приуныл, узнав о приказе. Однако старался не подавать виду.

— Все же мы пока остаемся. Так что давай без паники, — хлопнул он Яна по плечу.

Ян кисло улыбнулся. Оп думал не только о заводе. Ему приходилось оставлять здесь Кристину. Как

теперь все сложится? Проклятый гестаповец вторгся даже в личную жизнь Крункеля.

— Я говорю — без паники, имея в виду и Кристю, — словно угадав сомнения приятеля, подмигнул Руди.

— Я, конечно, на страже. Но ее и сторожить не надо. Разве смотреть, чтобы за тобой в Варшаву не кинулась…

Проводов не устраивали. Ян и Руди договорились о связи. На вокзале Яна провожала только Кристина.

— Ян, — сказала девушка, — нам надо научиться верить. И научиться ждать. И еще одно. Я сейчас

больше, чем прежде, сильнее, чем вчера, хочу помочь своим. Я все больше ненавижу наци. Они ни перед чем не

остановятся. Остановить их может только сила. Ян, давай будем сильными! Пока не поздно…

Кристина первая крепко обняла и поцеловала Яна в губы.

Кончилась вторая педеля пребывания Яна в Варшаве. Он все больше тревожился. Шармах обещал сразу

2 вслед за Яном переправить чертежи и рисунки с тем, чтобы Ян мог заняться анализом и обобщением

деталей. Но проходил день, начинался новый, а никаких вестей из Германии не поступало.

Скорее всего Руди не может найти связного, прикидывал Ян. Необходим не просто надежный человек.

Нужно также, чтобы он мог свободно пересекать польскую границу. И чтобы за ним не тянулся “шлейф”. Руди

не профессиональный конспиратор. Однако, как говорят англичане, необходимость — мать изобретений…

Необходимость заставит всех нас поживее шевелить мозгами.

Отец встретил Яна с некоторой торжественностью и в то же время, как почудилось Яну, с затаенной

грустью и тревогой. Ни то, ни другое он не выказывал прямо. Все же долгие взгляды, ласковые нотки в голосе

не могли Яна обмануть. После рассказа отца о встрече с английским разведчиком Ян уже не сомневался, что

старик обеспокоен не на шутку.

Внешне Варшава жила, как прежде. К вечеру Маршалковскую улицу заполняла нарядная толпа

гуляющих. В парках, сидя на скамейках, неторопливые старики провожали оценивающими взглядами молодых

женщин, цокали языками и хвастались друг перед другом былыми победами. Из окон гостиницы “Европейская”

лились звуки мазурки, которую посетители танцевали в ресторане. Адам Мицкевич стоял на высокой колонне

напротив прокуратуры, и варшавяне острили, что он — единственный поляк, которого не подозревают в

коррупции и спекуляции…

В общем, Варшава была, как всегда, обаятельна, весела, самоуверенна и немного кичлива. И все же под

маской беззаботности город скрывал тревогу. Как бы варшавяне ни веселились, о чем бы ни говорили — в

воздухе пахло войной. Казалось, ею дышали даже французские духи, которыми так любили пользоваться

варшавянки…

Праздность томила Яна. Он не привык сидеть без работы. Еще в день встречи Коллинз поинтересовался:

— Что же ты собираешься делать, Янек?

— Искать место, батя.

Это “батя” произошло, по всей видимости, от украинского “батько”, и Арчибальду очень нравилось,

когда сын его так называл.

— Не спеши, — посоветовал он сыну. — Пока что кое-какие деньги имеются и у тебя, и у меня.

Перебьемся. А место нужно подыскать… (Арчибальд хотел сказать “надежное”, но передумал) удобное.

Ян усмехнулся.

— Скажи, батя: помимо тебя, кто-то знает о моем возвращении в Польшу?

Арчибальд пожал плечами.

— Я никого не извещал через газеты. Но судя по тому, как тобой интересовались… Эх, сынок, лучше бы,

чем играть в эти опасные игры, ты женился. Пора мне заняться внуком. Однако согласен и на внучку…

— Ладно, не будем об этом, — с непривычной резкостью отрубил Ян.

Арчибальд не подозревал, какую больную струнку задел в душе сына. Образ Кристины мгновенно встал

перед глазами Яна. Он еще ничего не говорил отцу о девушке. Да и что мог сказать, когда сам лишь в последние

дни стал осознавать глубину своих чувств.

Коллинз изучающе поглядел на сына, ничего не сказал. Они умели не только говорить, но и молчать,

когда требовалось. Молчание нередко оказывалось продолжением разговора. “Как помочь ему обрести себя в

потрясениях, которые надвигаются? — мучился Арчибальд. — Мне так хотелось бы, чтобы у него была родина,

которой всю жизнь недоставало мне. Когда она есть, легче не только жить, но и умирать”.

Воскресенье выдалось на редкость солнечным и теплым. Пожухлая листва не шуршала на тротуарах.

Двери величественных костелов были широко распахнуты. Внутри их полутемных утроб призывно золотились

зажженные свечи. Притихшие после бурной недели варшавяне спешили на утреннюю мессу. Люди думали о

совершенных грехах и просили всевышнего даровать прощение за старые перед тем, как совершить новые. В

это утро Яна потянуло зайти под торжественные своды собора Святого Креста. Здесь, по преданию, в одной из

опорных колонн замуровано сердце Фредерика Шопена, привезенное его сестрой из Парижа.

В костеле мощно гремел орган. Ян присел на свободную скамью неподалеку от входа. Его так захватила

торжественная музыка, что он не сразу заметил мужчину, присевшего рядом. И вздрогнул, когда незнакомец

слегка прикоснулся к его локтю и подбородком указал на барьер. На барьере лежала небольшая фотография.

Даже в мерцающей полумгле костела Ян сразу узнал изображение Черчилля. В левом белом углу разглядел

белое пятнышко. Едва ли приходилось сомневаться, что ему показывали пароль, о котором сообщил отец.

Ян взял фотографию, сунул в карман и взглядом показал незнакомцу на выход. Тот внешне никак не

отреагировал, тем не менее вскоре направился к дверям. Через некоторое время Ян последовал за ним.

На улице он догнал незнакомца. Это был среднего роста атлет с упрямым лицом и приплюснутым носом

боксера. На нем был темный пиджак и светло-желтые брюки: сочетание, к которому питали в свое время

пристрастие многие спортсмены.

Незнакомец остановился, внезапно обнажив в улыбке великолепные зубы.

— Не пора ли нам выпить по чашечке кофе со сливками?

“Ого, — отметил про себя Ян, — мы, кажется, знакомы уже сто лет. Просто я забыл, как он выглядит…”

Вслух сказал:

— А я как раз подумал: чего мне в жизни не хватает?..

За уютным столиком кафе Ян тщательно рассмотрел фотографию. Черчилль, казалось, заговорщически

улыбался Яну. Ян молча подвинул фотографию связнику. Тот сунул ее в карман пиджака.

— Пан Крункель, — по-польски связник говорил без малейшего акцента, — вы по утрам пьете только

кофе со сливками? Сегодня воскресенье, может, по рюмке коньяку? Угощаю я, — он предупредительно поднял

руку и безо всякого перехода представился. — Артур, Артур Коблиц.

— Надеюсь, мне нет смысла представляться? — поинтересовался Ян.

Коблиц рассмеялся:

— Боюсь, что вашу фотографию я знаю лучше собственной. И знаете, что я, пан Янек, больше всего

ценю на свете? Искренность. Это очень дефицитная вещь. И с каждым днем встречается все реже.

— Вы предлагаете мне тратить ее с оглядкой?

— Если хотите — да.

— Итак?..

— Итак — согласны ли вы сотрудничать с нами?

— С кем?

— С Интеллидженс сервис.

Ян усмехнулся:

— Вы опоздали.

Правая бровь Коблица слегка приподнялась.

— То есть?.. Впрочем, давайте за знакомство…

Ян выдержал долгую паузу.

— То есть мне уже предложили сотрудничество.

— Кто?

— Французы.

— Вот оно что… Ловкачи-мальчики из Сюрте женераль! Но это ничего не значит, с ними мы

контактируем. Кстати, как выглядел их представитель?

Ян довольно подробно описал его.

— О, у вас отличная память! Вы наблюдательны, как индеец! — одобрительно воскликнул Коблиц.

По выражению его лица трудно было понять, насколько ценна полученная информация.

— Пан Янек, — серьезно и, пожалуй, немного поучительно заговорил Коблиц, — пришло время

решительных действий. Вы можете очень помочь нам. Война стоит у дверей вашего дома. В этой войне

информация будет не менее важна, чем пули и бомбы. У нас есть данные, что немцы создали электрическую

шифровальную машину. Похоже, вы стоите у порога тайны.

— Уже не стою, — с горечью покачал головой Ян.

Он поведал Коблицу обо всех злоключениях на заводе.

Коблиц выслушал не перебивая. Потом спросил:

— Пап Янек, я так понимаю, что в уме у вас начала уже складываться некая схема машины в целом?

— Ну, в целом — это слишком громко, — покачал головой Ян. — Но какие-то предположительные

контуры возникают. Если бы ребята передали зарисовки остальных деталей…

Коблиц некоторое время раздумывал. Затем наклонился поближе к Яну и заговорил совсем тихо.

— Решим главное. Пан Янек, ничего не потеряно. Полагаю, ваши друзья позаботятся о том, чтобы

переправить чертежи. Это, конечно, дьявольски важно. Но вы, пан Янек, должны исчезнуть…

— Что значит — исчезнуть? Не могу же я раствориться в рюмке с коньяком…

— Я не шучу. Дело обстоит куда более серьезно, чем вы думаете. Вы не профессионал, пан Янек. А я

изучал методы гестапо. Их люди скрупулезны и весьма изобретательны. Они сентиментальны дома. Но птичек

из клетки просто так на волю не выпускают. Тем более — на службе.

— Однако из Германии они меня выпустили! — воскликнул Ян.

— Пейте сливки и не говорите так громко, — поморщился Коблиц. — Зачем им лишний инцидент в

Германии? У них здесь широкая агентурная сеть. Да, здесь, в Польше, пан Янек. Они выйдут на вас, если уже не

вышли. Я не хочу пугать вас, но поверьте, мне известны их методы. Нож в подворотне или какой-нибудь

несчастный случай на улице. Вот почему вам необходимо с нами сотрудничать. Поймите — в одиночку вы

беззащитны. Нет, нет, пан Янек, вам надо немедленно скрыться. Исчезнуть из поля зрения гестапо.

Ян молчал, размышляя надо всем, что сказал Коблиц. С одной стороны, разведчик, безусловно, прав:

тайные службы рейха в подобных ситуациях не церемонятся. Слава богу, уши не заложены, о всяких штучках

гестапо наслышан. Перекрывая каналы возможной утечки информации, они ни перед чем не остановятся. Но, с

другой стороны, как перейти на нелегальное положение? И каким образом отыщут его ребята, не говоря уже о

Кристине? И потом — если исчезнет он, фашистские головорезы могут взяться за отца…

— Не трудно догадаться, о чем вы думаете, пан Янек, — прервал молчание Коблиц. — Мы обо всем

позаботимся. И о вашем отце тоже.

— Из вас бы, пан Коблиц, вышла неплохая гадалка, — искренне восхитился Ян.

— Пожалуй, — согласился Коблиц, — Ужасно люблю врать. Кстати, человек, чью фотографию вы

недавно держали в руках, как-то изрек: правда такая редкая вещь, что ее должен сопровождать эскорт лжи.

Недурно, а?

— И этот эскорт будет сопровождать меня? — прищурился Ян.

Коблиц рассмеялся.

— Не могу обещать вам только белокрылых ангелов. И давайте спустимся с высот философии на

грешную землю. Мне нужно два дня, чтобы подготовить ваш переход на нелегальное положение. Постарайтесь

эти два дня как можно меньше появляться в городе. Это же касается вашего отца. В среду утром я заеду за вами

на машине. Встретив меня, ничему не удивляйтесь. Деньгами и всем необходимым мы вас обеспечим. Если

появится необходимость срочно связаться со мной — вот вам номер телефона. Наберите номер, скажите

единственную фразу: “Заболел отец, приезжайте, доктор”. Запомните? Впрочем, память у вас отменная. Итак,

согласны?

— Еще одно условие, пан Коблиц. У меня есть невеста. Я ее не брошу. Тем более что она вовлечена в

нашу игру.

— Но ведь, насколько я осведомлен, она там, в Германии?

— Это не должно стать препятствием. Или вы принимаете в расчет нас обоих, или никого.

— Ну, что ж, — сверкнул образцово-показательными зубами Коблиц. — Разведке приходится

финансировать даже любовь. Если эта самая штука существует.

— Вам просто не повезло, пан Коблиц, — улыбнулся Ян. — Вы принимаете мое условие?

— Принимаю.

Коблиц оглядел помещение, видимо, не нашел ничего, вызывающего беспокойство, достал из

внутреннего кармана несколько фотографий. Фотографии были одинакового размера. Коблиц разложил их

веером на ладони таким образом, чтобы они были видны Яну.

— Быстренько взгляните, нет ли здесь вашего приятеля из милой французской службы?..

“Ага, — подумал Ян, — он ничего не пропустил мимо ушей. И отношения между двумя службами не

такие уж безоблачные, если он интересуется личностью французского коллеги”.

— Мы должны быть осторожны. Можно нарваться на двойника, — пояснил Коблиц. — Так что скажете,

пан Янек?

Ян сразу узнал француза.

— Третья справа.

Коблиц кивнул головой в знак благодарности, спрятал фотографии, поднял рюмку:

— На сегодня все. Ваше здоровье, пан Крункель.

Из кафе вышли вместе. На углу, перед гостиницей “Европейская”, расстались. Ян медленно, наслаждаясь

умиротворенностью осеннего дня, брел домой. Мессы уже кончились, улицы заполнились людьми. Звучные

детские голоса сливались с оживленным щебетанием птиц. Не верилось, что на свете существует война.

Неужели завтра она может превратить удивительные каменные строения в груды развалин, обуглить деревья,

заставить замолчать детишек?..

Все вокруг казалось устоявшимся, прочным, незыблемым. Величественные костелы, остро уходящие в

небо; массивные, основательные громады домов, гостиниц, магазинов; и даже маленькие чашечки кофе со

сливками. Все это являлось фундаментом житейской повседневности. Трудно было себе представить, что есть

сила, способная разрушить эту привычность.

Не прошло и десяти минут после встречи с Коблицом, а Яну начало чудиться, что никакого Коблица не

было. Просто он, Ян, посмотрел приключенческий фильм, полный преувеличений и ужасов, которые, как

правило, являются плодом авторской фантазии. Яну вдруг стало легко и весело. С таким настроением он,

перепрыгивая через несколько ступенек, взбежал на третий этаж здания, где находилась их квартира. Он уже

вставил ключ в английский замок, когда дверь неожиданно открыл отец. Старик как-то странно поглядел на

сына — не то лукаво, не то осуждающе.

— Ты уходишь? — спросил Ян.

— Тебя ждут, — сказал отец и повел подбородком в сторону гостиной.

Ян стремительно шагнул в коридор и распахнул дверь.

Ему навстречу поднялась с кресла Кристина. На ней было темно-синее платье, еще больше

подчеркивающее хрупкость фигурки; синяя лента в волосах придавала Кристине вид озорной девчонки.

— Ты?! — выдохнул Ян.

Он кинулся к девушке, стал целовать волосы, лоб, глаза, нос, губы. Потом прижал Кристину к себе и

даже сквозь одежду почувствовал ее маленькие упругие груди…

— Ну, ну, юноша, возьмите себя в руки, — со смехом освобождаясь из его объятий, проговорила

Кристина.

В ее тоне прозвучало даже что-то покровительственное. Подсознательно срабатывала защитная реакция.

Но Ян был так ослеплен, что не успел обидеться.

— Кристя, милая, вот это подарок!..

— Разве так обращаются с подарками? Сдавил, слова вымолвить не могу…

— Ну, прости, прости, ради бога! Я ведь на радостях… Наконец они присели.

— Ян, ты не очень радуйся. Я боялась, что не дождусь тебя…

— Как?! Ты не останешься?..

Кристина взглянула на часы, покачала головой.

— Мой поезд через час. Я обязана вернуться.

— Объясни, что все это значит! Слушай, ты же, наверное, голодна…

— Спасибо, твой милый отец накормил меня, напоил кофе, не беспокойся.

— Почему ты не можешь остаться?!

Кристина встала, подошла к софе. Только сейчас Ян заметил, что на ней лежит большая картонная

коробка, перевязанная красной ленточкой. Девушка развязала ленточку, открыла коробку, извлекла оттуда

большую куклу с белыми кудряшками и широко распахнутыми голубыми глазами. Выражение у куклы было

стандартно-глуповатым. Зато Кристина выглядела насмешливо-торжествующей.

— Вот, — сказала, протягивая Яну игрушку, — это тебе. Нравится?

Ян машинально взял куклу в руки, пожал плечами, вопросительно взглянул на Кристину. Девушка весело

рассмеялась.

— Не вздумай отправлять меня в сумасшедший дом! Это действительно подарок тебе. Иногда и мужчине

полезно поиграть в куклы… Там внутри чертежи, Ян.

Ян не в силах был скрыть восхищения.

— Какая же ты умница! Признайся: твоя идея?

— Моя. — Кристина явно гордилась своей находчивостью.

— Гениально! В будущем так можно переправлять и детали машины.

— Конечно. Пока что немцам еще не пришло в голову обыскивать игрушки, — взбудораженная

собственной активностью, Кристина невольно разговаривала как старшая группы. — Ян, Руди сказал, что связь

придется держать мне. Так что скоро ты увидишь меня опять. А сейчас, ты уж не обижайся, я должна идти.

— Погоди. Надо кое-что обсудить.

Ян, как ни горько ему было, заставил себя настроиться на деловой лад. Он коротко поведал Кристине о

разговоре с Коблицом.

— Я сказал ему, что ты — моя невеста и без тебя я никуда не двинусь. Но это еще не все. Коблиц требует,

чтобы я немедленно перешел на нелегальное положение.

— Почему?

— Он убежден, что гестаповцы не оставят меня в покое. Они предпочитают, чтобы все, кто прикасается к

их тайнам, исчезали.

— Неужели даже здесь, в Варшаве, дело обстоит так серьезно?

Ян пожал плечами.

— Не знаю. Может быть, он преувеличивает. Не исключено, что хочет понадежнее привязать меня к

своей разведке. Но на кого-то опираться надо. Одни мы ничего полезного не совершим. Поэтому ребятам

передай: при малейшей возможности добывать детали этой проклятой машины. Самим ничего не

предпринимать. Я найду способ выйти на связь. И уж, конечно, как ни грустно, но ты сюда не приезжай. На той

неделе, надеюсь, определится мое положение. Тогда дам знать. И помни, Кристя, что ты — моя невеста…

— О, это самая большая военная тайна, — не без горечи улыбнулась Кристина и решительно встала. —

Ян, милый, я должна спешить. Наверное, смешно об этом просить, но я тебя умоляю: будь осторожен.

— Что же тогда должен тебе сказать я?!

— Только без проводов, — категорически заявила Кристина.

Они уже открывали дверь, когда из кухни вышел Арчибальд Коллинз. На нем был фартук, руки

перепачканы мукой. Последнее время он пристрастился к приготовлению пищи.

— Ну вот, — с досадой протянул старик. — Я флячки готовлю, думал, посидим вместе, а панна уже

уходит.

— Прошу извинить меня. К сожалению, поезда пассажиров не ждут. Спасибо за внимание, в следующий

раз обязательно отведаю ваши флячки.

Кристина слегка поклонилась. Коллинз вопросительно взглянул на сына. Ян беспомощно пожал плечами.

Едва за Кристиной закрылась дверь, старик с упреком сказал Яну:

— Что же ты не оставил обедать? Такая симпатичная девушка.

Ян что-то обдумывал. Затем схватил шляпу, плащ.

— Погоди, батя. Я скоро вернусь. Тогда объясню.

Яна внезапно охватило беспокойство. Нет ли слежки за

Кристиной? Он заметил ее фигурку уже в конце квартала. Яну не повезло. Там находилась трамвайная

остановка, как раз подошел трамвай. Кристина села в него. Но Ян не привык отступать. Он остановил такси и

помчался прямо на вокзал. “Так даже лучше, — облегченно подумал он. — Легче будет выявить “хвост”, если

приклеился. В данном случае я работаю на опережение”.

На вокзале Ян выбрал место между двумя киосками — газетным и кондитерским. Здесь он легко

затерялся среди снующей публики. И в то же время держал под наблюдением вход и значительную часть

перрона.

Вскоре заметил Кристину. Она торопилась. До отхода поезда оставалось несколько минут. Со своей

синей лентой в волосах, с элегантным чемоданчиком она привлекала внимание мужчин. Они оглядывались ей

вслед. Яну так хотелось в последний момент подбежать к вагону, схватить Кристину в объятия, но он

контролировал себя. Хотя как будто ничего подозрительного не обнаружил, береженых, как говорится, бог

бережет.

Кристина вошла в вагон последней. Прозвучал долгий свисток паровоза. Проводник стал на ступеньку

вагона. Поезд тронулся.

Ян вздохнул с облегчением.

Домой направился пешком. Ему не хотелось в квартиру. Шагал медленно, с наслаждением вдыхая

пронзительный осенний воздух.

Между тем вечерело. По обеим сторонам улицы двое мужчин в черном длинными тонкими факелами

зажигали газовые фонари. В их желтых лучах начинала светиться последняя листва на деревьях.

Ян дошел до перекрестка, за которым начиналась его улица. Внезапно в равномерный гул города

ворвался скрежещущий звук, визг тормозов, человеческий крик. Мимо промчалась автомашина с погашенными

фарами.

Ян подбежал к перекрестку. Здесь уже собралась толпа.

— Что случилось, пани? — спросил пожилую женщину.

— Человека сбили… ужас просто…

Ян не без труда протиснулся вперед. Увидел человека, лежащего на спине с неловко подвернутой рукой, с

лицом, залитым кровью. Ян вздрогнул, отвернулся и стал пробираться назад. Но вдруг остановился.

Пересиливая себя, возвратился на край тротуара. Внимательно вгляделся в лицо и фигуру пострадавшего.

Сомнений не было: на мостовой лежал месье Робеспьер. Тот самый, чью фотографию совсем недавно

показывал Яну Артур Коблиц. Что же это было? Несчастный случай? Не такое напряженное движение на улице,

чтобы по неосторожности попасть под колеса…

— Пьяный, наверное, — услышал Ян за спиной голос дамы.

— А может, шофер напился?

— Кстати, пани, машина-то скрылась…

Ян услышал тревожный клаксон “скорой помощи” и стал выбираться из толпы.

Только сейчас он с обостренной отчетливостью осознал реальность избранного им пути. Опасность как

бы обрела кровь и плоть, безжалостно заглянула в глаза. “Ну что же, — сказал сам себе Ян. — Я прикоснулся к

тайне. Отныне я — прокаженный…”

Вернувшись домой, Ян поужинал с отцом — не хотелось обижать старика. Ян машинально жевал флячки и

3 старался заглушить видение лежащего на мостовой мертвого Робеспьера. Отцу ничего рассказывать о

происшествии не стал — к чему лишний раз настораживать. А флячки — это кулинарное произведение из

требухи — Ян очень любил, особенно в исполнении отца. Не так уж часто ему приходилось лакомиться

домашним. Все же один вопрос Ян затронул.

— Батя, если придется перебираться из Польши в другую страну, ты как?

Коллинз понимающе кивнул.

— Видишь ли, Ян… Если бы жива была мать… при ней Польша стала для меня родной страной. А

теперь… теперь хочется быть возле тебя. Тем более что близятся трудные времена. Я это чувствую, как человек,

у которого старые раны ноют к перемене погоды. Конечно, я бы предпочел, чтобы ты не бросался в бурлящий

поток… Но что мы значим в этом сходящем с ума мире? Нами управляют неведомые силы. Нам только кажется,

что мы что-то значим и что-то можем. Впрочем, не хочу тебя разочаровывать. В твои годы я тоже брыкался, как

молодой конь, и мне казалось, что высекаю искры изо всех дорог. Но это, сын мой, были бенгальские огни. Они

сверкали, не обжигая. Они ничего не могли поджечь. Увы, чаще всего сгораем мы сами. Только ты не подумай,

что отговариваю. Еще хуже, если мы не брыкаемся. Тогда, выходит, мы и молодыми не были… Хочу, чтобы тебе

повезло.

После ужина Ян взялся за куклу. Кристина не сказала, как игрушку препарировать. Естественно, думала,

что он сам догадается. А как догадаться, если на целлулоиде не видно никаких швов. Сделано на славу. Ну вот,

и тут придется браться за нож. “Видимо, теперь в моей судьбе без него не обойдешься”, — усмехнулся Ян. У

пего имелся отличный перочинный нож с острым зеркальным лезвием. Однако жалко было кромсать куклу.

Может, отвернуть ей потихоньку голову? Потом можно поставить на место. И все же сворачивать голову, даже

кукле, претило Яну, лучше снять ногу. Она на резинке, потом как-нибудь можно восстановить… Господи, да он

просто сентиментальный дурак. Вроде бы как боится причинить боль кукле. А Робеспьер лежит на мостовой,

разбитый и раздавленный, с остекленевшим взглядом.

Ян резко вывернул кукле ногу, заглянул внутрь и стал осторожно извлекать свернутые листки. Они

скатались в трубки и не хотели распрямляться. Пришлось положить их под тяжелый том Брема, в котором

исследователь представлял животных Африки. Это был любимый том отца. “Весьма символично, — с

привычной ироничностью подумал Ян, — отец как бы участвует в нехитрой операции. Таким образом

ликвидируется проблема “отцы и дети…”

Парни постарались на совесть. На рисунках и чертежах Ян обнаружил немало новых деталей, которых не

видел ранее. В основном это были валики, шестерни и различных сечений барабаны. Однако на двух последних

листках оказались и крепящие конструкции. Это уже было кое-что. Можно от чего-то оттолкнуться.

Ян больше не сомневался в назначении деталей. Становилось ясно: на валики крепятся буквы и цифры

шрифта. Судя по количеству валиков, подразумевается их определенная заменяемость. Остальные принципы

предстояло разгадать. Но так или иначе Ян не сомневался, что находится на подступах к раскрытию сути

работы механизма. Еще несколько шагов в этом направлении, еще несколько чертежей, а еще лучше деталей, и

тайна прекратит свое существование.

Ян за полночь размышлял над чертежами. Уснул только под утро. Ему приснился сон, что с ним

случалось раз в год. Он бежал по африканской саванне, его преследовал лев. Лев разевал огромную пасть, но

вместо зубов в пасти вращались валики, из-под них в Яна летели страшные искры…

Ян проснулся с тяжелой головой и нелегким сердцем. Тяжесть в голове вскоре прошла. А тревога

осталась. Весь понедельник Ян ходил по комнатам и думал, что делать с чертежами. Позвонить Коблицу? Чего

ради? Коблиц обещал в среду появиться. У Яна осталось впечатление, что Коблиц не принадлежал к племени

болтунов. Трудно объяснить почему, однако Ян ощутил в нем надежность. Весь понедельник он вышагивал по

просторным комнатам квартиры, размышляя о событиях и их причинах. Гибель Робеспьера постоянно его

беспокоила. Объяснить себе достаточно убедительно эту смерть не мог. Но не мог и оставить в стороне, не

придавать ей значения. Что стояло за трагедией? Представить это простой случайностью Ян не мог. Для этого

он был слишком умен.

Во вторник утром в дверь позвонили. Отец пошел открывать. Заглянул в комнату Яна.

— Тебя спрашивают.

Ян вышел в прихожую. Перед ним стоял молодой человек в шляпе.

— Что вам угодно? — осведомился Ян.

— Приношу извинения. Несколько слов с глазу на глав. Надеюсь, пан найдет для меня пять минут? —

Молодой человек был сама любезность, но глаза ни на миг не теряли пристальности.

Ян повел гостя в свою комнату.

“А все же аккуратность — отличная вещь”, — похвалил себя, вспомнив, что куклу и чертежи еще утром

спрятал в шкаф.

— Разденьтесь, если желаете.

— Не беспокойтесь, я ненадолго.

Незнакомец присел на предложенный стул.

— Пан Крункель, чтобы не тянуть время, сразу представлюсь. Я — Губаньский, поручик Войска

Польского. Вы, надеюсь, догадываетесь, с чем связан мой визит?

Ян не выдержал и совсем неприлично хихикнул. Пожалуй, им не интересуются пока лишь королевство

Люксембург и папа римский. Но, видимо, вскоре появятся и их представители…

— Пан Крункель, я пришел к вам потому, что нам нужна ваша помощь. Мы рассчитываем на патриотизм

поляков, работающих в германских учреждениях. В частности, на заводах.

Поручик хотел продолжать, но Ян уже принял решение.

— Пан поручик, ничем не смогу быть вам полезен. Я уже не работаю в Германии. Меня уволили как

неблагонадежного.

— Пан Крункель, — прищурился поручик. — Нам известно многое. Иначе я бы не пришел к вам. Чтобы

вы более реально смотрели на вещи, я вам кое-что сообщу. Немцы — большие специалисты. Но и мы не сидим

без дела. Вы вернулись в Варшаву. Однако сегодня столица для вас не самое безопасное место. Мы знаем, что

вам предлагала сотрудничество Сюрте женераль. Позавчера в Варшаве сбит машиной один француз. Так вот,

пан Крункель: у нас имеются данные, что этот француз направлялся к вам…

Ян похолодел. Выдержки ему еще недоставало.

— Кто ж его убил?! Немцы?..

Поручик Губаньский усмехнулся.

— Этого пока сказать не могу. Просто я вам обрисовал обстановку. Судя по восклицанию, вам все

понятно.

Яну удалось взять себя в руки.

— Наоборот, уважаемый поручик. С каждым днем я понимаю все меньше. Мне лично не известно, куда

шел несчастный француз. Но даже если он направлялся ко мне, то напрасно. Я ничем не смог бы ему помочь.

— Должен я понимать ваши слова, как нежелание сотрудничать с нами? — прищурился Губаньский.

Ян развел руками.

— Сотрудничать можно тогда, когда ты способен принести пользу. Какая сегодня от меня польза Войску

Польскому?..

— Я бы не советовал вам играть с нами в нечестные игры. Ни к чему хорошему это не приведет. Вы

обязаны понять: когда дело касается военных секретов, в силу вступают более жесткие законы. Тем более если

время не терпит…

— Ничем не могу помочь, — твердо повторил Ян, поднимаясь.

Губаньский встал. Взгляд был колким, губы презрительно кривились.

— Мне очень жаль, но у пана могут быть неприятности… прошу простить, что зря отнял время.

“Насчет неприятностей полностью согласен, — хотел сказать Ян, но промолчал. — Кстати, если я хочу,

чтобы неприятностей было поменьше, следует отучиться болтать лишнее. А то выскакиваю с глупыми

вопросами…”

Когда дверь за поручиком захлопнулась, Ян отправился на кухню выпить чашечку кофе. Надо было

собраться с мыслями. Не хватало только польской дефензивы, прикидывал Ян. Он не знал ее возможностей. В

состоянии ли эта организация обеспечить тайну поиска, безопасность его друзей? Пока ясно одно: в покое его

не оставят. В конце концов, могут найти предлог и нагрянуть с обыском. И сделать это сегодня же вечером. Или

ночью. Так что, как ни крути, придется поторопить Коблица. Тем более если немецкие агенты пронюхают о

визите поручика, они тоже могут ускорить события.

Приняв решение, Ян успокоился. Теперь надо было принять кое-какие меры предосторожности.

— Батя, — без колебаний сказал Ян. — Мне нужна твоя помощь. Не мог бы ты немного прогуляться?

— Прогуляться нетрудно. А в чем дело?

— Ты как-то говорил, что у нашей пани Дроздецкой есть маленькая племянница. (Пани Дроздецкая,

пожилая незамужняя женщина, вела в их доме хозяйство и была абсолютно уверена в том, что, если бы не она,

то рухнул бы не только уклад этой семьи, но и само мироздание).

— Да, конечно, девочка семи лет.

— Ты не мог бы подарить ей куклу? Ту, что привезла Кристина.

Коллинз подумал.

— Именно сегодня?

— Желательно сегодня.

Отец не стал больше ни о чем спрашивать.

— Ну, что ж. Если надо…

— Это не очень ее удивит?

— Думаю, нет. Время от времени я приношу девочке что-нибудь.

Ян еще ночью вправил кукле ногу, так что игрушка выглядела совершенно новой. Он перевязал коробку

цветной лентой, вручил отцу.

— Долго не задерживайся, — попросил Ян. — Посидим вечером.

“Золотой у меня батя”, — с нежностью подумал Ян, оставшись один. Отыскал обитый черной кожей

футляр, стер с него пыль, открыл — и на Яна нахлынуло детство. Мать хотела, чтобы Ян учился играть на

скрипке. Способности были. Молодая учительница хвалила мальчика. Он уже совсем недурно исполнял

Огинского и Шопена. Но мальчик неожиданно влюбился в свою учительницу. История начала приобретать

нежелательный оборот. И мать поспешила увезти сына в Германию, к дальним родственникам. Тогда Ян

забросил игру на скрипке. Каждое прикосновение к струне вызывало в нем боль воспоминаний…

Ян взял смычок, коснулся струн, усмехнулся. Как все это было давно! Как смешно и наивно! Легко

стряхнуть пыль со скрипки, с футляра. Но невозможно стряхнуть ее с прошлого. Оно покрылось седым налетом

и уже не болит, а лишь вызывает усмешку.

Ян аккуратно заложил в скрипку присланные чертежи — к счастью, размеры бумаги позволяли это

сделать! — оделся, взял футляр и вышел на улицу. Попробовал установить, нет ли слежки. Ничего

подозрительного не заметил. Видимо, его еще не взяли “в кольцо”.

В аптеке за углом есть телефон. Владельца Ян знал давно: когда мать заболела, часто доводилось бегать

за лекарствами.

Конечно, хозяин любезно предоставил Яну телефон, с уважением поглядев на футляр в руках соседа.

Ян набрал записанный номер, услышал голос:

— Вас слушают.

Голос был странно-невыразительным. Ян замешкался с ответом.

— Вас слушают, — так же бесцветно повторили в трубке.

— Заболел отец, приезжайте, доктор, — тихо произнес Ян.

— Ждите, — отозвалась трубка.

Затем связь оборвалась.

Ян поблагодарил хозяина и вышел на улицу. Он решил дождаться Коблица не в квартире, а прогуливаясь

возле дома.

Дул пронизывающий ветер, погода портилась. Прохожих на улице было мало.

Темнело нынче рано, с каждой минутой на улице становилось неуютнее. Ян вынужден был поднять

воротник плаща и очень пожалел, что не надел пальто. Крутые порывы ветра швыряли в лицо последние листья

с деревьев, и листья эти, казалось, сработаны из жести.

Интересно, на чем примчится Коблиц. Едва ли прибудет пешком. Если верить тому, что он говорил, то

люди его профессии слишком должны ценить время, чтобы позволить себе передвигаться, подобно остальным

смертным.

Когда в конце улицы показалась автомашина, Ян уже не сомневался, что это едет Коблиц. Сразу

определил, что машина германской марки “Бэ-Эм-Вэ”. В сумеречном свете она казалась черной. Легковая

остановилась почти рядом с Яном. Он сам шагнул ей навстречу, прижимая к боку футляр со скрипкой.

Неожиданно открылась задняя дверца. Из машины вышел незнакомый мужчина в драповом пальто без

головного убора, коротко бросил:

— Садитесь!

Ян пригнулся, собираясь сесть в машину, но, увидев на заднем сиденье еще одного незнакомца,

инстинктивно отшатнулся. В тот же миг почувствовал толчок. Его цепко схватили за руку, втолкнули внутрь.

— В чем де… — хотел было крикнуть Ян. Но тут же рот ему сдавила мокрая тряпка. Футляр у него

вырвали. Он лихорадочно вдыхал воздух, ощущая какой-то одурманивающий запах. Еще услышал, как

хлопнула дверца. Ощутил, как вдавило в сиденье сипну, когда машина резко рванула вперед. Как на руках его

повисли тяжкие гири. Как стала кружиться голова… и все кануло в сладкую тьму забытья.

Тьма рассеивалась долго и болезненно. Все вокруг было каким-то теплым, расплывчатым. Постепенно до

него стали доноситься голоса. Они произносили фразы, но смысла их Ян понять не мог. Ему чудилось, что

разговаривают в соседней комнате, за стенкой. И, хотя звуки слышны, смысл сказанного неясен. Потом ощутил,

как под нос тыкают в чем-то смоченной ваткой. Наконец сознание стало проясняться. Было похоже, что

начинает высвечиваться темный до этого экран.

Сперва Ян увидел беленый потолок, такие же стены. Затем, словно на фотографической бумаге,

положенной в проявитель, стало явственнее обозначаться человеческое лицо. Ян глянул на него и закрыл глаза.

Он был еще слишком слаб, чтобы зрительно воспринимать действительность.

Наконец сознание заработало активно, четко. “Ну вот, — сказал себе Ян, — судя по всему, началось. Тебя

похитили. И, конечно, не Коблиц. Зачем ему это? Скорее всего, похитили агенты СД или гестапо. Ведь и

автомашина была немецкая. Впрочем, какое это имеет значение — марка автомашины? Даже если бы тебя

увезли на индейской пироге, это еще не значило бы, что ты попал в плен к ирокезам. В общем, веселенькое

дельце. Не успел и пальцем пошевелить в борьбе с врагом, как тебя спеленали, и вряд ли ты из этих пеленочек

выберешься сухим или даже мокрым… Пока закрыты глаза, надо подумать, что отвечать на вопросы. Они,

конечно, сейчас посыплются. И не только вопросы…”

— Ну-ну, пан Крункель, приходите в себя, не бойтесь, — донесся насмешливый голос. — Вас же не

отравили, а всего лишь усыпили. Это не смертельно.

Ян открыл глаза. Стоявший над ним человек сунул ему в руку ватку и отошел в сторону. Неподалеку от

Яна находился канцелярский стол: в одном углу возвышался черный телефонный аппарат на высокой

металлической подставке; на кончике стола сидел поручик Губаньский; только теперь он был в мундире с

погонами и тусклым аксельбантом на правом плече; на скрещенных ногах победно сверкали начищенные

сапоги.

— Странный способ приглашать в гости, — хриплым, чужим голосом пробормотал Ян, пытаясь размять

затекшие ноги.

Губаньский кольнул его насмешливым взглядом.

— А как быть, пан Крункель, если вы на нормальные приглашения не отзываетесь?

— Но зачем похищать? Я же не враг.

— Чтобы вас не похитили другие, — ухмыльнулся поручик.

“Значит, они постарались опередить Коблица, — мелькнула мысль. — А я, как слепой котенок, потянулся

к первой же миске на запах молока. И вовсе неизвестно, чем это для меня кончится.

То, что я нахожусь в “родной” дефензиве у поляков, еще не означает, что мне повезло”.

— А что касается вашей фразы “Я не враг”, пан Крункель, нам еще предстоит выяснить ее

справедливость, — продолжал Губаньский.

Он поднялся, обошел стол и достал откуда-то снизу знакомый футляр.

— Вы, оказывается, большой любитель музыки, пан Крункель.

— Как видите.

— Для кого же вы играете?

— Только для близких.

— Нельзя ли конкретнее?

Ян слегка пожал плечами. Он твердо решил молчать о связи с Коблицом.

— А если ваши близкие находятся по ту сторону восточной границы великой Польши? — прищурился

поручик.

“Только этого еще не хватало, — подумал Ян. — Сейчас они начнут делать из меня коммуниста, чтобы

развязать язык”.

— В игре на скрипке я предпочитаю Шопена, — устало сказал Ян.

— Оставим язык символов. Учтите, пап Крункель: у всех разведок методы весьма сходны. Так что не

стройте иллюзий. Короче: на кого вы работаете?!

Ян молчал. Злое лицо поручика нависало над ним. Сейчас он ударит…

Резко зазвонил телефон. Губаньский выпрямился, поправил аксельбант, шагнул к столу, снял трубку.

— Поручик Губаньский слушает. — Он невольно вытянулся, каблуки слегка прищелкнули. — Я. Так

точно, пан полковник. Да. Здесь. Что? Но, пан полковник, я не совсем… Таков был приказ. Так точно, пан

полковник. Нет, это мы не обсуждали. Но я полагал, чем раньше… Вы же сами… Нет, конечно, нет, пан

полковник. Какие шутки, мне не до них… Слушаю, пан полковник. Так. Так. Понял. Есть. Будет исполнено, пан

полковник.

Губаньский отнял от уха трубку, подержал в руке, медленно положил на рычажки, повернулся к Яну.

— Псякрев… какого черта вы сразу не сказали о Коблице? Вам не довелось бы нюхать нашатырь, а мне

— кукиш начальства… Ну и тип же вы, пап Крункель! Я, как только увидел вас, понял, что не оберешься

неприятностей.

— Вы делаете мне комплимент или извиняетесь? — почти весело поинтересовался Ян, который уже

чувствовал себя в относительной безопасности.

— Вы можете идти, — отпустил поручик второго сотрудника.

Едва тот вышел, дверь снова распахнулась, в комнату стремительно шагнул Коблиц и, не глядя на

Губаньского, бросился к Яну.

— Вот дурачье собачье! — воскликнул, пожимая Яну руку. — У меня душа ушла в пятки… Думал —

немцы. Они вас тут не сильно помяли?

— Все в порядке, — улыбнулся Ян, поднимаясь.

Только теперь Коблиц повернулся к поручику. Тот щелкнул каблуками, представился.

— Понимаете, что вы натворили? — начальственным топом обрушился на него Коблиц. — Если бы я не

знал, что вам приказали… вас бы ожидала веселенькая жизнь.

— Надеюсь, вам тоже приходится исполнять приказы, — мрачно огрызнулся Губаньский.

— Я вот о чем думаю, — медленно произнес Коблиц. — Нельзя ли из ошибки извлечь пользу?

— Каким образом? — поинтересовался Ян.

— Вас все равно уже похитили, — задумчиво сказал Коблиц. — Кстати, хорошо, что наши польские

коллеги, а не парни с той стороны… Для чего же вам исчезать дважды?

— Совершенно логично, пан Коблиц! — почти радостно выкрикнул Губаньский.

“Ну, этот, понятно, будет радоваться, — рассудил Ян, — такое развитие событий превращает его просчет

в неожиданную удачу. Вместо выговора от полковника можно заработать поощрение. А вот что касается меня…

впрочем, какая разница? Не сегодня, так завтра. Лучше уж иметь дело с солидной фирмой. А то ведь и какое-

нибудь Монако может утащить. И я вовсе не уверен, что в той разведке встречают с цветами в руках…”

— Исчезать так исчезать, — с комическим отчаянием произнес Ян.

— Я тоже так думаю, пан Янек, — повеселел Коблиц. — Надеюсь, мои польские коллеги сохранят наши

маленькие хитрости в полной тайне. Поскольку это целиком в их интересах…

Последнюю часть фразы можно было воспринять и как скрытую угрозу. Однако правила игры уже стали

иными. Они устраивали поручика Губаньского. Следовало включиться в игру без липших нюансов.

— Если бы наши учреждения сотрудничали с большей согласованностью, вообще не возникало бы

никаких сложностей, — бодро заявил Губаньский.

— Поручик, — отозвался Коблиц, — вы представляете, как было бы смешно и страшно, если бы не

возникало сложностей и ошибок. Меня лично уже давно выгнали бы из оффиса. Просто в нашей работе есть

палочка-выручалочка: каждую ошибку превращать в предусмотренное достижение. В принципе, это весьма

несложно. Надо только совершить очередную ошибку…

— У вас, в самом деле, есть чему поучиться, — захохотал Губаньский.

— Спасибо, поручик, — поднялся Коблиц. — Вынуждены откланяться.

— Как вам будет угодно. Нужен транспорт?

— Спасибо, у меня свой. Так что, Янек, поедем?

— Совершенно не против. Особенно, если пан поручик вернет мою скрипку…

— Ах, да… — Губаньский передал футляр Яну.

Ян открыл футляр, заглянул внутрь скрипки:

— Все в норме.

Через несколько минут Коблиц и Ян уже сидели в машине. От водителя их отделяло поднятое стекло.

— Как вам удалось найти меня? — поинтересовался Ян.

— Госпожа Удача, пан Янек, — с готовностью отозвался Коблиц. — После вашего звонка я, естественно,

помчался к вам. Но, как ни торопишься, все равно иной раз опоздаешь… И все же я опоздал не безнадежно. На

улице встретил вашего отца. Он возвращался с прогулки и видел, как вы садились в машину. Вернее, как вас

туда втолкнули. Конечно, я прежде всего подумал о нацистах, тем более после поданного вами сигнала тревоги.

Но поскольку до врага добраться было сложнее, решил проверить коллег. Знаете, врага мы, как правило,

понимаем. А друзей не всегда…

— Признаться, я и сейчас удивлен, как вам удалось так быстро меня обнаружить. И главное —

вызволить.

— Не удивляйтесь, пан Крункель. С некоторыми руководителями дефензивы я разговариваю через

переводчика. Есть такой переводчик — фунт стерлингов…

Ян рассмеялся, но на душе было невесело. Машина, в соторой они находились, везла его в неизвестность.

Надо отдать должное, Коблиц тонко чувствовал состояние собеседника.

— Пан Янек, — on мягко положил руку на локоть Яна, — сейчас я отвезу вас на одну частную квартиру.

Я не все успел подготовить. Однако не волнуйтесь. Все должно быть в порядке. Придется некоторое время

обойтись без прогулок. Пока отрастут усы и борода. Увы, старо, как мир, но необходимо. Компенсацией за

вынужденное затворничество вам будет служить очаровательная хозяйка. Подробности обсудим позже. Что

касается отца, я уже продумал ход. Он официально заявит в полицию о вашем исчезновении. Таким образом,

мы оградим его от возможных посягательств гестаповских агентов…

Ян молчал. Мысли кружились не только вокруг отца. Как там Кристина, ребята на заводе? Если не

наладится надежная связь с ними, весь маскарад ни к чему, пустая забава.

— Когда устроитесь на новом месте, мы с вами усядемся в мягкие кресла, и вы не спеша, подробно

расскажете мне все о заводе швейных машин. — Коблиц потер ладонью широкий подбородок. Его лицо с

приплюснутым носом приобрело воинственное выражение. — Придется придумать какую-нибудь акцию, чтобы

отвести от ваших друзей возможные подозрения немцев. Попробуем укрепить их позиции. Ну и, конечно,

связь…

Внимание Яна переключилось на дорогу. Автомобиль явно петлял по городу. Внешне спокойный,

готовый к рассуждениям Коблиц, видимо, ничего не упускал из поля зрения. Он, безусловно, проверял, нет ли

слежки. Однако обнаружить это по его поведению было трудно.

У темного двухэтажного особняка, производившего впечатление нежилого, вышли. Коблиц открыл

железную браму своим ключом. Ян отметил, что брама открылась, не издав ни малейшего звука. “Без масленки

не обошлось”, — подумал Ян с привычной реакцией механика.

Поднялись по смутно угадываемым ступеням. Коблиц ввел Яна в темный коридор. Тщательно затворил

за собой входную дверь, открыл противоположную. Из нее на Яна хлынул ослепительный, искрящийся на

хрустальных люстрах свет.

— Входите, входите, — подбодрил Яна Коблиц.

Ян шагнул вперед и очутился на пушистом ярко-красном ковре. Навстречу ему, приветливо улыбаясь,

шла молодая высокая женщина в домашнем платье и в фартуке. В ней все было простым и домашним, кроме

лица: белокожего, тщательно ухоженного, с высоко подтянутыми к вискам дужками бровей. Такие лица Ян

встречал в журналах, где рекламировали японских гейш.

— Ну вот, пан Янек, — широко улыбнулся Коблиц, — теперь позвольте поздравить вас с благополучным

исчезновением!..

Гельмут Фриче не любил вести разговоры с окружающими — даже с коллегами по службе. Он

4 воспринимал необходимость произносить слова как неизбежное зло. С одним исключением из правила:

ему_ правилось беседовать со своим отражением в зеркале, когда по утрам, перед выходом на службу, он

брился.

Фриче не пользовался успехом у женщин. Однако сам себе нравился. Все у него было белесым: волосы,

брови, ресницы, губы — и лишь в глазах таилась голубизна. Хотя и она, казалось, покрыта какой-то пленкой.

Пожалуй, во внешности Фриче было что-то поросячье. Впрочем, все зависит от точки зрения. Лебедю

претит болото. Цапле, наоборот, болото очень нравится — так же, как лягушкам, которых она там добывает.

Фриче считал свою внешность вполне подходящей.

“Ну и что с того, что ресницы белые? — задавал вопрос своему отражению. — Я тебе, дорогой Гельмут,

скажу так. Иные носят свою внешность, как вывеску на колбасной: у них не лицо, а перечень товаров,

имеющихся в лавке. Это — слабаки. А настоящим мужчинам лицо дано, чтобы вводить в заблуждение

окружающих, скрывать ум и железную волю. Ну что, дорогой Гельмут? Ты согласен со иной? Знаю, что

согласен, шельмец!”

И Фриче подмигивал своему отражению. Что касается женщин, их можно покупать за деньги. Так даже

удобнее.

Фриче жил холостяком. Это было продолжением его представлений о своем месте в мире: ничто не

должно отвлекать от выполнения служебного долга.

А о служебном долге ему в этот день напомнили. И напомнили весьма недвусмысленно. Из самого

Берлина пришло строжайшее предписание усилить меры по охране тайны известного предприятия, перекрыть

все возможные каналы утечки информации. Непосредственная сфера деятельности Фриче в негативном плане

не упоминалась. Зато приводился пример нерадивости одного из коллег в другой части Германии, сообщалось о

строгом наказании, которое последний понес. Циркуляр был подписан высоким начальством по отделу

Гельмута Фриче. Дали понять, что на работу отдела обратил внимание сам Генрих Гиммлер.

Прочитав циркуляр, Фриче почувствовал холодную гордость. Хотя никаких конкретных данных не

имелось, он по собственной инициативе начал “профилактику” на заводе. Взять хотя бы того поляка с немецкой

фамилией Крункель. Фриче убрал его с производства по интуиции. Отправил, несмотря на сопротивление

мастера и оперативного директора завода. А теперь-то, после получения циркуляра, он выдворит всех поляков

без малейшего послабления — чтобы на предприятии и духом польским не пахло. И пусть дирекция куда

угодно жалобы пишет — это только пойдет ему на пользу.

В приподнятом расположении духа, что, естественно никак не отражалось на внешнем виде, Фриче

достал спш ки работающих на заводе и углубился в повторное изучс ние. В его экземпляре фамилия Крункель

была аккуратн вычеркнута красными чернилами. Кстати, информацию о возвращении Крункеля в Варшаву

Фриче передал коллеге, занимавшемуся Польшей. Так что, вполне возможно, фамилия Крункель перечеркнута

уже не только чернилами. Надо будет поинтересоваться. Это не праздное любопытство — Фриче ради общего

дела не мешает знать о дальнейшей судьбе нежелательных элементов.

“Сегодня суббота, — прикинул Фриче. — Не позже чем в понедельник соберу руководство, предложу

заменить поляков немцами. А пока займусь списком”.

И он с глубоким ощущением своей необходимости великому рейху углубился в работу.

По даже если служишь в такой всесильной организации, как гестапо, и считаешь себя прямым

наследником нибелунгов, тебе, увы, не все дано предвидеть. Конечно, Фриче не догадывался, что в то время,

когда он читал высочайший циркуляр, в его судьбу вмешивались иные, еще неведомые ему силы.

Кристина с нетерпением и тревогой ждала вестей от Яна. Он обещал сам дать о себе знать. Хотя

Кристине и казалось, что Ян сгущает краски в отношении опасности, она не смела ослушаться. Больше всего ее

угнетало бездействие. После удачно выполненного задания и выдумки с куклой, все ее существо требовало

активного действия. Ей казалось, что подключение к борьбе их группы может чуть ли не спасти Польшу от

угрозы гитлеровского вторжения…

Теперь состояние неопределенности усугублялось полным одиночеством. Брат Руди неожиданно

женился на немке, переехал к ней, Кристина осталась в квартире одна. Она по-прежнему трудилась на фабрике

игрушек и была на хорошем счету. Но по вечерам вместе с ночной темнотой к девушке подступала тоска.

Деятельной, насмешливой Кристине в голову не приходило поплакать. Даже в раннем детстве она презирала

слезы, от неизбежных огорчений защищалась колкостью языка. Теперь, когда девушка приобщилась к тайне,

касавшейся судеб родины, ее стало особенно томить бездействие.

При встречах упрекала брата в пассивности.

— Не гони лошадей, Кристя, — осаживал ее порывы Руди. — Кто без толку нахлестывает коней, на

повороте может перевернуть экипаж. Ян толковый парень, знает, что делает. Так что давай без паники.

Когда Кристина сердилась, темный пушок над верхней губой проступал отчетливей.

— Боюсь, ты пригрелся под боком у своей Гертруды и не хочешь вылезать на сквозняк…

Но Рудольфа Шармаха нелегко было смутить даже колкой насмешкой. Он рассматривал свои могучие

руки, отшучивался добродушно:

— А почему это я должен зря мерзнуть на ветру?..

На фабрику и с фабрики Кристина ходила пешком. В этот день, как обычно, услышав хриплый гудок,

возвещающий об окончании смены (фабрика была маленькой — на три десятка работающих, но хозяйка

старалась во всем подражать солидным предприятиям), Кристина направилась домой. Не прошла п нескольких

шагов по улице, как ее окликнули.

— Пани Кристина… можно на минуту?

От неожиданности Кристина вздрогнула. Нет, она никогда не боялась уличных знакомств. Знала, что

сумеет отбрить любого нахала. Вздрогнула от того, что постоянно ждала письма, стука в дверь, оклика на

улице…

Девушка остановилась. К ней, улыбаясь, приблизился модно одетый атлет с приятным лицом, которое

портил разве что несколько приплюснутый нос…

— Вы всегда так быстро ходите, панна Кристина? — поинтересовался Коблиц. — Похоже, что на

стометровке я бы вас не догнал.

— Это все, что вы хотели мне сообщить?

— Ну, почему же. Я прибыл передать вам привет от Яна.

— О! — Кристина чуть не схватила Коблица за рукав. — Где он? С ним все в порядке? Он передал мне

письмо?..

— Где бы мы могли поговорить? — прервал ее Коблиц. — На улице слишком холодно, чтобы я сумел

удовлетворить ваше любопытство.

— Простите, — смутилась Кристина, но тут же вернулась к привычному тону, — Впрочем, вы одеты

потеплее, чем я. Так что могли бы и выдержать.

— Я привык вначале заботиться о женщинах, панна Кристина, — ухмыльнулся Коблиц. — Итак?

— Не знаю, что и предложить… Можно зайти в кафе…

— Там слишком много ушей.

— Можно, конечно, и ко мне… по, понимаете, мужчины меня не посещают… кроме брата… и потом

хозяйка…

— И все же это предпочтительнее. Нам необходимо поговорить. А хозяйку задобрим.

Кристина заколебалась.

— Вы не сказали, с кем я разговаривав…

— О, простите, панна Кристина, вы совершенно правы, — Коблиц галантно приподнял шляпу с узкими

полями. — Зовите меня просто Артур, пожалуйста.

— Ну, что ж… придется ко мне. Идемте! — решительно шагнула вперед Кристина.

— Погодите, не так. Вы идите одна, панна Кристина. Адрес ваш мне известен. Я буду через полчаса.

Устраивает?

Он пришел без опоздания, принес подарок хозяйке — банку настоящего бразильского кофе. Коблиц знал,

что в Германии все чаще покупателям предлагался кофейный суррогат. Завидев банку, обычно непробиваемая

владелица дома расцвела и разговаривала с Коблицом очень любезно.

Кристина представила Артура как дальнего родственника, приехавшего в Германию по делам фирмы.

— У вас весьма строгая родственница, — сообщила хозяйка Коблицу. — Тут, кроме брата, никто не

бывает. Особенно с тех пор, как уехал жених фрейлейн Кристины. А ведь такая красивая, такая молодая… Я ею

чрезвычайно довольна.

Когда удалось отделаться от хозяйских восторгов, Артур плотно захлопнул дверь комнаты и опустил

язычок, прикрывавший замочную скважину.

— Подслушивает? — кивнул в сторону коридора.

— Ну нет, — усмехнулась Кристина, — она для этого слишком высокого мнения о своей порядочности.

— Кристина, — сказал Коблиц, доставая из обширного портфеля принесенные яства и расставляя их на

столе, — прежде всего давайте отбросим официальное обращение. Оно отнимает много времени, а у нас его в

обрез. Кроме того, мы же с вами вроде как родственники…

— Принято, — коротко улыбнулась Кристина.

— Во-вторых, запомните: в некоторых ситуациях следует подозревать, что вас подслушивает даже

платяной шкаф. Не обольщайтесь насчет хозяйки. Не исключено, что она — платная осведомительница гестапо.

— Тогда зачем сюда согласились пожаловать вы?

— Это входит в мой план, — спокойно отозвался Коблиц. — В-третьих, очень плохо, что вы сразу мне

поверили. Где же пароль? А вдруг я не тот и не оттуда?

Даже в приглушенном абажурном свете было заметно, как девушка покраснела.

— Что вы должны были спросить? — потребовал Коблиц.

— Если вы от Яна, то скажите, что ему больше всею нравится? — смущенно пробормотала Кристина.

— Больше всего ему нравится кукла с голубыми глазами. Все верно? Вы поняли свою ошибку? Кстати,

плохо, что у вас нет приемника.

На этот раз Кристина сразу сообразила, о чем речь.

— Ну, это можно исправить. У хозяйки патефон, она сегодня щедрая. Скажу, что хотим потанцевать.

Патефон вскоре появился. Завертелась пластинка с модным танго. Под его томительные всхлипы,

неспешно танцуя с Кристиной, Артур продолжил разговор.

— У Яна все хорошо. Он исчез с видимого горизонта. Вражеские ищейки едва ли его обнаружат. Он

ничего не писал из осторожности. Просил передать, чтобы о нем не беспокоились. Однако дело, ради которого

мы объединились, не сдвинется с места, если мы не утроим усилия. Нужна ваша помощь, Кристина. Никто из

мужчин не сможет выполнить миссию, связанную с успехом задания, и, главное, выполнить быстро. Я все же в

Германии, а не у себя дома. И долго тут разгуливать не могу. А нам необходима эта чертова машина. Хотя бы в

разобранном виде. Тогда Ян сумеет ее восстановить. Это, надеюсь, понятно?

Артур осторожно снял руку Кристины со своего плеча и пошел подзаводить патефон.

— Что же от меня требуется? — Кристина уселась в кресло.

— Любовь, — шепнул на ухо Артур. — Понимаете, от вас требуется любовь…

— Одного человека я уже люблю.

— Это, так сказать, ваше личное дело. Речь о другом. Ян сказал, что во имя общих интересов вы готовы

на все.

— Разве я не помогаю? — надула губы Кристина.

— Кристина, не обижайтесь. Слушайте внимательно. Есть тут один немец. Его зовут Гельмут Фриче. Это

еще не самое страшное…

— Знакомое имя. Кажется, его упоминал брат.

— Вполне мог. Поскольку у этого Фриче есть недостаток. Он работает в гестапо. И опекает известный

вам завод.

— Да-да, теперь я вспомнила!

— Но у него есть и положительные стороны. Во-первых, он — холостяк. Во-вторых, он втайне очень

любит женщин… А нам срочно необходимо подцепить его на крючок! Вы меня понимаете?

Глаза Кристины налились темной синевой.

— В общем, вы хотите, чтобы я… как бы это сказать… ну, вы закидываете удочку, а меня — на крючок в

качестве приманки?

— Вы удивительно верно обрисовали ситуацию. На все, что происходит, надо смотреть открытыми

глазами. Короче: следует сделать так, чтобы Фриче пришел сюда. И чтобы здесь я его застукал.

— Вы с ума сошли! — невольно воскликнула Кристина. — Чтобы я с немцем… И что подумает хозяйка?!

И вообще, как все это… Нет-нет, Артур, это невозможно!

— Невозможного в нашем деле нет, — жестко сказал Коблиц. — Есть “делаю” и “не делаю”. Пора вам

понять, Кристина. Борьба с фашистами — не просто игра в куклы. Хотя и она не исключена… Но ведь вам

скоро двадцать один? В вашем возрасте детские игры уже не к лицу. Борьба — не только победы, но и жертвы.

А если вы ожидаете от нее одних цветочков, сразу отойдите в сторону. Чтобы мы на вас не рассчитывали.

В душе Кристины происходило смятение. Коблиц говорил убедительно. Действительно, разве она

собиралась пройти через испытания в лаковых туфельках и белых перчатках? Она, конечно, не Жанна д’Арк, с

мечом в руке не поведет за собой армии. Когда Робеспьер уговаривал Руди и ее принять участие в борьбе с

фашистами, он, правда, рисовал картины помягче и посветлее. Но Робеспьер куда-то исчез. А этот человек

пришел от Яна. Он разговаривает с ней жестко, даже беспощадно. Но, пожалуй, он во многом нрав. Хотя одно

лишь упоминание о Фриче не доставляет радости…

Вслух Кристина сказала:

— Не знаю, что подумает обо мне брат…

— А брат и не должен знать. Вам пора постичь, что такое конспирация. Каждое лишнее слово грозит

провалом. Это не просто закон сохранения секретности, это забота о ближнем. Чем раньше вы усвоите эту

истину, тем больше шансов на… (Коблиц хотел сказать “на долголетие”, но смягчил фразу)… на то, что

принесете пользу общим интересам.

И видя, что Кристина колеблется, Коблиц продолжил:

— Между прочим, Фриче мне нужен и для того, чтобы обеспечить безопасность работающих здесь

поляков. И вашего брата в том числе.

— Ну, и как же, по вашему плану, все должно происходить? — не очень охотно поинтересовалась

Кристина.

— Сперва мне нужно ваше принципиальное согласие — да или нет?

— Допустим, я согласна.

— Спасибо, — с облегчением произнес Коблиц. — Почему вы не берете ветчину? Эти штучки немцы

умеют готовить, не правда ли? А теперь слушайте внимательно. Первое: мне понадобятся ключи от входной

двери и от комнаты. Второе: если план реализуется, хозяйке надо даже намекнуть, что Фриче — из гестапо.

Поверьте, ее добропорядочность сразу удвоится. Третье: Фриче нелюдим, однако по субботам любит ужинать в

ресторанчике “Приют для толстяков”. Чаще всего — в одиночку. Изредка — с прекрасным полем. У него там

свой столик, я вам покажу. Между прочим, “Приют для толстяков” посещают почему-то самые тощие… Но это

к слову. А сейчас я расскажу вам все, что знаю о Фриче и его привычках. И сделаем мы с вамп так…

Коблиц долго и подробно инструктировал Кристину.

Между тем, Гельмут Фриче завершил свои служебные дела и с удовольствием подумал, что сегодня его

ждет традиционный ужин в ресторане. Ресторан “Приют для толстяков” Фриче выбрал не только потому, что

там собиралась тихая, солидная публика, не мешавшая отдыхать. Нигде так не готовили его любимую свиную

отбивную с тушеной капустой, как у “Толстяков”. А Фриче был большим гурманом. Во всяком случае, он так

думал. Хозяин заведения быстро сообразил, с кем имеет дело, и стал подавать на стол Фриче изысканные

блюда. Кроме того, по субботам его стол, как правило, считался заказанным, посторонних туда не садили.

В точно установленное время Фриче небрежно сбросит: на руки подбежавшему швейцару драповое

пальто и шляпу. Строгий черный костюм подчеркивал независимость Фриче; на лацкане красовался маленький

значок члена нацистской партии.

У входа с немцем раскланялся любезный хозяин.

— Добро пожаловать, герр Фриче. Прикажете, как всегда?..

Фриче кивнул головой и даже слегка улыбнулся. Сегодня он находился в прекрасном настроении.

Гестаповец не успел сесть за стол, как появился официант с полным подносом. Лицо его выражало готовность к

любым услугам.

Стол, который облюбовал Фриче, находился у стены в единственной кабине. Собственно, кабины как

таковой не было: просто боковые деревянные перегородки отделяли два стола от небольшого зала. За вторым

столом, напротив Фриче, порой ужинали респектабельные мужчины, иногда семейные пары, чаще всего гости

города. Сегодня стол пустовал. Но на нем стояла табличка “Заказан”.

Фриче, не торопясь, пристроил накрахмаленную хрустящую салфетку на живот и собрался приступить к

закуске, когда в зале появилась хрупкая молодая женщина с иссиня-темными глазами и эффектно взбитыми

пшеничного цвета волосами. Многие взгляды обратились к ней. Черное бархатное платье с золотистой

окантовкой на рукавах и воротнике подчеркивало гармоничность фигуры.

“Ну и ну! — невольно подивился Фриче. — Кажется, нас посетила настоящая фея. Это добрый знак. А

если бы фея еще направилась…”

Додумать не успел. Фея огляделась и не очень решительно направилась в сторону кабины. На Фриче она,

похоже, не обратила особого внимания. Заметив табличку да столе, слегка пожала плечами и села прямо

напротив гестаповца. И только положив на соседний стул модную сумку ц поудобнее устроившись, Кристина

как бы впервые увидела соседа, взглянула оценивающе.

Фриче ответил немигающим взглядом. Тем не менее, приподнялся со стула, поклонился. Кристина в

ответ смущенно улыбнулась.

Подошедший официант склонился возле Кристины.

— Меня пригласил господин… (Кристина назвала имя известного германского промышленника,

заправлявшего текстильным производством), просил подождать, если задержится. Но странно, что его до сих

пор нет…

— Да, фрейлейн, господин заказывал стол. Позвольте пока принести сладкой воды?

Кристина согласно кивнула головой.

Фамилия промышленника была Фриче знакома. Он состоял в партии, в верхах к нему благоволили.

(Только один человек в Германии, глава абвера, адмирал Канарис догадывался о связях промышленника с

английской разведкой. Но по многим соображениям делиться своими сведениями с гестапо не собирался).

“Ну, такой зубр сумеет выбрать себе подходящую девку, — размышлял Фриче, поднося к губам рюмку со

шнапсом — он пил только этот напиток. — А девка, пожалуй, и вправду люкс. Интересно — она сама

раздевается или с ней нужно возиться? Во всяком случае, смущение она разыгрывать умеет…”

Фриче встретился с Кристиной взглядом и чуть

приподнял рюмку, показывая, что пьет за нее. Девушка в

ответ сдержанно улыбнулась.

Фриче не стал ускорять события. Отдал дань прине-

сенным закускам. Особенно долго смаковал влажную, соч-

ную семгу.

Прошло минут пятнадцать. Кристина стала прояв-

лять признаки нетерпения.

— Я вижу, ваш компаньон опаздывает, — закинул

удочку Фриче.

— Просто не пойму, что случилось… Он всегда та-

кой точный. Правда, он должен был вылететь в Гамбург.

Там что-то стряслось с новой партией сырья.

— Разве от нас есть пассажирские рейсы на Гам-

бург?

— У него свой самолет, — не без гордости пояснила

Кристина.

— Ах, да… Я забыл, о ком речь. Что ж, дело прежде

всего.

— Мог бы предупредить, — пальцы Кристины мяли

салфетку. — А то многие мужчины любят вспоминать Три-

стана и Изольду и прославлять рыцарское отношение к

женщине, а на деле…

При этих словах Фриче решил, что пора выступить в

качестве рыцаря. Он вытер салфеткой рот, поднялся с мес-

та.

— Простите, я не могу спокойно сидеть, когда такая

милая фрейлейн нервничает. Очевидно, ваш компаньон

срочно улетел и не придет. А фрейлейн, как я понимаю, на-

строилась поужинать. Позвольте пригласить вас за мой

стол? Вы скрасите мое одиночество.

— О, вы очень любезны, — отозвалась Кристина с

благодарной ноткой в голосе. — Но я, право, не знаю…

как-то неудобно…

— Давайте отбросим условности, — предложил Фриче. — Они только усложняют нашу жизнь.

— Вы хотите сказать, что маленькая компания лучше двух одиночеств? — очаровательно улыбнулась

Кристина, скрывая насмешку.

— О, фрейлейн так мила, что я буду настойчив!

— Впрочем, почему бы нам и вправду не познакомиться?..

Они представились друг другу. Кристина пересела за стол Фриче. Тот на радостях заказал французское

шампанское. В разговоре, желая придать себе вес, Фриче упомянул о ведомстве, в котором получал зарплату. Он

заметил, что это не произвело на девушку никакого впечатления. Она еще сама наивность, мысленно

усмехнулся гестаповец. Название его организации заставляет вздрагивать видавших виды мужчин. А для нее

это вроде марки шоколада. Конечно, если ее содержит богач, то впечатлять могут лишь деньги…

Фриче разошелся не на шутку. Уставил стол всем, чем располагал ресторан. И при этом поймал себя на

желании говорить, чего с ним давно уже не случалось. Но иногда можно позволить себе немного попетушиться.

В голове у Фриче шумело, когда од провожал Кристину домой.

— Ваш компаньон, фрейлейн Кристина… он улетел надолго?

— Говорил, что, если улетит, то к следующей субботе вернется.

— Мне отпущено так мало времени… Позвольте завтра навестить вас?

— Как? Вы хотите зайти ко мне? Это невозможно! — испуг Кристины не был наигранным.

— Вы должны доверять мне, фрейлейн Кристина. Поверьте, вы не пожалеете.

И Фриче склонился, целуя Кристине руку.

Дома, готовясь ко сну, Кристина долго рассматривала себя в зеркале. “Кто бы мог подумать, что во мне

гибнет большая актриса?! Настоящая Мэри Пикфорд заштатного немецкого городка Цитау… Если бы Ян

увидел, как я строила глазки этому долговязому гестаповцу! Впрочем, какая я, к черту, актриса! Скорее, Мария

Магдалина… Однако раз уж взялась за это дело, надо жить борьбой”.

Только на третий день Кристина позволила Фриче явиться на квартиру. По совету Коблица Кристина

сообщила хозяйке о принадлежности визитера к ведомству гестапо. Чопорная фрау испуганно расширила глаза

и забормотала, что ей необходимо посетить сестру и она не знает, когда возвратится домой.

Фриче, изменив обычной привычке, принес бутылку греческого коньяка “Метакса”. Кристина старалась

пить осторожно, не теряя контроля над собой. Но Фриче свое дело знал: девушка не заметила, как он подсыпал

в ее рюмку порошок из маленького белого пакетика…

Когда Коблиц бесшумно вошел в комнату, он застал там спящую Кристину, свернувшуюся калачиком на

кровати и голого Фриче, сидевшего за столом, на котором стояла почти опорожненная бутылка коньяка.

Появление Коблица было настолько неожиданным, что Фриче не сразу среагировал. Видимо, ему

показалось, что это сои. Тем более что дверь открылась совершенно бесшумно. Перед глазами Фриче возник

черный круглый зрачок пистолета. Впрочем, зрачок какой-то расширенный, словно сталь распухла.

Вслед за Коблицем появился второй человек. Он поднял фотоаппарат. Вспышки блица ослепили

гестаповца. Человек исчез за дверью прежде, чем Фриче обрел способность действовать.

— Фриче, — тихо сказал по-немецки Коблиц, — поставьте рюмку на стол. Не шевелитесь и слушайте.

— Кто вы такой? Что вам надо?! — надорванным голосом по то вскрикнул, не то всхлипнул Фриче — и

осекся: черный зрачок твердо, немигающе, уставился ему в лоб.

Фриче поставил рюмку на стол и невольно метнул взгляд в сторону стула, где висела его одежда.

— Фриче, — все тем же бесцветно-жутким голосом продолжал Коблиц, — перед тем, как вы попытаетесь

совершить глупость, — кстати, последнюю в своей жизни, — учтите: я попадаю на расстоянии пятидесяти

ярдов в обыкновенную монету. Но это еще не все: первая пуля вас не убьет, а вызовет мгновенный паралич.

Вторая пуля отравлена: вы умрете в конвульсиях. Третья пуля обыкновенная. С ней я не стану спешить, чтобы

продлить ваши впечатления… Отвечайте: вы меня поняли?

Фриче молчал. Ствол пистолета приподнялся выше и замер.

— Больше спрашивать не стану.

— Понял, — хрипло выдавил Фриче.

По спуская Фриче с прицела, Коблиц подошел к стулу, где висела одежда. Левой рукой нащупал пистолет

в кармане брюк. Вытащил маленький вальтер, сунул в свой карман. Затем перевел взгляд на кровать.

Кристина негромко застонала, силясь, видимо, проснуться.

Коблиц кивнул в ее сторону.

— Снотворное?.. Таблетки? Порошок? Впрочем, какая разница. Знаете, Фриче, если б вы не были мне

нужны, я бы только за это отправил вас к праотцам. Ну-ка, накройте со простыней! И без штучек!

Фриче неохотно поднялся, натянул на Кристину простыню.

— Чего вы от меня хотите? — гестаповец постарался придать голосу твердость.

— Этого я от вас не утаю, — насмешливо произнес Коблиц.

— Кто вы? На кого работаете? — Фриче еще пытался восстановить собственное достоинство.

— Вы слышали, что первыми умирают те, которые слишком много знали? — процедил Коблиц, и Фриче

внезапно всей шкурой ощутил могильное дуновение от этих слов.

Только сейчас он по-настоящему испугался. Ему почудилось, что он знает намного больше, чем нужно.

Коблиц молча наблюдал за противником, давая ему возможность до конца оценить ситуацию.

— Сядьте в кресло и слушайте так, словно перед вами выступает ваш любимый фюрер, — приказал

Коблиц.

Фриче повиновался. Если бы он был в мундире, хотя бы в костюме, то, возможно, повел бы себя иначе.

Но сейчас впервые в жизни он показался сам себе жалким, беспомощным. От возникшего в комнате человека

исходила властность и грубая сила. А им Фриче привык повиноваться.

— Первое: не пытайтесь вырваться из мышеловки. На улице мои люди. Второе: вам чертовски повезло,

вы лишаете меня удовольствия всадить вам пулю в живот. И только потому, что кому-то взбрело в голову

приставить вас к заводу, в котором я заинтересован. Сейчас вам предстоит уплатить мизерную цену за свою

никчемную жизнь…

Коблиц знал такого рода людей. Они повелевают другими, пока чувствуют власть и безнаказанность. Но

стоит им попасть в непривычную обстановку, где необходимо действительно проявить волю и мужество,

теряются, начинают дрожать, как щенки, отнятые у суки и брошенные в холодный подвал. Правда, в отличие от

беспомощных щенков, подобные типы в любой момент готовы перегрызть врагу горло. Но Коблиц, нагнетая

атмосферу безысходности, ни на секунду не терял бдительности.

— Итак, с этой минуты вы будете работать на меня, — безапелляционно сообщил Коблиц.

— С какой стати? — неуверенно огрызнулся Фриче и потер лоб ладонью. Он еще, видимо, не отрезвел и

пытался выгнать хмель.

— Вы влипли, Фриче. Девчонка — мой агент. Как вы понимаете, я располагаю снимками вашей персоны,

на которых вам недостает лишь нимба святого и… галстука. В общем, у вас нет выхода. Или даете согласие

сотрудничать, или вам полный капут. Даже если я оставлю вас в живых, завтра все компрометирующие

материалы попадут вашему начальству. Не знаю, отправят ли вас в концлагерь, но на карьере можете поставить

жирный крест. Итак?..

Коблиц дал время Фриче взвесить сказанное.

— В конце концов, это глупо, — нарушил молчание Фриче. — Я не могу сотрудничать с призраком. Кто

вы, и что от меня требуется?

— Неважно, — сказал Коблиц. — Что касается вас… на заводе работает группа поляков. Мне нужно,

чтобы ни один из них но был уволен. Во всяком случае, пока я не разрешу.

— Это невозможно, — сказал Фриче. — Как раз сегодня я передал дирекции списки на увольнение.

— Значит, утром отмените свой приказ. В конце концов, за ночь могли произойти только вам ведомые

изменения. Ни один поляк не должен покинуть завод. Таково мое условие.

Фриче сидел неподвижно, словно неожиданный поворот событий превратил его в камень.

— Побыстрей ворочайте мозгами, Фриче, — с раздражением воскликнул Коблиц и понизил голос:

Кристина застонала и зашевелилась. — Мне на вас отпущено еще десять минут.

— Хорошо. Допустим, я поляков оставлю. Что дальше? — поинтересовался немец.

— Дальше я кладу на стол листок бумаги и ручку. Вы пишете расписку в получении тысячи долларов.

Это приличная сумма, Фриче. И моя охранная грамота. Впрочем, наше делопроизводство вы знаете, не мне вам

объяснять. А в дальнейшем у вас одна-единственная задача: любить и охранять поляков. То есть вы их просто

должны обожать. Молиться на них, если хотите. Чтобы ни один волос не упал с их голов. Потому что за каждую

голову вы отвечаете своей…

Уже на улице Фриче заметил две темные мужские фигуры, бесшумно растворившиеся в ночи, и понял,

что с ним не шутят.

…Кристина стала приходить в себя, когда за окнами посветлело. Сознание было мутным, веки налиты

тяжестью, в теле бродила боль. Наконец она сбросила пелену полусна. К горлу подступила тошнота. Кристина

откинула простыню и ужаснулась: на теле синяки, следы укусов… Она поднялась, подошла к зеркалу,

вгляделась. Губы напухли.

Конечно, надо было заплакать. Да что там плакать — зарыдать во всю мочь. Но слез не было. Кристина

не привыкла плакать. Она медленно отвернулась от зеркала и вдруг увидела на столе цветы. Темно-красные

розы в вазочке. Возле вазы лежала записка. “Это вам от Яна”. Подписи не было. Фриче? Нет, естественно. Он

ничего о Яне не знает. Значит, Коблиц.

Розы от Яна… Кристина неожиданно засмеялась. Смех был неестественным, прорывался наружу

толчками, и оборвался так же внезапно, как начался. Она схватила вазу с цветами и с остервенением грохнула

об пол. Жалобно звякнули осколки фарфора…

Первые дни Ян с трудом вживался в обстановку “исчезновения”. Квартира с пушистыми коврами, дорогой

5 мебелью, богатой библиотекой была, по сути, комфортабельной тюрьмой: появление на улице

исключалось. В шестикомнатном особняке, где большую комнату занимала пани Зося, находилось еще одно

живое существо: огромный белый сибирский кот — пан Марек. Пан Марек явно томился по обществу: он

часами ходил за Яном, трогать себя руками не позволял, а только, не мяукая, беззвучно разевал острозубый рот

и выжидающе глядел на пришельца голубовато-желтыми глазами.

Внизу, в полуподвальном помещении, жил бородатый, мрачного вида смотритель. По всей вероятности,

он присматривал не только за домом.

Но самой загадочной фигурой в доме была, несомненно, сама пани Зося, всегда подтянутая, всегда

улыбающаяся. В какое бы время суток ни встречал ее Ян, Зося, казалось, только что собралась на бал. Ян понял,

что она не столь молода, как можно было представить при первом знакомстве, и что обилие косметики призвано

затушевывать признаки возраста. У нее были очень живые черные глаза. Подтянутые к вискам брови придавали

облику оригинальность. Хотя Яну и казалось, что в лице Зоей есть что-то от маски.

Зато походка была неподражаемой. Высокая, с точеными ногами, пани Зося ходила по коврам и паркету

так, как ходит по натянутому тросу искусный канатоходец.

В первый же вечер Зося поинтересовалась гастрономическими вкусами Яна и старалась ему угождать.

Готовила она превосходно.

Наутро после прибытия Ян занялся двумя важными делами: изучением чертежей и… отращиванием

бороды. К вечеру появился Коблиц, снял пиджак, ослабил галстук и сказал Яну, плюхаясь в кресло:

— Пан Янек, давайте отвлечемся от сумасшедшего мира. Предлагаю шахматы. Вы играете?

— Играю — слишком громко. Скажем так — двигаю фигуры.

— Усыпляете бдительность? — рассмеялся Коблиц. — Давайте подвигаем.

Партия вышла долгой, упорной и завершилась вничью. Ян понял, что Коблиц способен на дерзкие

авантюры, но умеет и отступить в нужный момент; Артуру игра Яна представилась остроумной, с

неожиданными продолжениями, но несколько сумбурной.

— Пан Янек, — сказал Коблиц, — завтра я вас покину недели на две. Сейчас вы мне расскажете все, что

знаете о поляках на заводе и о вашей невесте. И как можно подробнее. Любая мелочь может пригодиться.

Ян постарался добросовестно выполнить просьбу. Он понимал, что Коблиц собирается не на

увеселительную прогулку.

Далеко за полночь Артур стал прощаться.

— Не скучайте, пан Янек. О вас тут позаботится наша очаровательная пани Зося.

В тот же миг Зося с неизменной улыбкой возникла в комнате.

— Пан Коблиц может не беспокоиться.

— Я знаю, пани Зося, — заверил Коблиц. — Я лишь хотел предупредить пана Янека, чтобы не садился

играть с вами в шахматы, — проиграет!

Ян думал, что Коблиц пошутил. На следующий день Зося, накормив Яна отличным завтраком, принесла

стопку новеньких книг, положила на стол.

— Пан Янек, здесь польская и переводная литература по криптограммам. И вообще новейшие изыскания

математиков по разгадке шифров. Если вам интересно — пожалуйста.

Ян с любопытством взглянул на нее.

— Конечно, мне интересно, пани Зося. Но почему вы решили… вас просил Коблиц?

Зося улыбнулась.

— Пан Янек, посмотрите-ка на пана Марека!

Кот беззвучно разевал красную пасть и смотрел на Яна.

— Многие думают, что коты — очень глупые животные. Я так не думаю. Пан Марек умеет не задавать

глупых вопросов. А если вам очень наскучат эти умные книжки, вечером можем сыграть в шахматы.

И Зося, улыбаясь, отправилась мягкой походкой на кухню. “Господи, как я расту духовно, — подумал Ян,

— теперь мне надо учиться у кота. Следует разевать пасть, но ни в коем случае не мяукать. А вот пани Зося,

несмотря на свое имя, говорит по-польски с легким акцентом…”

Весь день Ян напряженно трудился. Он так увлекся, что оторвался от книг, лишь когда Зося заглянула в

дверь.

— Вы не устали?

— Отращивать бороду всегда утомительно, — отозвался Ян. — Что у нас на ужин? Шахматы?

— Если не возражаете, пан Янек.

— С удовольствием.

Он уступил подряд две партии. Зося играла без видимого напряжения, ходы ее были точны и

предвосхищали действия противника.

— Ого, — с искренним удивлением сказал Ян, — пан Коблиц предупреждал… я не принял всерьез… И

вот результат. Вы здорово играете, пани Зося.

— Дело не в том, — улыбнулась Зося. — Знаете такие стихи?

И она, не меняя голоса, продекламировала:

Я мир сравнил бы с шахматной доской,

Где клетки — день и ночь, а пешки — мы с тобой:

Подвигают немного — и забудут,

И в темный ящик сунут на покой.

Похоже, она даже плачет с улыбкой, мелькнуло в голове Яна.

— Что-то восточное? — попытался определить он.

— Омар Хайям, мой любимый поэт.

— О, вы увлекаетесь поэзией, пани Зося?

— Я увлекаюсь всем, что кажется достойным человека.

— Поэтому на душе у вас всегда немного грустно?.. Как в стихах восточных поэтов?..

— Хотите на ночь рюмку чего-нибудь крепкого?

— Если с вами — с удовольствием.

— Я не пью, пан Янек.

— Совсем?

— Только сладкую воду.

— Разве она осаждает вашу горечь?..

— Нашу горечь ничто не осаждает, — с неизменной улыбкой сказала папи Зося и принялась собирать

шахматные фигуры в коробку. — Вам ничего не надо?

— Ничего, спасибо.

Ян с головой погрузился в решение своей нелегкой и в какой-то мере странной задачи. Книги,

принесенные пани Зосей, значительно расширили его знания и продвинули вперед к цели. Увлечение работой,

шахматные баталии по вечерам и сама загадочная пани Зося не только скрашивали вынужденное

затворничество. Жизнь Яна наполнилась новым содержанием.

“Я разгадываю не одну, а две загадки, — усмехался Ян, думая о своей хозяйке. — И еще неизвестно,

какая из них приятнее”.

В один из дней Зося надолго исчезла из дому. Ян с досадой ощутил некую пустоту не только в

приглушенном коврами доме, но и в душе. Тем более что пан Марек тоже бродил по всем комнатам, терся боком

о ножки мебели, выгибал хвост трубой и беззвучно разевал рот, словно отчаянно звал пани Зосю.

— Эге, старина, выходит, и тебе неуютно без хозяйки, — вслух констатировал Ян.

Мысленно откровенничая с паном Мареком, Ян ничем не рисковал. Но когда он приоткрыл дверь на

лестницу, из дверей подвальной каморки тотчас появилась фигура бородатого смотрителя.

— Вы не знаете, куда делась пани Зося?

Бородатый ответил весьма нелюбезно:

— Наверное, скоро вернется. А вы не простудитесь — сквозняк.

“Вот так, — сказал себе Ян, — я на сквозняке. И заперты двери или нет, он существует”.

На Яна нахлынули мысли о Кристине, об отце, о товарищах, оставшихся в Германии.

Зося вернулась поздно вечером. Ян не спал и слышал, как мягко закрылась входная дверь. Это было не в

его правилах, но Ян в пижаме вышел в прихожую, притворно зевая.

Конечно же, пани Зося, сняв пальто, выглядела так, словно появилась из парикмахерской.

— Пани Зося, — сказал Ян, — это нечестно. Разве можно бросать нас надолго? Пан Марек просил

передать вам, что в следующий раз, если вы поступите так же, он возьмет и замяукает!

— А-а, так пан Марек стал делиться с вами, — улыбнулась Зося, — прекрасно, прекрасно, потому что он

не очень общительная личность. Но и ему, и вам надо что-то есть, а я запасалась продуктами. Завтра у нас будет

все свежее.

Подходила к концу вторая неделя с тех пор, как Артур Коблиц покинул Яна. Понемногу становился

тоньше отрывной календарь, листки с которого регулярно срывал постоялец. И все более густой становилась

отращиваемая светло-ржаная борода. Яном внезапно овладела депрессия. Он почувствовал отвращение к

работе. Стали приходить мысли о никчемности собственной судьбы. “В самом деле, — вяло размышлял Ян, —

сижу тут, неизвестно где и неизвестно зачем, пытаюсь проникнуть в какие-то не очень попятные тайны и если

завтра перестану существовать, никто об этом не узнает и не полюбопытствует, зачем я жил и зачем я умер”.

За все эти дни он ни разу не выиграл в шахматы у Зоей. А в этот вечер, когда на Яна нахлынула апатия,

он играл из рук вон плохо.

— Пан Янек, — сказала Зося с улыбкой. — Вы сегодня по в форме…

Ночью Яну казалось, что он любит эту странную женщину.

Утром он пожалел о ночной близости. В душе зияла пустота.

Ян знал многих женщин. Его не мучили лицемерные угрызения совести или желание казаться лучше, чем

он есть. Но с тех пор, как в его жизни появилась Кристина, началась переоценка ценностей. И сейчас Яну

думалось, что он человек низкий, без принципов и привязанностей. А пани Зося — просто дьявол в юбке,

искусивший его без нужды.

Ему не хотелось выходить к завтраку, не хотелось видеть Зосю. Именно в этот момент она остановилась

на пороге его комнаты, как всегда свежая, подтянутая и сказала с привычной улыбкой:

— Завтрак остывает. И вообще, не было ничего такого, чтобы позволить ему остыть. Пан Марек никогда

бы этого не позволил. Пожалуйста, мы ждем вас.

“Господи, какой же я идиот и эгоист, — мелькнуло в сознании Яна. — Нырнул в собственные

переживания. А ведь рядом существует другой человек, я ему, по всей вероятности, куда труднее, чем мне. Что

ты о ней знаешь? “Пани Зося, пани Зося…” Может, она никакая не Зося, а вообще черт знает кто”.

К завтраку Ян вышел приободрившимся, шутил, критиковал пана Марека за излишнюю молчаливость.

— Пан Янек, — сказала Зося, когда он заканчивал пить кофе, — вчера к вашему отцу заходил

неизвестный мужчина. Долго расспрашивал, что и как. Ио. похоже, поверил, что вас похитили. Мужчина этот

получает зарплату в гестапо. Так что вами интересовались всерьез. Это подтверждает опасения Коблица. И тот

факт, что пора покидать Польшу. С этой точки зрения ваша борода начинает меня устраивать… Еще немного

косметики, и вас не узнает родная собака, которой, впрочем, у вас нет.

— Кто же будет меня гримировать?

— Если не возражаете, я, — улыбнулась Зося.

— Вы хотите сказать, что я должен покинуть пределы страны, не дожидаясь Коблица?

— Пан Коблиц найдет вас в другом месте, как только сможет.

— Но я ставил перед ним кое-какие условия, без выполнения которых я никуда не двинусь.

— Он все учитывает и все выполнит.

— Вы так уверены?

— Пан Янек, не теряйте хорошего настроения. Его так легко потерять и так трудно найти… Читайте

лучше Омара Хайяма. Знаете, он однажды написал:

Те, у кого душа лежала к мудрым думам,

Пришли к ничтожеству путем своим угрюмым,

Будь простаком, дружи со свежим соком лоз,

А мудрым предоставь быть высохшим изюмом.

По прошествии двух дней Зося усадила Яна перед зеркалом и взялась переделывать его прическу.

— Прическа совершенно меняет внешность человека, — сообщила она.

Примерно минут через двадцать Ян с трудом узнал себя в зеркале. Зося с удовлетворением оглядела плод

искусных усилий, потом сфотографировала Яна на фоне чистой стены.

В этот день хозяйка снова надолго исчезла.

Вечером, во время ужина, Зося как-то странно поглядела на Яна.

— Пан Янек, вы знаете — кто я?..

У Яна на языке вертелось нечто грубое вроде “сторожевая овчарка” или более завуалированное “мой

демон-хранитель”. Но он вспомнил пана Марека и промолчал.

— Я — ваша жена, — сообщила пани Зося и положила на стол перед Яном два новеньких выездных

документа.

— О, поздравляю! — отозвался Ян. — В первую очередь — себя.

— Ничего, придется потерпеть, — Зося постаралась скрыть иронию. — Это ведь не навсегда.

— Куда же мы отправимся праздновать своп медовый месяц? — Ян разглядывал документы. — Не по

следам ли Робеспьера?..

На какой-то миг лицо пани Зоей превратилось в неподвижную маску.

“Ого, — подумал Ян, — я случайно задел больное место. При упоминании имени француза моя

новоиспеченная женушка не сумела справиться с эмоциями. Она, конечно, что-то знает о нем. Возможно, и о

тех, кто поставил точку в его судьбе. Честное слово, готов расточать нежности, чтобы как-нибудь узнать

правду…”

В считанные секунды Зося овладела собой.

— О, пан Янек, я не сразу поняла, о чем речь. Да, мы с вами завтра отправимся во Францию.

— На вашу родину, — закинул удочку Ян.

Однако на сей раз улыбка пани Зоей была непроницаемой.

— Там в одном городке под названием Париж есть неплохой дом. В нем живет француз, который

занимается тем же, чем и вы, пан Янек. Вам вдвоем предстоит собрать модель секретной машины. Кстати,

детали ее уже отправлены во Францию. Отец ваш на днях выедет в Англию. И остальные обещания будут

выполнены.

Пани Зося встала из-за стола. Поднялся и Ян. Подошел к женщине, положил руки ей на плечи.

— Ну, что ж, Зося, — сказал тихо, — поскольку ты теперь моя законная жена…

— Не надо, Янек, — мягко сняла с себя его руки пани Зося. — С собой в дорогу надо брать лишь самое

необходимое.

— Что же ты собираешься взять? — смутился Ян, думая о том, что в этой женщине все непредсказуемо.

— Я лично возьму с собой только пана Марека, — улыбнулась Зося.

●

Ч а с т ь III

Битва за тайну

●

Фред Саммербэг страстно желал, чтобы на смену главе Интеллидженс сервис адмиралу Хью Синклеру,

1 которого все больше одолевала болезнь, пришел полковник Стюарт Мензис. Не только потому, что Фред

около десяти лет знал полковника, сотрудничал с ним и был, как говорится, на короткой ноге. Всесильное

военное ведомство считало, что в Англии существуют две незыблемые вещи: адмирал Нельсон, венчающий

высокую колонну на Трафальгарской площади, и пост главы имперской службы разведки, возглавляемый

высшим офицером флота.

У Фреда на сей счет были иные соображения. Он отлично улавливал изоляционистские тенденции штаба

военно-морских сил, не желавшего делиться лаврами и информацией с другими родами войск. Фред предвидел,

что в новых условиях надвигающейся войны подобная тактика принесет значительный ущерб главному делу.

Консерватизм морского командования отражал устаревшие взгляды на роль боевого флота в грядущих

операциях. Увы, многие адмиралы не понимали, что при возрастающей роли авиации действия военных

кораблей вблизи от вражеских берегов и в узких морских заливах обречены на провал. Но Фред недаром

неоднократно колесил по нацистской Германии и выслушивал планы ее заправил, касавшиеся будущей войны.

Ставка делалась на массированное применение авиации и танков. Стремительность войскового маневра

предполагала необходимость надежной связи. Телефон уже не мог обеспечить ее. Не голубями же, в конце

концов, будут пользоваться германские генералы! Все указывало на то, что особо важную роль приобретает

радиосвязь.

Эти соображения Фред не раз выкладывал Мензису. И видел, что его идеи постепенно овладевают

полковником. Вообще-то, Мензис был баловнем судьбы. Даже в его походке проглядывала самоуверенность.

“Конечно, он может себе это позволить, — думал Фред. — Я тоже учился в Итоне вместе с сыновьями

лордов и пэров. Но у меня нет предков в Шотландии, которые выгнали из ячменя столько миллионов галлонов

виски, что они могли бы заполнить Темзу… Если у тебя есть такие доходы, как у Мензиса, ты можешь

улыбаться даже перед вратами ада”. Тем не менее внешняя самоуверенность не мешала Мензису

прислушиваться к дельным мыслям.

— Послушай, Фред, — заметил Мензис, выслушав очередной раз убежденный монолог Саммербэга в

пользу необходимости рассекречивания немецкого шифра, — ты так страстно и так долго (при этом полковник

как бы невзначай взглянул на часы) расписываешь красотку, что я, черт возьми, готов жениться на этой

проклятой машине! Но где она? Покажи мне ее — и я поведу ее в церковь.

— Стюарт, ты прекрасно знаешь, что ореха еще нет. Но это вовсе не значит, что не надо готовить щипцы

для его раскалывания.

— Что ты имеешь в виду?

— Добыть машину — полдела. Надо научиться с ней разговаривать. Она по-английски не понимает.

Поверь, Стюарт: эту войну будут выигрывать не только и не столько пушки. Нам нужно более мощное оружие.

Пора создать группу ученых. Нужны лучшие математические умы. Сегодня они отсиживаются в своих

университетских кельях. Свежий воздух им не повредит. И хочешь знать? Я убежден, что их участие в нашем

деле приведет ко многим полезным открытиям.

— Абсолютно согласен с тобой, — широко улыбнулся Мензис. — И даже сам совершил полезное

открытие. Вернее — бесполезное. Кто этим умам будет платить? Где взять средства?

— Пора потрясти военное ведомство, Стюарт!

— С таким же успехом можно трясти Биг Бэн.

— Мне кажется, надо начинать заранее.

— Ты возлагаешь на меня слишком большие надежды, Фред. Во-первых, я не главный босс. Во-вторых,

без влиятельных людей в правящем кабинете мы нашими предложениями можем лишь попусту сотрясать

воздух.

— Во-первых, мы все надеемся, что главным ты скоро станешь. Не смотри на меня так — это необходимо

для успеха дела. Во-вторых, если подумать, то и на кабинет министров можно оказать влияние.

— Ты положительно сегодня в ударе, — снова широко улыбнулся Мензис — Даже при своей вхожести в

трижды закрытый для многих Уайт-клуб, я не вижу, на кого воздействовать. С нашим Чемберленом можно есть

манную кашу, но не раскалывать орехи. И ты это знаешь.

Фред встал, прошелся по кабинету. За окном моросил тусклый дождь. Фред снова повернулся к Мензису.

— Послушай, Стюарт, а если я снова попробую подключить человека с челюстями?

— Ты имеешь в виду Черчилля? Идея, черт возьми, неплохая. Но насколько я разбираюсь в тонкостях

собаководства, ему сейчас невыгодно рычать на Чемберлена. Он стремится попасть в правительство и хочет

убедить премьера в своей лояльности. В этих случаях больше виляют хвостом, чем показывают зубы.

— И все же… Если Уинстон думает о будущем и связывает его с первыми ролями в правительство, то

должен оцепить перспективу наших предложений.

Фред умышленно употребил слово “наши”, том самым автоматически подключая Мензиса к своим

проектам. Но за широкой улыбкой полковника стоял быстрый ум и богатый опыт.

— Что ж, если ты можешь говорить от своего имени… попробуй, а там посмотрим.

“Ловко он ушел от меня, — восхитился Фред. — Если я добьюсь успеха, он от лавров не откажется. А в

случае неудачи останется в стороне. Ну что ж, на его месте, пожалуй, иначе нельзя”.

— Хорошо, Стюарт, я попробую переговорить с Черчиллем. Ты разрешишь тебя информировать? —

нанес тонкий укол Фред.

— Обязательно информируй, Фред. Ты ведь знаешь, что я начинаю скучать, если долго не слышу твоей

информации…

— И еще одно, Стюарт. В Париже один толковый поляк колдует над немецкой шифровальной машиной.

Там у него мастерская, где он пытается воссоздать макет ореха. Естественно, за ним присматривают. В силу

известных тебе обстоятельств, мы вынуждены пока делиться предполагаемой игрушкой с французами. Найди

повод отправить меня в Париж. Ненадолго.

— Ну, вот и весь английский патриотизм, — шире обычного улыбнулся Мензис. — Живу в Лондоне,

здесь получаю содержание, уверяю шефа в преданности. А больше всего на свете люблю Париж… Полагаю, ты

прав, Фред. Необходимо съездить. Это я тебе обещаю. Даже без кабинета министров.

Фред вышел от Мензиса ободренный и озадаченный. “Хорошенькое дело, я наболтал о возможности

повлиять на Уинстона, а как это осуществить? В конце концов, я не пью с ним каждый день кофе и не курю

вонючие сигары. Тем более что я вообще не курю. Вот ведь интересная штука: любое положительное качество

при определенной ситуации может превратиться в недостаток — и наоборот!”

Всю ночь Фред размышлял, как обратиться к Черчиллю. Один раз ему удалось сыграть на склонности

политика к театральным жестам. Теперь прежние кнопки не годились. Следовало искать иные пружины. И если

в первом случае Фред нащупывал стороны слабые, то теперь ему предстояло сыграть на сильных. А это, как

правило, ничуть не проще.

Фред навел справки, где сейчас находится Черчилль — в Чартвелле — усадьбе, когда-то купленной на

литературные гонорары за два тома “Мирового кризиса”, или же в Лондоне. Оказалось, что в Лондоне. Фреду

был знаком тихий переулок и дом под номером двадцать восемь неподалеку от Хайд-парка, где располагалась

уютная лондонская квартира Уинстона.

Фред знал, что Черчилль не очень любил гулять по столице. Больше того, он плохо ориентировался в

городе. А однажды, решив самостоятельно поехать на метро, даже заблудился. Так что шансов встретить его на

прогулке было мало. Придется набраться нахальства и позвонить. “Надо просить аудиенции. Повод есть.

Памятуя об услуге, оказанной этим человеком в начале операции с шифровальной машиной, я могу

информировать его о ходе дела. Конечно, это несомненное нарушение наших правил. Уинстон сегодня не

занимает никакой официальной должности. И я, по сути, не имею права делиться с ним секретами

государственной важности. Но он всегда поддерживал хорошие отношения с разведкой, жадно впитывал в себя

любую нашу информацию. И таким образом можно перекинуть мост к цели, ради которой я все это затеял”.

Фред позвонил. Через некоторое время трубку взял Черчилль. Фред представился, напомнил об их

встрече во франции и сказал, что хотел бы лично посетить его. Наступила пауза, во время которой Фред слышал

только тяжелое дыхание Черчилля и еще какие-то чавкающие звуки — видимо, собеседник жевал сигару. Затем

последовало всего одно слово:

— Приезжайте.

Когда Фред прибыл, слуга проводил его в спальню, предупредив, что хозяин чувствует легкое

недомогание и поэтому примет посетителя, не покидая постели. Впрочем, Черчилль так часто встречал

визитеров в спальне, что это давно не являлось новостью.

Войдя в спальню, Фред с любопытством огляделся.

Черчилль в пестром восточном халате полулежал на широченной кровати. В левом уголке рта торчала

неизменная сигара. Рядом, на кровати и на полу, валялось несколько книг; одна была раскрыта посредине. В

убранстве спальни было что-то помпезное. На мраморном камине — тяжелые бронзовые статуэтки; на стенах

— большие картины в золоченых рамах. Все здесь было массивным, устоявшимся, не подлежавшим

изменению. И даже пожелтевший листок в скромной рамке под стеклом, висевший на стене над кроватью

хозяина — объявление буров о том, что за голову опасного преступника У. Черчилля назначена награда в

двадцать пять фунтов стерлингов, — не разрушал, а скорее дополнял ощущение устойчивости этого быта.

Но центром этой консервативной стабильности был сам Черчилль. Даже экстравагантность халата,

привычка выводить себя за рамки привычного этикета, не извиняясь перед гостями — все это тоже было частью

его бунтарского постоянства претендовать на исключительность.

— Добрый день, сэр, — произнес Фред. — Я сразу должен извиниться за вторжение…

— Оставим условности, мистер Саммербэг. Мы ведь с вами старые знакомые, — энергично прервал

Черчилль. — Что будете пить? Виски? Джин с тоником?

— Что предпочитаете вы? — вежливо осведомился Фред.

— Президент Рузвельт любезно прислал мне американский “Бурбон”. Не желаете ли попробовать

американского виски? Я лично уже к нему приложился и пока остался в живых. Кроме того, нам всем, кажется,

пора привыкать к американским напиткам…

— От “Бурбона” не откажусь, — вступая в игру подтекстов, объявил Фред.

Черчилль взглянул на дверь, на пороге которой уже вырос его давний лакей Сайерс. Это был высокий

мужчина неопределенного возраста с благородным лицом и седыми баками. Он сочетал в себе такую

безукоризненность манер, такую невозмутимость, что трудно было понять, с него ли писался традиционный

характер английского слуги или он сам был порождением литературных трафаретов?

— Да, сэр?

— Сайерс, друг мой, подайте нам “Бурбон” и все остальное.

Уже через минуту Сайерс невозмутимо подкатил к постели Черчилля небольшой столик на колесах, где

было все необходимое.

Черчилль отхлебнул приличную дозу и сказал:

— Мистер Саммербэг, иду на пари, что вас привело ко мне не только доброе отношение, — за что

искренне благодарю! — но, по всей видимости, и дело.

— Вы абсолютно правы, сэр, — отозвался Фред. — И все же я не посмел бы оторвать вас от ваших

занятий, если бы вопрос, с которым я пришел, не касался будущего. Однако прежде всего, если позволите, сэр, я

хотел бы сказать несколько слов о прошлом и настоящем.

— Прошлое — наши кандалы, — усмехнулся Черчилль. — Но это к слову. Итак, мистер Саммербэг…

Фред лаконично и без лишних подробностей информировал Черчилля об операции с немецкой

шифровальной машиной. Особо упомянул об участии в этом деле сына Арчибальда Коллинза.

— Понял. Мое бессмертие обеспечено, — махнул рукой Черчилль. — Давайте о главном.

О необходимости создания “интеллектуальной бомбы” Фред говорил напористо и страстно. Он

аргументировал необходимость, обрисовал перспективы такого секретного объединения.

— Мы иногда видим выгоду только от продажи энного количества бутылок, если это выражено в

конкретной сумме фунтов стерлингов. Но я убежден, сэр, что в наших обстоятельствах есть и другие измерения

выгоды. Даже если на первый взгляд, они характеризуются очевидными затратами денег без каждодневного

поступления валюты в казну. Существует другая валюта. Оценить ее пока никому не дано. Но завтра на эту

валюту может быть куплена победа.

Черчилль слушал Фреда и попыхивал сигарой, перекидывая ее из угла в угол рта. Взгляд его был

устремлен вдаль, сквозь стены. Он словно вглядывался в грядущее.

— Мистер Саммербэг, — сказал Черчилль, выслушав ходатая, — я сегодня лишен возможности отдать

распоряжение и помочь вам безоговорочно. Но ваши идеи созвучны моему пониманию момента. Я не знаю

сейчас, что я смогу для вас предпринять. И все же заверяю вас в полной своей поддержке. Конечно, лучше

распечатать сундуки министерства ради перспективной работы, нежели ради безнадежных речей. Попробую

убедить кое-кого, а вы не теряйте надежды. И спасибо за полезную информацию.

— Не знаю, как вас благодарить, сэр, — поднялся Фред. — Даже нашему ведомству необходим

моральный импульс…

— Ну, моральной поддержкой я располагаю в неограниченном количестве! — рассмеялся Черчилль. —

Звоните, когда потребуется. Да, вот о чем еще хотел спросить… что этот Арчибальд Коллинз? Где он?

— Насколько мне известно от коллег, мистера Коллинза, в связи с тем что гестапо рыщет в поисках его

сына, на всякий случай собираются переправить к нам, в Англию.

— А-а, — сказал Черчилль и отвлеченно пожевал сигару.

Сайерс проводил Фреда до выхода и наклонил голову с безукоризненным пробором.

Стюарт Мензис обещание свое сдержал. Через несколько дней Фред отправился во Францию. Полковник

2 был прав, посмеиваясь над своим сотрудником: больше всех городов на свете Фред любил Париж. Для

Фреда Париж, его облик, его архитектурные ансамбли являлись зримым воплощением человеческого гения.

Стоя на площади Звезды перед Триумфальной аркой или на острове Ситэ перед Дворцом Правосудия, Фред не

только любовался творением Рук людских. Здесь он черпал надежду на победу добра над злом. Фред упоенно

бродил по неповторимым улочкам и крутым лестницам Монмартра. Особое удовольствие испытывал в тихих,

старинных уголках. Он мог буквально часами разглядывать стрельчатые башенки древнего отеля “Де Сане”;

отель был заложен еще в пятнадцатом столетии и своими глухими стенами больше напоминал крепость.

Каждый раз, когда Фред попадал в Париж, в обаяние его неповторимых красот, еще нелепее начинала

казаться война с ее слепыми, черными силами разрушения. Он не мог представить себе мир без Елисейских

Полей или без собора Парижской богоматери. А ведь вся эта потрясающая гармония мысли, страсти, камня и

труда в одно мгновение могла превратиться в бессмысленный хаос! Фреду казалось унизительным для человека

отдавать плоды гения безумному неистовству войны.

Между тем здесь, в Париже, по соседству с прекрасным, за окнами официальных и неофициальных

учреждений зрели, копошились, сталкивались темные военные силы.

Прежде всего Фред отправился к своему давнему приятелю Жоржу Ронену, сотруднику французского

Второго бюро. Жорж был обладателем тонких пикообразных усиков, стройной фигуры, выразительных черных

глаз и живого ума, сдобренного провансальским остроумием. Фред освоил французский язык, еще будучи

лесорубом в Канаде, поэтому говорил и понимал без труда.

— Великолепно, что ты приехал, Фред, — воскликнул Жорж, обнимая англичанина. — Я так хочу

обругать наших военных, а моим коллегам уже осточертело об этом слушать… Ты для меня — находка! Нет-

нет, серьезно: если ты думаешь, что у нас есть генералы, то совершаешь непоправимую ошибку: это просто

общество слепых!.. Никогда не видел такого количества людей, которым бы платили высокое жалованье только

за то, что они не желают открывать глаза…

То, что рассказал Жорж, подтверждало опасения Фреда. Особенно надеяться на Францию как на боевую

союзницу, способную сдержать фашистские полчища на рубежах, далеких от Англии, не приходилось. Жорж

пожаловался на низкий моральный дух армии, на некомпетентность офицеров.

— Многие убеждены, что воевать с нацистами нет смысла, потому что политики все равно продадут

наши интересы. Тактика насаждается старая, вооружение старое, и только любовницы у генштаба новые. Но

этого, милый Фред, может оказаться недостаточно для разгрома противника!..

— Я вижу, ты нервничаешь, дружище Жорж, — заметил Фред.

— Что за радость петь песни глухим… надоело! Хочу вернуться в авиацию и летать, пока хватит сил и

горючего. Ну да ладно, бог с ними, с генералами. Ты какими судьбами? Небось, не терпится собственноручно

пощупать новую машину?

— Ты в курсе дела?

— Ну, мы же мучаемся, так сказать, на паритетных началах. Я был в мастерской. Они там творят вдвоем

— ваш поляк и наш хромой. Но пока эта штука напоминает верхнюю часть пианино без клавишей и ножек. На

таком инструменте не сыграл бы ни Шопен, ни Бетховен… Слушай, а что если по поводу встречи перенести

беседу в один прелестный ресторанчик?..

— Я бы с преогромным удовольствием, дружище. И мы это обязательно сделаем. Но сейчас мне надо

разыскать нашего человека.

— Неужели ты променяешь маринованные патиссоны на своего пройдоху?

Фред только улыбнулся и развел руками.

Коблица Фред нашел в условленном месте. Видимо, у того была своя связь с Лондоном, и его заранее

3 известили о прибытии Саммербэга. В принципе, Коблиц не числился подчиненным у Фреда, он входил в

другой отдел. Если Саммербэг олицетворял мозг организации, то Коблиц относился к ее рукам. Но, как

известно, эти части организма всегда связаны, и зачастую мозг без рук — как без рук!..

И все же, в силу занимаемого положения, Фред стоял неизмеримо выше Коблица по служебной лестнице,

и Артур не мог этого не понимать.

Хотя по календарю значилась зима, планета боком уже поворачивалась к весеннему солнцу. В Париже

стоял прохладный, однако насквозь пронизанный светом день. Когда Фред пригласил Коблица погулять по

мостам через Сену, тот охотно согласился. Ему не нужно было объяснять, почему Фред предложил прогулку

именно по мостам.

— Артур, — сказал Фред, когда они очутились на мосту Понт-О-Шанж и двинулись ко Дворцу

Правосудия, — из тех сведений, которыми мы располагаем, ясно одно: у нас с вами времени в обрез. Как

говорят охотники, я уже слышу топот кабана. Не сегодня-завтра может грянуть гром. Я не приехал подгонять. Я

просто делюсь с вами тревогами. Каково истинное положение вещей?

Коблиц потер свой приплюснутый нос, пригладил волосы на непокрытой голове — он любил даже зимой

ходить без головного убора.

— Мистер Саммербэг, мое руководство велело посоветоваться с вами. Поэтому буду предельно

откровенен. Поверьте, я предпринял немало усилий, чтобы проклятая машина из видения бессонницы

превратилась в реальность.

— В ваших умении и энергии ничуть не сомневаюсь, — вставил Фред.

— Благодарю. Помимо того, что мне нравится получать деньги там, где я их получаю, у меня личные

счеты с нацистами. В общем, чем им хуже, тем лучше мне. Буквально через несколько дней должна быть

проведена операция, в результате которой… вы не суеверны?.. В общем, если все пойдет по плану, мы получим

не макет, а самую настоящую машину.

— Плюньте через левое плечо в Сену, — чуть ли не благоговейно произнес Фред. — Да благословит вас

святой Павел!

— Ладно, если у старика есть время, я не возражаю, — скупо улыбнулся Коблиц. — Тем более когда идет

все слишком хорошо, то это уже плохо. Возникают кое-какие обстоятельства. Вы знаете, что наш молодой поляк

и хромой француз трудятся над макетом. Должен вам сказать, что у поляка котелок работает получше

пароходного. Хромой французик ему под стать. Но до нашего ему далеко. А поляк быстро двигается к финишу.

Если завтра нам удастся заполучить машину живьем, зачем нам делить победу с французами? Я боюсь, что пап

Янек вот-вот соберет конструкцию, так сказать, эмпирическим путем, и Второе бюро получит бесценное

наследство, хотя ни один из дядюшек не вписывал его в завещание…

Некоторое время шли молча. Фред раздумывал.

— Вы намекали поляку, чтобы не спешил?

— За кого вы меня принимаете? — усмехнулся Коблиц. — Я и себе не намекал, пока не встретил вас.

Всего лишь опасения.

— Понимаю, — отозвался Фред. — Мне кажется, нужно оставить статус-кво до окончания намеченной

операции.

— Все верно, — гнул свое Коблиц. — Поляк, естественно, о втором варианте ничего не знает. Но хорошо

бы все же притормозить парня. И сделать это как-то поестественнее.

— Ну что ж, — спрятал под усами усмешку Фред, — насколько я понимаю, вы не прочь использовать

мой приезд для невинной уловки.

— Видите ли, мистер Саммербэг, с вами это будет выглядеть закономерно. Вы приехали, захотели

познакомиться… — ну и так далее. Я не хочу, чтобы поляк что-то заподозрил. Он толковый парень, но, боюсь,

набит идеалами, как бочка сельдью. Эта сельдь была ходовым товаром в минувшем веке. Сегодня она загнила,

от нее портятся желудки. Фред с любопытством взглянул на спутника. Оп слышал, что Коблиц смелый,

изобретательный, решительный разведчик. Ему доверяли ответственные задания. Умеет схитрить, может пойти

напролом. “Интересно, а есть ли у него идеалы? — подумал Фред. — Впрочем, похоже, он верит в

необходимость борьбы с нацистами. Совсем немало, совсем немало…”

— Вы любите Париж? — внезапно спросил Фред. Вопрос вырвался неожиданно даже для него самого.

Коблиц поежился и сплюнул в Сену.

— Когда я представляю, что самая отвратительная накипь в истории может завладеть всем, что нас

окружает, меня охватывает ярость. Можете вообразить, что Гитлер молится в соборе Парижской богоматери?!

Впрочем, едва ли он молится вообще. Но хотя бы для рекламы…

— Вы посещаете церковь?

— Что вы! Я заменяю ее хорошими ресторанами…

Они пообедали вместе, скрашивая еду воспоминаниями о различных событиях, участниками которых

довелось быть.

На следующий день Фред с Коблицом отправились в мастерскую. Мастерская находилась в подвале

небольшого особняка. Вход в нее был замаскирован. Дневной свет сюда не проникал. Однако электрических

лампочек не жалели, тут было светлее, чем на улице.

Посетителей встретила пани Зося. Помогла раздеться, предложила кофе. Ее безупречные манеры

произвели впечатление даже на Фреда.

Потом она спустилась к месту производства. Пожимая руку Яна, Фред подумал, что представлял его

более молодым. Ржаного цвета бородка не только прибавила Яну лет. Она скрывала раздвоенность подбородка.

Ямочки на щеках и добродушный нос обманчиво уверяли в излишней податливости характера. А вот улыбка по-

прежнему брала в плен.

— Рад встретиться с вами, мистер Саммербэг, — сказал Ян. — Вы, насколько я понимаю, прибыли

проверить, не забыл ли я английский язык?

— Вы угадали, мистер Крункель… впрочем, теперь — мистер Эванс?

— Совершенно верно, но вот об этом я частенько забываю…

Француз Эжен Жиро оказался худеньким человечком с острым маленьким лицом. Казалось, он был

живым макетом в половину натуральной величины. Вдобавок он хромал и тянул за собой ногу, отчего

напоминал раненого и ощипанного птенца. Он тоже сунул крохотную свою ручку Фреду и неожиданно густым

голосом сказал:

— Я сегодня не выспался, поэтому не очень хорошо с утра выгляжу. Но вы не огорчайтесь, сэр: мадам,

которую мы тут одеваем, будет принадлежать к обществу избранных красавиц!

Фред и Коблиц рассмеялись.

— Да-да, месье, старая истина гласит: нельзя разглядывать женщину, когда она полураздета или

полуодета. Вам должны ее представить или голой, или в бальном платье!

Посреди подвала на специальной подставке высилось хитроумное деревянное сооружение. Оно и в

самом деле напоминало верхнюю часть незаконченного пианино. Макет был огромных размеров, по меньшей

мере вдвое превосходивших оригинал. На длинных столах, поставленных у противоположной стены, лежали

инструменты, детали, чертежи.

— Насколько мы можем предполагать, месье, принцип действия машины такой… — начал было Жиро,

но Фред умоляюще поднял руку.

— Месье Жиро, ради бога, не тратьте понапрасну усилий! Я не специалист и все равно ничего не пойму.

Если вы сообщите, как продвигается работа и каковы перспективы, этого будет достаточно.

Француз, не желая брать на себя роль ведущего, вопросительно оглянулся на Яна.

— Пожалуйста, Эжен, я все равно не обладаю вашим красноречием, — улыбнулся Ян.

— Так же, как я — вашими способностями, — галантно вернул любезность француз и продолжил, —

видите ли, месье, никогда еще мне не приходилось выступать в должности бога: тебе дают ребро, — и будь добр

создать из него Еву… Но благодаря тому, что в нарушение всех церковных догм, у нас тут двоебожие, мы с

Яном надеемся на быстрый успех. Еще пять–шесть деталей или столько же догадок — и к Еве можно будет

приглашать Адама. Полагаю, это дело двух–трех недель.

— А к чему такие крупные масштабы? — поинтересовался Фред.

— Подбираю себе пару, — под общий смех сообщил Жиро. — Просто на крупном макете легче

соображать.

В этот день обедала все вместе — там же, в особняке. Обед получился довольно веселый. Фред

размышлял, под каким предлогом удобнее забрать на прогулку Яна, но тот сам облегчил ему задачу.

— Мистер Саммербэг, много слышал о вас из уст отца.

— Как раз о нем хотел с вами поговорить. Не возражаете, если немного покатаемся по Парижу? Хотя этот

город заслуживает пеших прогулок.

Фред позвонил Жоржу, и тот прислал черный тяжелый “ситроен”.

— Господа, надеюсь, вы не обидетесь, если я на время похищу мистера Эванса? Боюсь, что в первую

очередь этот вопрос обращен к пани Зосе…

— Ну что вы, мистер Саммербэг, мы к похищениям

привыкли, — ничто не изменилось в привычной улыбке

женщины.

Едва автомобиль тронулся и Фред опустил стекло, от-

деляющее их от шофера, Ян произнес тихо, но с той твер-

достью, что не оставляет сомнений у собеседника:

— Мистер Саммербэг, я больше палец о палец не уда-

рю, чтобы продолжить работу над машиной.

“Если бы он только знал, как это сейчас нас устраива-

ет”, — невольно подумал Фред. Однако ничем не выдал сво-

их мыслей и лишь вопросительно молчал.

Ян продолжал, не обращая внимания на немой вопрос

Фреда:

— Отец так сказал мне о вас: “Приди другой человек

— я бы не стал втягивать тебя в авантюру, по мне показа-

лось, что он честен и благороден”. Вот почему, мистер Сам-

мербэг, буду откровенен. Когда я согласился сотрудничать с

вашей службой, я поставил некоторые условия. Они каса-

лись отца и моей невесты. Было обещано условия испол-

нить. Мне сказали, что отец уже в Англии, хотя связи с ним

у меня нет. Допустим, это объяснимо. Но что касается моей

невесты Кристины Шармах… Уже миновали все сроки, ни-

чего не делается. Я, если хотите, объявляю бунт. Пока ее не

привезут сюда, я продолжать работу не стану.

“Наверное, Коблиц прав, — решил Фред, — до чего

этот поляк доверчив и наивен! Но, с другой стороны, что бы

делало человечество (и мое учреждение тоже!) без таких

людей. Они не умеют предавать…”

Ян внимательно посмотрел на Фреда и вдруг добавил, на первый взгляд, безо всякой связи с

предыдущим:

— А вам, думаю, нелегко живется в вашем оффисе. Вы никогда не сможете стать Коблицом. Знаете в

каком смысле? Я понимаю, что вы не спросите… От анализа до исполнения у вас большая дистанция. А

Коблицу приходится все делать с ходу.

— У вас к нему претензии?

— Я его не виню. Просто думаю о своем месте в мире.

“Ого, — удивился Фред, — а я поначалу принял его за наивного технаря. У него острый ум и

психологическое чутье. И он, конечно, тянется к широкому осмыслению действительности”.

— Не знаю, что заставляет вас разговаривать столь открыто, — признался Фред, — но, честное слово,

Ян, мне это приятно.

— Мистер Саммербэг, — с некоторым нажимом сказал Ян, — все мы живем в мире фальши, от которой в

разной степени устали. Когда встречаешь человека, лишенного декораций хотя бы в душе… в общем, вы

понимаете. Даже если этот человек из разведки… Какая разница? Я встречал демагогов и лицемеров среди

уборщиц городского туалета… Хотя профессия, безусловно, накладывает отпечаток.

— Что у вас с Коблицом? — спросил Фред.

— Ничего особенного. Просто я не всегда его понимаю.

— Стоит ли все понимать до конца?

— Вы правы. Но когда это касается твоей судьбы…

— Я поговорю с Коблицом. Условия должны выполняться.

— Благодарю вас, мистер Саммербэг.

Они помолчали.

— А я все не налюбуюсь Парижем. — Ян глядел на плывущие мимо кварталы.

— Да, Париж, — задумчиво протянул Фред. — Ян, нам предстоит грозное время. Давайте поговорим о

слове “завтра”. Допустим, конструкция собрана. Что дальше?

— Не знаю. Пойду сражаться.

— А если я вам предложу работу?

— Спасибо. Однако что конкретно?

— Вы полагаете, что с завершением работы над шифровальной машиной все наши проблемы решатся?

— Нет, конечно. Еще раз спасибо, мистер Саммербэг. Я готов сражаться с нацистами где угодно. Но отец?

И моя невеста?

— Давайте пока поговорим об отце. Как только вернусь в Лондон, я его разыщу.

— Разыщите, пожалуйста. Он теперь очень одинок. Конечно, одиноки мы все. Но он — особенно.

Передайте, что у меня все нормально. Как только позволят обстоятельства, постараюсь его навестить.

— Ян, подумайте над моим предложением. Оно не только даст вам работу и гражданство, но и приблизит

к отцу.

— А если я не сумею собрать машину?

— Все равно вы к ней ближе, чем другие.

Ян хотел расспросить о Коблице. Однако перед глазами встал беззвучный рот пана Марека, и он поборол

искушение.

— Конечно, неплохо бы вместе посетить “Гранд-Опера”, — перевел разговор Фред. — Мы ведь в стране

друзей. И все же…

— И все же?..

— Старый закон. Больше одного не собираться. Кстати, какие у вас отношения с Эженом Жиро?

— Мистер Саммербэг, вы же сами ответили! Мы собрались больше одного.

— Он что-то дал почувствовать?

— Нет. Однако один я редко бываю. Если бы не Зося…

— Очаровательная женщина, не правда ли?

— Мистер Саммербэг, — усмехнулся Ян, — очаровательная женщина на планете существует в

единственном экземпляре. Это — моя невеста. Все остальные — просто женщины.

— Ну что же, Ян, честное слово, буду рад видеть вас в Лондоне.

— Еще раз спасибо.

— Теперь, пожалуй, вернемся в мастерскую?

— Пожалуй.

Фред приспустил стекло и велел шоферу возвращаться.

У дверей особняка Ян спросил:

— В Париже больше не увидимся?

— Едва ли. — Фред помолчал, словно боролся с соблазном что-то сказать. — Есть другие города. Ну, Ян,

давайте руку. И вот что. Старайтесь понять Коблица. А с работой… не надрывайтесь. Испытания еще впереди.

Надо беречь силы. Передайте привет пани Зосе…

4 Дома Яна ожидали Зося, Коблиц и пан Марек. Эжен Жиро куда-то отлучился.

— Вы не замечали, пан Янек, — с места в карьер начал Коблиц, — какая хитрая штука шахматы? Помимо

содержания самой игры, есть второй момент: важно, кто твой партнер.

— Противник! Это еще важнее.

— Я лично ждал партнера. И с нетерпением.

Они расставили фигуры.

Когда Зося вышла, Ян взялся за пешку и сказал:

— Где же ваш обещанный ход, Артур? Вы обещали привезти Кристину…

— Вы определенно меня с кем-то путаете, пан Янек. Я не бог, хотя люблю чудеса. Терпение, мой друг,

терпение!

— Оно также имеет границы.

— Это ведь не переложить монету из правого кармана в левый.

— Было мое условие. И вы согласились. Уже прошли не дни, а месяцы.

— Давать обещания легче, чем выполнять.

— Вы хотите сказать, что ваше обещание невыполнимо?

— Я этого не говорил.

Они молча сделали еще несколько ходов. Ян оторвался от доски, выпрямился.

— Ну, вот что, Артур. Я не стану продолжать работу до тех пор, пока здесь не появится Кристина.

Коблиц скользнул ледяным взглядом по лицу Яна, словно прицеливаясь, но вдруг засмеялся.

— Ладно, давайте оставим партию недоигранной.

Он смешал фигуры на доске и поднялся. Уже на выходе из комнаты обернулся.

— А вообще, пан Янек, я хотел бы, чтобы это был ваш последний бунт…

Ян отлично понял угрозу, прозвучавшую в словах Коблица. Ничего не ответил. Он слышал, как щелкнул

замок на входной двери, и догадался, что Коблиц ушел.

Грациозная фигура пани Зоей мелькнула в коридоре. Затем Зося появилась в комнате. На этот раз улыбка

едва обозначалась на губах.

— Ян, вы что — поссорились?

— Нет, я просто напомнил ему об обязательствах. Зося, отныне я — безработный! Я объявил забастовку.

Можешь меня не кормить.

На следующее утро Ян не вышел к завтраку. Долго валялся в постели, заложив руки за голову,

рассматривая потолок. У кровати бесшумно возникла Зося.

— Вам кофе подать в постель? — спросила игриво, но в глазах таилась тревога.

Ян покачал головой. Ему ничего не хотелось. На душе было скверно.

— Ян, — сказала Зося, — не пойми это, как вмешательство в твою личную жизнь… Но все же я твоя

жена, хотя бы по документам. Прошу тебя, не ссорься с Коблицом.

Ян перевел взгляд с потолка на Зосю.

— Почему? — спросил как можно безразличнее.

— Не жди от меня объяснений! Ты — умный человек. Пойми сам.

— Почему ты решила меня предупредить?

Зося резко повернулась и вышла. Яну почудилось, что под ее ресницами сверкнули слезы.

“Не следует мне знать больше, чем положено, — думал Ян. — С другой стороны, я ведь уже ступил на

тропу тайн. Хочу или не хочу, предстоит к ним прикасаться. В конце концов, чем больше я буду знать, тем легче

ориентироваться. И вообще мне чертовски надоело сидеть в клетке. Бунтовать так бунтовать! Хотя

рекомендуется появляться в городе вместе с “женой”, убегу сегодня один…”

Ян не подозревал, что отправляется навстречу еще одной тайне.

Позавтракал в одиночестве. Оделся, сказал Зосе, что у него болит голова, что хочет подышать воздухом.

И выскользнул на улицу.

Время близилось к полудню. Париж встретил Яна солнцем и первым дыханием тепла. Ян отправился на

остров Ситэ, любимое место прогулок. Перед величием собора Парижской богоматери Ян всегда как бы

очищался от житейской скверны будней. Он приближался к базилике собора со стороны западного фасада.

Строгость и мощь романтического стиля в сочетании с небесной устремленностью готики, стрельчатые арки,

простота пространственных решений — все это сделало собор образцом, по которому Франция возвела храмы

во многих своих городах.

Ян подолгу любовался архитектурными формами собора, разглядывал символические скульптурные

изображения месяцев года, изваяния на библейские сюжеты. Сегодня его внимание привлекла скульптура

“Избиение младенцев”. Ян вспомнил устрашающие фигуры монстров на фронтоне. Подумал: как много хотели

сказать людям создатели этого чуда! И как мало мы прислушиваемся к предостережениям предков…

Страшилища, названные химерами, со временем превращаются для пас в обыкновенные житейские химеры.

Мы не придаем им значения до тех пор, пока не сталкиваемся с ними в беспощадной реальности.

— Я вижу, пана Крункеля снова тянет поближе к ужасам, — послышался насмешливый голос.

Ян вздрогнул. Обернулся. За его спиной стоял поручик Губаньский. На нем было темное пальто с

поднятым воротником. В черных волосах непокрытой головы четко обозначался пробор.

Первое, что ощутил Ян, — желание бежать. Но он только улыбнулся.

— Вы опять собрались похищать меня?

— Почему бы и нет? Два часа брожу по Парижу, вы единственный знакомый, которого встретил. Так что

похищаю вас в ближайший кабачок!

Они зашагали рядом.

— Пан Крункель, поскольку мы не станем задавать друг другу лишних вопросов…

— Зовите меня Яном. Без приставок.

— А я Вацлав. Тоже без приставок. Они засмеялись.

— Надо же, встретиться в Париже!

— Почему бы и нет? Разве Берлин лучше?..

— Вы правы, Вацлав! Мы с вами выбрали для встречи самое прекрасное место в мпре. Теперь бы

выбрать еще подходящее бистро…

— Не волнуйтесь. Положитесь на Вацлава. Пан поручик знает одно тепленькое заведеньице.

“Черт его поймет, может, он и неплохой парень, — думал Ян. — Мундиры всегда заслоняют от нас

людей… проклятые мундиры!”

— Надеюсь, Вацлав, список посещаемых вами достопримечательностей несколько шире бистро, кафе н

ресторанов?..

— Час назад я стоял у Триумфальной арки.

— Потянуло к чужой славе?

— Читал слова на бронзовой плите: “Здесь похоронен солдат Франции, умерший за родину”.

— Вас что-то не устраивает в надписи?

— Все вранье, Ян. Во-первых, никакой солдат там не похоронен. Так. декорация. Во-вторых, что значит

— за родину? Ни за какую родину этот солдат не воевал. Он погиб за Наполеона. Вам не кажется, что это не

одно и то же?..

— Что-то вы сегодня настроены критически.

— Люди, которые много знают, всегда настроены критически.

Через полчаса они уже сидели в уютном полутемном заведении. На дверях кабачка красовалась

доморощенная реклама: “Здесь не торопятся”.

Разговор шел о том, о сем. Оба собеседника чувствовали некоторую неестественность положения. Ян

решил нарушить установленные границы.

— Вацлав, вы бываете откровенным?

— Раз в году и только в солнечный день.

— А сегодня?

— Ну, давайте, давайте ваш вопрос!

— Вацлав, меня мучают обстоятельства гибели Робеспьера. Я должен кое-что понять. Если можете —

помогите.

Губаньский поднял на Яна темные, со злинкой глаза.

— Это сложные игры, Ян. Мне известно далеко не все. Робеспьер порой действовал слишком открыто,

самонадеянно. Его, конечно, могли убрать немцы…

— Как? Я, к примеру, не сомневался, что убийство Робеспьера — дело рук нацистских агентов!

— Не знаю, не знаю… — Вацлав наклонился ближе к Яну. — Мне известно только одно. За рулем

машины, которая сбила француза, сидела женщина. И давайте о чем-нибудь более веселом. День откровенности

кончился…

Они вышли на улицу.

— Да хранит вас святая дева Мария и… Интеллидженс сервис! — тихо пожелал на прощание

Губаньский. — Ну, а свидимся еще… будем действовать по обстоятельствам.

— Спасибо за сегодняшнее… похищение, — отозвался Ян.

Ян возвращался в особняк без особого энтузиазма. Разные мысли роились в голове. Конечно, Губаньский

знает гораздо больше, нежели сказал. Однако явно дал понять, что сомневается в причастности гестапо к

устранению Робеспьера. Тогда кто же? Не польская же дефензива. А почему бы и нет? И это могло быть. Но

почему Коблиц просил Яна опознать на фотографии французского “коллегу”? Возможно, француз

действительно направлялся к дому Яна. А что, собственно, открыл Яну Губаньский? Что за рулем автомашины,

сбившей Робеспьера, сидела женщина? Интересно, водит ли машину пани Зося? Ни разу не видел за рулем.

Можно попытаться проверить. А если то, что сказал Губаньский, провокация с целью навести на ложный след?

Вместе с тем Яну осточертело жить в мире загадок. Необходимо выяснить кое-какие истины. Он словно

долгое время пользовался монетами, любая из которых могла оказаться фальшивой. Среди них Коблиц и пани

Зося.

До самого дома Ян мысленно набрасывал всякие варианты, как выяснить подлинную роль Зоей.

Она встретила его в коридоре с неизменной улыбкой.

— Так долго… Я уже начала тревожиться.

— И правильно сделала. Меня опять похитили.

— Кто? — улыбка исчезла с лица Зоей.

— Поручик Губаньский. Из Варшавы. Что-то дрогнуло в глазах Зоей.

— Ты шутишь, Ян?

— Какое там шутишь? Он утащил меня в кабак и не отпускал пи за какие деньги!

— Вот видишь! Нельзя ходить одному.

— Я одеревенел от сидения под крышей.

— Давай завтра погуляем вместе. Я хочу на Монмартр. _ — С удовольствием.

Прогулка вдвоем совпадала с планами Яна. Ему хотелось посмотреть на Зосю в иной обстановке. И, если

удастся, разговорить ее.

На следующий день они долго гуляли по живописным уголкам Монмартра. Рассматривали работы

уличных художников. Любовались видами города, которые открывались с монмартрских высот. Все это время

Ян и Зося обменивались незначительными репликами и наслаждались красотой и искусством.

— А теперь спустимся на пляс Пигаль, — предложил Ян. — Для разрядки… немножко…

— Ты же знаешь, что я не пью.

— Пан Коблиц сказал, что ты ни в чем не должна мне отказывать. Тем более что у меня сегодня день

рождения.

— Ты с ума сошел! — воскликнула пани Зося. — Это правда?

— Клянусь говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды! — продекламировал Ян,

положив правую руку на воображаемую библию. — А ты?..

— Я такими клятвами не бросаюсь, — без улыбки сказала Зося.

Она тронула Яна за рукав, предлагая взглянуть на противоположную сторону улицы. Там, прямо на

тротуаре, длинноволосый худой поэт писал мелом стихи. Рядом лежала шляпа. В ней тускло блестели монеты.

Несколько туристов молча читали написанное. Ян и Зося подошли поближе.

Я бросаю стихи под подошвы прохожих,

Потому что в стихах пребывает душа.

Все равно вы пройдете по ней каблуками,

И безмолвно застонет от боли она…

Не пугайтесь! Шагайте! Никто мне не нужен

В этом черством, враждебно настроенном мире,

Кроме спутницы бледной по имени Боль!

Лишь она обладает ключами от истин…

Ян положил несколько франков в шляпу поэта, который не обратил на деньги никакого внимания.

Зося вдруг заторопилась, и они почти побежали вниз по узким каменным ступеням.

— У меня такое ощущение, что там камни корчатся и кричат, — призналась она Яну.

— Камни своих голосов не имеют. Они кричат голосами людей, — грустно произнес Ян.

Зося внезапно остановилась, оглянулась, взяла в ладони лицо Яна и поцеловала в губы.

— Что тебе подарить? — шепнула.

— Ты сегодня уже подарила мне Париж! — рассмеялся Ян. — Я люблю подарки без оберточной бумаги.

На пляс Пигаль питейные заведения соревновались в рекламной выдумке. В дверях кабачков вовсю

старались зазывалы. В конце концов Ян выбрал довольно шумный ресторанчик. С трудом нашел в нем

укромный уголок.

— Что же ты выпьешь? — спросил Ян.

— Ну, уж если нельзя избежать… тогда ликер.

Ян велел официанту принести шартрез, а себе коньяку.

— Зося… скоро полгода, как мы рядом… Но я тебя не знаю…

— А зачем… знать?

— Ну, вот ты… для чего живешь на свете?

— Ох, у меня так кружится голова!

— Подумаешь! Тебе ведь сегодня не нужно садиться за руль автомобиля!..

На какой-то миг лицо Зоей стало волевым. И тут же расплылось в прежней расслабленности.

— Если что… ты же отвезешь меня домой?.. — улыбнулась Зося.

— Я для тебя многое могу. Только вот убить не сумею… А ты… ты убивала, Зося?

— Ян, ты что — захмелел? Ну, ничего. Сегодня тебе можно. А мне нельзя. Но я тоже выпила. Потому что

у тебя праздник. И потому еще, что ты — чистый.

— У тебя ничего не болит?..

— Ты имеешь в виду те стихи? Я их уже не помню…

— А я помню. “Никто мне не нужен в этом черством, враждебно настроенном мире, кроме спутницы

бледной по имени Боль! Лишь она обладает ключами от истин…”

— Ты очень хочешь сделать мне больно?..

— Где твоя истина? Кто ты?

Зосе, видимо, действительно стало больно, потому что ее лицо, похожее на маску, слегка сморщилось,

как изображение на надувном шарике, потерявшем упругость. Зося на миг стала некрасивой.

— Я — никто… И — ничто… Так же, как ты, Ян… Так же, как ты… Пойдем отсюда. Я хочу домой. Я

очень устала. Очень…

Они добирались пешком и на метро. Ян чувствовал, как отяжелела Зося. Ему довелось почти тащить ее

на себе.

Париж давно накрылся вечерней пеленой, зажег фонари. Уже перед самым домом Зося отстранилась от

Яна и задержалась, роясь в сумочке. Ян сделал шаг вперед, чтобы отворить дверь, и вдруг услышал какой-то

незнакомый, звенящий голос пани Зоси:

— Ян… вернее, мистер Эванс… я не хочу, чтобы когда-нибудь вы задавали мне ваши дурацкие

вопросы!..

Ян с недоумением обернулся. Зося улыбалась. Но из ее оуКи на него смотрело дуло небольшого

вороненого браунинга.

Все эти долгие дни и недели Кристина словно ходила по острию ножа. Коблиц держал связь с Фриче через

5 нее. В конце концов, гестаповец мог позволить себе встречаться с молодой, интересной девушкой!

Контакты же с самим Коблицом могли привлечь нежелательное внимание. Нелегко было Коблицу убедить

Кристину пойти на свидание с Гельмутом после всего, что произошло. Понимая, что шансов уговорить польку

мало, Коблиц сыграл на чувстве ненависти.

— Пани Кристина, этот омерзительный тип вызывает у меня желание нажать на курок. Но я не могу его

сегодня пристрелить. А вы можете ему великолепно отомстить. Для этого вам просто следует быть умной

женщиной, а не наивной девчонкой. Тот урон, который мы нанесем ему в результате совместных действий, он

не восполнит за всю жизнь. Если ему удастся долго прожить. В чем лично я весьма сомневаюсь… Но вы

должны завязать эмоции в тугой узелок. Ради близких. А Фриче свое получит. Я вам обещаю.

Коблиц умел воздействовать на людей. Как музыкант свой инструмент, он знал тайные струны

человеческих душ. И мог извлекать из них не только нужные ему гармоничные мелодии, но и грозные, злые

аккорды. Ну, а если порой какие-то струны рвались от напряжения, что ж, борьба есть борьба. Кто-то погибает,

кто-то побеждает.

“Допустим, я откажусь, — думала Кристина, — чего добьюсь этим? Они все равно продолжат свое дело.

А я останусь одна, окажусь в пустом пространстве. Если подумать, Коблиц прав. Гнусный Фриче не стоит слез.

Куда приятнее затянуть удавку на его шее”.

Забежавший проведать Кристину Рудольф Шармах внимательно поглядел на сестру.

— Ты чем-то расстроена, сестричка? Тебя кто-то обидел? Скажи мне — кто, и, клянусь маткой бозкой, он

пойдет на котлеты!..

Руди сжал огромные волосатые кулаки.

— Не беспокойся, Руди, я сама научилась драться. Так что давай без паники, — улыбнулась Кристина.

— Молодец, сестричка.

По указанию Коблица Кристина позвонила Фриче. На встречу с ним в ресторане она шла спокойная,

полная холодного превосходства.

Фриче приподнялся навстречу. Кристина протянула руку для поцелуя. Гестаповец хотел уклониться от

обряда вежливости, потом задержал губы на руке дольше, чем следовало. Кристина убрала руку.

— Вы слишком галантны на людях, Фриче, — заметила с откровенной насмешкой. — Но вы же не

француз…

В немигающих глазах Фриче мелькнуло удивление. Откуда у девчонки подобный тон? Что она себе

позволяет?.. Да ведь стоит ему пальцем пошевелить…

Однако Кристина тут же вернула Фриче к жестокой реальности.

— Мой шеф передал вам привет и первый гонорар, — Кристина ловко положила конверт под тарелку и

пододвинула ее гестаповцу. — А теперь будем есть и слушать.

Фриче невольно приподнял тарелку. Взял конверт, опустил под стол и не удержался, чтобы не взглянуть.

Конверт был полон немецких марок.

— Это задаток, — тихо сказала Кристина. — Не проверяйте, там солидная сумма.

“Интересно, девчонку страхуют или она одна?” — думал Фриче.

Он не торопясь положил конверт в карман. Незаметно оглядел зал. Все было привычно. Разве что за

столиком у окна молодой плечистый человек равнодушно жевал сосиску. Его Фриче прежде не встречал. Нет,

пожалуй, шутить с этим Коблицом не стоит. Сразу видна хватка. А хватку надо уважать. Лучше подумать, как со

временем от него избавиться.

— Вы меня слышите, Фриче? — дошел до его сознания голос Кристины. — Не отвлекайтесь,

пожалуйста. И потом я — ваша девушка. Так что нечего глазеть по сторонам…

Фриче передернуло, но вслух он сказал:

— Извини, моя прелесть. Давняя привычка, ты должна простить.

— В пятницу, — деловым тоном начала Кристина, — крытый фургон будет вывозить ящики с готовыми

машинами. На грузовик погрузят лишний ящик. Грузовик сопровождают трое охранников на мотоцикле. Так

вот, Фриче: надо, чтобы охранники на выезде из города, в районе мельницы, отстали. Задержались минут на

пятнадцать. Распить бутылку шнапса или что-то в этом роде. Потом они грузовик догонят. И все будет в ажуре.

— Охранники не могут нарушать инструкцию, — буркнул Фриче, разглядывая Кристину сквозь стекло

поднятой им рюмки.

— Тогда, — обворожительно улыбнулась девушка, — их просто перестреляют и вам придется

докладывать о происшествии в центр…

Со стороны могло показаться, что двое влюбленных по налюбуются друг другом.

— Твой шеф ставит меня в идиотское положение, — прошипел Фриче.

— Наоборот, Фриче. Он все время заботился о вас. Вы ему слишком дороги, чтобы он рисковал вашим

положением. Именно поэтому он оставил на вашу долю самую легкую часть осуществления плана. Разве так

сложно отвлечь на несколько минут охрану? Надо, чтобы грузовик ушел вперед.

— Легко сказать — отвлечь… Как? Я же не могу посвящать подчиненных в великолепные замыслы

твоего шефа…

— Как сделать — пусть у вас голова болит, — насмешливо отозвалась Кристина. — На то и задаток,

чтобы лечиться от головной боли. Так что передать шефу?

— Я должен подумать, — Фриче и в самом деле казался растерянным.

— Хорошо, — сказала Кристина. — В пятницу, поело обеда, я вам позвоню. Скажите одно только слово

— “да” или “нет”. Но второе чревато для вас осложнениями, Фриче. Ящик мы вывезем все равно. Только может

быть больше шума.

Гестаповец долго, неотрывно смотрел на Кристину. И она удивилась — откуда у нее берутся силы

бестрепетно и холодно выдержать этот змеиный гипноз. Наконец Фриче слегка улыбнулся.

— В субботу, моя прелесть, я хочу тебя видеть.

— Доживем до субботы, — философски откликнулась Кристина. — А на сегодня хватит.

Кристина не позволила себя проводить. Хотя и знала, что ее должны страховать, домой шла с

неприятным ощущением: словно вот-вот ощутит внезапную острую боль в затылке…

Дни недели тянулись в тягостном ожидании. Во всяком случае, для Кристины. Она даже на работе

становилась рассеянной.

— Не иначе, наша Кристя замуж собралась, — судачили подружки на фабрике.

В четверг утром Кристину навестил Коблиц. Он пришел заметно уставший, тяжело плюхнулся в кресло,

помолчал, словно собираясь с силами, и лишь после паузы заговорил:

— Панна Кристина, я принес вам билеты и документы. В пятницу вечером, что бы тут ни случилось,

отправляйтесь в Берлин, там пересядете на парижский поезд. В Париже разыщете этот адрес… выучите его

наизусть, бумажку порвите. Явитесь по адресу, об остальном не беспокойтесь.

— Я поеду… поеду к Яну?.. — голос Кристины задрожал.

“Чем только ни приходится заниматься разведчикам, — думал Коблиц. — Если бы эта девчонка знала,

сколько у меня на сегодня проблем… А я вожусь с ее отправкой к воздыхателю да еще забочусь о безопасности.

Между тем, мои мысли частично в Париже. Как там поручик Губаньский? Он ведь должен болтовней о

возможной операции по похищению машины отвлечь внимание французов от операции настоящей. Хорошо,

когда не знают враги, но еще лучше, когда не ведают друзья… Черт возьми, все ли я учел в завтрашнем плане?

Какое-нибудь звено обязательно лопнет. Гладко все идет лишь на бумаге. А в реальной охоте за тайнами…”

— Вы что-то спросили, панна Кристина?

— Я увижу Яна?..

— Надеюсь, — устало улыбнулся Коблиц. — У вас найдется что-нибудь перекусить?

— Ой, ради бога, простите! — засуетилась Кристина. — Я совсем растерялась.

Пока она собирала на стол, Коблиц инструктировал ее.

— Если проверка документов, держитесь спокойно — вы это умеете. Липа абсолютно надежная. Начнут

спрашивать, куда и зачем — еду к жениху. Его данные мы с вами уже уточняли. Чемоданчик — самый

маленький.

— Спасибо. Обо мне не беспокойтесь. А как же вы, пан Коблиц? — в глубине ее глаз играли синие

блестки.

— Как получится, — усмехнулся Коблиц.

“Если бы ты только знала, девочка, — хотел сказать он вслух, но не сказал. — Мои абверовские

документы теряют силу. Эти черти затеяли обмен удостоверений. Через двое суток любой шуцман может

отвести меня в тюрьму. Но просто тюрьмой дело не кончится. За меня примется Фриче. И примется, полагаю, с

большим удовольствием… Так что завтра надо идти ва-банк. Хотите, позолочу вам ручку, моя верная

покровительница?..”

— Давайте, панна Кристина, за госпожу Удачу, — сказал Коблиц.

Он столько раз испытывал терпение этой госпожи… с ума сойти! И она ему все прощала.

Но однажды в голову пришла мысль: может быть это потому, что еще нет войны и люди не успели

ожесточиться?.. Впрочем, разведчики всегда находились в состоянии войны — поэтому они раньше других

привыкали к ожесточенности. Не падали бомбы, не рушились города. Но война — негромкая, часто скрытая от

людских глаз — уже шла, руинами становились чьи-то души. Разрушались люди — а уже потом должны были

стать развалинами города и села…

Артур Коблиц изредка вспоминал бои на ринге. Лучшие свои годы он работал в среднем весе. Физически

он превосходил многих противников. Но его считали еще и технарем. Проигрывал редко, но проигрывал — без

этого нет спорта. А защита была поставлена превосходно. Лишь один раз Коблиц пожалел соперника — не

добил, дал ему прийти в себя после нокдауна. И тот испортил ему нос. С тех пор Коблиц никогда не жалел

противников в бою. Драться так драться…

Теперь снова предстоял бой, но на смертельном ринге. Вроде бы Коблиц предусмотрел все необходимое.

В последний момент за руль грузовика должен сесть подкупленный шофер. (Назначенный в рейс водитель

заболеет…) На выезде из города охрану обязан задержать Фриче. За мельницей фургон остановят. Дверцы не

пломбированы, ключ к замку имеется. Три–четыре минуты — и лишний ящик должен быть перегружен на

маленький крытый грузовичок. Он-то и пойдет в сторону немецко-польской границы. Польские пограничники

предупреждены. Ну, а что касается немцев… это уж как повезет.

Несколько минут Коблиц сидел с закрытыми глазами. Затем энергично поднялся.

— Завтра, как договорились, звоните Фриче сразу после обеда. Ну, до встречи, панна Кристина. Все

должно быть хорошо.

Коблиц покинул Кристину, провожаемый испуганным взглядом хозяйки. После того как в доме побывал

гестаповец, она потеряла покой, не знала, как себя вести.

Коблиц сказал Кристине достаточно много. Но об одном обстоятельстве промолчал: о том, что в прорыве

через границу придет участие вся польская группа. В том числе и брат Кристины Рудольф Шармах.

Что касается Фриче, Коблиц рассчитывал, что тот не станет выкидывать неожиданные коники. В

интересах гестаповца поскорее избавиться от повисшей на нем тяжести. В случае удачного похищения

шифровальной машины Коблиц обещал забыть о Фриче. Но одно дело рассчитывать, другое…

Кристина позвонила гестаповцу около трех пополудни. Спросила — возьмет ли на сегодня билеты в

кино?

В трубке долго слышался фоновый шум. Наконец Фриче хрипло произнес:

— Да.

Кристина вернулась домой, выставила на подоконнике портрет фюрера и принялась собираться в дорогу.

Сигнал в окне, обозначавший положительный ответ Фриче, мстительно придумала Кристина: пусть обожаемый

вождь нации, сам того не подозревая, примет участие в операции против своего рейха…

Секретную продукцию с завода вывозили только по вечерам, когда наступала темнота. На сей раз

темнота устраивала не только фашистов, но и Коблица.

Первый этап операции прошел успешно. Рейсовый шофер фургона вовремя занемог. Нужный водитель

вовремя подвернулся на глаза начальнику.

В результате хитрой комбинации в фургон погрузили лишний экземпляр машины. Лишний — для того,

чтобы получатели не сразу хватились недостачи и не начали раскручивать веревочку. Груз должен быть получен

всеми адресатами. А на заводе пока разберутся — неделя минет.

Фургон благополучно выехал за ворота завода. За ним на некотором расстоянии следовал мотоцикл с

коляской и три охранника. Все в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимания. На выезде из города

дорогу охране внезапно перегородило несколько мотоциклов. Люди в черной форме с черепами на рукавах

стали тщательно проверять документы, не обращая внимания на возмущенные возражения охранников. Фургон

оторвался от непосредственного наблюдения. За мельницей остановился. Нескольких минут хватило на

перегрузку ящика в крытый грузовичок. В нем находилось трое поляков и двое людей Коблица. Затем фургон

медленно последовал дальше. А грузовик свернул в сторону и помчался в обратном направлении.

Среди поляков больше всего Коблица тревожил Рудольф Шармах. Он заявил, что участие в операции

примет, но ни в коем случае переходить границу не станет. Он твердо решил вернуться к жене. На все доводы

Коблица о безрассудности возвращения в Германию Рудольф упрямо твердил:

— Как-нибудь выкручусь, а жену не оставлю. Так что давайте без паники…

Грузовичок бросили в распадке, неподалеку от пограничной реки Найсе. Дальше ящик тащили на себе,

благо запаслись специальными матерчатыми подхватами. Коблиц знал порядок обхода границы германской

службой и план построил как раз на немецкой пунктуальности. Надо сказать, что в те дни граница охранялась

не очень ретиво. Найсе не отличалась шириной, но служила достаточно серьезной преградой для перебежчиков.

Поэтому даже немцы на погранслужбу в этих местах смотрели сквозь пальцы.

Похитители укрылись в складках холма, дождались, пока пройдет немецкий наряд. Теперь, по

соображениям Коблица, имелось минут сорок времени. Быстро спустили на ледяную воду два надувных

резиновых плота. На один поставили ящик с машиной. Туда же сели Коблиц и его парни. На второй — поляки.

— Прощайте, ребята, я остаюсь, — тихо сказал Руди. — Даст бог, свидимся.

Ему никто не ответил. Плоты быстро достигли середины реки. Фигура Шармаха стала едва различимой,

когда раздался одинокий выстрел. Коблиц отчетливо видел, что Шармах покачнулся и тяжело рухнул на темный

берег. “Ну, сейчас заварится каша”, — подумал Коблиц, сжимая в напрягшейся ладони рукоятку пистолета.

Однако ничего не произошло. Одиночные выстрелы нередко раздавались в этой полосе. На них особого

внимания не обращали. Кто же все-таки стрелял? Не похоже, чтобы немцы. Те бы брали живым. Возможно,

какой-нибудь польский пограничник, которого забыли предупредить?.. Идиот, мог погубить все дело. А с

другой стороны… с другой стороны, нет ли в этом на первый взгляд бессмысленном выстреле десницы госпожи

Удачи?.. Ведь упрямец Шармах представлял немалую опасность… На этот раз он, Коблиц, к смерти не

причастен. Пуля случайная, его вины нет. Может, эта пуля сделала то, что должен был сделать он сам?..

Через несколько минут плоты благополучно коснулись польского берега. Прибывших негромко

окликнули…

Конечно, Кристина не слышала одиночного выстрела на берегах пограничной реки Найсе, а по-польски

Нысы Лужицкой. Кристина в это время с чемоданчиком в руке шла по низенькому перрону небольшого вокзала,

высматривая свой вагон. Она хотела сосредоточиться на будущем, но не могла. Мысли перескакивали с одного

на другое. “Завтра На фабрике кинутся меня искать. И розовощекие куклы будут глупо таращиться: где наша

Кристя, где наша Кристя?.. А немцы все же заслуживают уважения: даже перрон построен предельно экономно

— низенький, аккуратный. И в освещении ничего лишнего. Скупость? Или бережливость? Ага, вот мой вагон.

Мой билет? Пожалуйста, герр проводник. А вот вагон старой постройки. Все добротно, коридоре зеркала, явно

излишняя роскошь. Неужели я скоро увижу Яна?!”

Кристина открыла дверь в пустое купе, поставила на красный бархатный диван свою нетяжелую ношу,

прихорошилась перед зеркалом. Выглянула из купе и похолодела: по коридору в пальто и шляпе шел Гельмут

Фриче.

Фред выполнил обещание: нашел время для обеда с Жоржем Роненом. Жорж любил роскошь и потащил

6 Фреда в фешенебельный ресторан на Елисейских Полях. Кухня, обслуживание тут, конечно, были

безупречны. Но самое главное — у приятелей была возможность насладиться покоем и почти полным

одиночеством. Жорж сейчас же оседлал любимого конька. Видимо, он ни о чем другом не лог думать.

— Послушай, Фред, — говорил он, когда им подали вымоченных в белом вине перепелок, — ты замечал,

что человеческого опыта хватает лишь на масштабы ресторанной кухни? Заметь, здесь консервативность

полезна. Хотя даже повара смотрят дальше генералов. Время от времени они стараются предложить нам что-то

новое. А наши военные каждый раз, когда возникает угроза новой войны, готовятся к войне прошлой… Поверь,

Фред, я вполне серьезно!

Фред ответил Жоржу горькой улыбкой.

— Увы, Жорж, когда ты произносишь “наши генералы”, ты, надеюсь, не настолько эгоист, чтобы иметь в

виду только французских?

— Браво, Фред! — с энтузиазмом воскликнул Жорж. — Давно мне не было так легко исповедоваться.

— А может быть — ворчать? — снова улыбнулся Фред.

— Хочешь сказать — стареем? Женщины меня в этом пока не упрекали. И я сегодня готов забраться в

кабину боевого самолета.

— Не будем облегчать себе задач, Жорж. Конечно, нам придется туго. Наши генералы не настраивались

на большие войны, потому живут прошлым. Но мы не можем этого сказать о германских генералах. Согласен?

— Еще бы!

— У них — новая техника, новые методы ведения боевых действий и новое вооружение. Авиация,

бронированные кулаки, ставка на колеса. Это означает постоянное движение, быстрый маневр. А наши, как

дети в песке, копаются в дебрях позиционной войны. Они настроены на мирный лад.

— Хочешь оправдать наших стратегов?

— Я слишком ценю свое время, чтобы тратить его на столь бесполезные занятия, — усмехнулся Фред. —

Но я хочу подчеркнуть, что германский вермахт вырос на страшных дрожжах. Ему подкинули идею тотальной

войны. На таких идеях всходят самые губительные грибы.

— Да-да, ты, безусловно, прав, — с необычной серьезностью сказал Жорж. — Скажи, ты не знаешь, что

человеку в этой жизни надо? Ведь живет раз, а все тщится сократить себе жизнь… Хотя, правда, у животных то

же самое.

— Мы ведь не животные, Жорж!

— Да? — иронически шевельнул стрельчатыми усиками Жорж. — Тогда скажи…

— Жорж, один профессор на лекции в сердцах воскликнул, глядя на чересчур любознательного студента:

“Слушайте, дурак может задать больше вопросов, нежели умный — ответить!” — “Вот поэтому я и не могу

сдать вам экзамен”, — отозвался студент. Не терзай меня вопросами!

— Сразу чувствуется, что ты кончал Итон, — рассмеялся Жорж и поднял руки кверху. — Сдаюсь!

Фред высоко ценил честность Ронена. Встречи с ним укрепляли Фреда в мысли о необходимости

энергично бороться со слепотой английских политиков и военных. За нее придется платить слишком высокую

цену.

На прощание Жорж сердечно обнял Фреда и сказал:

— Когда боши хлынут на запад, не надейся на Францию, Фред. Надейся на меня. Я буду драться до

конца.

В Лондон Саммербэг вернулся обеспокоенный больше, чем когда-либо раньше. Он практически не знал,

что доложить Мензису, кроме того, что еще решительней следует создавать “интеллектуальную бомбу”. И какая

же радость охватила Фреда, когда на рабочем с голе в оффисе нашел шифровку от Коблица: “Плод созрел. Везу

целый орех. Готовьте щипцы. Тилль”.

Шотландец встретил Фреда широкой улыбкой.

— С возвращением, старина. От души поздравляю! Наш протеже — я имею в виду Уинстона — неплохо

поработал. Нам дают деньги. Так что принимайся за ученых.

“Теперь, конечно, дорогой Мензис произносит “наш протеже” и охотно делит лавры пополам, — не без

иронии отметил Фред. — Но ведь если хочешь чего-то достичь, необходимо делиться с начальством идеями,

славой и всем остальным… И уж лучше делиться с человеком умным, энергичным, обеспечивающим

поддержку, чем складывать свои идеи в сундук, любоваться ими, словно Гобсек, в полном и бесполезном

одиночестве”.

— Я уже предпринял кое-какие шаги, чтобы вытащить на свет наших математических кротов. Но им

необходима машина.

— Машина будет, — заверил Фред. — И давай сразу договоримся, Стюарт. К этому делу должен иметь

доступ самый ограниченный круг лиц.

— Это я тебе твердо обещаю, — заверил Мензис. — Предусмотри сам необходимые секретности. Я их

утвержу. Кстати, мне докладывали, что операция с похищением машины прошла легче, чем ожидали.

— Видишь ли, Стюарт, немцы эту штуку уже изготовляют сотнями. А скоро станут выпускать тысячами.

Они полностью уверовали в ее неуязвимость. И у них есть основания. Для того чтобы машина дала эффект,

нацисты должны снабдить ею в достаточном количестве свои люфтваффе, военно-морские силы, танковые

соединения. Когда начнутся военные действия, перестраиваться будет поздно. Немцы машину совершенствуют,

но заменить ее в короткий срок не смогут. Так что если нам удастся подобрать ключ…

— Это понятно. И я согласен с тобой, что в драке за тайну очень важно все сохранить в тайне… Впрочем,

один секрет открой: как ты провел время в Париже?..

Они поболтали о прелестях парижской жизни. Потом Мензис вернулся к делу.

— Я вот о чем думаю, Фред. Если разразится война, мы в этом здании едва ли усидим. Я пробиваю

проект покупки помещения для нас в Блечли-Парк. Это миль пятьдесят от столицы. Рядом шоссе и железная

дорога. Да ты, наверное, знаешь.

— Как-то довелось бывать. Помню плохо.

— Полагаю, придется познакомиться вплотную. Видишь ли, я практически договорился. Две кирпичные

постройки уже в нашем распоряжении. Так вот: я хотел бы, чтобы машину привезли прямо туда. Там же будут

жить и работать твои умники. Чем дальше от лишних глаз, тем надежнее. Не возражаешь?

“Какой он все же молодец, — отдал должное начальнику Фред. — Он мыслит на несколько порядков

выше, чем все наши чиновники”.

— Полностью за. Как только появится машина, сразу соберу приятное общество.

— С богом! — широко улыбнулся Мензис и энергично пожал Фреду руку.

Коблиц с трофеем появился на третьи сутки. Объяснил: самолет за трофеем прибыл вовремя, однако

испортилась погода, а лишних кодовых радиограмм давать не хотел. Стоит ли говорить, что ящик с машиной

сразу отвезли в Блечли-парк.

Фред поздравил Коблица с блестящим окончанием операции. Спросил:

— Артур, вы все хвостики подчистили?

— Что вы имеете в виду? — правая бровь Коблица поползла вверх.

— Я хотел бы видеть здесь мистера Крункеля. И его невесту. По-моему, он очень способный инженер.

Для нас ныне такие люди весьма полезны.

— Господи, никогда человек до конца не может ощутить, что ему действительно благодарны.

— Не обижайтесь! Если кто-нибудь действительно ценит все, что вы сделали, то вы видите этого

человека перед собой. Правда! Однако всем нам предстоит еще столько совершить до того, как мы выйдем в

отставку… если только уцелеем…

Коблиц кивнул головой в знак согласия.

— Да, конечно, вы правы: если уцелеем.

— Устали? — спросил Саммербэг.

Коблиц изучающе посмотрел на одного из самых влиятельных сотрудников Интеллидженс сервис.

— Устают лишь те, кому пора на пенсию, мистер Саммербэг.

— Тогда доставьте в Англию Яна Крункеля и его девушку.

Коблиц как-то странно усмехнулся, бросил взгляд на часы:

— Полагаю, что они уже здесь…

В оффисе не произносили лишних слов. Это была давняя традиция службы.

Коблиц, не дожидаясь вопроса, пояснил:

— Мистер Саммербэг, я не был уверен, что это так уж вам необходимо. Однако решил на всякий случай

доставить их сюда. Не стану убеждать вас, что это было удивительно легко…

— Где они? — спросил Фред.

— О, — ухмыльнулся Коблиц, — не тревожьте их: боюсь, они только-только встретились…

Когда Ян увидел черное дуло маленького пистолета, направленного на него из руки пани Зоей, он не успел

7 ни удивиться, ни испугаться. Просто подумал: неужели женщина, которая стоит передо мной, — убийца?..

— Так вот, Ян, — продолжала пани Зося, привычно улыбаясь, — я не хочу, чтобы ты еще когда-нибудь

задавал мне свои дурацкие вопросы. Поэтому я решила тебе на день рождения подарить этот маленький

пистолет. И пожелать, чтобы тебе никогда не пришлось им пользоваться… Извини, если можешь, за такой

подарок… потом я придумаю что-нибудь поумнее…

И она протянула Яну пистолет.

Ян взял ого, осмотрел, взвесил на ладони, сунул в карман и сказал:

— Зося, я не знаю, как тебя зовут по-настоящему — и не желаю знать! С этой минуты не стану

интересоваться, какова твоя истинная роль, чем ты занималась прежде. Ты для меня — человек. И если когда-

нибудь тебе будет плохо…

— Ян, на дворе холодно. Открывай дверь…

Ян открыл входную дверь. Они вошли в ставший им домом чужой особняк. И каждый из них подумал:

никто не знает, что их тут ждет. Они были всего-навсего пешками в игре великанов и не могли предвидеть их

следующий ход.

Утром, после завтрака втроем — вместе с месье Жиро — восстановилась привычная атмосфера. Пани

Зося улыбалась — и в ее улыбке было что-то от маски. Эжен легко острил, Ян мягко иронизировал. Как будто

они все занимались выпечкой пирожных, а не исследованием секретной машины.

После завтрака Ян сказал:

— Эжен, двинем в подвал.

— Но вы же забастовали, Ян! Или вы перешли к штрейкбрехерам?!

— Я и то, и другое, Эжен. Вы удивляетесь?

— Я? Что касается моих преображений, то я не был только Наполеоном Первым и Марией Магдалиной.

Конечно, чувствую себя ущемленным. Однако готов подождать: жизнь бесконечна, пока мы не умрем…

— Эжен, если мы когда-нибудь расстанемся, я буду

по вас скучать.

— Спасибо, Ян. Я но вас уже скучаю…

Знал ли что-то Эжен или просто предчувствовал —

определить сложно.

Через несколько дней Ян вышел на улицу в плаще

— вовсю полыхала весна. Прошел половину квартала,

остановился, чтобы надышаться свежестью — подкатила

автомашина, открылась дверца, и Ян не успел оглянуться,

как очутился в автомобиле. На этот раз ему не зажимали

рот вонючей тряпкой, не заставляли дышать усыпляющим.

Просто двое похожих друг на друга мужчин крепко взяли

его на руки, один произнес:

— Мистер Эванс, все нормально, так надо. Сидите

спокойно.

Ян со дня выхода с пани Зосей в ресторан носил при

себе ее подарок — маленький браунинг. Его никто не

обыскивал, просто посадили в лимузин и куда-то везли.

“Опять похищение, — подумал Ян. — Впрочем, надо к

ним привыкать. Видимо, меня учат новому способу

общения между людьми. Способ не самый скверный.

Некоторых убивают…”

Примерно через три часа езды они въехали в

“морские ворота Франции”. Гавр с его чистыми, словно

только что умытыми улицами и соборами, нацелившими

острые готические шпили в серое моросящее небо, пере-

секли без остановок. Сидевший справа спутник отодвинул

занавеску, и Ян увидел берега Сены, сплошь заставленные

баржами, пароходами, парусниками, плавучими кранами,

яхтами. Слышались звон склянок, свист пара, лязг вагон-

ных колес, звон буферов, требовательные гудки портовых

буксиров. Сена в Гавре дышала полной грудью и труди-

лась вовсю.

Автомобиль подкатил к небольшому пассажирскому пароходу с непомерно длинной трубой, что

свидетельствовало о его почтенном возрасте. Один из спутников вручил Яну билет, кивнул в сторону судна:

— Поднимайтесь на борт.

Пассе жиров было немного. Через полчаса сиплый гудок возвестил об отходе. Когда вышли из акватории,

спутник сказал:

— Мистер Эванс, если желаете, здесь можно перекусить.

Как только пароход оставил позади залив Сены и вышел о Ла-Манш, началась качка. Спутник Яна вскоре

стал буквально зеленеть — видимо, он плохо переносил капризы моря.

— Выйдем на палубу, — предложил Ян, — идите, я вас сейчас догоню. И не беспокойтесь: я никуда не

денусь…

Спутник молча повиновался.

Ян сходил в буфет, купил пару лимонов. Поднялся на палубу, нашел провожатого, который жадно дышал

свежим ветром. Протянул ему лимоны.

— Сосите понемногу, говорят, здорово помогает. Спутник кивнул головой и с жалкой улыбкой

последовал совету.

В Па-де-Кале стало потише. Потом они вошли в устье Темзы, и судно прекратило раскланиваться с

берегами. Пароход ошвартовался в Тильбери. Отсюда до Лондона добрались на поезде. Поезд сменили на

метро. Метро в Лондоне было такое же грязное и неуютное, как и в Париже — Но передвигаться оно позволяло

быстро.

Был уже поздний вечер, когда спутник Яна подвел его к темному дому, позвонил и сказал:

— Мистер Эванс, тут вы останетесь до утра. Утром на вами приедут. Остальное мне неизвестно.

Дверь открылась, в прямоугольнике света возникла грузная фигура мужчины.

— Мистер Эванс? Добро пожаловать.

Ян шагнул в коридор.

— Проходите прямо. Вас ждут.

Ян отворил дверь в прихожую — и почувствовал, что у пего слабеют колени: навстречу ему, раскинув

руки, бежала Кристина…

Они долго стояли обнявшись, не говоря ни слова, слушая, как стучат их сердца.

— Кристя… Кристя… Кристя… — едва слышно шептал Ян, словно все еще не веря в чудо встречи.

— Это я… честное слово, это я, — счастливо улыбалась Кристина, с трудом освобождаясь из объятий

Яна. — Дай хоть посмотрю на тебя!

На Яна волнующе хлынула густая синева ее глаз, зовущая упругость губ. “Господи, какая же она

красивая! Как я мог столько времени жить без нее! Кто распоряжается нашими судьбами? И почему

распоряжается? К черту! К дьяволу! Всех! Неужели человек приходит в этот мир, чтобы, как нищий, стоять с

протянутой рукой, выпрашивая право на личное счастье? Неужели мы являемся сюда лишь для того, чтобы

чувствовать себя несчастными?..”

Кристина вся лучилась, лишь в темной глубине зрачков стояла тревога. У Яна сжалось сердце. Конечно,

ей трудно далось время разлуки. Сейчас он ни о чем расспрашивать не будет.

— Кристя, милая, запомни: я больше тебя никому не отдам. Никому и ничему. Ты поняла?!

— Нет! Нет! Не поняла. Ничего не поняла. Я сегодня сошла с ума! Я ничего не понимаю. Только хочу,

чтобы ты не исчезал…

— Я не исчезну. Слышишь? Я больше не исчезну!..

“Не исчезну? — усмехнулся Ян. — Легко сказать. Исчез я из Парижа. Легко и просто. Словно и не был

там. Даже “до свиданья” не сказал Зосе. И месье Жиро. И паву Мареку… О, пан Марек! Я помню ваши уроки.

Но сегодня мне хочется мяукать, как глупому котенку”.

— Не исчезай, — еще раз тихо попросила Кристина.

Смутная тень набежала на ее лицо. Но она тут же смахнула ее и бросилась к буфету.

— Будем пировать, Янек! Тут кое-что припасено. Ты хочешь пировать?!

— Я все хочу.

Он ходил за ней по пятам, целовал сзади волосы, шею, плечи. Кристина счастливо смеялась. И все время

оглядывалась на Яна, как будто все еще опасалась, что он исчезнет…

Они болтали о пустяках, беспричинно и счастливо смеялись. Вместе с тем, они, может быть, впервые

учились ценить эти беззаботные минуты. Потому что счастье хоть изредка должно улыбаться людям. Чтобы они

не теряли веры в то, что оно существует.

А потом, когда Ян заключил Кристину в объятия, припал к ее губам, он вдруг почувствовал, что она вся

дрожит. Щеки ее стали мокрыми.

— Ты плачешь? — удивленно шепнул Ян.

— Я плачу, Ян… Ни разу не плакала с детства… А теперь — плачу… Но ты не обращай внимания…

Сейчас пройдет… Ты целуй меня, целуй…

…Она не могла не плакать. Ничего не хотела рассказывать Яну о Фриче. Вместе со слезами из нее

выходил ужас, испытанный ею при встрече с гестаповцем в вагоне поезда. Видимо, Фриче вызвали в Берлин, но

ей пришло в голову, что немец оказался в поезде не случайно, что он ее выслеживает.

Однако Фриче выглядел не менее растерянным. Неужели теперь чужая разведка контролирует каждый

его шаг?..

И все же неизвестно, чем бы закончилась неожиданная встреча, если бы не отчаянная находчивость

Кристины.

Из соседнего купе в коридор вышел молодой парень в твидовом пиджаке. Пиджак ловко сидел на

спортивной фигуре. Незнакомец с интересом посмотрел на симпатичную пассажирку. И Кристина, делая вид.

что не знает Фриче, отвернулась от него и заговорила с молодым человеком…

Гестаповец вздохнул с облегчением и прошел в свое купе. Ведь он устроил себе вызов в Берлин, чтобы

обеспечить алиби на случай неприятностей с похищением шифровальной машины — происшествие случилось,

мол, в его отсутствие…

Кристина дрожала до самого Берлина. И только пересев на поезд, шедший в Париж, позволила себе

расслабиться.

…Кристина долго смотрела на спящего Яна. Осторожно сняла с себя его руки, выскользнула в ванную

комнату. И тут, оставшись наедине с зеркалом, обнаружила четыре четко обозначенные морщины.

Морщины… Плата за переживания? Или за дорогу к счастью? Ну что ж. В жизни нет ничего

бесплатного. Одни платят деньгами, другие — страданиями. Всем нам кажется, что молодость не кончится. До

сих пор Кристина не пользовалась гримом. И вот пришла пора вступать в царство косметики. Это значит, что

следует помахать юности ручкой…

Время уже шло к полудню, когда сели завтракать. Пили чай с молоком по-английски, ели вкусные

булочки с джемом. К концу завтрака появился Коблиц. Видимо, у смотрителя был телефон и он информировал

Коблица о том, что его подопечные проснулись.

Коблиц вошел с обычной белозубой улыбкой, с букетом орхидей в руке. Поцеловал руку Кристине,

вручил цветы. Ян, переполненный радостью, обнял Коблица. Артур, похоже, удивился. И не смог удержаться от

хвастовства.

— Кажется, я выполнил свои обещания, — самодовольно произнес он. — Голуби слетелись в голубятню.

Ястребы напрасно точат когти… Впрочем, возможно, ко мне есть претензии?..

— Претензий нет, — отозвался Ян и спросил простодушно: — Скажите, Артур, для чего нужно было

разыгрывать мое похищение из Парижа? Разве я не мог отбыть в Англию обычным пассажиром?

Коблиц сразу напрягся, но тут же усмехнулся, махнул рукой.

— Вы неисправимы, мистер Эванс. Вы же имеете дело с нами. В разведке мало что соответствует

нормальному ходу жизни. Чем быстрее вы это усвоите, тем лучше. Хотя порой наши действия выражают

скрытую суть жизни. Потому что через нас проходит передний край борьбы. В любые времена.

— Если вы будете называть меня “мистер Эванс”, я стану обращаться к вам “пан Коблиц”- и этим выражу

суть жизни, — сказал Ян.

Коблиц от души расхохотался.

— Однако, Артур, вы не ответили на вопрос, — напомнил Ян.

— Да будет вам, Ян, — все еще смеясь, упрекнул его Коблиц и добавил деловито, жестко: — Вас украли

затем, чтобы наши коллеги из Сюрте не ломали голову, кому вы понадобились. Иначе нашей службе довелось

бы им очень многое объяснять.

— В общем, курим вместе, а табачок врозь? — усмехнулся Ян, припомнив где-то услышанную русскую

пословицу.

— Совершенно верно, — подтвердил Коблиц и жалобно попросил: — Мы можем временно прервать

умные вопросы?

На какое-то время атмосфера снова стала дружеской. Но Ян и Кристина не могли отделаться от

ощущения, что Коблиц пришел не просто так. Коблиц мгновенно оценил ситуацию.

— Дорогие птенчики, я был бы полным идиотом, если бы предположил, что доставляю вам своим

присутствием неизмеримую радость. Однако не думаю, что томить вас неизвестностью будущего честнее. Хотя

вы мне прилично надоели… — Коблиц посмотрел на часы и встал. — Приготовьтесь. Ровно через два часа я

привезу сюда одного влиятельного человека. Он хочет с вами побеседовать.

И Коблиц стремительно вышел из комнаты.

Ян и Кристина делали вид, что ничто не может испортить им радость встречи. Однако оба понимали: они

в чужой стране, они зависят не от себя и не знают, что ждет их завтра. В этом смысле появление Коблица давало

надежду на какую-то определенность. И все же горечь и досада проникали в души. Неужели нельзя было

подождать несколько дней, не врываться в хрупкий замок прекрасного?

Ровно через два часа подъехала автомашина. В резиденции молодых появился пожилой человек с

седеющими усами и благородной осанкой. Ян сразу узнал Фреда Саммербэга.

Фред сказал Кристине несколько изысканных комплиментов, преподнес флакончик дорогих французских

духов. Он был очень любезен, однако деловой беседы не начинал, пока Кристина не догадалась оставить

мужчин вдвоем. Саммербэг сразу приступил к делу.

— Дорогой Ян, я виделся с вашим отцом, хотя пока не стал сообщать ему о вашем предполагаемом

приезде. Мне нужно было сначала переговорить с вами.

— Отец здоров?

— Вполне. Он работает юрисконсультом небольшой фирмы в Ковентри. Слово чести, мы о нем

позаботились.

— Мистер Саммербэг, не знаю, чем объяснить… когда появляетесь вы, я начинаю верить в ангелов.

Другие представители ваших служб вызывают у меня более сложные ассоциации…

Фред поморщился.

— Ян, давайте договоримся: не надо комплиментов и лишних слов. Предприятию, которое я сейчас

начинаю, нужны толковые люди. Вы с этим делом уже связаны. Придется пройти проверку — таков порядок. Я

дам рекомендации. О вашей милой Кристине позаботимся тоже. Короче: вам присвоят офицерское звание. Вы

поступите на службу в британские вооруженные силы. И мы вместе постараемся добраться до очень далекой

станции Победа… если она существует…

— Ого. — Ян потер лоб. — Звучит не очень оптимистично.

— Нет смысла врать. Тем более что есть еще одно обстоятельство: вам редко придется видеться с отцом.

— Чем я буду заниматься?

— Сражением за тайну. И сбережением ее. При всех обстоятельствах.

Некоторое время Ян взвешивал сказанное Саммербэгом.

— Мистер Саммербэг, считайте, что я согласен.

— Отлично. Я рад, что буду работать с вами.

— Но вы меня так мало знаете!

— Вы меня знаете не больше. Теперь о Кристине. Ей придется немного подучиться. Она поступит в одну

армейскую школу. Ради того чтобы потом быть поближе к вам.

— Я вам полностью доверяю, мистер Саммербэг.

— Полагаю, будет лучше, если вы переговорите с Кристиной сами.

— Как вам угодно.

— Если не возражаете, пока будут соблюдены необходимые формальности, вы поживете на этой

квартире. К сожалению, лучшего пока предоставить не можем.

— Лучше бывает лишь в раю, — улыбнулся Ян.

— Скажите, Ян, если бы я смог дать вам возможность познакомиться с полностью собранной

шифровальной машиной немцев, сумели бы вы изложить группе заинтересованных лиц принцип ее действия?

Ян подумал. Не выдержал, усмехнулся.

— Вот почему меня похитили… Значит, у вас есть уже экземпляр. Ну что ж. Пожалуй, я в состоянии

обрисовать принцип действия. Но это еще ничего не дает для раскрытия тайны.

— Мы понимаем, — мягко улыбнулся Фред. — Но с чего-то надо начинать. Начнем с вашего

сообщения…

— Господа, — начал Фред Саммербэг, обращаясь к людям в штатском. — Вы видите перед собой готовый

8 экземпляр немецкой электрической шифровальной машины “Энигма”. Как вы знаете, “энигма” по-гречес-

ки означает “загадка”. Таким образом, первая половина работы сделана за нас нацистами. Нам остается

произвести вторую половину и найти к загадке разгадку. Надеюсь, мы поблагодарим немцев за то, что они

оставили нам только часть работы…

Около десятка человек, сидевших в сравнительно большой комнате с красно-кирпичным камином,

вежливо заулыбались. Среди них находились люди молодые и среднего возраста, но стариков не было. Зато все

подряд были в очках. Некоторые пользовались очень сильными стеклами. Единственным исключением среди

“очкариков” являлись Ян Крункель и Саммербэг. Впрочем, теперь он уже был не Крункель, не Эванс, а Ян

Мортон.

Ян скромно сидел за спиной выступавшего Фреда.

— Сегодня мне бы хотелось представить вам два редких экземпляра, — продолжал Фред. — Саму

машину “Энигма”, с большим трудом добытую нашими храбрыми разведчиками. И человека, который имел

непосредственное отношение к “разоблачению” и похищению конструкции… Он же сделает сообщение о

принципе действия “Энигмы”. Итак, мистер Ян Мортон.

“Очкарики” охотно зааплодировали. Ян встал, слегка поклонился. Безусловно, здесь предпочитали

деловую атмосферу, и Ян, конечно, понимал, что перед ним сидят ученые мужи, по усилием воли подавил

волнение.

— Уважаемые господа, — сказал Ян, — если паша “Энигма” когда-нибудь заговорит (а я надеюсь, что так

будет!), она прежде всего поведает вам, что, во-первых, я ничего выдающегося не совершал, и, во-вторых, что я

ничего толком о ней не знаю…

В зале понимающе заулыбались.

— Поэтому прошу быть снисходительными и принять мои слова как весьма поверхностное

представление об устройстве “Энигмы”. Итак, перед вами шифровальная машина для быстрой радиосвязи. Она

построена на принципе соединенных в единой электроцепи вращающихся барабанов, снабженных буквами

алфавита. Текст в конструкцию вводится через пишущую машинку. Дальше буквы размножаются барабанами.

Содержание текста доводится до абракадабры. Не знаю, насколько это верно, но слышал, что для получения

правильного ответа на одну лишь установку шифра, как полагают фашисты, группе лучших умов противника

потребуется больше месяца. Таким образом, даже разгаданный текст теряет свою актуальность. Установка же

барабанов относительно друг друга и является ключом, которого у нас нет и который содержится в сверхстрогой

тайне. Как отправителем, так и получателем. А способность каждый раз изменять позиции буквенных

размножителей ставит перед нами сложнейшую задачу.

Недели две “очкарики” изучали “Энигму”. Они не были представлены Яну, но он знал, что в группу

входят самые блестящие математики Англии. Имена некоторых из них с благоговением произносились в мире

шахмат. Эти внешне веселые люди в очках были волшебниками за шахматной доской. Почти все обладали

музыкальными способностями. Часто играли на пианино в четыре руки. Среди них встречались одаренные

музыканты. Даже в бридж переиграть их было невозможно.

Случайно Ян узнал имя одного из ученых. Это был Дилли Нокс, совсем еще молодой, долговязый

человек с копной черных волос, с рассеянной улыбкой и отсутствующим взглядом. Зная о своей неизлечимой

болезни, Нокс работал по двенадцать часов в сутки и отдавал все силы решению задачи. А в традиционные

часы вечернего чая Дилли был весел, остроумен, совсем по-мальчишески смеялся.

Ян, естественно, не входил в группу ученых. Время от времени они приглашали его для консультаций.

Официально Ян состоял офицером связи при Саммербэге. Последний обладал редким качеством заглядывать в

завтрашний день. Фред понимал, что если удастся подобрать ключ к шифру, потребуется немало усилий, чтобы

сохранить это открытие в тайне от врага. Поэтому он загодя продумывал возможные меры по обеспечению

секретности. Полковник Мензис целиком положился на Фреда и все его идеи энергично поддерживал.

Почти одновременно с группой ученых в Блечли перебралась государственная школа кодов и шифров.

Небольшой городок находился примерно в пятидесяти милях к северу от Лондона. Длинный двухэтажный

кирпичный дом, который Мензис облюбовал для загородной резиденции Интеллидженс сервис, имел десятка

три комнат и, конечно, не мог разместить все подразделения. Выручили окружающие зеленые лужайки с

аккуратными рядами кедров. На лужайках возвели деревянные бараки, увеличив таким образом полезную

площадь.

Ян довольно быстро акклиматизировался в Блечли, вошел в колею обязанностей. Перед этим ему

довелось пройти проверку и краткий, весьма насыщенный курс учебы. Кристину тоже оформили в армию,

устроили в зенитную школу женщин. Школа находилась неподалеку. Поскольку все офицеры жили на частных

квартирах, Ян с Кристиной тоже сняли небольшой, очень уютный уголок в доме, окружен ном лужайками и

прудом с грустными ивами. Яну пришлась по душе английская природа с ее буквально неистребимой травой,

ухоженными парками.

Беспокоило и угнетало Яна лишь то, что он до сих пор не сумел повидаться с отцом. Арчибальд Коллинз

жил в Ковентри, промышленном центре, до которого из Лондона поездом было часа три езды. Яну хотелось

попасть к отцу вместе с Кристиной. Поездка — то по одной, то по другой причине — откладывалась.

Естественно, Ян не мог вызвать отца к себе — его пребывание в Блечли держалось в секрете. Правда, отцу уже

сообщили, что Ян живет в Англии. Пора бы и повидаться.

Наконец, узнав, что Кристине дают отпуск на воскресенье, Ян бросился к Фреду с просьбой отпустить и

его.

— Конечно, конечно, — сразу согласился Фред. — Проведайте отца, обязательно передайте от меня

привет. Надеюсь, он доволен своей адвокатской практикой.

Ян сообщил Кристине о разрешении начальства на поездку и стал прикидывать, как лучше до Ковентри

добраться. И тут на горизонте появился Артур Коблиц. Он вошел с фирменной улыбкой, сел в кресло на правах

человека, который лишь вчера расстался с приятелями, и с ходу сообщил:

— Поскольку вы, друзья, собираетесь в Ковентри, моя машина в вашем распоряжении. Надеюсь, то

обстоятельство, что за рулем буду я, не заставит вас тут же искать агентство, где можно застраховать жизнь?..

“Как это понимать? — думал Ян. — Ведется вежливая слежка или случайное стечение обстоятельств?

Допустим, Фред сказал Коблицу о поездке. Однако почему Коблицу срочно захотелось в этот город?”

— Дорогой Ян, не глядите на меня так подозрительно, — рассмеялся Коблиц. — Я родился в Ковентри.

Там моя альма-матер. Узнал, что вы едете, и решил объединиться. Кто знает, попаду ли еще когда-нибудь…

Последнюю фразу Коблиц произнес так серьезно, что Ян сразу поверил: Артур сказал чистую правду. И,

кроме того, он, видимо, собирается в очередной вояж, последствия которого непредсказуемы. Эта мысль сразу

примирила Яна с Коблицом.

— Что ж, спасибо, старина. На машине даже интереснее. Не говоря об обществе…

Коблиц насмешливо поклонился.

Путешествие получилось увлекательным. Кристина, порядком уставшая от ежедневной учебы,

радовалась, как девчонка. Коблиц, как выяснилось, немало знал о дорожных достопримечательностях и

оказался незаурядным гидом. Время в пути пролетело незаметно. При въезде в Ковентри Коблиц сказал:

— Не ждите от этого города особых чудес. Хотя Ковентри сложился вокруг монастыря одиннадцатого

века, он сегодня напичкан заводами, станками, автомашинами, самолетами, искусственным волокном. А

замолить все грехи ходят в собор четырнадцатого столетия. Вон видите: его готический шпиль пронзил небо.

Все остальное — типично английское: от краснокирпичных коттеджей с деревянными украшениями до жирных

пудингов… Спасает город от унылости лишь то, что здесь родился я!

— Гип-гип, ура! — отозвался Ян.

Коблиц подвез спутников по указанному адресу и деликатно откланялся,

— Укрепляйте родственные отношения, друзья мои. А к вечеру за вами заеду.

Отца застали на месте. Арчибальд Коллинз разволновался, обнял Кристину так, словно и не представлял,

что Ян может появиться без нее.

Кристина сняла пальто и осталась в армейской форме защитного цвета.

Форма была ей к лицу. Однако отец сразу огорчился.

— Ну вот, — с горечью заметил он, — кажется, наступают времена, когда женщины собираются

защищать мужчин…

— Не суди поспешно, батя, — обнял его за плечи Ян, — мой штатский костюм еще ничего не значит…

— Ты возмужал, ты очень возмужал, Ян, — с удовольствием рассматривал сына Арчибальд. — А рядом

вы вообще смотритесь прекрасно… Насколько я понимаю, у вас но очень много времени? Ну, рассказывайте о

себе!

Отец трогательно ухаживал за Кристиной, которая ему явно понравилась. Ян просто таял от

удовольствия. Но события излагал скупо. Сказал, что Живут в Лондоне и работают для армии.

— Пожалуй, это самое разумное в нынешней обстановке, — задумчиво произнес Коллинз, выслушав

Яна. — Даже здесь, в Ковентри, в глубине страны, многие живут без веры в день грядущий. Хотя иные в войну

не верят.

— Что касается меня, то я рад, батя, что ты устроился именно здесь. Подальше от города с названием

Берлин. Это название теперь дурно начнет. У тебя интересная практика?

— Веду кое-какие дела фирмы, занимающейся авиастроением. Признаться, вполне доволен. Дела

отвлекают от грустных мыслей и немножко от старости…

Они погуляли по городу. По случаю воскресного дня большинство жителей выглядели нарядно,

празднично.

Стрелки городских часов неумолимо бежали по кругу. Настало время расставаться.

— Полагаю, батя, будем теперь видеться чаще, — сказал на прощанье Ян. — Адрес я тебе оставил.

Пиши, пожалуйста.

Коблиц заехал за ними, как обещал.

Обратный путь проходил в полном молчании. Каждый думал о своем.

В Блечли Коблиц подождал, пока Кристина войдет в дом. Руку Яна задержал в своей.

— У меня такое впечатление, Янек, что нас кто-то связал одной веревочкой. Думается, мы еще

встретимся. Только, боюсь, это будет под небом войны…

— Ну, вам-то, Артур, не привыкать к войне. Вы и сейчас там.

— Все равно. Только ведь война может заставить нас встретиться иначе, чем сегодня.

— Оказывается, вы умеете быть грустным, Артур? Вот уж не подумал бы…

— Хотите что-то передать пани Зосе? — тихо спросил Коблиц.

У Яна сразу завертелись на языке вопросы. Но он представил безгласный рот пана Марека.

— Нет, — сказал Ян, — нет, ничего. А что касается нас… дай нам бог встретиться так, чтобы за столом

сидели мои и ваши дети.

— Дети… это хорошо, — сказал Коблиц, сверкнул зубами, забрался в машину и, не прощаясь, тронул с

места.

●

Ч а с т ь IV

Тюльпаны на руинах

●

1 сентября 1939 года гитлеровцы сломали шлагбаумы на границе, всей гибельной тяжестью танковых

1 соединений и бомбардировочных эскадрилий навалились на Польшу. Польша была предана огню и мечу.

3 сентября “князь соглашателей” премьер-министр Англии Невилл Чемберлен под давлением палаты

общин и личным воздействием Черчилля объявил, что с И часов утра Великобритания находится в состоянии

войны с Германией.

Помимо всего прочего, для Черчилля это означало официальное признание краха политики Чемберлена,

открывало перспективы выхода на первую роль в государстве.

До этого момента Уинстон вел осторожную тактику нейтралитета, не позволяя себе публичных выпадов

против правительства. On учел уроки прошлого, когда задиристость приводила к конфронтации с собственной

партией. Не выходило из памяти обидное высказывание одного парламентского деятеля по поводу отношения к

Черчиллю: “Консерваторы были вполне готовы позволить ему продолжать играть роль рычащего английского

бульдога, но они считали, что место такого бульдога не в столовой, а в конуре, на дворе”.

Тактика сотрудничества, а также ослабление позиций Чемберлена привели к тому, что Черчилль получил

пост военно-морского министра и члена кабинета. Начался период противостояния Англии и фашистской

Германии. Он тянулся с сентября 1939 года по апрель 1940 и получил название “странной войны”. Странной

потому, что по существу никакая война не велась. Чемберлен и не собирался предпринимать активные военные

действия. Премьер по-прежнему надеялся заключить с Германией соглашение. Ни правительство Англии, ни

правительство Франции не попытались помочь Польше. Глаза Чемберлена все так же закрывала повязка

политической слепоты.

Закулисные битвы в парламенте и в правительственном кабинете все больше возмущали широкие слои

английского населения. Люди не ждали для себя ничего хорошего от Гитлера. В этих условиях популярность

Черчилля росла.

В то же время он испытывал давление со стороны приверженцев умиротворения германского фашизма.

Порой это давление носило светский характер. Известная “мамаша кливлендцев” леди Астор, чья ненависть ко

всему большевистскому стала чуть ли не поговоркой, считала необходимым приглашать Уинстона на домашние

рауты. Во время приемов разгорались далеко не безобидные дискуссии. Соглашатели старались воздействовать

на Черчилля. Он порой отшучивался, порой остро огрызался. Однажды леди Астор, взбешенная его

непримиримостью, воскликнула:

— Сэр, знаете, если бы вы были моим мужем, я подсыпала бы вам яд в чашку с кофе!

— Леди, если бы вы были моей женой, я бы эту чашку непременно выпил! — немедленно отпарировал

Уинстон.

10 мая 1940 года вермахт двинул свои войска в наступление на Францию, Бельгию и Голландию.

Чемберлен задумал воспользоваться этим актом с целью удержаться у власти. Он понадеялся, что в момент

вспышки военных действий никто не решится на смену правительства. Но лейбористы и либералы, напуганные

непопулярностью премьер-министра, отказали Невиллу Чемберлену в поддержке. Ему ничего не оставалось,

как отправиться в Букингемский дворец и вручить королю заявление об отставке своего правительства.

10 мая 1940 года в шесть часов вечера король наделил Уинстона Черчилля полномочиями сформировать

кабинет, рея предыдущая жизнь Уинстона была долгой дорогой к этой минуте.

Однако вместе с долгожданным торжеством на плечи Черчилля упали тяжелые последствия

соглашательской политики предшественников: неподготовленность к войне. Он принял руководство на грани

катастрофы. Из докладов Мензиса, из личных бесед с Саммербэгом Уинстон составил представление о развале

армии и военного руководства франции. Гитлеровцы прорвали фронт. Их полчища, как волны мощного

наводнения, захлестывали Северную Францию, катились на Париж, нависали смертельной угрозой над

английским экспедиционным корпусом. Черчилль понимал, что практически битва на континенте проиграна.

Тем не менее, он несколько раз летал в Париж, предпринимая отчаянные попытки уговорить французов

продлить сопротивление. С одной стороны, это увеличило бы потери германских вооруженных сил, с другой —

помогло бы выиграть время для укрепления обороны самой Англии.

Солдат на Британских островах было не много. Поэтому французский кабинет настаивал на присылке

новых английских эскадрилий. Черчилль же доказывал, что Франция должна сражаться до конца имевшимися у

нее силами.

Поняв, что от французских военных ничего путного ждать не приходится, Черчилль приложил огромные

усилия для эвакуации английского экспедиционного корпуса и части французских войск из Дюнкерка. Гитлер

дал директиву своим полчищам остановиться якобы для перегруппировки. На самом деле он не сбросил

английскими французские части в море, надеясь, что его “великодушие” облегчит заключение мира с Англией

на выгодных для фашистов условиях.

Поражение английской армии в этой операции было неоспоримым. Сообщая парламенту в

приукрашенных тонах об успешной переброске остатков британских войск на острова, Черчилль, однако,

вынужден был предупредить:

— Мы обязаны остерегаться того, чтобы приписывать этому избавлению атрибуты победы. Эвакуациями

войны не выигрывают…

После анализа всех трудностей Черчилль произнес речь, похожую на клятву:

— Наша страна в большой опасности. Но, несмотря на неудачи, мы не сдадимся и не покоримся. Мы

пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться

с возрастающей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем оборонять наш остров, чего бы это ни

стоило, мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на

полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда! Из мук поражения и угрозы

уничтожения рождается наша национальная решимость сражаться и победить Гитлера.

С капитуляцией Франции Англия теряла своего последнего союзника и оказывалась лицом к лицу с

отлаженной военной машиной вермахта. В этой обстановке взоры Уинстона все чаще обращались на восток,

через все европейские границы, трещавшие под напором фашистских гусениц, к далекой и необъятной

Советской России. Нет, Уинстон с годами не стал меньше ненавидеть большевизм, который он в свое время

безуспешно пытался искоренить. Для ветра социальных перемен все окна и двери его замка были наглухо

закрыты.

Однако, будучи упрямцем по натуре, Уинстон в трудные времена мог проявлять гибкость.

Судьба Англии висела на волоске. Черчилль делал все, чтобы использовать шестимесячную передышку

“странной войны”. Фашистский диктатор все еще надеялся, что ему удастся заключить перемирие с Англией.

Тогда он спокойно разделается с большевиками, а уж потом…

Черчилль твердо выбрал курс на борьбу. В этой борьбе у него поначалу было немного преимуществ.

Малочисленность сухопутных войск, недостаточное вооружение, неготовность промышленности в ряде случаев

к оборонному производству, отсутствие психологического настроя населения на тяготы и жертвы войны, — все

это повисало гирями на действиях кабинета. Хуже всего дело обстояло с авиацией. Хотя — опять же благодаря

дальновидным усилиям Черчилля — авиационные заводы уже выпускали улучшенные “спитфайеры”, которым

предстояло сыграть немалую роль в битве за небо, их было еще недостаточно. Превосходство люфтваффе в

воздухе угрожало бедами не только островной территории Англии. Оно лишало эффективности британский

военно-морской флот.

В этих условиях Уинстон Черчилль внимательно следил за развитием событий с машиной “Энигма” и

надеялся, что эта операция даст ему хоть какие-то преимущества.

Весь период “странной войны” Фред Саммербэг работал как бешеный, день и ночь был на ногах, спал

2 урывками, составлял различные схемы и графики, засиживаясь над ними до головной боли. Фред не

подгонял людей. Но во всех его подразделениях, которые росли, как на дрожжах, шла напряженная

деятельность.

Пришлось вести переговоры с начальниками разведывательных управлений всех родов войск, чтобы

решить, под каким грифом самая секретная информация будет поступать к лицам, включенным в утвержденный

Стюартом Мензисом список. Это была одна из самых неприятных и изнурительных областей работы Фреда. У

каждого начальника свой характер, свои амбиции и свое понимание весомости данных разведки. При этом мало

кто из крупных военных верил в особую ценность будущей информации. Многие считали Фреда прожектером,

пустым мечтателем и относились к его усилиям с обидным снисхождением.

Между тем, он, вежливо улыбаясь в ответ на шутки и ехидные реплики по своему адресу, продолжал

сколачивать подразделение ученых, способных быстро и четко решать оперативные задачи.

Каждое ведомство получало собственную разведывательную информацию под грифами “Секретно” или

“Совершенно секретно”. Был разгадан ряд гитлеровских кодов. В том числе специальный шифр абвера.

Благодаря этому успеху служба безопасности выловила и частично перевербовала многих немецких шпионов.

Однако Фред опасался, что в потоке всяческих сообщений могут потонуть данные особой важности.

Пришлось договариваться с Мензисом и главами разведуправлений. Речь шла о новом грифе.

Большинство предложило девиз “Ультрасекретно”. Последнее слово оставалось за Мензисом. Но хитрый

шотландец ладить с подчиненными умел.

— Что ты думаешь о предложении, Фред? Ты — отец идеи, тебе и выбирать имя для ребенка…

— Полагаю, что слишком длинно. Не лучше ли оставить короткое “Ультра”?

— Звучит прямо как имя любимой девушки, — широко улыбнулся Мензис. — Кто же устоит перед

женским обаянием?..

Так Фред оказался крестным отцом нового источника информации. С тем отличием от обычных крестин,

что имя Давали нерожденному ребенку: самой информации еще не было…

В эти дни Фред стал почти молиться рукотворному чуду, прозванному “бронзовой богиней”. Богиня

родилась в секретном цехе, от соединения блестящей научной мысли с достижениями техники.

На всю жизнь запомнил Фред, как собранные им “очкарики” торжественно ввели его однажды в

“святилище”. Святилищем служила обыкновенная комната в одном из бараков в Блечли-Парке. В комнате

возвышалась довольно неуклюжая небольшая колонна бронзового цвета. По прихоти создателей, не лишенных

фантазии, колонну венчало изваяние никому не известной восточной богини. Сама богиня была довольно

уродлива. Но в чертах ее лоснящегося лика сквозила загадочность.

Фред ощутил почти благоговейный страх перед таинственным творением. Долговязый Дилли Нокс

глянул куда-то сквозь Фреда через толстенные стекла своих очков, постучал пальцем по лбу богини:

— Мистер Саммербэг, если вы хотите, чтобы девочка “Ультра” явилась на свет, молитесь этой

потрясающей женщине. Без помощи бронзовой богини “Энигма” не заговорит… Так не оскверним этот храм

сомнением!

Фред осознал, что начинается тяжелейший поединок математических умов, мгновенных импульсов тока

с хитрой технической загадкой, зажатой в железных челюстях шифровальной машины.

Фред быстро распознал организаторские способности Яна. Однако главным достоинством поляка было

умение располагать к себе людей. К нему относились без особой настороженности. Фред решил извлечь пользу

из личного обаяния нового сотрудника. Он добился, чтобы Яну присвоили звание майора, и стал поручать ему

различные, порой весьма деликатные задания, отправлял в штабы и министерства, если необходимо было

преодолевать ограниченность и тупость чиновников, непомерные амбиции высокопоставленных лиц.

Случались и неудачи. Но общий счет был в пользу Яна.

Однажды рано утром Фред разбудил Яна — тот ночевал в бараке — и сказал взволнованно:

— Ян, поднимайтесь! Кажется, “великий немой” заговорил…

Они ворвались в помещение криптографов. Им вручили четыре узкие полоски бумаги. На них по-

немецки были записаны расшифрованные тексты. Перехваченные радиограммы исходили от командования

гитлеровских сухопутных войск. Фред пробежал их глазами, протянул Яну. Тот прочел и сразу понял все

разочарование шефа: радиограммы касались ничего не значащих для большой войны дел. Два текста касались

обеспечения фуражности артиллерийских лошадей. Сообщалось о перемещении полевого госпиталя, о

прибытии новой партии сапог для офицерского состава.

Ян еще раз перечитал тексты. Поднял глаза на явно обескураженного Фреда.

— Мистер Саммербэг, вы как-то говорили мне, что немцы только вводят свою машину в действие. Но

ведь для этого необходимо обучить сотни, может быть, тысячи операторов, опробовать передачу-прием. Не ка-

жется ли вам, что “Ультра” и “Энигма” взрослеют одновременно?

— Что вы имеете в виду, Ян?

— Что мы перехватили тренировочные передачи. Я думаю, расстраиваться нет повода. Как только

начнутся серьезные боевые действия, оракул заговорит в полный голос…

Фред еще раз всмотрелся в полоски бумаг, лежавшие на ладони. Улыбнулся Яну.

— Спасибо, Ян. Вы молодец. Пожалуй, так оно и есть. Ян оказался прав. Через два с половиной месяца

“бронзовая богиня” впервые помогла Уинстону Черчиллю.

Острые клинья танковых соединений вермахта пронизали Голландию и Францию, прижимая английские

и бельгийские войска к морю. Командующий группами войск генерал Вальтер фон Браухич готов был

приступить к осуществлению плана “Срез серпом”. Еще три месяца назад этот план одобрил Гитлер. Браухич

уже отдал телеграфные приказы о всеобщем наступлении своих армий. Это ставило экспедиционный корпус

генерала Горта в безнадежное положение. Но тут “Оракул Блечли” перехватил директиву верховного

командования приостановить продвижение танковых корпусов. Приостановить с целью перегруппировки.

По указанию Мензиса все расшифрованные радиограммы немедленно передавались Фреду для

определения степени важности. Не без оснований считалось, что нужно читать не только строчки, но и между

ними. Вот когда неоценимо пригодился опыт личного общения Фреда с главарями третьего рейха!

Вчитавшись в указание Браухичу приостановить наступление, Фред задумался. Никто, кроме Гитлера, не

мог отменить план “Срез серпом”. Коммуникации немецких войск не были слишком растянуты. Снабжение

горючим и боеприпасами велось нормально. А солдаты и офицеры были опьянены быстрыми победами и,

конечно, рвались вперед. Следовательно, только сам фюрер мог стоять за непонятной на первый взгляд, но

такой спасительной для солдат лорда Горта директивой…

Придя к этой мысли, Фред понял, что держит в руках чрезвычайно важный документ. Похоже, “бронзовая

богиня” первый раз положила на алтарь настоящую информационную жемчужину.

Фред, известив по телефону Мензиса, немедленно примчался в Уайтхолл. Там, проявляя вежливую

настойчивость, он через заслон всех секретарей и помощников пробился к премьер-министру.

— Сэр, — сказал Фред в ответ на вопросительный взгляд Черчилля, — вы когда-то много сделали для

появления нашей системы “Ультра”. Ныне она начинает благодарить вас. Полагаю, что я с хорошей вестью.

Когда Черчилль прочел перевод радиоперехватчика, Фред поделился с ним своими соображениями.

— Я не военный стратег, конечно, — говорил Фред, — но я немного знаю Гитлера. Почти убежден: он все

еще надеется вывести Англию из состояния войны с ним. Пленение многих тысяч английских солдат стало бы

незаживающей раной на нашем сознании. Полагаю, Гитлер дает нам возможность эвакуировать корпус.

Уинстон, попыхивая сигарой, внимательно слушал Саммербэга. Вторично перечитал перехват.

— Если то, что пришло вам в голову, правда, — этой информации цены нет, — убежденно произнес

Черчилль. — Я благодарю вас, мистер Саммербэг. Попрошу впредь лично снабжать меня данными “Ультра”.

Через некоторое время Фреду позвонил Мензис.

— Старина, по-моему, ты очаровал нашего бульдога. Обязываю тебя подсказывать ему умные мысли в

связи с посланиями оракула.

— Охотно, — Фред в самом деле обрадовался. — Особенно если в моем мешке что-нибудь умное

найдется…

Взвесив “за” и “против”, Черчилль отдал распоряжение сосредоточить все имеющиеся транспортные

средства, большие и малые, у побережья возле Дюнкерка. Промышленники, лавочники, владельцы яхт, катеров,

других плавательных средств добровольно, в ущерб коммерции, бросали дела и отправлялись к Дюнкерку,

чтобы помочь эвакуации. Остатки корпуса Горта и часть французских пехотных подразделений потеряли все

тяжелое оружие, но достигли берегов Альбиона. И никто, кроме нескольких человек на островах, не знал, что

воздать хвалу за свое спасение войска должны в немалой мере неведомой бронзовой богине…

Первые успехи в работе заставляли Фреда все больше заботиться о неразглашении тайны. В один

прекрасный день он позвал Яна в свой рабочий кабинет Блечли-Парка. Кроме письменного стола с

разноцветными телефонами, тут не стояла походная койка, на которой теперь чаще всего кочевал хозяин.

— Ян, — в голосе Фреда звучали нотки доверительности, — на сегодня положение таково: битву во

Франции мы 0роиграли. Битва за Англию только начинается. Сухопутные наши войска малочисленны и

морально угнетены поражением. Побережье защищено слабо. Возможность фашистского вторжения не

исключена. Единственная надежда на нашу авиацию. Хотя она значительно уступает в количестве эскадрильям

Геринга. Однако вырисовывается одно преимущество: благодаря “Ультра” мы, кажется, получаем возможность

узнавать замыслы вражеской элиты. Этим наша информация принципиально отличается от разведывательных

данных иных служб. Таким образом, чертовски возрастает необходимость сделать так, чтобы враг ни на секунду

не заподозрил, чем и в какой степени мы обладаем. В противном случае наше преимущество будет сведено к

нулю.

Ян слушал молча. Хотя и удивлялся разговорчивости Фреда. Постепенно начал догадываться, куда тот

клонит.

— Чтобы верно сориентироваться, мне нужно знать ситуацию в штабах. Думаю, что основным

потребителем нашей информации станет командующий истребительной авиацией маршал Даудинг. Это

опытный и мыслящий человек. Вы, конечно, не летчик. Но, возможно, это даже лучше. Я хотел бы, чтобы вы

повертелись при штабе Даудинга. Помогите мне понять, как наша информация используется, что делают для

сохранения секретности, как реагирует летный состав на неожиданные для него решения командующего. Не так

уж и много, правда?..

Ян готов был выполнить любое задание Фреда. Он особо был признателен шефу за заботу о судьбе

Кристины. “В это тревожное время лучше армии места не найдешь, — думал Ян. — Прежде всего это дает нам

возможность быть вместе. Характер у Кристины деятельный, ей нужно куда-то девать энергию. Без ощущения

причастности к серьезному делу она увянет. Занятия на курсах зенитной обороны поглощают ее целиком. А как

она преодолевает языковые преграды — словно бегун берет барьеры на дистанции! Конечно, не без моей

помощи, но в основном сама. Скоро английский станет ее вторым родным языком… Здесь, в Англии, мы

сделались еще дороже друг другу. Сблизили Нас, безусловно, прошлые опасности. А сколько их еще впереди?”

Ян отправился выполнять задание Саммербэга. Однако при штабе Даудинга довелось пробыть недолго.

Маршал действительно оказался не только расчетливым стратегом, но и приятным человеком. Лишних

вопросов не задавал, сразу понял, с какой целью Саммербэг прислал ему Яна.

— Если станете испытывать трудности, обращайтесь в любое время, — только и сказал маршал.

Ян оценил любезность командующего, день и ночь занятого трудным поединком с воздушными армадами

Геринга. Однако воспользоваться этой любезностью ему не пришлось.

Ян знал, что положение Англии катастрофичес-

кое. На нее было нацелено до трех тысяч немецких

самолетов, в том числе около 1800 бомбардировщи-

ков. Истребительная же авиация острова насчитывала

примерно 600 боевых единиц. В этих условиях

главная задача Даудинга состояла в том, чтобы не дать

Герингу уничтожить английские “спитфайеры” и

“харрикейны” на аэродромах и в воздухе. К счастью,

страна обладала достаточным количеством травяных

аэродромов. Там было легче маскировать боевые

машины, ликвидировать воронки от вражеских бомб,

устраивать ложные пожары.

Однако главным (и для многих сомнительным!)

козырем Даудинга была тактика “малых сил”.

“Ультра” уже трудилась полным ходом. Маршала, как

правило, предупреждали о крупных операциях

люфтваффе заблаговременно. Всякий раз он высылал

навстречу вражеским эскадрильям минимальное

число своих истребителей. Противника встречали еще

над морем, порой при подходе к объекту. Английские

летчики врывались в боевые порядки немцев, ломали

строй, мешали прицельному бомбометанию. Малая

вместительность топливных баков не позволяла

фашистским истребителям долго находиться в

воздухе и сопровождать свои бомбардировщики до

конца.

Использование данных “Ультра” усложнялось

необходимостью держать свою осведомленность в се-

крете не только от врага, но и от подчиненных. Конеч-

но, Даудинг не обязан был пояснять своим коман-

дирам причины принятых им решений. Однако эти

решения порой казались странными, вызывали недо-

умение и недовольство.

Из-за частых боевых вылетов, постоянных

схваток с превосходящими силами врага нервы летчи-

ков были на пределе.

Ян, благодаря общительности характера, искреннему расположению к людям, не только быстро освоился

в штабе — он стал своим среди летного состава. В этом роду войск чинопочитание играло меньшую роль,

нежели в других.

Во время ужина в маленькой столовой аэродрома в Кенте разгорелась дискуссия о тактике

истребительной авиации. Некоторые командиры недоумевали, почему поднимаются навстречу врагу малыми

группами. Особенно бушевал рыжий нилот в чине капитала. Звали его Дисней Палмер. Он крепко подвыпил и

решил установить истину.

— Происходит что-то непонятное, ангелы, — доказывал он. — Я не маршал, черт подери. Но почему не

взлететь всем вместе и не дать гадам по челюсти?! А ведь чаще всего поднимаемся заранее. Значит, маршал

знает, что немцы собираются делать. Тогда почему не сообщить нам? Нет, парни, здесь что-то нечисто…

— Ну почему же нечисто, Палмер? — попытался осадить его Ян. — Как только радиолокационные посты

на побережье обнаруживают противника…

— Да что ты мне, Мортон, мозги пудришь? — закричал Палмер, все больше распаляясь. — Я еще не

знаю, на чем летал ты… возможно, на горшке… а я, слава богу, пару штанов за штурвалом протер. И я тебе

говорю: мы вылетаем задолго до того, как эти твои посты что-нибудь способны разглядеть. Если у них вообще

глаза на морде, а не на… И я тебе говорю: мне приказы маршала непонятны! Чтобы не сказать подозрительны!..

— Однако это вы, Палмер, уж слишком! — вспыхнул Ян. — Мы не в лондонской пивной. Надо

взвешивать, что говорите.

— Ах, ты, штабная шавка! Ты меня еще учить будешь?! — взревел Палмер.

Летчики кинулись к Палмеру, удерживая его. Ян отряхнул френч.

— Очень сожалею, ребята. Успокойте его. Ему надо поспать.

— Поспать? — снова рванулся Палмер. — Да я к подушке не прикоснусь, пока не выведаю, что это все

значит… Темнит наш маршал что-то! Ты, Мортон, можешь лизать его со всех сторон! А я… не будь я Палмер,

эту тактику разгадаю!..

Ян вышел из столовой с неприятным осадком в душе. Надо же было ему ввязаться в спор!

Утром его разыскал сотрудник службы безопасности.

— Что там вчера произошло в столовой, мистер Мортон?

— Да ничего особенного. Просто капитан Палмер подвыпил. Устают ребята.

— Я, мистер Мортон, вынужден оценивать это происшествие иначе.

— Говорят, капитан Палмер храбрый летчик.

— Возможно. Но он будоражит молодых, привлекает внимание к нежелательным моментам. Вы не

можете не понимать.

— Наверное, его стоит предупредить.

Дня через два Ян встретил в штабе одного из офицеров эскадрильи Палмера. Вид у офицера был хмурый,

отчужденный. “С чего бы это? — подумал Ян. — Погода дождливая, немцы не появлялись”.

— Что с вами, старина? Что-то случилось? Вылетов вроде не было.

— Вы что, не знаете? — офицер поглядел на Яна недоверчиво. — Вылетов не было, а потери имеются…

— То есть?..

— Палмер упал с моста и разбился.

— С моста?! Каким образом?

— Говорят, пьяный был. Во всяком случае, такова версия.

Офицер неприязненно усмехнулся.

Ян почувствовал, как что-то скользкое, неприятное, как жаба, подбирается к сердцу. “Да как же так? Еще

сравнительно молодой, храбрый, здоровый летчик, не раз глядевший смерти в глаза, не удержался на мосту?

Что за чепуха! Впрочем, чепуха ли? Незадачливый воздушный рубака попытался прикоснуться к тайне… А

может, я преувеличиваю? Ведь происходят в мире и несчастные случаи”.

Вечером Ян отправился на доклад к Саммербэгу. Доклад был сжатым, с двумя конкретными

предложениями, касающимися порядка использования документов “Ультра”.

— Спасибо, Ян, — искренне поблагодарил Фред. — Очень полезная информация.

— Мистер Саммербэг, я попросил бы больше меня к летчикам не посылать.

— Что произошло? — слегка поднял седеющие брови Саммербэг.

Ян рассказал без утайки. Фред постоял у окна, перед бесконечной сеткой мелкого дождя. Повернулся к

Яну.

— Послушайте, Ян. Я могу купить вам белые перчатки. Но я не в силах сделать так, чтобы они

оставались чистыми. Таков закон борьбы, а мы выбрали борьбу. В штаб Даудинга вы можете не возвращаться.

Но цена секретов везде одинакова…

Ян шел на свою квартиру и мечтал лишь о том, чтобы застать Кристину. Господи, хоть бы ее сегодня

отпустили на ночь! Видятся раз в неделю… Ему повезло. Кристина оказалась дома. Ян бросился к пей, стал так

нежно ее ласкать, что Кристина сразу заподозрила неладное.

— Ты какой-то необычный сегодня, Ян. Ну, что ты так смотришь?

— Все время боюсь, что тебя у меня отнимут.

— На работе неприятности?

Ян пожал плечами.

— Я все меньше понимаю, где кончаются “приятности”…

— Не надо так, Ян. Мы ведь не знаем, как быть иначе. — Я знаю.

— Расскажи!

— Я куплю телескоп, открою на небе тихую зеленую планету и поселю тебя там.

— Одну?

— Ну, еще пару собачек… Пока пройдет война.

— Ой, сколько мне придется ждать! Тысячу лет. Одна война пройдет, придет другая…

Всю ночь они целовались. Наверное, назло войне. Словно почувствовали, что приближается новое

испытание.

Утром за Яном неожиданно заехал на машине Саммербэг. Раньше он этого не делал.

— Тревога? — Ян не ждал ничего хорошего.

— Хуже, — усмехнулся Фред и пожаловался: — Как вас увижу вместе, так начинаю удивляться: почему я

не женат?..

— А невеста есть, мистер Саммербэг? — поинтересовалась Кристина.

— Конечно, нет!

— Приходите к нам! У нас на курсах такие девушки!..

Они завезли Кристину в зенитную школу и направились в Блечли-Парк.

— Ян, поток информации “Ультра” все время увеличивается. Я уже не справляюсь с поступающими

расшифровками. Хотел бы подключить вас к предварительному отбору. Не возражаете?

“Он все же тонкий человек, — размышлял Ян. — Хочет, чтобы я еще раз осознал необходимость борьбы.

Чтобы не мучила совесть…”

— Понимаете, Ян, я не могу хватать сразу пачку телеграмм и бежать с ними к премьеру. Конечно, нам

предстоят тяжелые дни. Геринг готовится подавить нас с воздуха. Слава богу, что он, по всей вероятности, не

любит телефоны и предпочитает радио. Сейчас он усиленно инспектирует люфтваффе во Франции. Поднимает

боевой дух своих головорезов, награждает. Но среди его приказов, расшифрованных “Ультра”, есть такие…

Сразу и не поверишь! Ну, вот, например, взгляните. Указание командиру летной части тщательно проверить,

чтобы все герои, которых рейхсмаршал завтра собирается награждать, прошли… санобработку! А знаете, в чем

дело? Геринг страшно брезглив. Ну, а бравые асы, видимо, не очень хорошо пахнут…

Ян представил, как Черчиллю вручают подобную расшифровку, и рассмеялся.

Вскоре он с головой погрузился в новую работу. К сожалению, “шуточки” Геринга на приказах о

санобработке его асов не кончались. Рейхсмаршал не только хвастал перед Гитлером, он объявил немцам во

всеуслышание, что за две недели уничтожит английскую авиацию — и Англия сама упадет на колени. Теперь

становилось ясно, что угроза Геринга осталась похвальбой. Это ставило под вопрос возможность высадки

фашистов на островах. Естественно, что Геринг приходил в бешенство, отдавал распоряжение за

распоряжением. Приток радиограмм порой доходил до трехсот в день.

Однажды в руки Яна попал приказ о проведении операции “Адлер” (“Орел”). Приказ гласил: “От

рейхсмаршала Геринга всем частям 2, 3 и 5-го воздушных флотов. Операция “Адлер”. Через короткое время вы

очистите небо от английской авиации. Хайль Гитлер”.

Начались массированные удары по Лондону и авиастроительным заводам в глубине острова. Налеты на

столицу приводили к многочисленным жертвам среди гражданского населения. Несли большие потери и

аэродромные службы. В связи с этим курсы зенитной обороны ускорили выпуск девушек. Кристина очутилась

на аэродроме в Биггин-Хилле. Аэродром постоянно подвергался ударам фашистских бомбардировщиков. Он

приобрел славу феникса, встающего из пепла. Это приводило врага в ярость, и он с методическим упорством

повторял налет за налетом.

Теперь Ян жил в постоянной тревоге за судьбу Кристины, Фред, понимая состояние помощника,

однажды предложил:

— Ян, давайте съездим на командный пункт в Биггин-Хилл. В конце концов, я когда-то мечтал стать

летчиком, и мне хочется окунуться в летную атмосферу.

Это был день, когда Геринг предпринял отчаянную попытку разгромить все, что можно, и окончательно

подавить английские воздушные силы. Немецкие армады шли волнами с аэродромов Норвегии, Дании,

Голландии и Франции, но, благодаря четкой работе “Ультра”, численность эскадрилий, место их вылета и

объекты налета становились заблаговременно известны Даудингу. Маршал, на основании многих данных,

пришел к заключению, что настало время идти ва-банк. И поднял в воздух все, что у него было в наличии.

Немцы, уверенные, что у противника осталось всего-навсего сотня-полторы самолетов, понесли

крупнейшие потери и, беспорядочно отбомбившись, полетели зализывать раны.

Утром до Блечли дошли слухи, что адмиралы в Лондоне собираются охранять статую Нельсона на

Трафальгарской площади, чтобы ее не заменили статуей маршала Даудинга…

А Фред и Ян в тот день ощутили войну иначе. Они благополучно добрались до аэродрома. Пользуясь

магической властью своих удостоверений, спустились в командный пункт, зарытый под землю.

Было около семи вечера. Кроваво-красное, словно набухшее кровью солнце катилось за горизонт. На

самом аэродроме еще висела едкая гарь предыдущей бомбежки. В горле першило, хотелось чихать. Люди из

вспомогательных команд торопливо зарывали свежие воронки, тушили остаточные очаги пожаров.

На командном пункте офицеры разведки заглянули в комнату планшетисток. В довольно просторном

помещении десятка полтора девушек в военной форме сидели за длинными столами, уставленными экранами

радиолокаторов и репродукторами. Перед операторами лежали большие планшеты, на которые наносилось

количество и положение приближающихся эскадрилий.

Пользуясь временным затишьем, девушки болтали о том, о сем, приводили в порядок прически. Завидев

входящих офицеров, разом умолкли, излучая сплошное любопытство.

— Подружки, не бойтесь! Это не штурмовики! Это мой муж и мистер Саммербэг! — воскликнула

Кристина.

Девушки заулыбались и с еще большим рвением занялись косметикой.

— Берегитесь, мистер Саммербэг, — предупредила Кристина. — Сейчас тут все будут такие красивые,

что я не ручаюсь за стабильность вашей холостяцкой жизни!

Девушки прыснули. А соседка Кристины, чуть полноватая, с приятным лицом и смеющимися черными

глазами, поднялась со стула и сделала книксен в сторону вошедших.

— Я старшая группы по разоружению холостяков, — объявила. — Меня зовут Джейн Смагл. Но при

благоприятных обстоятельствах я готова потерять вторую часть моего имени…

— Джейн, не забудь, что Ян уже занят! Смотри больше на мистера Саммербэга! — вскочила с места

Кристина. — Ну, мистер Саммербэг, разве я не говорила вам, какие сокровища порой таятся в подземельях?..

Ян смеялся от души; Фред смехом скрывал смущение. И все не сводил с Джейн глаз. От этого девушка,

выстудившая поначалу столь браво, тоже смутилась.

— Кажется, нам следует оставить кое-кого наедине! — хохотнула одна из планшетисток. И вдруг

вытянулась с постным выражением лица.

Все обернулись и замерли.

На пороге стояла строгая женщина в форме лейтенанта.

— Кого оставить наедине? Что здесь происходит?

— Миссис О’Брайен, тут к нам пришли… — Джейн стала объяснять и запнулась.

— К вам пришли… — с нескрываемым презрением повторила миссис О’Брайен. — Можно подумать, что

здесь частная квартира, а не подразделение воздушной обороны. Всякие посторонние мужчины…

— Миссис О’Брайен, мы не совсем посторонние мужчины, — попытался обезоружить начальницу своим

обаянием Мортон и протянул удостоверение.

Начальница пробежала глазами документ. Он не произвел на нее никакого впечатления.

— В первую очередь, вам следовало обратиться ко мне. Даже маршал не может нарушить порядок. А я

имею право выставить отсюда премьер-министра, — деревянным тоном читала мораль миссис О’Брайен.

“Настоятельница монастыря, только в армейской форме, — невольно подумал Ян. — И, вероятно, старая

дева. Если подобных ей набрать сотню и выставить в ряд, никакие танковые дивизии не сдвинут их с места”.

Неизвестно, чем бы завершилась эта сцена, если бы не послышался сигнал тревоги. Прерывисто, с

волчьим подвыванием, запели сирены.

Девушки кинулись по местам.

— Господа, я надеюсь, что вы покинете… — начала было О’Брайен.

Но ее перебил Саммербэг. Ян впервые понял, каким холодным и жестким может быть этот человек.

— Лейтенант, вы превышаете свои полномочия. Извольте отправиться на рабочее место.

Что-то дрогнуло в глазах начальницы — похоже, в них проступило удивление. Однако она ничего не

ответила ц вышла из помещения.

Планшетистки лихорадочно наносили на планшеты данные о приближающихся самолетах. Ян буквально

не узнавал Кристину, поглощенную трудом. Фред не отрывал глаз от Джейн. Куда только девалась ее веселость!

Девушка работала четко, безошибочно, пожалуй, страстно.

“Здесь не произносят высоких слов, но знают цену истинному долгу, — думал Фред. — А как действуют

эти милые ручки, рожденные поражать красотой, вышивать, ласкать, утешать ребенка! Война

противоестественна всему живому. Она альтернатива красоте, гармонии. Она рождает хаос, и лик ее

безобразен”.

Сосредоточенно работавшая Кристина вдруг оглянулась на стоявших за спиной мужчин. Она ничего не

сказала. По неуловимому движению ее губ Ян понял: бомбардировщики приближаются к Биггин-Хиллу. Во

взгляде Кристины была немая просьба: “Уходите”. Ян еле заметно качнул Головой. Наклонился к Фреду:

— Летят сюда.

— Я уловил, — тихо отозвался Фред. — Видимо, их включили в меню на ужин.

Вскоре, как разбуженные не вовремя собаки, раздраженно затявкали зенитки.

Затем на аэродром, на командный пункт обрушилось землетрясение. Басовитый нарастающий вой

пикирующих “юнкерсов” слился со свистящим приближением бомб. Пол под ногами заходил ходуном.

Внезапно в углу помещения рухнул потолок. В комнату хлынули земля и дым. Испуганно вскричали девушки.

Погасли экраны радиолокаторов. Выключилось электричество.

— Всем в укрытия! — крикнул Фред. — Ян, помогите, здесь раненые!

Ян подтолкнул Кристину и Джейн к выходу, сам бросился в густой дым на помощь Фреду. Кашляя и

задыхаясь, они вынесли стонущую планшетистку на воздух. Впрочем, понятие “воздух” стало относительным.

Аэродром тонул и густом мареве дыма, гари и пыли. Сквозь коричневую смесь проглядывали оранжевые языки

пожара. Садящееся солнце казалось одним из них. Офицеры опустили девушку в окоп, крикнули:

— Зовите медслужбу!

— Вернемся, там еще раненая, — Фред снова увлек Яна в подземное помещение.

Фонарика не было, искали на ощупь. Тело было тяжелым и липким. С трудом вытащили наверх. И тут,

судорожно хватая ртами воздух, поняли, что девушка мертва.

Ян не слышал, как снова стал нарастать прижимающий. земле вой. Очнулся только тогда, когда из окопа

к стоящему рядом Фреду бросилась Джейн, схватила их обоих за рукава, потащила к траншее.

Ян упал в окоп. Едва успел накрыть собою Кристину, когда ударил раздирающий уши гром. Что-то остро

ткнуло 0на в спину. С неба стала падать земля, обессилевшие осколки. Это повторялось опять и опять и,

казалось, длилось бесконечно долго. Может быть, часы, а может, века.

Потом все стихло. Первым зашевелился Фред. Фыркнул, выплевывая изо рта землю, стряхивая ее с себя.

Вытянул руку с часами.

— Ого, — сказал, — целых двадцать пять минут. С момента первого удара.

Зашевелилась под тяжестью Яна Кристина.

— Пусти, Ян, — шепнула хрипло. — Ты меня раздавишь.

Ян стал подниматься и слегка вскрикнул, ощутив резкую боль в спине.

Джейн, отряхивая китель Фреда, оглянулась.

— Ян, да вы ведь ранены! У вас на спине кровь! Снимайте френч! Кристина, помоги!

К ним уже бежали санитары с сумками. Ян отказался от помощи, пока не перевяжут раненых девушек.

Наконец взялись за Яна. Тут же, в окопе, вытащили из-под лопатки острый зазубренный кусочек металла.

Рана была неглубокой. Однако крови натекло достаточно. Рану обработали стрептоцидом, перевязали. Осколок

у санитаров отобрала Кристина.

— Это мой сувенир. Он летел в меня. Янек, тебе очень больно?

Ян улыбнулся.

— Разве это ранение! Даже неудобно как-то…

— Надо хорошенько промыть рану, — требовательно сказала Джейн. — Мистер Саммербэг, я надеюсь,

вы доставите этого молодого человека в госпиталь?

Девушек уже вызывал на построение командир части. Кристина поцеловала Яна в щеку.

— Не беспокойся. Спасибо. Я побежала. Теперь мы будем на запасном командном пункте.

Ян ничего не ответил.

Фред задержал руку Джейн.

— Вы хотите что-то сказать, мистер Саммербэг?

— Спросить. Вы в самом деле готовы потерять вторую часть своего имени?..

Джейн коротко засмеялась, отняла руку, засмеялась еще раз и побежала вслед за Кристиной, скрывая

подступившие слезы.

В госпиталь все же заехали. Однако уже на следующий день Ян понемногу стал забывать о боли в спине.

Фред и Ян буквально не знали сна и отдыха. Глава государства нервничал. Его можно было понять. Он ждал

результатов отчаянного сражения в небе. Состоится или не состоится вторжение на острова? Днем и ночью

звонил Саммербэгу — нет ли новостей? Премьер был неизменно вежлив. Но Фреду порой казалось, что

последний считает его, Саммербэга, виновным в отсутствии ожидаемой реакции гитлеровцев.

Поздно ночью Фред вошел в комнатушку, в которой работал Ян.

Фред протер воспаленные глаза, присел на стул и с торжествующим видом положил перед Яном два

бланка расшифровок.

— Вот, — сказал победно. — Вот что может наша “Ультра”.

Первая радиограмма содержала разрешение демонтировать на голландских аэродромах установки для

погрузки самолетов. Вторая — приказ о массированном налете на лондонские доки, намеченном на завтра.

Первая подписана Гитлером, вторая — Герингом.

— “Ультра”, конечно, молодчина, — равнодушно согласился Ян. — Но я что-то не очень понимаю ваш

восторг, мистер Саммербэг!

Фред еще раз потер глаза, мягко усмехнулся в светлые усы.

— Это почти победа, Ян, это почти победа. Обе радиограммы содержат то, чего так страстно и

нетерпеливо ожидает наш лидер. Распоряжение о демонтаже погрузочных установок — это отказ Гитлера от

непосредственного вторжения на острова, тем более что он лично подписал телеграмму. А приказ Геринга лишь

подтверждает вывод. Эта заплывшая туша поняла, что нашу авиацию подавить не удалось. Обработка

прибрежных аэродромов ничего не дала. Теперь Геринг постарается нанести урон нашей промышленности. Вот

так, Ян. Мы с вами — не бездумные регистраторы бумажек. Мы должны понимать, что за ними стоит.

Ян задумчиво смотрел на Саммербэга. Да, не зря сам Уинстон Черчилль угадал в нем знающего,

вдумчивого профессионала. Сколько нужно Фреду знать и учитывать — от конкретных технических

особенностей вооружения и характеров фашистских главарей — чтобы делать верные выводы из бурного

потока информации!

— Да-а, — протянул on. — Здорово! Ай да богиня! Так вы что — будете звонить сейчас премьеру?

Фред взглянул на часы, покачал головой.

— Что вы, Ян! Адмирал Синклер учил меня, что королей и премьеров нельзя заставать врасплох. А наш

Уинстон объявил свите, что будить его раньше восьми часов утра можно лишь в одном случае: если начнется

вторжение…

— Ну, тогда — да здравствует сон?! — предложил Ян.

— Послушайте, Ян, я вот о чем думаю. А не забрать ли Двух девушек из состава воздушной обороны

поближе к нам? Конечно, война везде война. Но у меня из головы не выходит картина на аэродроме.

— Что вы конкретно имеете в виду?

— Можно переобучить их на шифровальщиц. Полагаю, начальство возражать не станет.

— Если вы меня считаете начальством, я не возражаю, — улыбнулся Ян.

Наутро Фред помчался с докладом к Черчиллю. Уинстон принял его немедленно. Выслушав, разжег

сигару и, заложив руки за спину, заходил по кабинету.

— Похоже, что вы правы, мистер Саммербэг, — наконец произнес Черчилль. — Обидно, что я не могу

объявить о наших выводах нации. А вам не кажется, что фюрер может передумать?

— Сэр, — сказал Фред, — то, что я вам сейчас сообщу, возможно, представится бреднями дилетанта. И

все же нельзя сбрасывать с весов психологию. Насколько я понял, в решениях Гитлера немалую роль играют

лично-психологические мотивы. В 1936 году я посещал Германию, Розенберг пригласил меня на военно-мор-

ские маневры с участием двух новых эсминцев. Руководить маневрами должен был сам фюрер. Однако он под

благовидным предлогом сбежал в Берлин и поручил руководство Розенбергу… Это, конечно, смешно. Но дело в

том, что Гитлер подвержен морской болезни. Он патологически боится моря и не желает, чтобы узнали о его

слабости. Невольно водобоязнь переносится и на стратегические решения. Его генералы учились форсировать

реки. Но они понятия не имеют о десантных операциях на море. Так что, я думаю, сэр, гитлеровские дивизии

едва ли замочат сапоги в Ла-Манше…

Черчилль с просветленным лицом слушал Саммербэга. ° Душе Фред улыбался. Он понимал, в чем дело.

Уинстону, Помимо оперативных выводов, льстило личное превосходство над противником. Уинстон любил

море, считал себя Морским волком. Не зря же он столько лет заботился о развитии британского военного флота.

Даже послания президенту Рузвельту, до того как стал главой правительства, он подписывал “бывший военный

моряк”…

— Благодарю вас, мистер Саммербэг! — Черчилль энергично пожал Фреду руку. — Вам, конечно, сейчас

достается?

— Не без этого, — слегка улыбнулся Фред. — Но у меня толковый помощник. Кстати, сын того самого

Арчибальда Коллинза, который ныне живет в Ковентри.

— Ах, вот как… Да-да, вы мне говорили… — Черчилль думал о чем-то другом. — Что касается доков…

я отдам распоряжение, чтобы скрытно подтянули все речные пожарные средства, а также предупредили

городских пожарных. Более широкие меры могут вызвать подозрение немцев, что нам известны их намерения.

— Полностью согласен, сэр.

Налет на доки начался в семнадцать пополудни, как было указано в приказе Геринга. Фред еще утром

забрал Яна с собой в Лондон. Теперь они оба поднялись на крышу здания, где размещался Интеллидженс

сервис. Фред знал привычку Черчилля наблюдать за бомбежками с крыши здания министерства авиации в Уайт-

холле. Сооружения находились неподалеку. Фред изучил окрестности в бинокль и протянул его Яну.

— Можете поглядеть на любимого премьера.

Коротко, дробно стучали зенитки. Мощный гул рвущихся бомб раскатывался по городу. Белые, черные,

коричневые клубы дыма поднимались ввысь над районом доков в небо.

Там, в небе, поверх дымов медленно покачивались светлые сигарообразные поплавки аэростатов, мешая

прицельной бомбежке гитлеровцев. Но крестоносцы люфтваффе сыпали бомбы куда попало, зпая, что Лондон

велик и смертоносный груз куда-нибудь да угодит. Даже при дневном свете на огромном куполе собора Святого

Павла змеились огненные блики.

На крыше здания авиации темнело несколько фигур. Впереди выделялся массивный силуэт Черчилля.

Судя по всему, он молча наблюдал за происходящим. Похоже, Черчилль был в каске. Ян различил даже

неизменную сигару во рту. Время от времени неподалеку от здания падали пылающие обломки.

— Зачем ему это надо? — не опуская бинокля, спросил Ян.

Фред ответил не сразу. Он только сегодня утром высказывал Черчиллю свои соображения о влиянии

лично-психологического начала на судьбы войн и народов. Фред знал, что Уинстон верит в свою

исключительность. Верит ли он в свою неуязвимость? Вряд ли. Понимая, что фашисты могут за ним охотиться,

Уинстон пригласил телохранителей во главе со старым своим охранником сержантом Томпсоном из Скотленд-

Ярда. И даже почистил давно находившийся без употребления пистолет. Что относилось к истинным

соображениям безопасности, а что касалось любви к театральным местам, Фреду нелегко было определить.

— Интересно, о чем он сейчас думает, — Ян вернул бинокль Фреду.

— Во всяком случае, не о нас с вами, — добродушно сыронизировал Фред. — Что ж, мы не премьеры,

нам можно спуститься в буфет…

В буфете после глотка виски Фред сказал:

— Сейчас не время для пышных торжеств. Но я хотел бы, чтобы вы и миссис Кристина были гостями на

моей свадьбе с Джейн…

— Как?! — искренне изумился Ян. — Я думал, это была шутка и вы забыли о Джейн… Ведь прошло

немало времени, а вы ни разу…

Ян оборвал себя на полуслове.

Фред уже давно добился перевода девушек в лондонскую школу службы кодов и шифров. Однако о своих

отношениях с Джейн помалкивал. В конце концов, он мог постараться устроить перевод в шифровальщицы

ради Кристины. Так сказать, дружеский жест по отношению к Яну. И вдруг — приглашение на свадьбу…

Яна неожиданно осенило: да ведь все это время Джейн проходила проверку! Тайные службы, наверное,

перетряхнули всех ее родственников до пятого поколения, Судя по всему, родственники не успели натворить

ничего предосудительного.

Молчание Яна заметно затянулось. Фред усмехнулся:

— Я что-то не слышу ответа. Уж не считаете ли вы, что звание холостяка мне присвоено навечно?..

— В любое время к вашим услугам, — поклонился Ян. — Только предупредите хотя бы за час…

Однако время для события, прямо противоположного войне, выбрать было не так легко. Наплыв

информации “Ультра”, воздушные тревоги, бомбежки, необходимость постоянных выездов в штабы и части,

бытовые неурядицы военной поры — все это отнимало не только сутки за сутками, но и последние силы.

А время крутило свое вечное колесо. Разбомбленное, обожженное лето уступило напору неизбежной

осени. Холодные, пронизывающие дожди ноября вышибли из воздух ха горькую гарь, прибили к земле,

превратили в черную жижу. Осень словно совершала черновую работу, готовила холст, который предстояло

побелить зиме. Но на холсты природы падали черные краски войны.

В начале ноября “Ультра” вдруг забуксовала. На стол ложились расшифрованные перехваты, из которых

трудно было извлечь какую-либо серьезную пользу. Правда, Геринг, видя, что бомбежки Лондона желаемого

эффекта не дают, стал переносить удары на другие промышленные объекты. Он по-прежнему пользовался

машиной “Энигма” — к счастью, видимо, доверял ей безгранично. “Ультра” приносила данные о готовящихся

налетах. Однако ценность сведений резко упала. Названия городов в приказах Геринга были закодированы.

Прочесть их за короткое время не удавалось.

Фред тяжело переживал неудачи своего детища. Конечно, Ян ему всей душой сочувствовал, но помочь не

мог.

И вдруг 14 ноября “Ультра”, словно перестав капризничать, выдала приказ Геринга с прямым названием

города. Скорее всего, допустил ошибку шифровальщик-отправитель: забыл закодировать название.

Приказ предписывал пятистам бомбардировщикам люфтваффе совершить налет на город Ковентри,

стереть его с лица земли. Это был акт фашистского терроризма. Месть Геринга за свои неудачи обретала

кровавую беспощадность. Пятьсот бомбардировщиков на один небольшой город… вообразить трудно!

Фред почему-то сразу подумал об Арчибальде Коллинзе. Ему представился мудрый, спокойный человек с

благо родной осанкой, который при ходьбе так элегантно опирается на трость… Первой мыслью было скрыть

шифровку от Яна. Потом передумал. В конце концов, именно Фред нес перед начальством ответственность за

надежность Яна. Теперь представился случай проверить выдержку поляка. Фред решился на открытый шаг не

из сочувствия к своему подопечному, а из жестокого правила профессионалов — проверять при каждой

возможности…

Фред молча положил бланк на стол Яна. Ян пробежал глазами текст. Лицо его изменилось. Побледнели

даже мочки ушей.

— Как же быть, Фред? — Он впервые назвал шефа по имени. — Может, как-то связаться с отцом?..

Фред забрал бланк, положил в папку.

— Ян, вы знаете наши условия. Наберитесь мужества — увы, больше ничего не могу посоветовать… Я

срочно должен доложить Черчиллю.

Фред торопливо покинул комнату. Ян потер ладонями виски. Отец, отец… Собирались с Кристиной еще

раз навестить его, да не получилось. Два письма написал и два получил. Отец был всем доволен, кроме военной

формы Кристины. “Боюсь, что платье цвета хаки — не самый лучший наряд для твоей жены. Он препятствует

вам стать родителями, а мне наконец сделаться дедом. Скорее бы кончалась проклятая война. Драк я

насмотрелся на своем веку. Лично я сыт ими по горло”. Одно из писем он подписал “Батя”. Батя… От этого

слова на Яна повеяло незнакомым, всегда волнующим дыханием прародины. О живописном селе под тополями

с тихой задумчивой речкой Ян слышал от отца неоднократно. Взрослея, он с каждым годом испытывал все

большее влечение побывать когда-нибудь в этом селе. Ведь там, если верить некоторым рассказам и слухам,

ныне живут по-новому, земля принадлежит крестьянам. Впрочем, как это обстоит на самом деле, Ян смутно

себе представлял.

Сейчас, прочитав расшифрованный приказ Геринга, Ян — в который раз уже за последнее время! —

ощутил свое бессилие перед глупым устройством мира. Кто-то где-то и почему-то крутил колесо событий по

своей дьявольской прихоти. Яну предоставлялась лишь одна “привилегия”: быть песчинкой в поднятой кем-то

гибельной буре. Но ведь его, как и тех, кто в угоду страстям и амбициям бросал человечество на костер войны,

тоже родила женщина по тем же законам природы. Он имел такое же право пользоваться жизнью. Впрочем, как

раз с этим его правом никто и не считался. Подобные мысли будоражили Яна. Совесть начала все настойчивее

ставить вопросы, на которые следовало искать ответы.

Между тем Фред нервничал по-своему. Радиограмму расшифровали к 15. 00. Убийство было назначено

на 20.00. Да, да, именно убийство — Фред не мог по-иному воспринимать намеченную акцию. Он понимал, что

налет означает гибель города и десятков тысяч мирных жителей, среди которых — ничего не подозревающий

Арчибальд Коллинз, человек, который когда-то спас жизнь ныне великому Уинстону Черчиллю.

Вот уже около часа Фред не мог пробиться к премьер-министру. Он буквально поднял на ноги

канцелярию Премьера. Наконец выяснилось, что Черчилль находится в официальной загородной резиденции

Чекерс. Фред стал Дозваниваться туда. Сообщили, что премьер-министр отдыхает. Все знали, что, помимо

пристрастия к сигарам” Черчилль с Кубы привез привычку к послеобеденному сну. И соблюдал

неукоснительно, несмотря на военную обстановку.

Долгое время помощник отказывался будить Черчилля. К несчастью, Фред не мог разыскать и Мензиса.

Тогда он бросился к машине и сам помчался в Чекерс.

Когда наконец Саммербэг вышел на премьера, до налета немцев оставалось немногим более трех часов.

Черчилль принял Фреда прямо в спальне. Он расхаживал по комнате в цветастом восточном халате. Его

фигура то надвигалась на Фреда, то отдалялась, оставляя лишь горьковато-терпкий привкус сигарного дыма.

— Еще можно успеть эвакуировать население, — тихо произнес Фред.

В голосе его не было эмоций. Фред не давал советов. Он констатировал реальность.

Премьер-министр яростно жевал сигару. Глаза впились в лицо Фреда.

— Вы понимаете, что это будет означать?!

— Полагаю, что да, сэр.

— Прежде всего начнется паника, хаос. А это — всегда жертвы…

— Но не в таком количестве, сэр.

— Это я без вас понимаю! — раздраженно выкрикнул Черчилль и тут же вернулся к прежнему деловому

тону. — Факт массовой эвакуации жителей скрыть невозможно. Завтра он станет известен разведке немцев. А

это приведет к разоблачению тайны “Ультра”. Мы потеряем самый ценный источник информации, может быть,

за всю историю войн…

Фред испытывал странное ощущение. С одной стороны, наступил час его торжества. Лидер нации

невольно признал грандиозность работы, проделанной Фредом в предвидении великого военного

противоборства. С другой… Черчилль теперь будет держаться за “Ультра”, как за бороду господа бога, понял

Фред. Ради сохранения тайны пойдет на все. Даже на то, что будет граничить с преступлением. А кто за него

будет отвечать?.. Фред вздрогнул.

Уинстон резко повернулся, снова зашагал по спальне. Его вдруг охватила неприязнь к Саммербэгу. У того

слишком пристальные глаза. Где-то на дне их прячется упрек. Ему, конечно, легко упрекать. Не хватало еще,

чтобы он сейчас напомнил о Коллинзе… Арчибальд Коллинз… К дьяволу Арчибальда! Ковентри, Ковентри…

Один из древнейших городов Англии. Станки, автомобили, самолеты, текстиль… Все можно пережить, кроме

потери самолетов. Тем более что там перешли на выпуск “спитфайеров”. И все же нельзя поступиться “Ультра”.

Удастся ли повернуть Гитлера на восток, еще неизвестно. “Ультра” — секретная волшебная палочка. Надо быть

идиотом, чтобы расстаться с ней. Да, сегодня он отдаст Гитлеру Ковентри. На войне люди гибнут каждый день.

Важно, что мы извлекаем из этой гибели. Звание политика дает право распоряжаться судьбами народов. Иначе

— какой же ты политик? Да, видимо, сегодня придется заплатить немалую цену за тайну. Что ж, варварство

нацистов можно с толком использовать. Узнав о нем, соотечественники пойдут на любые жертвы в войне. Это

укрепит дух и силу нации…

Уинстон остановился, нажал кнопку. На пороге возник помощник.

— Генерала, — коротко бросил Черчилль.

Вошел главный исполнитель приказов Черчилля генерал Хастингс Исмей.

— Слушаю, сэр.

— Генерал, — резко, словно преодолевая чье-то сопротивление, сказал Черчилль, — в двадцать ноль-

ноль состоится налет эскадрилий Геринга на Ковентри. Предупредите пожарные части и подразделения по

созданию ложных пожаров. Прошу вас лично позаботиться о полной секретности этих распоряжений. Что

касается остального… объявить обычную воздушную тревогу, и ничего больше. Вам все понятно, генерал?

— Надеюсь, все, сэр.

— Тогда поторопитесь, дорогой Хастингс.

“Итак, — размышлял Фред, — Геринг задумал смести с лица земли Ковентри. Черчилль санкционировал

это убийство. А я при сем присутствовал. Что ж, спасая “Ультра”, Уинстон действует в наших интересах. Он,

возможно, и прав. Но, боже мой, какое счастье, что не я принимаю подобное решение!..”

— Победа — жадное существо, мистер Саммербэг, — с подчеркнутой горечью сказал Черчилль. — Она

поднимается на трупах и крови. Увы, ее не накормить жалостливыми вздохами…

Он как бы оправдывался перед Фредом.

— Тодо модо, — сказал Фред.

— Что? — не понял Черчилль.

— Любым способом. Девиз ордена иезуитов, — пояснил Фред.

Уинстон прошелся по комнате. Вдруг Фреду показалось, Что в нем что-то изменилось. Поначалу Фред не

мог понять, в чем дело. Черчилль обернулся из угла спальни, сказал непривычно тихо:

— Представляете, Саммербэг, что произойдет, если мои избиратели когда-нибудь узнают истину о

сегодняшнем событии?..

Уинстон направился к двери, и Фред понял, что изменилось: премьер шел тяжелой, шаркающей походкой

глубокого уставшего от жизни старика…

С той минуты, как Ян увидел специальный бланк “Ультра” с приказом Геринга, он буквально не мог найти

3 себе места. Работа валилась из рук. Не удавалось сосредоточиться. Ян бесцельно бродил по помещениям

резиденции в Блечли. Несколько раз заходил к Фреду. Тот все не возвращался.

Что мог Ян предпринять? Связи с Ковентри у него не было. Но даже имей он связь, едва ли бы он ею

воспользовался. Это граничило с нарушением присяги, с разглашением военной тайны. Она цепко держала Яна

своими незримыми щупальцами.

Яну хотелось бросить все к черту, помчаться в Лондон, найти Кристину. Но в отсутствие Фреда он не

должен был покидать Блечли. Ян вернулся в свой маленький кабинет. Сел за стол, вынул чистый лист бумаги,

стал бездумно рисовать самолетики.

За этим занятием его и нашел вернувшийся Фред. Сочувственно похлопал Яна по плечу, присел на

единственный стул. Ян невольно скосил глаза на наручные часы. Стрелки показывали без четверти восемь.

— Что там… если не секрет? — напрягся Ян.

Фред слегка пожал плечами, повторил сказанное им Черчиллю:

— Тодо модо. Любым способом…

И, помолчав, добавил:

— Крепитесь, друг. Может, еще все обойдется. У инков было изречение: все имеет свой конец. Вечна

только надежда…

Надежды жили на земле. Небо над ними сотрясалось от боя моторов. “Юнкерсы” волна за волной шли на

Ковентри. Миллионы англичан не знали, куда летят бомбардировщики. Но двое людей, сидевших в тесном

кабинете Яна, отлично понимали, что значит далекий гул в небе.

— Фред, — нарушил долгое молчание Ян, — вы никогда не думали о том, что добрых богов не бывает?

Вы научили меня молиться бронзовой богине. И я молился не реже вас. Но вот богиня потребовала

приношений. И мы с вами покорно кладем на ее алтарь все, что сегодня у нас есть. Все, чем мы располагаем. И,

может быть, даже больше… Вас это не пугает?

Фред поднялся со стула, сделал несколько шагов взад-вдеред. Остановился перед сидящим Яном.

Посмотрел на самолетики, которыми Ян испещрил лист бумаги.

— Мы такие маленькие, Ян. Мы не можем жить без богов. Сначала мы их придумываем. Потом им

молимся. Дозже пресмыкаемся перед ними. И, наконец, приносим дары.

— А если мы их свергаем? — прищурился Ян.

— Только для того, чтобы возвести на пьедестал новых…

Это было похоже на горькое признание. “И тоже благодаря бронзовой богине”, — усмехнулся про себя

Ян. Он внезапно осознал, как редко люди, работающие в разведке, позволяют себе откровенничать. Ян знал, что

никогда, ни при каких обстоятельствах Фреда не продаст. А Фред? Этого Ян предрекать не взялся бы. Но что-то

их порой взаимно влекло, нередко они понимали друг друга — и это уже являлось удачей.

Между тем, все, что творилось в Ковентри, намного превосходило человеческие представления об аде.

Тысячи и тысячи бомб — фугасных, зажигательных, мин замедленного действия, спускаемых на парашютах, —

словно дьявольский дождь, падали на город. Все вокруг грохотало, полыхало, рушилось. Раскалывались

вековечные стены соборов и монастырей. Железные крыши зданий, прежде чем упасть, парили в воздухе. Город

горел, распадался, погребая под своими обломками жителей. На фоне языков пламени люди казались такими

маленькими и беззащитными в этом мире. Небо смешалось с землей. Раненые и обожженные завидовали

мертвым.

Геринг демонстрировал истинное лицо своих люфтваффе. Первая репетиция состоялась еще в 1937 году

на севере Испании. Тогда германские бомбардировщики превратили в груду дымящихся камней древний город

басков Гернику. Ковентри оказался первой визитной карточкой варваров во второй мировой войне. Потом за ним

последуют десятки, сотни городов в разных странах, особенно на территории Советского Союза. “Убивайте,

убивайте и убивайте, — скажет своим исполнителям Геринг, — ответственность я беру на себя”. А с той

осенней гибельной ночи родится новый германский глагол — “ковентрирен”. Его значение определят как

“стереть с лица земли”…

Через несколько дней после трагедии Фред сказал Яну:

— Черчилль решил посетить Ковентри. Неофициально. Его будут сопровождать только телохранители.

Мензис не возражает, если поедем и мы с вами, Ян.

Им удалось заполучить из секретной школы Кристину и Джейн. Это была невеселая поездка. Джейн тихо

переговаривалась с Фредом. Кристина жалась к Яну, всю дорогу молчала. Ян сначала воспринял необычное

молчание Кристины просто как сочувственное. Но потом ему стало казаться, что Кристина, помимо мыслей,

связанных с поездкой, угнетена еще чем-то.

Их автомобиль следовал за машиной с охраной.

Низкая облачность висела над Англией, практически исключая появление немецкой авиации. То и дело

встречались патрули из отрядов гражданской самообороны. Повсюду типичные английские пейзажи словно

взъерошились: на фермерских участках, на ровных полянах торчали обрубки деревьев, коряги, части старых

плугов, других сельскохозяйственных машин; даже площадки для игры в крикет были обезображены ямами,

рытвинами или перекрещены тросами. Врага лишали малейшей надежды на возможность приземления хотя бы

малых самолетов. Все это выражало решимость англичан бороться с фашизмом. Человек, ехавший впереди

небольшой автомобильной кавалькады, как бы символизировал их волю.

Но чем ближе подъезжали к разбомбленному городу, тем отчетливее разрушался в глазах Яна

героический ореол человека с толстой сигарой во рту. Его место занимал образ человека толстокожего,

равнодушного к чужим страданиям, видящего в людях лишь орудие для утверждения себя в блеске славы, для

устройства мира по обожаемому им стереотипу. И хотя Ян не видел выражения лица Черчилля, а лишь порой на

поворотах смутно различал затылок со сбитым на него шелковым черным цилиндром, ему казалось, что на

нижней оттопыренной губе премьера повисло вместе с сигарой холодное презрение…

Проехать по Ковентри — точнее по тому, что от него осталось, — не было никакой возможности. Город

лежал в чадящих руинах. Среди них чернели развалины собора четырнадцатого века. Бомбы кромсали не только

кирпич — они уничтожали историю.

Спасательные команды разбирали завалы. Пожарные пытались заливать водой бесчисленные пожары.

Из-под обломков зданий еще доносились крики заживо погребенных.

Не было не только дома, в котором жил Арчибальд Коллинз. Не было и самой улицы. Здесь тоже с

молчаливым упорством трудились люди в брезентовых робах и касках с противогазами на боку. Все вокруг

дымилось, пахло гарью, серой и тошнотворной горечью горелого мяса.

Ян никого расспрашивать не стал. Это было бесполезно. Фред вел машину молча. Молчала и Джейн,

изредка вытирая платочком уголки глаз.

Машины свернули на небольшую площадь. Автомобильный кортеж остановился перед разрушенным

двухэтажным особняком. Половину дома бомба срезала с аккуратностью гильотины. В кухне на первом этаже

стоял стол. На нем уцелела тарелка с пудингом. На втором этаже виднелась детская кроватка. В кроватке сидела

большая рыжеволосая кукла. Ярко-малиновый бант в волосах пылал, словно еще один крошечный пожар.

Широко раскрытые голубые глаза куклы со стрельчатыми ресницами смотрели на людей.

Премьер долго глядел на безмолвную куклу. Думал ли он о судьбе ее маленькой хозяйки? Или просто

ждал, пока вокруг соберется побольше узнавших его людей?..

Сопровождающие почтительно молчали в отдалении.

Черчилль повернул голову, поискал взглядом личного охран-

ника сержанта Томпсона. Немолодой, но могучий сержант

мгновенно оказался рядом. Черчилль что-то тихо сказал ему и

ткнул сигарой в направлении разрушенного особняка. Сер-

жант кивнул головой и полез по завалу стены в дом. Добрался

до второго этажа, вынул из кроватки куклу, спустился с нею

вниз и принес Черчиллю.

Черчилль посадил куклу рядом с водителем, достал с

заднего сиденья букет густо-красных тюльпанов. Дважды

споткнувшись, подошел к мертвому дому, осторожно поло-

жил цветы на рваную глыбу. Затем повернулся, вскинул руку

с двумя растопыренными пальцами в виде буквы “V”, симво-

лизирующей слово “виктория” (победа), быстро направился к

машине, ни на кого не глядя, коротко бросил шоферу:

— В Лондон!

За всю обратную дорогу на куклу он даже не взглянул.

На толпу жест премьера, безусловно, произвел впечат-

ление. Однако Ян внезапно ощутил нарочитость этого теат-

рального жеста. На него дохнуло фальшью, затхлостью деко-

раций. Так бывает, если попадаешь на сцену после спектакля,

когда кумиры и статисты уже покинули подмостки. Ян размы-

шлял о лидере нации и ловил себя на том, что думает о нем

как об убийце своего отца. Об убийце десятков тысяч сооте-

чественников. “Я понимаю, — размышлял Ян. — Жертвы на

войне неизбежны. Но почему он присваивает себе право рас-

поряжаться судьбами миллионов ни в чем не повинных лю-

дей, торговать их жизнью и смертью в зависимости от соб-

ственных нужд? Да, “Ультра” дает огромные преимущества.

Но если ради сохранения секретности нужно платить подоб-

ную цену, не слишком ли большая плата? Не слишком ли

обильных жертвоприношений требует бронзовая богиня?”

Перед Яном встал облик отца. Когда-то этот человек, рискуя жизнью, не помышляя о наградах, спас от

смерти другого человека, которому суждено было на изломе истории стать во главе государства и который обрек

на гибель своего спасителя и целый город…

Горечь подступила к горлу Яна.

Кристина угадала его состояние, крепче прижалась к Яну, теплыми губами коснулась его уха.

— Ян, что бы ни случилось, у тебя есть я. Я всегда с тобой. Всегда, всегда… Ты ведь знаешь?..

Он благодарно сжал ее руку. Машины уже въезжали на окраину Лондона. Девушкам необходимо было

вернуться в школу. Молчавший всю дорогу Фред сказал, глядя прямо перед собой:

— Ян, вы сегодня едете ко мне. Пожалуйста, не возражайте. А кроме того… Друзья, я понимаю, сейчас

не время для свадебных разговоров. Но именно поездка в Ковентри утвердила нас с Джейн в решении

обвенчаться. Позвольте пригласить вас на свадьбу в следующее воскресенье. Никого не будет, разве что я позову

старика Мензиса. Соберемся на лондонской квартире. Согласны?

Джейн схватила руку Кристины.

— Я надеюсь, моя подруга не откажет!

— Не могу отказать, — со вздохом отозвалась Кристина. — Боюсь, в этой свадьбе есть и моя вина…

Яну она шепнула:

— В субботу постараюсь вырваться в Блечли. Придешь?

Ян только прижался к ее щеке губами.

Всю неделю “Ультра” продолжала выдавать пищу для размышлений. Хотя после Ковентри “оракул

Блечли” словно спохватился и стал значительно скупее. Фред старался Загружать Яна работой, не оставляя

времени для лишних переживаний. Однако из головы Яна не шла мысль о напряженности в поведении

Кристины. Ее что-то мучило, что-то беспокоило. Связаться в течение недели не удалось. Приходилось ожидать

субботы. Все эти дни Ян ночевал в своем кабинетике. А в субботу пораньше отправился на квартиру. Вход в нее

был отдельным, хозяин жил на другой половине дома. Ян зажег в прихожей свет и сразу почувствовал, что в

комнатах пусто, Кристина еще не приехала. Надвигались какие-то перемены, Ян это ощущал. Но с какой

стороны их ждать? У него не было личной “Ультра”, которая могла бы разгадать будущее.

Кристина пришла поздно. Сбросила шинель прямо на кресло и, не ожидая вопросов, заговорила.

— Янек, милый, что-то происходит, не пойму. Последнее время у меня постоянное ощущение, что за

мной следят. Изредка выйду за пределы школы, выбегу на полчаса в магазин… и чудится мне, что чьи-то глаза

прилепились к спине. Оглядываюсь — вроде никого. А смутная тревога не проходит. Я не хотела тебе говорить.

Возможно, нервы, игра воображения. Но сегодня произошел странный случай. Мы ведь до сих пор не знаем о

судьбе моего брата. Поначалу я писала по старому адресу, потом началась война… Ты ведь тоже запрашивал. В

обеденный перерыв мы вышли с напарницами из школы в паб — выпить кофе со сливками. У дверей ко мне

подбежал мальчишка лет двенадцати. Сунул в руку маленький конверт. “Это вам, миссис”, — только и сказал.

Пока я разглядывала конверт, мальчишки и след простыл. В конверте оказалось вот что…

Кристина достала из нагрудного кармана удлиненный конверт, вытащила из него письмо, протянула Яну.

На простой почтовой бумаге синими чернилами по-польски было написано:

“Дорогая Кристя, прежде всего шлю тебе братский привет и сообщаю, что жив-здоров, так что давай без

паники! Ввиду сложившихся обстоятельств обойдемся временно без подробностей. Живу и тружусь ради нашей

родины. Ради себя и ради нее прошу: если подойдет к тебе человек и скажет: “Я от большого Руди”, — сделай

все, о чем он попросит. И не болтай никому. Это очень важно. Надеюсь на тебя и крепко целую. Дам о себе

знать, когда смогу. Твои брат”.

Ян повертел листок. На обратной стороне ничего не было. Он еще раз перечитал текст.

— Ты узнала почерк брата?

— Конечно. Почерк его. И стиль его. Только…

— Что — только?

— Понимаешь, Янек, что-то душа не приемлет. Не умею объяснить…

— Возможно, Руди — здесь и нуждается в помощи, — осторожно предположил Ян, желая успокоить

Кристину.

Чувствовал, что она испугана. В ее голосе проскальзывал страх. Вполне возможно, это всего-навсего

последствия постоянного напряжения, бомбежек, ночных дежурств.

Однако письмо Яну не понравилось. Если Руди в Англии, почему он не выйдет на Яна? Не знает, что Ян

тоже тут? Тогда как он узнал о Кристине? И к чему такая таинственность в письме? В общем, вопросов

возникло много. Кроме того, Яна встревожили подозрения Кристины. Кто мог за лей следить? Интеллидженс

сервис? Но у этого учреждения имелись иные возможности для установления лояльности сотрудников.

Гитлеровские агенты? Хотя английская контрразведка добилась немалых успехов в ликвидации немецкой

агентурной сети, в принципе, подобное не исключалось.

Однако если слежка существовала, то была ли связь между ней и врученным письмом? А может, слежка

лишь почудилась Кристине и письмо — простое совпадение?

В глубине сознания Ян отбрасывал элемент случайности. Жизнь учила его, что недооценка фактов

приводит к серьезным промахам. Тем более, речь шла о Кристине.

Ян смотрел на любимое лицо с бездонно-синими глазами, на чуть заметные усики над верхней губой,

которые его всегда так волновали, на хрупкую фигуру в строгой армейской форме — и его охватывала горячая

нежность. Она ведь не была трусихой, его Кристина. Сколько осталось за плечами трудных дней, опасностей,

переживаний! Это милое, ласковое существо ни разу не дрогнуло. И вот сейчас в ней что-то сломалось. Кристя

испытывает страх…

Ян лихорадочно думал, что следует предпринять. Обратиться к сотрудникам службы безопасности?

Показать им письмо? Но это, вероятно, поставит крест на работе Кристины в шифровальном отделе. Женщина

может очутиться меж двух огней. Промолчать? А если дело действительно серьезное? Ведь совершенно

неизвестно, что последует за письмом. И все же, наверное, стоит выждать. Но в то же время и

подстраховаться…

— Ты говоришь: возможно, Руди здесь и нуждается в помощи, — начала вслух размышлять Кристина. —

Но если это так, почему он не найдет меня? Он же знал, где меня искать, раз передал письмо…

— Кристя, дорогая, вопросов немало. Самое главное, ты должна быть очень осторожна. Лучше всего

ограничить выходы за пределы школы, насколько позволят обстоятельства. Во всяком случае, в ближайшие дни.

Не исключено, что все это пустые страхи. Но… надо поберечься. Прикосновение к тайнам — как проклятие.

Хотя скорее всего мы преувеличиваем. На всякий случай, ты о письме никому ни слова. А я посоветуюсь с

Фредом. Но, конечно, не завтра. Мы приглашены на венчание. Кстати, давай подумаем о подарке.

— Я присмотрела огромную красивую куклу. Она умеет улыбаться и даже говорит “мама”. Я бы сама от

такой но отказалась…

— Ладно, потерпи немного. Будет у тебя кукла! А для Фреда я завтра что-нибудь придумаю…

Фред и Джейн венчались в величественном соборе Святого Павла. Несмотря на то, что часть собора

пострадали от взрыва фугаса, почернела от упавших на нее “зажигалок”, в соборе продолжали отправлять

церковные службы. Саммербэгу удалось договориться со священником, и тот в присутствии Стюарта Мензиса и

Кристины с Яном обвенчал новобрачных. На церемонии присутствовало всего несколько прихожан. Пустота

огромного собора вселяла не торжественность, а жуть.

Прямо из церкви отправились на лондонскую квартиру Фреда. За квартирой присматривала пожилая

экономка. Дом оказался весьма уютным гнездышком.

На скромном обеде Стюарт Мензис произнес подобающую случаю речь. Ян не без оснований подумал,

что она могла бы прозвучать и в парламенте. Широкоплечий, в клетчатом пиджаке с непременным

треугольником платочка в верхнем кармане, шотландец привычно улыбнулся.

— Дорогие друзья, вы заставили меня сегодня испытать два чувства сразу. Во-первых, помолодеть и, во-

вторых, устыдиться. Помолодеть — несмотря на то, что виновник торжества сегодня не я. Несмотря на то, что

прекрасная Джейн теряет вторую часть своего имени без моего участия. Браво, браво! Устыдиться — потому

что я чуть ли не последний узнал о самой блестящей операции одного из самых близких моих помощников…

Похоже, если бы мы все свои операции проводили на подобном уровне, наш премьер-министр мог бы спать

спокойно. Потому что богиня победы Ниш обмахивала бы его своими крыльями… Я не знаю, что в этих

случаях надо желать новобрачным, поскольку ранее присутствовал на свадьбе лишь раз… она оказалась моей

собственной… но это было много лет назад… Поэтому позвольте пожелать прежде всего, чтобы русские

вступили в войну с Германией… И, конечно, чтобы в этом доме было кому играть с куклами!..

Все аплодировали “старине Мензису”.

Свадебный обед прошел мило, хотя и не очень весело. Не только потому, что вместо музыки ему

аккомпанировала воздушная тревога (к счастью, ложная — самолеты полетели куда-то дальше). Из бесед

выяснилось, что теперь Джейн по английской традиции покинет работу и армию. Понятие “жена” здесь

приравнивалось к понятию “домашняя хозяйка”. Кристина оставалась в школе без подруги. Это наложило

печать на ее настроение…

Утром, когда расставались, Ян провел ладонью по щекам Кристины.

— Держись, Кристя. Помни, о чем я просил. Я позвоню и их приеду.

Кристина прикоснулась губами к ладони Яна и села в автобус, не оглядываясь. Ян, засунув руки в

карманы полушубка, долго смотрел вслед удаляющейся машине. Автобус, становясь все меньше, пропал за

поворотом. А тревога в сердце осталась.

На следующий день Фред неожиданно уехал в командировку. Поговорить с ним Ян не успел. Ян пытался

навести справки об отце. Это было безуспешное предприятие. В Ковентри погибло, было ранено и пропало без

вести свыше сорока тысяч жителей. Хотя власти старались сохранить порядок, конечно, как всегда в таких

случаях, царила неразбериха. Она оставляла слабую надежду на счастливый случай. Ян решил не обольщаться.

Лучше подготовиться к худшему…

Несколько раз Яну удалось дозвониться до Кристины. Судя по всему, она прислушалась к его просьбе,

старалась в городе не появляться, особенно одна. Это несколько успокаивало Яна. Однако дни тянулись

медленно. Фред не возвращался. Как потом стало известно Яну, Саммербэг ездил инспектировать действия

своих сотрудников на Оркнейские острова. Там находилась одна из самых крупных военно-морских баз

Великобритании Скапа-Флоу. В ней базировались английские линкоры и тяжелые крейсеры, а также авианосцы.

Взаимоотношения с военно-морским командованием в последнее время были сложными, и Фред

задержался.

Не дождавшись Фреда, Ян сам позвонил начальству школы, где находилась Кристина. Попросил

отпустить ее на вторую половину субботы (как правило, эти дела улаживал Саммербэг). Ему ответили сухо и

весьма неохотно согласились.

Ян постарался пораньше освободиться на службе, помчался на квартиру в Блечли. Обычно Кристина

появлялась там не позже шести–семи часов вечера. Старинные часы в гостиной пробили восемь, а Кристины не

было. Каждый удар падал в душу Яна, словно тяжкий камень.

В девять Ян заволновался всерьез. Конечно, может статься, Кристину не отпустили. Каждый раз

руководство оказывало ему любезность благодаря Саммербэгу. Все же заместитель начальника пообещал. Едва

ли он собирался обманывать Яна. Следовательно, Кристина давно должна приехать. Что-нибудь случилось с

автобусом? Маловероятно. Тем более что сегодня налетов немецкой авиации не было.

Яна все больше охватывало беспокойство. Как некстати, что здесь нет телефона! Но ведь квартира

частная. Она не предназначена для должностного лица. Да еще в период войны. Ян метался по комнате и не

знал, что предпринять. Идти на остановку встречать автобус? Кристина могла приехать и в такси. Но время

шло, а ее не было.

В конце концов, в половине десятого Ян бросился назад в Блечли. Из своего кабинета позвонил дежурной

по школе и выяснил, что слушательница Кристина Шармах еще в 16.00 получила увольнительную и вышла в

город…

Ян уже почти не сомневался: что-то стряслось.

Он кинулся назад, на квартиру. Кристина не появилась. Ян дернулся к телефону, связался со Скотленд-

Ярдом и о патрульной службой. Ночным патрулям были сообщены приметы Кристины. До полуночи Ян

дежурил у телефона в кабинете. Затем снова возвратился в квартиру. Спать, конечно, не мог. С каждым часом, с

каждой минутой угасал огонек надежды. Ему хотелось выть от ощущения бессилия. Куда броситься на поиски,

что предпринять?

Несколько раз перечитывал письмо от Рудольфа Шармаха (оно осталось у него). Теперь за каждой

строчкой мерещилась ловушка. Все более странным казался текст. Ян жалел, что сразу не показал письмо

Фреду, не посоветовался.

Только под утро, сидя в кресле, Ян задремал. Сон был тяжелый, полный кошмаров. Очнулся, взглянул на

часы — наступало утро. Подошел к окну, отодвинул занавес. За окном тускло сеялся нерадостный свет зимнего

дня. Ян почувствовал себя разбитым и одиноким.

“Ну-ка, по распускаться, — сказал он сам себе. — Легче всего разнюниться, расслабиться. Сейчас

больше, чем когда-либо, нужна собранность, готовность к действию. Когда провисает тетива на луке, стрела не

летит”.

Он оделся, подошел к двери — и сердце екнуло: во внутреннем ящике для почты что-то белело. Ян

вытащил обычный почтовый конверт. Внутри оказался лист бумаги с наклеенными печатными буквами. Буквы

запрыгали перед глазами Яна. Взял себя в руки. Вчитался. Текст был адресован ему.

“Мистер Крункель нам необходимо ваше сотрудничество напишите от руки я такой-то даю согласие

сотрудничать повиноваться и молчать подпись обязательна запечатайте в конверт поезжайте в Лондон справа от

собора Святого Павла развалины дома там на одной из стен остался почтовый ящик опустите в него конверт

особу вас интересующую не ищите она у нас при любой попытке искать связаться со службами безопасности

получите по почте пальцы известной вам руки даем трое суток на выполнение условия любая ваша глупость

приведет к смерти заложницы”.

Ян дважды перечитал текст. Предчувствие не обмануло. Кто-то похитил Кристину с целью

шантажировать Яна. Значит, за ними следили. Но кому это нужно? Кроме немцев, трудно было кого-то

заподозрить. А ведь Ян неоднократно слышал, что гитлеровских агентов в Англии переловили… И вдруг такая

дерзость! Все было бы проще, если бы дело не касалось Кристи.

Ян присоединил второй конверт к первому и отправился на работу. Через десять минут он толкнул дверь

в кабинет Фреда — и увидел шефа с двумя телефонными трубками сразу.

Фред бросил несколько взглядов на Яна и стал заканчивать разговоры. Он одновременно положил обе

трубки на аппараты. Не снимая с них рук, сказал:

— Привет, Ян. Что с вами? Что-то стряслось?

— Можем на полчаса закрыться?

— Конечно.

— Фред, очень прошу — пока неофициально…

Фред кивнул головой и внимательно прочитал письма. Поднял голову. Ян последовательно рассказал о

событиях.

— Плохо, что вы не сказали сразу, как было получено первое письмо, — упрекнул Фред.

— Если бы это касалось только меня… — сокрушенно отозвался Ян.

— Теперь это касается всех нас, — подытожил Фред. — И, скорее всего, тайны “Ультра”. Вы, Ян, лучше

других знаете, какую цену мы совсем недавно за нее заплатили…

“Неужели он сейчас заговорит со мной тем ледяным тоном, каким заморозил миссис О’Брайен, когда

начался налет на командный пункт в Биггин-Хилле?” — невольно прикинул Ян.

— Я думаю только о том, как спасти Кристину, — сухо сказал Ян.

— Конечно, конечно, — рассеянно согласился Саммербэг.

Он думал о своем. “Прежде всего, я должен стоять на страже “Ультра”. Иначе все насмарку. Я похож на

женщину, поздно родившую единственного ребенка. Это с одной стороны. А с другой — у меня теперь есть

Джейн. Мало ли что может случиться. Я обязан понимать переживания Яна. Но что же делать? Совершенно

очевидно, что за ним охотятся как за возможным источником информации. Они много о нем знают, если сумели

подобрать верную отмычку к его молчанию… Кто все-таки они? Скорее всего, нацисты. Трудно представить,

что они могут вести себя так нагло здесь, в Англии. Но было бы глупо исключить такую вероятность. А может

быть, это не нацисты? Тогда — кто же? Учитывая польское происхождение Кристины и Яна… стоп! А что

если?..”

Фред еще раз вчитался в письмо.

— Мистер Саммербэг, — с некоторой официальностью произнес Ян, — теперь вы понимаете: стоит

сделать один неверный шаг…

— Возможно, это все угрозы, рассчитанные на слабость нервов, — заметил Фред.

— Но Кристина получила странное письмо. Кристину похитили, — покачал головой Ян. — Это не

угрозы, это — конкретные действия. Они знают мое местожительство. Сумели незаметно доставить туда

конверт…

— Логично, — согласился Фред, — Степень риска обнаруживает сильнейшую заинтересованность

противника. В чем? Скорее всего, это связано с “Энигмой”. Я не думаю, что “Ультра”… Ян, не обижайтесь: вы

никогда ничего не рассказывали Кристине об “Ультра”?

— Даже не упоминал, — безо всякой обиды отозвался Ян. — И не только из-за того, что дал подписку.

Мне было бы страшно посвящать Кристину еще в одну тайну.

— Понимаю, — кивнул Фред. — Спрашиваю так, на всякий случай. Мы должны четко представить все

обстоятельства. От этого зависит наше решение.

— Один неправильный шаг… бог знает, к чему он может привести, — глухо сказал Ян.

Зазвонил телефон. Фред снял трубку, выслушал собеседника.

— Хорошо, только попозже. Во второй половине дня. Сейчас я занят.

Некоторое время Саммербэг молча шагал от стены к стене. Даже постукивал по ним пальцем, словно

искал клад.

— Да, — протянул наконец, — на скучную жизнь нам жаловаться оснований нет. Ян, полагаю, что я

должен посоветовался с Мензисом. Дело касается не просто вас и ваших близких. Речь идет о большем. Я не

имею права утаить что-либо от шефа. Тем более, вы знаете, он опытный, мудрый человек. И, возможно,

подскажет разумный выход. Не обижайтесь, Ян, альтернативы не вижу.

Ян пожал плечами.

— Оставьте мне письмо, идите к себе. Я найду вас, — мягко сказал Фред.

Полдня Ян заставлял себя работать. Но мысли были далеко. Стрелки часов двигались медленно, словно к

ним привязали гири. Наконец в комнату заглянул Фред.

— Не возражаете, если погуляем но парку?

Погода была морозная, сырая, и все же в парке дышалось вольнее.

— Конечно, полковник весьма обеспокоен ситуацией, — начал Фред, когда они отдалились от бараков. —

Можно было бы бросить опытных агентов по следу. Но он понимает щекотливость положения и не желает

причинить вам ни малейшего зла. Мы перебрали многие варианты. И пришли к выводу, что есть лишь один

путь: вступить в игру.

— То есть вы хотите, чтобы я дал согласие?

— Ничего иного не остается. Так мы, возможно, выиграем время и отведем непосредственную угрозу от

Кристины.

— Но ведь от меня потребуют информации!

— Надо понять, чего добивается противник. Тогда легче будет решать задачу. Мы даже не знаем, кто наш

враг и что ему уже известно.

Ян молча размышлял.

— Может быть, Ян, у вас есть другое предложение?

— Пожалуй, нет. Но надо продумать степень моей информации. В конце концов, я могу об “Ультра”

ничего не знать.

— Совершенно верно. Однако приманку следует бросить.

— У вас есть какие-либо конкретные подозрения?

Фред замялся.

— Видите ли, Ян… пока лишь облачко на горизонте. Ничего определенного.

Они продумали, что именно, на случай прямого контакта, Ян может сообщить вражескому агенту.

Решили, что Ян съездит в Лондон завтра. Перед расставанием Ян вдруг сказал с горькой усмешкой:

— Пока я выяснил только одно: нельзя любить в наше время. Любовь сразу превращают в разменную

монету. Я, видимо, несовременный человек, Фред. Мне нужно было родиться в каком-нибудь романтическом

веке. Боюсь, что Мой автобус ушел…

Вернувшись поздно вечером к себе в квартиру, Ян вдруг вспомнил, что у него даже фотографии

Кристины нет. “Несемся во всю прыть, вокруг все мелькает, нет ничего прочного, постоянного. Даже камни

разлетаются на осколки Что же говорить о таком хрупком понятии, как любовь? Человек живет между войнами,

словно в узкой долине между крутыми горами. Когда начинается землетрясение, некогда думать о вечном”.

“Впрочем, может быть, войны неизбежны? — продолжал размышлять Ян. — Все имеет два полюса, два

конца, две окраски. Жизнь — смерть, радость — горе, умные — дураки, добро — зло… Неужели человеку

некуда девать заложенную в него природой энергию и он вкладывает ее в драку?”

“Что ж, я хочу воевать, — решил Ян. — Не на войне, во за войну, а против нее. Лишь это имеет смысл.

Для этого надо ожесточиться, тут Фред прав. Иначе ничего не выиграешь”.

Ян отправился в Лондон, как было условлено с Фредом. По дороге неоднократно пытался понять, ведется

ли за ним слежка. Ничего не обнаружил. В Лондоне долго петлял, прежде чем вышел к указанным развалинам.

Неподалеку величественно вздымался в небо собор Святого Павла.

Ян без особого труда отыскал объект. На черной от огня стене сиротливо висел помятый, ржавый

почтовый ящик. Ян тщательно огляделся. Не обнаружил никого. Су-пул конверт в узкую щель. Все по

инструкции, кроме одной “вольности”: в тексте обязательства Ян добавил, что готов сотрудничать при условии

немедленного освобождения известной особы.

Так же без помех Ян выскользнул из руин на улицу. Теперь оставалось самое трудное: ожидание.

Это были горькие дни и ночи. Усталость одолевала, а сон не приходил. Порой Ян забывался на короткое

время. Но даже в забытьи не отдыхал. Он старался не показывать Фреду своего состояния. Работал, давал

оценки, вносил предложения. Фред, казалось, ничего не замечал. Вел себя, как всегда, ровно, вежливо,

внимательно. Охотно поддерживал интересные выводы. И ни одного вопроса о Кристине. Из поведения Фреда

Ян справедливо заключил, что легенда о “невмешательстве”, исходившая от Мензиса, — блеф. Так или иначе,

люди Интеллидженс сервис следят, по меньшей мере, за руинами, в которых побывал Ян. Возможно, следят за

его квартирой. И, конечно, за ним самим.

На четвертый день после посещения Яном Лондона Фред к вечеру вошел в рабочую комнатушку

сотрудника. Присел на единственный стул. Ян продолжал копаться в бумагах. Он научился не выдавать

владевшие им эмоции. Фред неожиданно сказал:

— Я долго думал, Ян. Наверное, отправлю Джейн куда-нибудь подальше от столицы. У столиц

появляются нежелательные симптомы, не правда ли?..

— Если подальше, значит безопаснее, Фред, — хмуро дозвался Ян, — тогда нет вопросов.

— У меня в Северной Англии есть родственники. Зажиточные, но простые, милые люди. Полагаю,

Джейн там будет спокойнее.

— Пожалуй, тут и колебаться нечего, — одобрил Ян.

— А сегодня, Ян, у нас пятница. На уик-энд рассчитывать не приходится. Но немного отвлечься мы

имеем право, де так ли? Я близко знаком с пианисткой Мирой Хесс. Это наша знаменитость. У нее вечером

дома небольшой прием. Будут интересные люди. И, конечно, музыка. Поедем?

Ян согласился. Он устал от напряжения и одиночества.

Они поехали машиной. По дороге забрали Джейн. Миссис Саммербэг ничего не знала о Кристине. Яну

по дороге довелось делать, как говорят англичане, “пикер фэйс” — хорошую мину при плохих картах.

Несмотря на поздний час и затемнение, на лондонских улицах царило оживление. Жители были

вооружены фонариками. Узкие лучики повсюду прокалывали тьму. Из темноты то и дело возникали фигуры

мужчин и женщин с противогазами на боку. Поверх противогазных сумок висели каски. Лондонцы

направлялись в кинотеатры. Кинотеатры работали назло вражеской авиации. Назло Герингу, вознадеявшемуся

при помощи бомб поставить целую нацию на колени…

Мира Хесс жила в северо-западном районе Лондона. Еще в центре автомашину настиг вой сирен. Через

несколько минут на город стали падать разрозненные бомбы. Налет по был массированным. Решили не

останавливаться. К пианистке прибыли с небольшим опозданием. Хозяйка оказалась высокой, худощавой

женщиной со смуглым лицом и черными до синевы волосами. Пока мужчины целовали ей руку, она с улыбкой

заметила:

— Совершенно не понимаю, на что рассчитывают немцы. Если люди под бомбами приезжают послушать

музыку скромной исполнительницы, я бы на месте фюрера удавилась: его предприятие безнадежно!

Гостей было немного. Но среди них находился посол Советского Союза в Англии Иван Майский с

супругой. Посол был невысокого роста, крепко сбитый пожилой человек с аккуратными, ежистыми усиками.

Одетый в привычную Для Англии “тропку”, лобастый, он одновременно напоминал и мастерового, п

интеллигента.

По небольшой зале разносили на подносах чай. Вскоре Ян оказался рядом с послом. Его влекло

любопытство. Неподалеку грохнула бомба. На занавесях, закрывавших окна полыхнули отсветы пламени.

— Другие гости, — с чувством сказала Мира Хесс, — я искренне взволнована. Если даже мой давний

друг мистер посол Майский с женой презрели опасности налета и при, охали к нам… у меня нет слов!

— Что же тут необычного, дорогая хозяйка? — с улыбкой отозвался Майский. — Когда советские люди и

англичане вместе, даже большие опасности становятся маленькими…

Все зааплодировали. А потом Мира Хесс села за внушительный рояль, немного подумала, опустила

пальцы на клавиши — и в залу хлынули сильные звуки бетховенской “Аппассионаты”. За окнами еще бухали

взрывы, а людей в зале властно захватил поток всепоглощающей музыки. Она не просто звучала — она звала,

наполняла душу верой в победу над силами зла. Пианистка играла вдохновенно.

Музыка ошеломила Яна. Поглощенный ее стремительным звучанием, он смотрел и смотрел на длинные,

тонкие пальцы пианистки, которые жили и двигались как бы отдельно от нее…

Когда Ян возвращался на квартиру в Блечли, перед глазами все еще стояли эти нежные женские пальцы.

Ян отпустил машину, вошел в дом, протянул руку к выключателю. И, прежде чем повернул эбонитовую

шишечку, почувствовал, что в комнате кто-то есть. Остро екнуло сердце. Неужели…

Ни остановиться, ни испугаться Ян не успел.

Он включил свет.

В прихожей за столом сидела пани Зося. В пальто, без шляпы, с подтянутыми к вискам бровями. Перед

Зосей на столе лежал небольшой вороненый пистолет.

Бронзовая богиня продолжала приносить информационные дары на алтарь Фреда Саммербэга. Причем

4 поток самых разнообразных данных все время увеличивался. Этому способствовали два обстоятельства.

Совершенно случайно на немецком танке, проскочившем слишком далеко во французский тыл, английским

подразделением была захвачена усовершенствованная машина “Энигма” с набором рабочих ключей. Еще одну

“Энигму”, предназначенную для радиосвязи с военно-морским флотом, удалось вывезти из Норвегии.

“Очкарики” получали новые образцы в полное свое владение. В результате на свет появилось новое поколение

“бронзовых богинь” — куда более могущественных и “умных”, нежели первая “старушка”. “Богинь”

установили все в тех же бараках, именовавшихся, правда, “храмами”. Обслуживало их теперь несколько сот

специально подготовленных работников.

Среди расшифрованных приказов, распоряжений, директив, касающихся стратегии и тактики войны,

материалов, с которыми надо было знакомить разведывательные управления соответствующих родов войск,

Фред выловил небольшое сообщение. Поначалу оно не привлекло внимания. Он уже отложил бланк “Ультра” с

этой радиограммой в общую кучу, но вдруг насторожился, перечитал текст. Речь шла о том, что разрешается

высадка небольшой десантной группы для операции “Крест”. Фреда заинтересовала фраза “операцию провести

только в лунную ночь чтобы не спутать объект”. Город спутать невозможно. Значит, речь шла о небольшом

объекте. Что это за объект, ради которого немцы были готовы выбросить малый десант? И почему радиограмму

подписал Геринг? Фред терялся в догадках. Решение не приходило. Он спрятал бланк в ящик стола, занялся

другими проблемами. Однако проклятая радиограмма сидела в мозгу, как заноза. И вдруг его осенило. Фред

чуть не подпрыгнул на стуле. Даже оглянулся — закрыта ли дверь?

Он положил бланк в свой элегантный черный портфель и отправился к Мензису. Секретарша миссис

Пентигрю пыталась утверждать, что шеф чрезвычайно занят и не принимает. В этот момент, к счастью,

полковник выглянул в приемную.

— Принимаю, принимаю. — Шотландец, как всегда, улыбнулся, но улыбка была кислой. — Заходи,

Фред. А вы, миссис Пентигрю, раздобудьте мне, пожалуйста, бутылку минеральной воды.

Уже в кабинете Мензис пожаловался:

— Я действительно принимаю… пилюли. Никогда, Фред, не пей с премьерами. Вчера полночи провел со

стариком, будь оно неладно! Накачал меня так, что голова раскалывается… У тебя дело очень серьезное?

— Не знаю. Может статься, серьезнее, чем хотелось бы.

Фред показал Мензису бланк. Полковник читал, сжав виски пальцами.

— Ну и что ты предполагаешь?

— Не ведут ли немцы охоту за нашим стариком?

Лицо шотландца словно окаменело:

— Вполне возможно…

— Кстати, косвенно это может касаться и событий, связанных с Мортоном.

— Не исключено. Меня настораживает, что наблюдение за руинами ничего не дает. За письмом никто не

является.

— А наши парни случайно не вспугнули птичек?

Мензис пожал плечами.

— Не должны, по идее. Но голову на пари не заложу. Даже такую больную, как сегодня…

— Надо уговорить старика не проводить все уик-энды в Чекерсе. Особенно в лунные ночи. Не мешает

всякий раз менять направление выездов на отдых. Я вполне серьезно, Стюарт. Уинстон уже крепко досадил

нацистам. Они с огромной радостью его устранят.

— Этого нельзя допустить! — почти с испугом воскликнул Мензис. — Черчилль наше самое мощное

оружие… Я думаю, ты прав, дорогой Фред. Постараюсь убедить старика и приму меры. Бланк оставь у меня,

Стюарт проводил Фреда до дверей кабинета. Черчилль отнесся к предложению Мензиса безо всякой

театральности:

— Я понимаю, полковник. В молодости я терпеть не мог веревку. А нынче мне что-то и пуля не по душе.

Сделаем так: у меня имеется весьма состоятельный друг Рональд Три. У него уютное поместье в Дитчли. Вас

это устроит?

— Благодарю, сэр, что вы меня сразу поняли, — с чувством облегчения сказал Мензис. — Надеюсь, ваш

хозяин в Дитчли не откажется пригласить лиц, в беседах с которыми вы заинтересованы?

— Не сомневаюсь, — энергично отозвался Уинстон. — Он всегда был приличным человеком. Кроме

того, в дом отменная ванна.

Черчилль на прощанье помахал Мензису рукой, в кот (рой была зажата дымящаяся сигара.

Результатом разговора с главой Интеллидженс сервис явилось изменение обычного маршрута премьер-

министр; Черчилль время от времени стал проводить конец пятницы, субботу и часть воскресенья в Дитчли.

Вместе с помощниками, телохранителями, секретарям в Дитчли приходила машина с кинофильмами.

Черчилль обожал смотреть кино. В любимых фильмах Уинстона числилась “Леди Гамильтон” — за годы войны

он смотрел эту ленту чуть ли не десяток раз. Постановщик картины режиссер Александр Корд был всячески

обласкан Уинстоном и возведен в рыцарское достоинство.

Хозяин поместья преклонялся перед личностью Черчилля. Он старался создать последнему все условия и

для отдыха, и для успешной деятельности. С этой целью заранее выяснял, что нужно его высокому гостю, и

приглашал к себе людей, в которых был заинтересован Черчилль. Таким образом, отдых сочетался с работой.

Но ни о какой работе не могло быть речи, когда Уинстон смотрел фильм. В тот день ему показывали

комедию с участием братьев Маркс. Уинстон похохатывал и даже мурлыкал от удовольствия, словно

пригревшийся на солнце кот. Неожиданно в темную комнату, где светился только экран, вошел помощник

премьера, почтительно склонился к его уху.

Черчилль выслушал помощника, недовольно повернулся к сидевшему рядом заместителю министра

иностранных дел, давнему своему приятелю.

— Звонит герцог Гамильтон из Шотландии. Старина, окажите услугу, узнайте, чего ему там неймется…

И остановите ленту, пусть механик начнет с предыдущего эпизода.

Через несколько минут заместитель министра вернулся и тоже наклонился к премьеру.

— Сэр, лорд Гамильтон сообщает, что возле его поместья приземлился на парашюте заместитель Гитлера

по партии Рудольф Гесс. У него есть предложения нашему правительству.

— Он что — не мог дать досмотреть комедию? — ворчливо отозвался Уинстон. — Пошел он к черту.

Успеется…

Премьер еще раз напомнил, что терпеть не может, когда его беспокоят во время сеанса. Но удовольствие

от картины было испорчено. Уинстон продолжал смотреть на экран, посмеивался. Однако мозг уже лихорадочно

работал в ином направлении.

Едва фильм закончился, Черчилль потребовал доложить все подробности, связанные с событием.

Поначалу сообщить ему могли немного. Посты противовоздушной обороны обнаружили к северу от

Эдинбурга одиночный самолет противника. Пока гадали, что бы это значило, истребитель, видимо, потерял уп-

равление и рухнул на землю в районе Иглшема. Вскоре патрулем гражданской самообороны был задержан

неизвестный. У него была повреждена нога. Его отвели в полицию города Глазго. Там он представился

капитаном немецкой авиации Горном и потребовал срочной встречи с командующим противовоздушной

обороной Шотландии герцогом Гамильтоном. При встрече с герцогом немец заявил, что он — заместитель

Гитлера Рудольф Гесс и прилетел в Англию с делом чрезвычайной важности.

Позже выяснились кое-какие детали. Гесс якобы трижды собирался в Англию. Но Гитлер запретил ему

летать Гесс попросил самолет у военных, генерал Удет отказался предоставить его. Тогда Гесс позвонил

Мессершмитту. Магнат авиапромышленности направил в распоряжение партийного функционера истребитель

“Мессершмитт-110”, Па нем установили дополнительный топливный бак. “Мессер” вылетел из Аугсбурга и

взял курс на Дунгавел-Кастл, родовое имение Гамильтона. Однако расчет Гесса оказался неточным. Горючего не

хватило. Впрочем, это, возможно, а спасло нацистского босса: садиться все равно было некуда, все поляны

перепаханы, площадки перетянуты тросами. Гесс выбросился с парашютом и при приземлении повредил ногу,

понеся, так сказать, минимальные потери…

В вещах Гесса не обнаружили ничего любопытного, кроме визитной карточки немецкого генерала

Гаусгофера, давнего знакомого герцога и опытного организатора фашистской шпионской сети за рубежом.

Когда личность Гесса была установлена и герцог стал звонить Черчиллю, у него от волнения так дрожала

рука, что он дважды ронял трубку. Гамильтону казалось, что земная ось прошла через его замок. Скрипит не

старая дверь от сквозняка, а история совершает крутой поворот… Каково же было удивление герцога, когда с

ним связался полковник Мензис и в ответ на вопрос, что делать, весьма равнодушно сказал:

— Полагаю, прежде всего вашего пришельца надо показать врачам. А пока заприте его понадежней,

поставьте хорошую охрану. И пусть ни с кем не общается. Это распоряжение премьер-министра. Надеюсь на

вас, герцог, до приезда нашего представителя.

“Что бы это значило? — размышлял тем временем Черчилль, расхаживая по опустевшей зале в любимом

комбинезоне “сирена”, с сигарой во рту. — Может быть, он сумасшедший? У них там просто мастерская по

производству ненормальных. Но псих психом, а самолет вывел на цель точно. Здесь какой-то ход. И даже если

Гитлер поклянется на библии, что ничего не знал о сумасбродстве Гесса, все равно не поверю. Скорее всего, нас

прощупывают на предмет заключения сепаратного мира. Гитлер и его полководцы боятся войны на два фронта.

Именно поэтому их следует подтолкнуть на восток. Я не уверен, что русские устоят. Но крови у Гитлера попьют

немало. А там видно будет… Нет, ход с Гессом надо превратить в бумеранг. Прежде всего, не

скомпрометировать себя личной встречей с этим нацистом. Тем более что моя персона, вне сомнений, может

вызвать у него приступ бешенства. И, конечно, если он станет предлагать мир, то на условиях моего ухода из

правительства… Ну что же, мистер Гесс, я думаю, лучше всего ваше любезное появление в королевстве окутать

густым туманом загадочности и молчания. Пусть ломают головы л в Берлине, и в Москве, что за нашим

молчанием кроется…”

Черчилль не только догадался о цели необычного поступка Гесса. Он проявил осторожность. Для ведения

бесед с Гессом были назначены отставной дипломат Айвор Киркпатрик и лорд-канцлер Саймон. Но и они

явились к Гессу под видом врачей-психиатров. Просто доктор Гатри и доктор Маккензи…

С этой минуты все, что было связанно с перелетом Гесса в Англию, покрылось непроницаемым мраком

тайны.

Уинстон не ошибся: Гитлер вскоре заявил, что ничего не знал о планах своего заместителя. Вероятно, он

ждал, что скажет островное королевство. Но Англия молчала. Словно и не было никакого Гесса.

Гитлер неоднократно дурачил руководителей Англии и Франции. Он просто презирал их. Не зря он

однажды заявил своим генералам:

— Я узнал этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы

напасть. Они не пойдут дальше объявления блокады.

“Жалкие черви” каждый раз верили Гитлеру на слово. Дело доходило до анекдотов. Ллойд Джорджу

фюрер подарил экземпляр своей основополагающей книги “Майн кампф” с дружеской надписью. И только

через несколько лет в случайном споре с советским послом Ллойд Джордж выяснил, что Гитлер подсунул

уважаемому политику фальшивку: в подаренном экземпляре начисто отсутствовали высказывания автора о

мировом господстве и разделении сфер влияния по гитлеровскому образцу. Зато было оставлено все, что

указывало на несправедливое распределение территорий на востоке…

Гробовое молчание по поводу странной, на первый взгляд, миссии Рудольфа Гесса Гитлер истолковал по-

своему. Коль нет громогласного заявления этого упрямого бульдога о невозможности перемирия с Германией,

следовательно, Фюреру развязывают руки и ожидают от него конкретных Шагов.

Адольф Гитлер заглотнул крючок с приманкой от собственной удочки.

А Рудольф Гесс на многие годы приземлился в тюрем ной одиночке, скрывшей его от любопытного

мира…

Теперь “оракул Блечли” стал пользоваться всевозрастающим вниманием Черчилля. Уинстон чаще и чаще

требовал к себе Фреда, слушал его комментарии к вороху радиоперехватов, расшифрованных “Ультра”. Среди

них были важные, требовавшие оперативных решений. Черчилль реагировал энергично и быстро. Но Фред

видел, что премьер ожидает от оракула чего-то большего. Вне сомнения, Уинстон ждал сообщения с восточных

границ Германии.

В бесконечном потоке дел, связанных с “Ультра”, в ночных бдениях и дерганиях — Черчилль требовал

звонков после полуночи, а то и сам звонил — в постоянных недосыпаниях Фред с трудом находил возможность

уделить время Джейн. Не мог, как того хотелось бы, влиять на события, связанные с Кристиной и Яном. Между

тем, его все серьезнее занимала судьба Яна…

— Ты?! — воскликнул Ян, глядя на сидящую за столом Зосю. — Но мы, кажется, не назначали свидания.

5 Тем более в моей квартире. От которой у тебя нет ключей.

— Какое это имеет значение, — устало улыбнулась Зося. — Садись, Ян. Ничего, что я по-прежнему на

“ты”? Тебя не шокирует?

— Ну что ты… Меня шокирует только пистолет.

— Мало ли кто мог войти. — Зося спокойно спрятала оружие в сумку.

Ян не стал спрашивать, что ее привело. Если уж Зося появилась, да еще столь экстравагантно, сама

скажет. Надо учиться у англичан ничему не удивляться.

— Как прежде, не пьешь? — спросил.

— Как прежде, не пью. А ты, пожалуйста, выпей, Ян. Промозглая погодка.

Ян налил себе рюмку коньяку, открыл для Зоей баночку с американским апельсиновым соком.

— Ты совсем неплохо выглядишь…

— Не могу вернуть тебе комплимент, Ян. Ты выглядишь неважно.

— С чего бы это? Только что с модного курорта…

Зося пригубила сок, не сводя с Яна напряженного взгляда.

— Что ты так смотришь? Я еще не в музее мадам Тюссо.

— Но очень быстро можешь туда попасть…

— Не переношу запаха воска.

— Ах, Ян… Какой же ты все-таки идиот!

Зося говорила без улыбки. Лицо ее всегда дурнело, когда Зося сбрасывала маску. Сейчас в ее тоне звучала

жесткость.

— Ян, ну зачем тебе надо было, скажи на милость, вмешивать в твои дела службу безопасности?

Ян внутренне содрогнулся. “Ого, — подумал, — что она знает. С чем же она пришла? И от кого? Что на

уме? Наверное, совсем не то, что на губах. Однако не торопиться с выводами. Спокойнее”.

— Я объясню только то, что могу. Вернее, я ничего не могу, Ян. Я вся в сургучных печатях, как

секретный пакет. Если хоть одну сорву… Но я пришла. Пришла потому, что не справилась с эмоциями.

Проклятая вещь — эмоции. Место им в мусорном ящике. А у меня недостает духу швырнуть их туда.

— Знаешь, — признался Ян, — когда мы жили во Франции, я думал, что страданий ты-то как раз лишена.

— Если б это было так, я сегодня бы тут не сидела.

— Ладно, к бесу воспоминания!

— Ян, — Зося слегка коснулась пальцами его руки, — к вопросу об эмоциях… Я очень хотела, чтобы ты

был счастлив. Хотя бы ты… Я знаю, что не могу принести тебе солнце на тарелочке. Я хотела, чтобы ты был

счастлив с другой женщиной.

Рука Яна, державшая толстую хрустальную рюмку, сжалась так, что донышко врезалось в ладонь.

— Да, — сказала Зося, — да, Ян. Ты правильно понял. Ее больше нет. Мы созданы для страданий…

— Они… убили ее? — Ян задыхался.

— Наверное. Я не знаю… Ее нашли под руинами разбитого дома. Мертвой, но не обезображенной. Там

были и другие жертвы.

— Откуда ты… — вскрикнул было он.

— Ян! — голос Зоей звучал умоляюще. — Я и так рискую…

— Расскажи, что можешь. Где она… теперь?

— Похоронили, Ян. Вместе с другими. Два дня назад. Я не могла вырваться, не знала твоего адреса.

— Она была… одета?

— В военной форме. После ее выхода из здания школы был налет на Лондон. Не исключена гибель от

бомбежки. Но я не стала бы ручаться. Боюсь, что парни из безопасности… ну, в общем, сработали не лучшим

образом… Видимо, сначала Кристину похитили. Позже нам раздали ее фотографию, сделанную в школе. Ее

искали, Ян.

— Как же ты… обнаружила?

— Случайно, Ян. Знакомый парень из газеты фотографировал последствия зверских налетов. Показал

фотографию. Две женщины, несколько мужчин в развалинах. Я узнала Кристину…

Ян сидел не шевелясь. Зося помолчала, подавил вздох.

— В древности, я читала, гонцов с плохими вестями убивали. Поступай, как знаешь, Ян. Я не могла не

найти тебя. Тебе, конечно, так или иначе сообщат о случившемся. Но если ты дашь понять, что тебе уже это

известно… Ты поступишь, как древний царь с гонцом, который первым принес дурную весть. Я сказала все, что

могла, Ян. И даже больше. А теперь мне надо идти.

— Подожди. Не торопись. Бог знает, когда теперь свидимся, — попросил Ян.

— Это правда, — сказала Зося. — Боюсь, будем ужо старенькими-старенькими. Во всяком случае, я.

Впрочем, при нашей профессии до старости еще нужно дожить.

— Похоже, задача не из легких, — согласился Ян, думая о чем-то своем. — Представляешь, Зося, у меня

даже фотографии не осталось… Был человек — и испарился. Ничего нет. Несколько вещей в шкафу. А ведь

человек зачем-то приходил в этот мир…

Зося понимала, что Яну необходимо высказаться. Ему требовался собеседник. Но у Зоей не было

времени.

— Ян… — Зося колебалась. — Ян, я не знаю… У меня есть фотография… та, последняя… Но зачем тебе

мертвые, верно?

— Покажи, — потребовал Ян, протягивая руку ладонью кверху.

“Он сейчас похож на нищего, выпрашивающего милостыню”, — подумала Зося. Порылась в сумочке,

положила плотный квадрат бумаги в протянутую ладонь.

Снимок оказался довольно четким. Под нависшей глыбой с вывернутой железной арматурой Кристина

лежала, как живая. Словно просто прилегла отдохнуть, только непонятно, почему в таком непривычном месте.

На остальных Ян не смотрел…

— Оставь, — сказал.

Зося вздохнула. Ян спрятал фотографию в портфель.

— Не бойся. Для личного пользования. Совершенно секретно. Где ее похоронили?

Зося назвала кладбище.

Поднялась, провела рукой по волосам Яна. Шагнула выходу. Остановилась.

Ян повернул голову, слегка прикрыл глаза с молчаливой признательностью. Зося вернулась к столу.

Снова открыла сумочку. Достала еще один квадратик бумаги, поменьше первого.

— А вот это, Ян… Собственно, я ради этого пришла… Полностью не уверена. Но подозреваю, что все

происшедшее с Кристиной — дело его рук… Подумала — может быть, тебе следует знать. Чтобы поберечься…

Но, повторяю, фактов нет…

С этими словами Зося положила на стол перед Яном еще одну фотографию. Она была плохого качества и

сделана, очевидно, на ходу. На ней среди уличных прохожих выделялся человек, случайно повернувший лицо в

сторону объектива. Ян сразу узнал его.

— Не может быть! — воскликнул он. — Зачем? Ведь он дае не на стороне…

— Люди этого ведомства редко молятся одному богу, — горько улыбнулась Зося. — Береги себя, Ян.

С этими словами она бесшумно покинула комнату.

Ян невольно перевел взгляд на фотографию. Со снимка на Яна хмуро смотрел поручик Губаньский.

На следующий день полковник Мензис пригласил к себе Фреда Саммербэга, одарил рукопожатием и

широкой улыбкой. А когда заговорил, в глазах стоял металлический блеск.

— Фред, с этим Мортоном и его Кристиной дело обстоит не лучшим образом. Похоже, кто-то за ними

охотится. Кристину нашли под развалинами разрушенного дома.

— Что значит — нашли? — не выдержал Фред.

— Мертвой, мой друг, мертвой. История запутанная. Нити, возможно, тянутся еще оттуда, с материка.

— Это ужасный удар для Яна, — тихо сказал Фред.

— Понимаю, но не умею оживлять погибших, — сухо отозвался Мензис. — Кстати, о твоем Яне. Ему

действительно будет нелегко. Особенно здесь. Не мешало бы сменить обстановку. Назревают трудные дни в

Африке. Наверное, пора проверить, как в штабах наших заморских генералов соблюдается секретность

“Ультра”…

“Да, Мензис всегда остается Мензисом, — подумал Фред. — Никогда не угадаешь, что у него на уме, что

предложит в следующую минуту. Хитрый, как дьявол. И все прикрыто улыбкой. И все продумано. Вот вроде бы

заботится о Яне, хочет облегчить ему душевный надлом. Намекает на посылку в Африку (причем прямо ничего

не было сказано…). А стреляет сразу по трем зайцам. Даже, возможно, по четырем. Проявить “заботу”. На

всякий случай, отдалить от Блечли. И тем отвести подальше возможную приглядку вражеской агентуры.

Сделать полезное дело на самом боевом участке войны. А еще — отправить Яна подальше, чтобы скорее замять

явный провал операции с Кристиной…”

— Я не спрашиваю, Фред, понял ли ты меня, — продолжил Мензис, — не спрашиваю по той причине,

что ты давно умнее своего шефа…

— Это не всегда преимущество, — отпарировал Фред.

Полковник коротко улыбнулся и перешел к другим текущим делам. Наконец аудиенция была закончена.

Фред поднялся.

— Стюарт, надеюсь, ты сам захочешь побеседовать с Мортоном?

Мензис откинулся на спинку кресла.

— Ну что ты, Фред. Получится слишком официально. Лучше поговори ты — просто, по-дружески…

“Милый мой, я не сомневался, что ты подкинешь мне и эту миссию. Обычно самые неприятные

разговоры достаются на мою долю. А ты ускользаешь от них, словно гладкий голавль из рук”, — подумал

Саммербэг.

Вечером Фред, с трудом разомкнув тесный круг забот, нашел Яна в его крошечном кабинетике.

Саммербэгу показалось, что Ян выглядит бодрее, чем в минувшие дни. Фред не знал, каких душевных мук

стоило Яну это внешнее “бодрячество”.

— Ян, — сказал Фред, — я рад, что вы в форме. Силы нам нужны, чтобы, как говорят американцы,

держать удары. Я со скверной вестью…

Фред положил на стол перед Яном фотографию, копия которой находилась во внутреннем кармане Яна.

Яну пришлось сыграть заранее продуманную сцену. Он сделал это так скупо и сдержанно, что Фред ничего не

заметил, а наоборот, восхитился. Как держится парень! Молодец…

— Фред, — сказал Ян, когда тот поведал все, что молодой сотрудник уже знал о судьбе Кристины, — вам

не кажется, что я засиделся на месте? Может быть, организуете какую-нибудь командировку?

Саммербэг уставился на Яна с подозрением. Он что — догадывается о разговоре с Мензисом и хочет

облегчить ему задачу? Или просто самому трудно здесь? Все напоминает о Кристине? Поэтому стремится

переменить окружение?

Фреду ничего не удалось прочесть по лицу Яна. Оно выражало лишь суровость и усталость.

— Я думал об этом, Ян, — произнес наконец Фред. — К сожалению, я не могу предложить вам Ниццу

или Монте-Карло.

— Черт с ними. В карты мне все равно не везет.

— Россия тоже остается закрытой для вас.

— Жаль, — сказал Ян. — Туда бы я, пожалуй…

— Возможно, это еще предстоит. А пока имеется только Африка. Мне очень нужен свой человек при

штабе командующего нашими войсками в Египте генерала Уэйвелла. Нашим стратегам необходимо внушить

уважительное отношение к “Ультра”. Там далеко не все гладко…

— Фред, неужели командующие не понимают всего значения добываемой нами информации?

Саммербэг усмехнулся.

— Знаете, какую реплику бросил недавно Уинстон на заседании военного кабинета? Если бы можно

было расстрелять нескольких английских генералов, наша война только бы выиграла от этой операции…

Просто диву даешься, как порой эти люди, облеченные властью и ответственностью, грызутся между собой…

Так что легкой миссии не обещаю. Кроме прочего, в Египте свила гнездо вражеская разведка. Наши войска там

неоднородны: в их состав входят австралийцы, новозеландцы, поляки. Есть добровольцы-американцы. Фронт

катится то в одну, то в другую сторону. Но, по данным “Ультра”, немцы поняли, что двухсоттысячная

итальянская армия каши там не сварит. Нацисты перебрасывают в Ливию немецкий африканский корпус.

Командовать им будет любимец Гитлера генерал Эрвин Роммель. Насколько могу судить, это блестящий

военный. Похоже, нам придется туго. Мы должны во что бы то ни стало удержать Египет. Это ведь и нефть, и

хлопок, и коммуникации на Индию… Так что, боюсь, в ближайшее время в Африке будет жарче обычного. Вот

общая картина, Ян. Так что решайте.

— Поеду, — решительно тряхнул головой Ян.

— Скорее всего, придется лететь.

— Полечу.

— Ну что ж. Не хочется мне вас отпускать, Ян. Вы знаете — почему.

— Знаю, Фред.

— Обстоятельства сильнее нас.

— Да, Фред.

— Сколько вам нужно дней на сборы?

— Хоть завтра.

— Отлично. Зайдете попрощаться с Джейн?

Ян замялся.

— Пожалуй, не зайду, Фред. Покину общество по-английски.

Фред понимающе кивнул.

— Возможно, вы и правы…

Назавтра ничего не получилось: не нашлось оказии Ян улетел только через три дня. Английский

транспорт, — пассажирский “либерейтор” должен был подняться в небо с военного аэродрома. Фред,

естественно, приехал проводить Яна.

До взлета оставалось время — ждали каких-то высокопоставленных дипломатов и генерала-инспектора.

Фред взял Яна под руку, отвел в сторону. Был конец февраля. Но день стоял солнечный. На аэродроме

вовсю зеленела трава. Ян всегда с удивлением думал об английской траве. Сколько ее ни топчут в парках, она

всегда зелена и выглядит, как ни в чем не бывало…

Ян наклонился и потрогал траву.

— Жива — всему наперекор!

— Ян, я должен вам кое-что вручить, — сказал Фред, открывая обширный портфель.

Он вытащил на свет пробковый двухкозырьковый шлем.

— Возьмите на память, Ян. Правда, наши томми прозвали его “здравствуй-прощай”, а русские именуют

“шлем колонизатора”… Но в условиях Африки весьма удобная штука.

— Ладно, стану колонизатором. Спасибо, Фред.

— И еще, Ян. У меня в Египте есть свой человек. Он египтянин. Хорошо знает не только Каир, но и

местные обычаи. Это чрезвычайно важно, особенно на первых порах. Он многим мне обязан и, надеюсь,

помнит это. Зовут его Фарук — так же, как египетского короля. Правда, в отличие от короля, моему Фаруку

можете доверять. Вот его адрес и пароль. Запомните, а листок уничтожьте…

Ян с благодарностью пожал Фреду руку. Бумажку они тут же сожгли.

Об инструкциях не говорили — Ян получил их раньше. Перебросились несколькими словами о погоде, о

сложностях полета.

Потом появились дипломаты и толстый генерал с замкнутым выражением лица.

Фред и Ян попрощались без внешних эмоций. Ян направился к самолету. С невысокого трапа, похожего

на секцию пожарной лестницы, махнул Фреду рукой.

Ян устроил свой кофр и небольшой чемодан в хвостовой части самолета и уселся в жесткое железное

кресло. Иллюминатор ему не достался — на “либерейторе” их было не много. Один находился впереди Яна.

Перед ним сидели представители Форин оффиса, двое чем-то очень похожих мужчин. “Не так уж плохо, —

подумал Ян. — Если вытянуть шею, кое-что можно в иллюминаторе разглядеть”.

Долго разогревали моторы. Самолет вибрировал и вздрагивал, потом напрягся, побежал, тяжело

оторвался от земли, стал набирать высоту.

Предстоял нелегкий полет по удлиненным окружным маршрутам. Прямые нарушила война.

Когда самолет с натужным ревом набрал высоту, из кабины пилотов вышла девушка в военной форме —

высокая, стройная, улыбчивая — и сказала:

— Господа, со всеми просьбами прошу обращаться ко Мне. Что кому угодно?

Дипломаты и генерал промолчали. Ян спросил:

— У вас найдется зеркальце?

На лице девушки не отразилось ни малейшего намека на удивление.

— Пожалуйста, сэр.

Она протянула Яну небольшой зеркальный квадратик.

Ян напялил на голову “здравствуй-прощай”, поглядел на себя, благо в самолете было светло.

Из зеркальца на Яна смотрел уже немолодой человек в пробковом шлеме. Но главное было не в головном

уборе. Лицо Яна как бы вытянулось, ямочки на щеках затушевались. А от висков, по обе стороны подбородка,

шли две заметные морщины. Это уже был не тот обаятельный молодой Ян Крункель, перед которым таяли

женщины и с которым быстро сходились мужчины.

Ян опустил зеркальце и с удивлением обнаружил, что девушка выжидательно смотрит на него.

— О, простите, — пробормотал Ян, возвращая зеркальце. — Никогда не видел себя в пробковом шлеме…

— Я хотела спросить, сэр, что вы предпочитаете выпить?

— Забвение, — сказал Ян.

— Простите, не поняла?.. — девушка искренне огорчилась.

— Ничего. Если ест — виски.

— Конечно, сэр.

Сейчас Ян улетал от прошлого. Но еще не знал — летит ли в будущее.

Из состояния самоуглубленности Яна вывел разговор по соседству. И не содержание его… Говорили по-

польски. Через кресло за Яном сидели двое мужчин, с виду дипломаты. Наклонившись к одному из них, что-то

энергично докладывал неизвестно откуда возникший поручик Губаньский.

●

Ч а с т ь V

Поиски сатаны

●

Полет из Англии в Африку был изнуряющим по времени и постоянному ощущению опасности. Штурман

1 прокладывал совершенно необычные маршруты, рассчитанные на отдаленность от возможных трасс

фашистских истребителей. Преимуществом “либерейтора” перед немецкими самолетами была топливная и

моторная выносливость. Местом первой посадки числился Лиссабон. Ходили слухи, что на этом маршруте

пираты Геринга самолеты не сбивают. Почему — можно только гадать. Не исключалось, что профашистские

режимы Португалии и Испании просили немцев до поры до времени не усложнять их положения. А скорее

всего, люфтваффе просто не хватало боевых единив которые надо было постоянно держать на трассе.

Готовилась операции нацистов в Югославии, в Греции, подумывали о Мальте, на очереди был остров Крит, не

говоря уже о переброске немецких соединений в Северную Африку — переброске, которая требовала

падежного прикрытия с воздуха.

Так или иначе, английский “либерейтор”, взявший курс с одного из военных аэродромов Британии на юг,

через много часов полета вышел на сигнальные огни лиссабонского аэропорта.

Самолет тяжко шлепнулся на посадочную полосу и побежал, подпрыгивая, по мирной, не знающей

войны земле.

Ян осторожно оглянулся — Губаньского нигде не было видно.

Заметил ли он Яна, было ли его появление в самолете продолжением той полупонятной игры, в которой

кто-то разыгрывал жизнь Яна, или он случайно оказался на борту — все это оставалось задачей со многими

неизвестными.

Единственное, что понял Ян, — в самолете вместе с ним летели представители польского

эмиграционного правительства генерала Сикорского, аккредитованного в Лондоне. Возможно, Губаньский

играл при них какую-то роль.

Во всяком случае, Губаньский или сделал вид, что не заметил Яна, или по другим соображениям к нему

не подошел. Сам же Ян активности решил не проявлять.

Ян Крункель хорошо помнил: именно поручик сообщил ему, что за рулем машины, сбившей Робеспьера,

сидела женщина. Хоть и хотелось думать о пани Зоей только хорошее, ее последнее появление в его квартире не

казалось однозначным. А что, если Зося, зная многое и о многих, решила руками Яна избавиться от лишнего

свидетеля? И весьма тонко учла отношение Яна к Кристине и его возможную реакцию на действия

Губаньского?

С другой стороны, Ян еще и еще перебирал в памяти нюансы поведения Зоей, — ему очень хотелось ей

верить. Кто она — профессиональная разведчица, для которой нет сдерживающих нравственных критериев, или

несчастная Женщина, которая вынуждена в силу обстоятельств жить и поступать не так, как хочется? Или она и

то, и другое? Ян решил, что все обдумает в самолете и поставит точки над “i”.

Но никаких точек ему поставить не удалось. Пока в Лиссабоне заправлялись, а летчики проверяли

техническую часть, Ян вышел на воздух размяться. Прогуливались и другие пассажиры “либерейтора”, в том

числе польские дипломаты. А вот Губаньский как сквозь землю провалился. Возможно, затаился где-то в

самолете. Не мог же Ян обыскивать самолет.

Вторую остановку совершили в Гибралтаре. И только на следующий день прилетели в Каир.

Еще при подлете к столице Египта, когда самолет накренился, заходя на посадку, и где-то сбоку

зажелтели странно опрокинутые пирамиды, Ян ощутил невольное волнение. Сколько он в юности читал о

Египте — и вот сейчас летел навстречу загадочной древности!

Впрочем, действительность таила не меньше тайн, загадок и неожиданностей. В этом Яну предстояло

еще не раз убедиться.

А пока он сошел с самолета на горячую землю и зажмурился: в чистом голубом небе плавилось

ослепительное африканское солнце, и все вокруг на какой-то миг почудилось золотым.

Яна встретил сотрудник штаба английских вооруженных сил. В гостиницу вез на плоской открытой

машине, достоинство которой состояло в том, что пассажирам предоставлялась возможность дышать встречным

зноем и песком, а также трястись на любом сиденье с большой вероятностью прикусить язык на очередной

колдобине. Жесткая, маленькая, но верткая машина доставила Яна в одну из небольших каирских гостиниц,

полностью приспособленных англичанами для своих нужд. Ян получил номер с ванной, что было тут

редкостью. Наличие ванны не мешало тому, что на столе в прихожей стояли два медных кувшина причудливой

формы с изогнутыми носами — вода в них была холодная и вкусная. Встречавший штабист вежливо

поинтересовался, сколько времени нужно Яну, чтобы отдохнуть после нелегкого перелета — двое, трое суток?

По его вопросу Ян догадался, что здесь никто никуда не спешит. И в первую очередь — военные.

Поэтому Ян сказал, что двух суток хватит. Штабист оставил ему свой номер телефона, предупредил,

чтобы Ял не очень доверял местным каналам связи, и откланялся.

Ян поужинал в гостиничной харчевне — рестораном ее назвать было трудно, однако кормили вполне

прилично — и отправился спать. Он проспал более десяти часов, что с ним случалось редко. Ночью слышал,

как что-то шуршало рядом, но усталость победила. Утром, едва проснувшись, Ян ощутил прилив бодрости,

сразу стал бриться. Позавтракав, тут же вызвал по телефону машину и поехал искать Фарука.

Ян не назвал шоферу, разбитному молодому парню, адреса. Он просто попросил подвезти на остров

Рода. Нильские острова Гезира и Рода были связаны с правым берегом Нила, где пролегали основные постройки

Каира, мостами. Как только мост миновали, Ян попросил остановить машину, сошел и велел шоферу

возвращаться.

Сравнительно быстро нашел указанный адрес. Ян знал, что Фарук трудится в одной из английских фирм

в качестве агента по сбыту и заказам. Однако была пятница — мусульманский “выходной” — и Ян надеялся

застать египтянина дома. Он не ошибся.

Дверь открыла горничная. Тут же появился человек, в котором Ян угадал хозяина дома.

Одет хозяин был своеобразно: белая рубашка с галстуком, светло-синий легкий пиджак, короткие брюки-

бриджи, белые гольфовые носки и башмаки. На голове — ярко-красная феска с маленькой кисточкой.

Ян долго не мог оторвать взгляда от лица мужчины. Оно казалось поистине замечательным. Смуглое, с

фиолетовым отливом, слегка седеющими висками и удлиненными темно-оливковыми глазами, это лицо вполне,

могло принадлежать фараону, чье изображение возникло в памяти Яна. Человек, шагнувший навстречу Яну из

вполне европейской квартиры, словно вышел из покрытых песчаной пылью веков. Он был седым и молодым

одновременно, и трудно было определить его возраст.

— Мистер Кемаль? — с ноткой удовольствия в голосе спросил Ян и представился: — Ян Мортон. Я из

Лондона. Меня просили передать вам, что нет вида прекраснее, чем с вершины минарета в мечети Мухаммеда

Али. Особенно при заходе солнца.

В длинных и темных, как финики, глазах Кемаля ничего не отразилось. Они лишь ненадолго

остановились на лице Яна.

— Я знаю, — вдруг мягко сказал Кемаль; он не улыбнулся, улыбка жила в нем где-то внутри. — Не

только при заходе солнца, но и на рассвете.

Обменявшись паролем, Кемаль по-европейски протянул Яну руку.

— Зовите меня просто Фарук, мистер Мортон. Я постараюсь быть вам полезным.

— Тогда зовите меня просто Ян, — предложил Мортон. — Это обойдется нам дешевле на несколько

фунтов стерлингов.

Фарук не улыбнулся. Он реагировал на шутки по-своему.

— Фунты мы еще успеем потратить. Вы располагаете временем?

— Во всяком случае, сегодня и завтра…

— Тогда позвольте представить вам мою жену, после чего мы вместе позавтракаем, а потом я начну

знакомит, вас с городом.

— Весь к вашим услугам.

— А вот и моя жена. Альвия — мистер Мортон.

Ян слегка растерялся: просто поклониться или поцеловать руку? Кто знает, как тут принято, на Востоке…

Его выручила сама Альвия — высокая красавица-египтянка с таким же оливковым цветом кожи, что и у мужа.

Ее темно-зеленое платье ничем не отличалось от европейского. И только золотая цепочка на переносице

отдавала дань последней каирской моде. Она понимающе улыбнулась и протянула узкую смуглую руку в тонких

золотых браслетах, которые свободно скользили по кисти. Ян почтительно склонился и поцеловал эту терпко

пахнущую руку.

После завтрака Фарук предложил прогуляться. Ян от души поблагодарил хозяина за гостеприимство.

— Будем рады вам в любое время, — сказала на прощанье Альвия. — И, пожалуйста, не стесняйтесь.

Новому человеку в Каире трудно. Особенно поначалу.

Когда Фарук и Ян оказались на улице вдвоем, египтянин предложил:

— Вы не будете возражать, если мы первым делом посетим цитадель, где находится мечеть Мухаммеда

Али?

— Я в ваших руках. И, конечно, в руках аллаха, — пошутил Ян.

Фарук отказывался воспринимать шутки. Ян постарался перевести разговор на другое.

— У вас очень милая жена, Фарук.

— Я знаю, — отозвался египтянин.

Оказалось, Фарук часто повторяет эту фразу. Исходила ли она из кладовых его мудрости или была

изречением-сорняком., которых немало в речи людей самых разных профессий, сказать сложно.

До цитадели Салах-аддина с мечетями Насира Мухаммеда и Мухаммеда Али добирались пешком.

Сооружение с семью гигантскими куполами, с двумя высочайшими минаретами, дерзко прокалывающими небо,

которое именовалось мечетью Мухаммеда Али, богатством форм и беспощадной грандиозностью подавляло

более старую соперницу Хотя, наверное, было время, когда эта квадратообразная мечеть властвовала над

цитаделью и над всем Каиром…

Фарук и Ян долго взбирались по крутым ступеням, пока очутились на вершине одного из самых высоких

минаретов в мире. Когда глянули вниз, у Яна, еще не отдышавшегося после крутого подъема, перехватило

дыхание.

Вокруг холмов, на которых расположилась цитадель, распростерся гигантский, многомиллионный,

многокрасочный город. Его расплывчатый, смутный рокот доносился к вершине минарета.

— Мистер Ян, — Фарук употребил что-то среднее между простым обращением “Ян” и “мистер Мортон”,

— я привел вас на верхнюю площадку минарета не затем, чтобы похвастаться пейзажами Каира. И не затем,

чтобы продемонстрировать величие ислама. Хотя и то, и другое вы можете воспринять сами. Давайте, если не

возражаете, несколько минут отдадим созерцанию…

Никогда в жизни до этого Ян не стоял на такой высоте и не обозревал такого пространства. Где-то очень

далеко орехово светился горизонт. А вокруг башни, за пределами холмов, простиралась густая чересполосица

улиц, переулков, садов, парков. Отдельные районы города выделялись пятнами — это были пятна зелени

фешенебельных районов или сплошная желтизна плоских крыш, обозначавших кварталы бедняков.

Люди с этой высоты казались булавочными головками. Они были безымянны, безголосы и, похоже,

бессильны. Но все, что находилось внизу — фонтаны, памятники, отели, музеи, мосты через нильские рукава,

все, что было выше и на чем сейчас стояли два малознакомых человека — все было создано этими крошечными

букашками. Никогда раньше Ян не осознавал с такой отчетливостью величие и беззащитность человеческого

духа. Он стоял на вершине древнего минарета, в стране, которая давала повод не только для размышлений о

нераскрытых загадках, но и о тайнах раскрытых.

— Ян, — негромко сказал Фарук, — я привел вас сюда не только потому, что отсюда открывается

панорама моего любимого города. Я могу стоять здесь часами, и мне никогда не надоест.

“Вот видишь, — безмолвно сказал спутнику Ян. — Как только мы оказались в привычной для тебя

обстановке, ты сразу заговорил о таинственном…”

— Я привел вас сюда еще и потому, что на этой высоте и на этом свежем воздухе можно поговорить о

делах текущих.

Фарук посмотрел на Яна своими фараоньими глазами. Но если Фарук на шутки не реагировал или не

хотел реагировать, то Ян тоже не мог себя переделать. Ему в самые ответственные минуты жизни хотелось

шутить.

— Дорогой Фарук, впервые я чувствую себя слишком высоко для того, чтобы отвечать за дела земные…

— Обстановка здесь такова, — словно не услышав реплики Яна, информировал Фарук, — война идет

вдоль морского побережья. Фактически вдоль дороги, связывающей Ливию с Египтом. Войска зажаты с одной

стороны морем, с другой — пустыней. У итальянцев до двухсот тысяч пехотинцев. Итальянцы не очень хотят

воевать. К сожалению, не блещут энтузиазмом и англичане. Боюсь, они не сдержат немецкий Африканский

корпус. А в самом Каире теперь — шпионский Вавилон. Наш король, мой тезка, симпатизирует Гитлеру. Он

боится англичан. Но если они дрогнут… В Египте кишат разведки. Тут, конечно, есть гнезда фашистов. Помимо

немцев, турки, греки, югославы, французы, итальянцы, поляки… И даже японцы.

— Понятно, — сказал Ян. — Здесь им легче действовать, чем в метрополии.

— Бабочки стремятся на запах цветов, государства — на запах нефти, — прокомментировал Фарук. —

Нефть и кровь почти одного цвета.

— Фарук, я бы не хотел вступать здесь в контакты или в конфликты с другими разведками, — сказал Ян.

— У меня иные цели.

— Я знаю, — отозвался Фарук. — Но вы должны представлять обстановку. Здесь легко запутаться,

заблудиться, исчезнуть. Я бы не хотел, чтобы вы исчезли.

— Я тоже, — улыбнулся Ян.

Он вспомнил, сколько раз “исчезал”, и подумал, что дело не в городе, в котором находишься, а в тайнах,

рабом которых становишься. Фарук с его загадочной внешностью, конечно, носитель многих секретов. И

потому сам по себе является источником опасности. Однако Фред настаивал на контакте с Фаруком. В данном

случае Саммербэгу виднее…

Когда они налюбовались картиной Каира с высоты птичьего полета, Фарук повел Яна на Главный базар.

Если раньше у Яна кружилась голова от близости к небу, от видов, открывавшихся внизу, то теперь земля

оглушила голосами, красками, запахами. Базар был местом, где можно было лучше всего видеть, слышать,

ощущать горячее дыхание города. Возникла многозвучная мелодия труда, людских забот, противоречий,

маленьких радостей, погони за призрачным счастьем. В эту мелодию вплетали звон молоточки медников, ее

творили шумные вздохи кузнечных мехов, скрипучие веретена горшечников, выкрики продавцов,

расхваливающих свои товары, разносчиков холодной воды в медных, причудливой формы кувшинах. Эту же

мелодию бесшумно дополняли пестрые ковры и ткани, развешанные в бесчисленных лавочках. Белые и желтые

блики серебра и золота на деревянных подносах ювелиров, буйство всех цветов радуги в горках фруктов и

овощей. Дочтенная тяжесть старинных книг. Таинственные запахи приворотных трав. Наборные уздечки и

холодная острота благородных кинжалов.

Корзинщики, которые плели свои изящные и прочные изделия, портные, которые шили халаты и фески,

здесь трудились, здесь жили и здесь умирали.

Ароматы свежих фруктов и редких духов смешивались со зловонием темных закоулков. А живой блеск

женских глаз встречался так же часто, как и глаза, затуманенные трахомой.

Здесь никто не говорил нормальным голосом. Приценивались, торговались, ссорились и даже

обменивались новостями на повышенных тонах.

— Вы, вероятно, думаете, Ян, что мы находимся на красочном восточном базаре, — счел нужным

нарушить обоюдное молчание Фарук. — Но это верно лишь частично. На самом деле мы присутствуем в

главном центре сплетен, слухов и новостей. Здесь вы без особого труда можете узнать номера английских

частей, прибывших вчера в Тобрук. А также — что два дня назад ел на завтрак премьер-министр Англии

Черчилль… Мне доподлинно известно, что иностранные дипломаты держат на базаре специальных платных

агентов. Посольства боятся отстать от жизни. Сам египетский король не гнушается сведениями с базара… Так

что, надеюсь, ими не станете брезговать и вы.

“Ого, — мысленно рассмеялся Ян. — Чувство юмора у этого человека все же имеется. Только, пожалуй,

запрятано глубоко. Как все его истинные думы”.

— Я не привередлив, — успокоил Фарука Ян. — Но мне больше по душе базар в его первозданном

значении.

— Я знаю, — почти крикнул Фарук, поскольку его голос тонул в шуме рынка. — Но вы совершаете

ошибку! Базары всегда служили источником и передатчиком информации! Это их единственная бесплатная

функция…

Они вышли в район сувениров. На одном из выдвинутых прилавков, подпертом палкою, стояли

бесчисленные головы царицы Нефертити. Они были раскрашены ярко, по местным обычаям. Фарук собирался

пройти мимо. Однако Ян внезапно остановился, взял один из образцов в руки. Лицо Нефертити было для Яна

чуждым. Но шея… эта лебединая, тонкая, удивительная женская шея… ему подумалось, что она была

единственной правдой о женщине, жившей много веков до того, как Ян попал на этот базар. Можно было

приукрасить черты царицы, но выдумать подобную шею не мог бы ни один художник или скульптор того

времени. Так же как предвидеть, что шея древней царицы, ставшей эталоном красоты, окажется похожей на

шею молодой польки Кристины, совсем недавно таинственно и непонятно ушедшей из жизни.

Ян держал в руке очередную дешевую копию головы египетской царицы, покорившей время не великими

делами, в которых, без сомнения, проступал бы цвет крови, а просто женским обаянием, женской красотой,

способной преодолевать столетия наряду с пирамидами.

“А ты, Кристя, лежишь в земле, — думал Ян, — никому не желавшая зла, никем не узнанная до конца.

Ты никогда не станешь знаменитой. И не потому, что не была царицей. Просто не успел найтись твой Тутмос,

умевший мять глину для того, чтобы она затвердела и передала потомкам черты, которые вдохновили мастера.

Тутмос думал о вечном. Я — о сиюминутном. Вот почему ты останешься неведомой…”

— Вам нравится эта поделка? — спросил Фарук.

— Нет, что вы! — Яну сделалось неудобно. — Просто на хлынули воспоминания…

— Я знаю, — сказал Фарук.

Ян уже стал привыкать к постоянной фразе египтянина Но сейчас не выдержал, подозрительно глянул на

него Что он знает? Что-либо конкретное о Кристине? Но откуда? Маловероятно. Что-то о Яне? Может быть.

Однако скорее всего он знает о людях и временах…

— Я знаю, — повторил египтянин. — На вас нахлынули воспоминания. А на нас нахлынули дельцы,

спекулянты Ян, я привел вас на базар еще затем, чтобы вы увидели конгломерат торговых связей. В Лондоне это

увидеть невозможно. А тут… Знаете, кто самый популярный сегодня человек в Каире? Интендант британских

войск. В связи с подготовкой к борьбе с корпусом Роммеля у английской армии много заказов. Один мой

приятель за двое суток нажил состояние…

Фарук поправил на голове свою красную феску. Было непонятно, кого он осуждал, кем восхищался.

Можно подумать, что он дает рекомендации гостю, как лучше использовать свое пребывание в Египте.

У Яна уже гудели ноги от усталости — он не привык столько передвигаться пешком. Но выбраться с

базара было не так-то просто. Они медленно пробирались сквозь пеструю толпу. Кто-то смачно причмокнул у

Яна над ухом. Он повернул голову — и отшатнулся: прямо над его головок, отвесив гуттаперчевую губу, скалил

желтые зубы верблюд. Рядом что-то выкрикивал высокий араб в белом халате, в пыльной фетровой феске.

— Не бойтесь, — неожиданно улыбнулся Фарук. — Встреча с верблюдом всегда к счастью.

— О чем он кричит? — спросил Ян, кивая на араба.

— Он хвалит своего верблюда. Он говорит, что такого красавца земля еще не рождала. А насчет ума…

умнее только король. И, конечно, аллах.

— Здесь умеют преподносить товар.

— Этот араб ненамного преувеличивает! Заметьте: моя фамилия тоже означает “верблюд”. И я этим гор-

жусь. Ян, если бы вы знали арабский язык, то легко бы выяснили, что понятия “верблюд” и “красота”

происходят от одного и того же корня.

— Никогда бы не подумал.

— Я знаю. Но верблюд в самом деле очень красив. На мой взгляд, он близок к совершенству. Людей,

умеющих обнаруживать под землей воду, считают святыми. А верблюды всегда находят путь к воде. Они

чрезвычайно привязаны к людям. Мне рассказывали, что когда появляются самолеты, начинают бомбить и

стрелять, верблюды ложатся, образуя кольцо вокруг людей, словно силятся защитить их своими телами…

Впрочем, легенда гласит, что бог создал бедуина и верблюда одновременно.

“Вот он, Восток, во всем своем своеобразии, в своей неповторимости, — думал Ян. — Всего несколько

слов, а я начинаю уважать это странное животное с такими уродливыми горбами, войлочной шкурой,

узловатыми ногами. Завтра оно может показаться мне прекрасным…”

Неизвестно, куда бы завели Яна раздумья о прелестях и загадках Востока, если бы на выходе из тесного

ряда ремесленных лавчонок он лицом к лицу не столкнулся с поручиком Губаньским.

Губаньский был одет почти так же, как Фарук: пиджак, бриджи, гольфы с башмаками. А голову венчала

красная феска!

Пожалуй, феска поразила Яна больше всего. Еще один мусульманин! Впрочем, этому человеку, вероятно,

совершенно безразлично, под какую веру подделываться. Надо — он станет зулусом или индийским брамином.

А пока можно подработать и у фашистов… Именно феска оказалась тем звеном, которое связало в единую цепь

умозаключения Яна. Теперь он не сомневался, что Губаньский сыграл зловещую роль в гибели Кристины. А его

присутствие в самолете… появление в Каире… Ян внезапно ощутил в себе холодную беспощадность. Надо

было действовать. Сейчас. Немедленно. Случай может не повториться.

— Я приветствую вас, пап поручик, — с нескрываемой насмешкой сказал Ян.

— Ах, это вы, пан… пан… Мортон, если не ошибаюсь? Такая неожиданная встреча!

— Почему — неожиданная? Не следует кривить душой, пан поручик…

— Кстати, я уже не поручик. Я — капитан.

— Мои поздравления, пан капитан. Я даже догадываюсь, за какие заслуги вы повышены в звании.

— Вот как? Ваша осведомленность просто поражает…

— Нам надо поговорить, пан капитан.

— К сожалению, не располагаю сейчас временем.

— Временем располагаю я, — тихо, жестко сказал Ян. — И вы пойдете со мной.

Он на мгновение обернулся — и поразился: Фарука нигде не было видно. Что это должно было значить?

Встретил случайного знакомого, задержался? Не пожелал вмешиваться в конфликт?

— Послушайте, Мортон, Крункель или как там вас… не воображайте себя хозяином здесь, — развязно

повысил голос Губаньский. — Я пойду туда, куда мне нужно.

Губаньский собрался шагнуть в сторону. Ян схватил его за руку.

— Я не шучу, Губаньский.

Поляк рванул руку, собираясь силой проложить себе путь. Но тут же Губаньский оказался зажатым по

бокам двумя здоровенными арабами. Рядом с Яном, словно из-под земли, возник Фарук.

— В какую-нибудь дыру, — коротко бросил Ян.

Фарук, не говоря ни слова, пошел вперед. Арабы подтолкнули за ним Губаньского. Поняв, что он в

ловушке, Губаньский побледнел.

— Куда мы идем? Что это значит? — обернулся он к Яну.

— Выпить по чашке кофе.

— Я сейчас закричу, — пригрозил Губаньский. И тут же умолк: в бок ему уперлось что-то холодное,

острое.

Все произошло быстро. Толпа сомкнулась над тем местом, где они еще минуту назад стояли. Теснота

скрыла происходящее.

Через несколько минут они оказались в маленькой кофейне. Фарук что-то сказал хозяину. Тот кивнул

головой. Они прошли мимо стойки в комнату, сплошь завешанную ловцами. В комнате царил полумрак. Вход не

имел двери. Вместо нее висел ковер. Но такой плотный, что звуки базара почти не проникали в помещение.

Губаньского толкнули на низенький топчан в углу комнаты.

— Обыщите его, — велел Ян.

Арабы ловко и быстро извлекли из пиджака и бриджей Губаньского два пистолета — немецкий вальтер и

маленький бельгийский браунинг, несколько документов и бумаг. Бумаги и оружие положили на низенький

столик перед Яном. Затем арабы стали у ковра, закрывающего вход, и, скрестив руки на груди, замерли. Фарук

слегка подкрутил фитиль на старинной керосиновой лампе, чтобы Ян мог рассмотреть документы.

— По какому праву… что вам от меня надо? — хрипло запротестовал Губаньский. Но уверенности в его

голосе не было.

— Губаньский, — сказал Ян, — когда мы последний раз расставались, вы не преминули заметить, что

при новой встрече будем вести себя по обстоятельствам. Вы были правы. Обстоятельства требуют ответа на два

вопроса: на кого вы работаете и кто убил Кристину? От ваших ответов зависит ваша судьба.

— Вы прекрасно знаете, что в Лондоне находится эмиграционное правительство генерала Сикорского! Я

продолжаю служить своей родине! — почти патетически воскликнул Губаньский.

— Что касается правительства, мне это известно, — спокойно согласился Ян. — Но меня не интересуют

ваши лозунги. Я хочу знать — вам платят рейхсмарками?..

— Вы оскорбляете меня! — Губаньский попытался вскочить с топчана, однако, заметив движение арабов,

снова уселся на место.

— Вацлав, у меня нет времени на игру в кошки-мышки. — Ян внимательно рассматривал документы. —

Польская разведка едва ли пошла бы на похищение Кристины. Зачем ей портить отношения с приютившими ее

правительство англичанами? Кто-то собирался через Кристину шантажировать меня. Шла охота за тайнами.

Только вы могли знать о моих отношениях с Кристиной. Кому вы подсказали ход?

Губаньский молчал.

Ян перебрал документы. В них ничего особенного не было. Они удостоверяли, что Вацлав Губаньский

является сотрудником польского правительства. Внимание Яна привлекла голубая ленточка, вынутая вместе с

бумагами из внутреннего кармана Губаньского. Ян провел пальцами по ленте и насторожился.

— Есть острый нож? — повернулся к Фаруку.

Тот молча подошел к стене, сиял с ковра узкий кинжал с серебряной насечкой. Уловил сомнение в глазах

Яна.

— Рассекает волос, — заверил.

— Губаньский, если вы работаете на фашистов, я убью вас, — сказал Ян.

Он взял кинжал и не без труда, слегка порезав палец, вскрыл ленту. Из нее выпала узкая полоска

тончайшей рисовой бумаги, удостоверявшая на двух языках — на французском и английском, — что

предъявитель сего является…

Капитан рукавом пиджака вытер вспотевший лоб, хрипло сказал:

— Ладно, терять уже нечего, я все объясню… С немцами я дела не имею. Это было бы предательством…

— Губаньский, избавьте меня от ваших благородных сентенций. Иначе не выдержу и испорчу вам

физиономию…

В голосе Яна звучало такое презрение, что капитан поежился. Дальнейшее он излагал без эмоций, с

долей деловитого цинизма.

— Вы знаете, в Лондоне обосновался комитет свободных французов “Сражающаяся Франция”. Он

возглавляется генералом де Голлем. В Виши существует правительство генерала Петэна, но Англия его не

признала. Между двумя группировками идет борьба. Впрочем, грызутся между собой и Черчилль с де Голлем.

Понятно, что в Виши многое хотят знать. Я согласился помочь. В конце концов, французы все равно будущие

союзники…

— Поэтому они так интересуются английскими радиолокаторами? — бросил пробный камень Ян.

Ему было важно удостовериться, что именно интересовало чужую разведку. Не вышла ли она на секрет

“Ультра”?

Вопрос, видимо, застал Губаньского врасплох. Он не смог скрыть удивления и растерянности. “Кажется,

я попал в точку”, — подумал Ян.

— Да, это был главный вопрос, — признался поляк. — Считалось, что вы в курсе дела. Надо было

заставить вас говорить…

— И вы похитили и убили ни в чем неповинную Кристину?..

— Похитили — верно, а что касается убийства… тут какое-то недоразумение… я об этом ничего не

знаю…

— Врете, Губаньский!

— Слово чести польского офицера!

— Оставьте торговать хотя бы честью.

Внезапно Ян будто споткнулся — его осенила догадка.

— Так это вы, Губаньский, сидели за рулем машины, сбившей Робеспьера!

Капитан вздрогнул. Мотнул головой, словно защищаясь от удара.

— Вам очень хотелось бросить тень на пани Зосю. И отвести подозрение от себя.

Капитан молчал. Но Яну уже не требовался его ответ.

— Ну, вот что, Губаньский. Вы, конечно, мерзавец. Ничего святого…

“Кому я это объясняю?” — мелькнуло в уме Яна. Ему стало стыдно.

— Впрочем, слова ни к чему. Вот вам листок из блокнота и ручка. Напишите список агентов французской

секретной службы, с которыми сотрудничали в Лондоне. Конечно, вас надо пристукнуть. Но я не люблю крови.

Даю вам сутки, чтобы вы убрались из Африки. Через двадцать четыре часа, если не покинете континент,

считайте себя мертвецом. То же самое, если попытаетесь обмануть со списком. Вам ясно, Губаньский?

— Ясно, — буркнул капитан и написал на листе четыре фамилии.

Ян прочел их, положил в карман.

— А теперь… — начал было.

Ему показалось, что Фарук пошевелился.

Ян обернулся. Фарук смотрел на него своими длинными фараоньими глазами, выразительными даже в

полумгле. В них читалось осуждение. Фарук явно не одобрял решения отпустить Губаньского. Но Ян не мог

преодолеть себя. У него не имелось прямых доказательств виновности Губаньского в смерти Кристины.

— А теперь, — повторил он, — поднимайтесь — и чтобы завтра духу вашего тут не было! Поклянитесь!

— Клянусь! — почти весело воскликнул Губаньский и вскочил на ноги.

Арабы у входа вопросительно взглянули на Фарука. Тот слегка пожал плечами.

Капитан понял этот жест и шагнул к выходу.

— Минутку, — сказал Ян.

Он не планировал действий заранее. Им на миг овладела импульсивность — то, что внезапно обретает

над нами власть, когда мы меньше всего ждем.

Ян вложил в удар всю боль и всю ненависть. Капитан отлетел к стене, глухо бухнулся в нее головой.

Долго не поднимался. Арабы спокойно смотрели на лежащего. Фарук чему-то загадочно улыбался.

Наконец Губаньский пошевелился и, не застонав, начал подниматься. Ян отвернулся.

Капитан встал на ноги, достал носовой платок. Вытер с лица кровь и, ни слова не произнеся, пошел к

выходу, опасливо косясь на арабов. Но они стояли неподвижно, как сфинксы.

Когда Губаньский исчез за ковром, арабы быстро и

горячо заговорили. Фарук им ответил.

— О чем они, если не секрет? — поинтересовался Ян.

— Они говорят, Ян, что тут был очень плохой человек

И что напрасно его отпустили. Плохой человек всегда даст о

себе знать. А еще они говорят, что вы — слишком хороший

человек. И это тоже плохо…

— Дорогой Фарук, — сказал Ян. — Я вам очень благо-

дарен. Я не знаю местных обычаев, по всех вас хочу пригла-

сить пообедать в ресторан.

Фарук заговорил со спутниками по-арабски. Они вы-

слушали и, глядя на Яна, сложили ладони перед грудью, по-

клонились и вышли.

— Они стесняются вас? — спросил Ян.

— Коран запрещает мусульманину спиртные напитки.

Мои друзья благодарят вас, Ян. Но в ресторане им делать не-

чего.

— Надеюсь, хоть вы составите мне компанию?

— Я тоже исповедую ислам, — сказал Фарук и вдруг

улыбнулся. — Но ведь я еще служу и фирме. И аллах об этом

знает…

— Тогда ведите, Фарук. Нам нужно место поприличнее

— Все лучшие заведения на набережной Нила, — то-

ном экскурсовода объявил Фарук.

Ян вручил солидные чаевые хозяину кофейни. Ему по-

казалось, что больше всего остался доволен этим жестом Фа-

рук.

Через несколько минут они сидели в такси. А еще че-

рез полчаса им на стол подавали закуски и кушанья. Ян зака-

зал седло барашка с финиками.

Из огромного окна, возле которого они устроились,

открывался вид на величественный Нил. Солнце уже садилось. Лучи его были кроваво-красными. Воды реки

голубели под чистым, как протертое стекло, небом.

По задумчивой глади Нила медленно скользили остроносые фелюги с белыми, желтыми и багровыми

парусами. Фелюги почему-то напомнили Яну двухкозырьковый шлем “здравствуй-прощай”, подаренный

Фредом.

— Я видел изображения нильских судов на снимках захоронений ваших фараонов, — сказал Ян. — Мир

кажется, Фарук, что за прошедшие тысячелетия эти лодки не изменили формы.

— Я знаю, — отозвался египтянин. — А для чего что-то изменять? Жизнь и смерть тождественны по

содержанию. Жизнь означает начало смерти, смерть — начало иной жизни…

— Вы считаете, что философию можно выразить даже в фелюге? — поинтересовался Ян.

Он хотел добавить — “и в пробковом шлеме?” — но воздержался.

— Вам еще предстоит познать Египет. — Фарук не отрывал взгляда от Нила. — Мы несем в себе

тысячелетия. Видите ли, Ян, египтяне — не совсем арабы. Конечно, мы подверглись многим влияниям. Арабы

оставили нам свою культуру, язык, поэзию. Османы тоже тщились… но от них остались, пожалуй, только

фески… Немало, не так ли?.. Нет, конечно, есть и мечети — вы их уже видели. Но на наших душах покоится

тень пирамид. А пирамиды настолько устойчивы, что даже тени от них не торопятся в земном круговороте.

— Но мы с вами суетимся вокруг пирамид, — усмехнулся Ян.

Они еще долго сидели с Фаруком в ресторане, наблюдая, как темнеет Нил, как зажигаются редкие огни

(Каир ощущал близость фронта). Смотрели танец живота на высокой эстраде. Слушали заунывно-грустные

восточные мелодии оркестра, в котором играли только пожилые мужчины.

Расплатившись, вышли на набережную. Ночь несла спасительную, ощутимую прохладу. Яну хотелось

остаться наедине с Каиром. Но Фарук сказал, что не покинет Яна, пока не доведет до улочки, где находится

гостиница. В конце концов, в таком огромном городе недолго и заблудиться

По улицам время от времени проходили военные английские патрули. Они просто следили за порядком.

Комендантский час установлен не был.

Было, наверное, за полночь, когда добрели до улицы, где находилась гостиница Яна. Ян тепло

распрощался с Фаруком, договорился о встрече через два дня. Оставшись наконец один, вдохнул полной грудью

сухой и уже холодный воздух остывшей пустыни, двинулся не спеша по темной, тихой улице к отелю.

Невысокое здание отеля было погружено во тьму, хотя откуда-то сбоку пробивался тусклый рассеянный

свет В этом свете смутно вырисовывался силуэт зазубренного пальмового ствола. Ян миновал высокую пальму.

И вдруг уловил какое-то движение за спиной. Инстинктивно обернулся. Услышал громкий щелчок. Ощутил

удар в спину — словно с размаху грохнули молотком. Перед глазами вспыхнуло что-то радужное, жаркое. Мир

покачнулся и стал переворачиваться. Но прежде чем Ян окончательно упал, в сознании успел запечатлеться

силуэт капитана Губаньского, который, как почудилось Яну, тоже падал. И еще в темноте расплылось какое-то

знакомое очертание. Однако его Ян уже узнать не смог. Он рухнул на асфальт, сознание погасло.

Когда Ян с трудом разлепил веки, все вокруг было таким белым и ослепительным, что он тут же

2 зажмурился. Он постепенно привыкал к тому, что мир может быть невероятно ярким. Пришли первые

ощущения. Поташнивало. Ян слегка скосил взгляд и обнаружил встречный: на него тревожно-выжидательно

смотрели глаза молодой женщины в белом халате, в белом колпаке с красным крестиком посередине.

Ян хотел вздохнуть — и закашлялся от режущей боли в спине.

— Хорошо… очень хорошо… — прохрипел он.

Сестра не смогла сдержать любопытства.

— Что так хорошо, больной?

Ян собрался с силами. Еле слышно произнес:

— Что я попал в рай… В аду ведь совсем темно, верно? И нет красивых сестричек…

— Молчите, больной, вам рано вести разговоры, — строго повелела сестра. Но глаза ее смеялись.

Ян еще несколько раз впадал в забытье. Наконец однажды проснулся и почувствовал, что вселенная

обретает устойчивость. Миром правил солнечный свет. Окно в палате было распахнуто. В него вливался

ровный, освежающий шум моря.

Ян слегка повернул голову и увидел вторую койку. На Яна с интересом смотрел мужчина лет тридцати

пяти. У него было курносое лицо, рыжеватые, цвета спелой кукурузы волосы, очень голубые добродушные

глаза. В лоб, щеки, подбородок въелись черные точки, какие бывают у шахтеров, долго работающих в угольной

шахте. На груди, под расстегнутой курткой больничной пижамы, виднелись перетянутые крест-накрест бинты.

Заметив движение Яна, сосед подмигнул и улыбнулся.

— Ну, даешь, приятель! — не без восхищения сообщил он. — Вторую неделю дрыхнешь. И поговорить

не с кем… Кто тебя так продырявил?

— А черт его знает, — слабо отозвался Ян, но ему почему-то стало весело. — А где мы находимся?

— На пляже! — сосед захохотал. — Курорт! Только мне сюда направление немцы выписали. Слушай,

тебя как зовут?

— Ян. Ян Мортон.

— Ладно, Яна вполне достаточно. Зови меня Джо. И не рассматривай меня, как невесту после церкви.

Мне эту косметику на роже тоже немцы приделали. Устроили парикмахерскую в танке…

— Послушай, — Ян с удовольствием вглядывался в соседа, он устал от молчания, ему хотелось

общаться. — А ты ведь не англичанин?

— Да уж слава богу! — откровенно хохотнул Джо. — Я из Техаса.

— Какого же черта ввязался в драку? Ведь ваш президент еще раздумывает?..

— Вот я и решил помочь президенту! Добровольно записался в английский корпус.

— А что же тебе это даст?

— Да ничего особенного! Немного долларов, много трещин на коже и сознание, что я хоть слегка

приличный парень, потому что не люблю Гитлера.

— Ну, и как ты воюешь?

— Я тебе скажу: моя английская “матильда” слаба оказалась перед их броней. Сильны, черти! А во мне

теперь пороха больше, чем в немецком снаряде. Так что я взрывоопасный! — и Джо захохотал.

— Ладно, я возле тебя курить не буду, — пообещал Ян. — Ты вот что скажи: ко мне тут никто не

приходил, пока я изучал тот свет?

— Приходили. Военные из штаба и какой-то в феске. По-моему, заместитель фараона. Он тебе газету

оставил, фрукты. Фрукты мы с сестрой пустили в ход. Чтобы не испортились. А газета там, в тумбочке. Хотя

газеты тоже портятся…

У Яна не было сил заниматься газетой. Он добрался до нее лишь через день. Это было каирское издание

на английском языке. В нем нашел снимок лежащего на тротуаре мужчины. Не без труда узнал капитана

Губаньского. В спине поляка торчало узкое лезвие клинка. Текст под фотографией сообщал, что неизвестными

лицами убит польский офицер. Полиция считает, что убийство — результат сведения счетов между

враждующими группировками иностранцев, которых так много нынче в египетской столице…

Ян долго рассматривал мутноватый снимок. Конечно, Ян сам во всем виноват. Нельзя было отпускать

Губаньского. Мягкотелость на войне нередко оплачивается лишней кровью. Фарук умышленно принес Яну

газету. Так сказать, в назидание. Пока что Ян только побродил по темным коридорам между жизнью и смертью.

Могло кончиться хуже. Ну что же, теперь главная задача — быстрее выздоравливать. Ян испытал чувство

глубокой признательности Фреду. Что бы он, Ян, делал тут без Фарука?

То, что Яна привезли в курортную зону неподалеку от Александрии, являлось обстоятельством

приятным. Вместе с тем это затрудняло связь с Фаруком.

Впрочем, Ян был еще так слаб, что его утомляли даже разговоры с общительным, добродушно-грубова-

тым американцем. Хотя в этих беседах стал проступать новый для Яна смысл. Джо откровенно говорил о

вещах, о которых другие предпочитали помалкивать. Ян спросил американца, что тот думает о положении на

африканском фронте.

— Положение аховое, — без малейшего сомнения объявил Макдональд. — Я тебе скажу, приятель:

английские генералы… по-моему, их производят в генеральское звание только при наличии справки о том, что

предъявитель — полный идиот. Эта немецкая лисица пустыни, этот Роммель, передавит их, — и нас с ними

заодно! — как жалких мышей… Ведь воевать надо уметь. Иначе приходится лишь зарывать убитых.

Представляешь: дело дошло до того, что воюем против Роммеля, а наши парни так им восхищаются, что

таскают в ранцах его фотографии. Нет, Ян, если Роммель ворвется в Египет и возьмет Каир, сразу начнутся

восстания против англичан в соседних странах.

— Ты полагаешь, что нет выхода? — спросил Ян.

— Выход один: мистер Черчилль каждый день должен молиться на неверующих русских! — захохотал

Джо.

Он приложился к фляге, завинтил колпачок, сунул сосуд под подушку.

— Вот что еще я тебе скажу, приятель. Если политики предают целые страны, что им стоит предать нас?

Вот тебя и меня, скажем. Не думал? А ты пораскинь мозгами. Пока их не вышибли…

Такие разговоры с Джо будоражили, щекотали нервы. Ян стал все чаще возвращаться мыслями к истории

с Ковентри. Тысячи погибших под фашистскими бомбами в Ночь варварского налета — разве они не были

фактически преданы? Конечно, можно найти много высоких слов. Во имя сохранения военной тайны. Во имя

победы. Во имя нации. Однако суть остается страшной: население целого города отдали на откуп врагу. Там

погиб человек, которым в прошлом спас жизнь другому человеку. Тому, кто распорядился принести Ковентри в

жертву дьяволу войны. А завтра ради так называемых высших интересов кто-то решит растопить льды

Северного полюса или Антарктиды. И на земле начнется всемирный потоп…

Постепенно душа Яна начинала восставать против хитросплетений политики, которые причиняли зло

людям, несли им горе и несчастья. Здесь, в госпитале, устроенном англичанами на лазурном

средиземноморском побережье, у Яна было время для основательных, неспешных раздумий.

Ян потерял много крови. Пуля задела легкое. Выздоровление шло медленно. Джо Макдональд уже

ковылял с костылем по палате, а Ян поднимался с трудом. Надо отдать должное: врачи тут были

профессиональные, сестры — внимательны, в лекарствах недостаток не ощущался. Но вместе с возвратом

физических сил возникали новые тревоги. И таблеток против лих не было.

От Фреда Саммербэга пришло письмо. Он, естественно, был в курсе дела, выражал всяческое

сочувствие, желал скорейшего выздоровления. Яна порадовала весть от Фреда. Но по содержанию письма

понял, что его не собираются возвращать в Англию. Во всяком случае, в ближайшее время. В принципе, в этом

была своя логика: Ян пока что И выполнил порученной миссии. Но он теперь не мог освободиться от

ощущения, что его решили подержать на длинном поводке.

Все последние события, все мысли и сомнения рождал в Яне другого, нового Яна — более зрелого и,

значит, менее веселого, более жесткого.

В начале четвертой недели пребывания Яна в царств эскулапов появился Фарук. Он был в сером

элегантном костюме и в неизменной феске.

Фарук привез пакет со свежими фруктами и букет орхидей от Альвии.

Американец прихватил свой костыль, которым практически уже не пользовался, сказал, что ему

осточертело сидеть в палате, как в танке, и он отправляется дышать морским воздухом. Когда Джо вышел,

египтянин всмотрелся в Яна своими длинными глазами, извлек из пиджака большую плоскую бутылку темного

стекла с яркой красной этикеткой.

— Наш местный бальзам, — объяснил. — Очищает кровь, придает силы.

“Если бы эта штука очищала и мозги!” — подумал Ян, а вслух сказал:

— Ну, вот, Фарук, вы решили меня забальзамировать. А ведь я еще не построил себе пирамиду…

Яну показалось, что Фарук вздрогнул, едва заметно оглянулся, словно испугался незримого присутствия

таинственных духов. “Господи, нельзя с ним так шутить, — упрекнул себя Ян. — Европейский костюм и

европейские манеры не защищают его от тысячелетних предрассудков”.

— Не сердитесь на меня, дорогой Фарук. Видимо, я еще не пришел в себя. Болтаю что попало. А мне

прежде всего следует благодарить вас. Если бы не вы… тот человек добил бы меня.

— Я знаю. Я еще там, на базаре, понял, что он постарается убить вас, — признался Фарук. — Мои друзья

были уверены в этом. Я не послал их по следу шакала. И допустил ошибку.

— Какие могут быть упреки! Я вам обязан жизнью…

В темных фараоньих глазах египтянина отразилось какое-то движение — словно шелохнулась вода в

пропасти глубокого колодца.

— Когда поправитесь, Ян, я обязательно покажу вам Мертвый город. Там легче понять паше отношение к

жизни и смерти… А пока… пока, Ян, вам нужен бальзам. И, по-моему, хорошая женщина.

— Ну, бальзам уже есть, — усмехнулся Ян.

Вскоре Фарук, сославшись на дела, уехал.

Когда Джо вернулся с прогулки, Ян вытащил пробку, понюхал подаренный напиток и почувствовал, что

он пахнет какими-то неведомыми травами. Ян подмигнул американцу.

— Джо, тут мне притащили какую-то отраву. Я решил испытать ее сначала на тебе.

— Валяй, приятель. Я пью все, кроме танковой смазки. И лишь потому, что пока не ржавею. А начну

ржавчиной покрываться — и смазка пойдет в ход…

Они пропустили по полстаканчика смеси, которая оказалась очень крепкой.

Джо подвигал языком во рту, смакуя напиток.

— Черт подери! — воскликнул. — Я себя чувствую пьяной коровой.

— Почему — коровой? — не понял Ян.

— Корова сдуру хлебнула спирта и закусила на лугу цветами…

Ян расхохотался.

В палату на звуки смеха заглянула медсестра Рут. Т самая, чье лицо увидел Ян, впервые раскрыв глаза

после забытья.

— Что-то у вас слишком весело, — Рут заметила бутылку. — Ага, все понятно!.. Вот чем вы лечитесь!

Мне что же — доложить врачу?..

— Рут, не играй на волынке! Иди к нам, — махнул рукой американец.

— Сестричка, не надо… шуметь, — у Яна от слабости заплетался язык. — У меня сегодня… этот… день

ангела… Пожалуйста, попробуйте… это божий нектар…

Рут можно было назвать симпатичной. Несколько портили впечатление крупные, слегка выдающиеся

вперед зубы. Но в белом госпитальном одеянии она походила на ангела.

Рут поколебалась, но все же вошла в палату и прикрыла за собой дверь. Ян торопливо раскрыл пакет с

фруктами, налил Рут немного бальзама.

— Заставляете брать грех на душу, — Рут не без кокетства глянула на Яна слегка выпуклыми глазами.

— Это не грех. Это бальзам. Кто пригубит… будет вечен, как царица… ну, как там ее… Нефертити.

Выпейте, Рут!

— Черт побери, скверно, что я не могу стать царем, — пожаловался американец.

Рут пригубила бальзам, закашлялась. Но допила до конца. И тут же поднялась.

— Сейчас найду вазу для цветов. Я вижу, женщины вас не забывают…

— Зато я их, кажется, забыл, — отозвался Ян.

Когда Рут вышла, Макдональд ткнул Яна костылем в бок, посоветовал:

— Слушай, я тут к ней клинья подбивал. Но ей нравишься ты, это точно. Так что не теряйся, приятель! А

то ведь когда забальзамируют… Кстати, давай хлопнем еще по глотку. Что-то мне начинают нравиться

фараоны…

Рут стала чаще появляться в палате. Особенно если Ян оставался там один. Через несколько дней врачи

разрешили Яну прогулки. Как-то вечером Рут пригласила Яна заглянуть к ней. Она жила неподалеку, в комнате

с отдельным входом. Ян подождал, пока стемнело, и отправился к медсестре. Дорога вела вдоль моря. Из

безлунной мглы на песчаный берег упруго накатывались волны. Вспыхивали белые лезвия пены. Где-то

бушевал шторм. Сюда долетали только его отголоски. Пахло солоноватой свежестью прибоя.

Ян шел не спеша и думал о том, как прекрасна жизнь. Он вернулся к ее цветам и запахам из черной

бездны небытия. И теперь ощущал ее дыхание по-новому, с особой пронзительностью. Он шел по древней

земле к молодой женщине. Он все еще был молод, и можно было хотя бы сегодня не думать о будущем.

Рут бесшумно впустила Яна в коридор. Ян наклонился, чмокнул Рут в щеку. Она приложила палец к

губам, провела его в большую комнату, тщательно затворила дверь. Деловито взяла пакет, принесенный Яном.

— Пригодится.

Рут ждала Яна. Был накрыт небольшой мол в углу комнаты. В приглушенном свете бра, прикрытом синей

материей, все выглядело интимно и аппетитно.

Они выпили по бокалу вина, поцеловались. Рут деловито положила Яну на тарелку закуску, заговорила.

— Знаешь, милый, я на войну смотрю по-своему. Если она неизбежна, то вздохи ни к чему. Изо всего

надо извлекать пользу, правда?

Ян машинально кивнул головой. Ему не хотелось касаться высоких материй.

— Если не терять голову, то и война пригодится, — продолжала Рут. — Ведь глупцов на земле больше,

чем умных,

— Что ты имеешь в виду? — неохотно спросил Ян.

— Не надо теряться. И не надо жалеть тупоголовых. Они все равно это не оценят, — засмеялась Рут.

“У нее все же слишком крупные зубы. Они ей не идут, — подумал Ян. — Или, может быть, просто

неудачно падает свет?..”

— Я знаю, у тебя большие возможности, милый, — сказала Рут, наливая Яну вино. — Ими нужно

пользоваться. Даже я на своем маленьком шесточке и то кое-что могу. Местным так необходимы лекарства… Но

ведь это капля в море, правда, милый? Почему ты не ешь? Давай выпьем! За нас!

“Ну вот, — поморщился Ян. — Жизнь прекрасна и удивительна. Сейчас я лягу с этой женщиной в

постель, и все будет, как тысячелетия назад. Кроме одного: никогда, даже на мгновение, эта женщина не станет

близкой. Ну и что из этого? Разве ты шел сюда в надежде, что придешь одиноким, а выйдешь, развеяв

одиночество, как пепел на ветру?..”

— Мой муж погиб в первый день войны, — тихо сказала Рут. — Знаешь, я его не очень любила. И все

же… А теперь бывает так неуютно, так одиноко… Но ведь сегодня так не будет, правда, милый?

Рут заглянула Яну в глаза, поднялась, откинула покрывало на кровати. Шепнула:

— Ты, наверное, устал… Я скоро…

И Рут вышла в ванную. Сбросила шелковый халат С удовлетворением выгнулась перед зеркалом

крепким, гибким телом. Набросила прозрачный пеньюар. Занялась косметикой. Наконец, улыбнувшись своему

отражению, шагнула в комнату.

В комнате никого не было. Полуоткрытая дверь в коридор тихонько скрипнула, словно жаловалась.

Рут постояла, присела к столу. Крупные, злые слезы обожгли щеки.

А Ян, засунув руки в карманы, шагал обратно тем же путем. Волны, набегающие из темноты, шипели

хищно а злобно, как ядовитые змеи. От запаха йода было почему-то больно. Словно йод лили на свежую рапу…

В палате Ян растолкал спящего американца.

— А, это ты, приятель. Ну, как — погулял?

— Нормально, — отозвался Ян. — Слушай, что ты ей про меня сказал?

Джо откуда-то из-под кровати вытащил флягу.

— Да ничего особенного, приятель. Сказал, что ты — интендант. У них теперь это знаешь как модно?!

Рут появилась в палате через сутки. Вела себя сухо, деловито. Ничем не напоминала о случившемся.

А через несколько дней Джо Макдональд не ночевал в палате. Появился только под утро, разбудил Яна.

— Ну, приятель, доложу я тебе… Не женщина, а пылающая нефтебаза!..

Ян не испытал ни досады, ни сожаления. Между женщинами, которые были в его жизни, и теми, кто мог

возникнуть в будущем, стояла Кристина.

Настала пора выписываться. Забрав документы, Ян поспешил в палату. Американец бросился ему

навстречу, стал тискать в объятиях.

— Ну, поздравляю, приятель! Как — с чем? Ты ничего не слышал? Германия напала на Россию! Теперь

Англия спасена!.. Прыгай, танцуй и закажи богу свечку выше Вестминстерского аббатства!

Ян распрощался с бравым танкистом и вернулся в Каир.

Ян Мортон попал в Северную Африку в период, когда чаша военных весов драматически склонялась то в

3 одну, то в другую сторону. Поначалу маршал Грациани бросил в наступление двести тысяч итальянских

войск вдоль автострады, тянувшейся по побережью от Туниса до Египта. (Кстати, все последующие боевые

действия в Северной Африке велись только вдоль этой тысячекилометровой дороги!) Маршал предполагал

одним ударом подорвать имперские устои Великобритании в обозначенном районе. Тем более что у англичан

едва насчитывалось пятьдесят тысяч солдат, не хватало вооружения, страдала организация управления частями.

Поначалу итальянцы быстро продвинулись вперед и вступили на территорию Египта. И тут англичанам

повезло. Между Муссолини и Грациани начались разногласия. Итальянская армия дальше успех не развила.

Англичане воспользовались трехмесячной передышкой, перебросили в Египет новые части и оружие. К

февралю 1941 года они вышибли итальянцев из Египта и оттеснили их к Бенгази. Наступление оказалось

успешным не только в тактическом плане: восстали Абиссиния, Эритрея, Сомали. Практически рухнула

“Восточно-Африканская империя” дуче.

Гитлер, всячески рекламируя необходимость “спасти союзника и друга”, а на деле опасаясь потерять

африканскую нефть и африканское сырье, стал спешно перебрасывать в этот район немецкий Африканский

корпус.

Командование было поручено любимцу фюрера генералу Роммёлю. Роммель был энергичным

организатором, хитрым, изобретательным тактиком. Он быстро навел поря-рок в разболтанных итальянских

частях. На узловые посты назначил своих людей. Объединенные германо-итальянские войска ударили по

английским частям и загнали их в крепость Тобрук. Затем военные действия снова утихли, причем на много

месяцев.

Основная причина была в трудностях снабжения горючим, боеприпасами, запчастями немецкого

Африканского корпуса. Роммель постоянно жаловался командующему силами вермахта в Италии Альберту

Кессельрингу, а при случае и Гитлеру, на глупость итальянских штабов. Итальянцы выгружали боеснабжение,

горючее и тапки не в Бенгази, а в Триполи. До передовых частей Роммеля танкам приходилось преодолевать

семьсот-восемьсот километров. Горючего хватало только на переход, техника сразу требовала ремонта.

Но и в этих условиях Роммель взял крепость Тобрук и гнал английские войска до Эль-Аламейна. Там он

выдохся и остановился в какой-то сотне километров от Александрии. Английская армия стала торопливо

окапываться под Эль-Аламейном. Над английским пребыванием в Северной Африке нависла смертельная

угроза.

Первой половины этих событий — “игры в поддавки” с итальянцами — Ян не застал. Вторая половина

разыгрывалась у пего на глазах.

Оправившись после ранения, Ян энергично инспектировал штабы различных родов войск. Прилагал все

усилия чтобы немцы не догадались, что об их замыслах, как правило, известно загодя.

К счастью, Роммель в бесконечных переговорах с Кессельрингом и Берлином пользовался услугами

“Энигмы”. Ее “теневая сестричка” так послушно и охотно поставляла информацию, что английские штабы

порой больше знали о конвоях, их грузах, времени выхода из портов отправления, чем многие немецкие

генералы.

Обычно фашистов дурачили весьма нехитрым, но оправдывающим себя способом. Получив данные

“Ультра” о выходе очередного конвоя с грузами для Роммеля, поднимали в воздух самолет. В задачу летчика

входило “обнаружить” суда конвоя. Но, главным образом, “показать” себя. Только убедившись, что он замечен,

пилот имел право скрыться. Ну, а затем появлялись крейсеры, эсминцы или подводные лодки. И безжалостно

пускали транспорты на дно. От многих не оставалось даже следа… Между тем, немцы ничего не подозревали.

Было потоплено около трети всех конвоев, когда в системе пользования секретной информацией

случился, как говорится, прокол.

Для усиления Роммеля был подготовлен большой караван судов со свежей танковой бригадой, с важным

грузом снабжения. “Ультра”, словно о близком знакомом, подробно поведала штабам о новом конвое. Конвой в

назначенное время вышел из Неаполя и взял курс на Бенгази. Англичанам все было известно — вплоть до

предполагаемых курсов каравана. Одно “Ультра” не смогла предусмотреть: на море возник густой туман.

Естественно, ни один самолет не мог “показать себя” в таких условиях. Он бы просто не нашел каравана.

Ян попросил Мальту не торопиться с операцией в надежде, что туман рассеется. Адмирал согласился.

Шло время. Конвой приближался к берегам Африки. А мутная пелена висела над морем, как приклеенная.

Ян нервничал. Нервничали и на Мальте. В довершение ко всему вдруг нарушилась связь с метрополией.

Наконец, Каннингхэм дал знать:

— Допустить подкрепления к Роммелю не могу. Беру ответственность на себя.

Англичане сделали все, чтобы нанести удар внезапно Туман стал редеть, когда они ударили с моря и с

воздуха Море закипело и разверзло глубины, поглощая транспорты. И все же один из радистов успел доложить

о странной осведомленности англичан.

Та же “Ультра” принесла информацию о том, что Кессельринг пришел в бешенство. Стал бомбить абвер

требованиями провести расследование. Но адмирал Канарис, если и заподозрил что-либо сам, то вовсе не

собирался принимать удар на свое ведомство военной разведки. Кессельрингу вежливо пояснили, что нет

никаких указаний на возможность утечки информации. И объяснили происшедшее действиями английской

агентуры или роковой случайностью.

Однако эта история вызвала в Лондоне переполох. Черчилль даже собирался отчитать адмирала

Каннингхэма. А Ян получил от Мензиса взбучку. Но шотландец тут же сменил гнев на милость. Ян, хоть и

нанервничался, предложил контрход. Мензис и Фред мгновенно его одобрили.

Одна из коротковолновых радиостанций Интеллидженс сервис передала в эфир благодарственную

радиограмму мифическому агенту в Неаполе. Радиограмма была передана шифром, который, по данным

англичан, был раскрыт немцами. Агента поздравили с ценным сообщением и повышением жалованья…

Постепенно напряжение в связи с “проколом” уменьшилось. В конце концов стало известно, что немцы

устранили начальника Неаполитанского порта по подозрению в симпатии к англичанам. Мензис успокоился.

Конечно, все треволнения не проходили для Яна даром. К тому же мучил вопрос: почему, обладая такими

бесценными данными, англичане не могут сбросить Роммеля в море? Почему они проиграли битву за остров

Крит и позволили потопить там чуть ли не треть своего военного флота? Стоило ли платить десятками тысяч

жизней за тайну, которая не приносит желанных плодов? Правильно ли этой тайной распоряжаются? Если нет

— кто виноват?

Немало вопросов возникло в связи с Россией. Россия вела титаническую битву с отлаженной военной

машиной Германии. Вела на невиданном по ширине фронте. Было ясно, что на первых порах фашистская армия

лучше вооружена и лучше организована. Ей противопоставлен героический дух людей. И этот дух зачастую

оказывается сильнее любой брони. Любых пушек и бомб. Но русские несли огромные потери. Они теряли не

только солдат. Они оставляли города и большие территории. Гитлер сосредоточил на Востоке две трети своей

военной мощи. Россия нуждалась в Действенной поддержке. Ян представил, что произошло бы, если бы лишь

половина из двухсот дивизий освободилась…

Временами Ян чувствовал одиночество, ему явно недоставало Фреда Саммербэга. Ян мог с ним делиться

тревогами и сомнениями. Здесь, в Африке, находясь практически днем и ночью среди людей, Ян оставался

изолированным от них словно отделенный стеклянной оболочкой. Однако, видимо, и Фреду порой не хватало

общения с Яном. Вдохновитель “бронзовой богини” изредка слал письма. В них на слова и информацию был

обычно скуп, но Ян почти всегда ощущал симпатию Саммербэга к нему.

Вот и в эти дни Ян получил от Фреда большой конверт. Из него выпала лондонская газета “Дейли

миррор”. Ян развернул ее. Сначала ничего особенного не обнаружил. По хотя Фред ни словом в письме не

обмолвился, ради чего шлет газету, не станет же он присылать без повода!

На третьей странице Ян под заголовком “Зверства современных гуннов” и ниже — “Что творят

оккупанты но территории Украины” нашел фотографию. Она, хотя и не очень четко, запечатлела развалины

украинского села Тополи. Подозревая жителей в связи с партизанами, гитлеровцы согнали стариков, женщин и

детей в коровник и подожгли его из огнеметов. Затем спалили село.

Словно восклицательные знаки скорби и гнева, торчали обожженные остовы печных труб на пепелищах.

“Ведь это место рождения бати, — с болью и горечью вспомнил Ян. — По сути, и моя родина. Фред и

здесь проявил осведомленность. Он подстегивает мою решимость вести борьбу до конца. Что ж, его расчет

верен. Этот газетный снимок — словно шрам от вражеской пули. Сколько раз мечтал я побывать в этом селе.

Порою реки текут по разным странам, но ведь где-то они начинаются. Фашисты постарались уничтожить мое

начало. Стреляя в прошлое, они стремятся лишить меня грядущего. И я обязан сражаться с ними. Так же, как

сражаются в отчаянной битве советские люди. Не на жизнь, а на смерть, ничего не жалея для победы…

А тут Роммель из-за отсутствия горючего в отчаянии закапывает свои танки в песок, превращая их

просто в огневые точки. Его можно одним ударом раздавить. Но английские генералы осторожничают. Больше

думают о том, как бы не испортить карьеру, чем о том, как одержать победу…”

Шел август 1942 года. Чувствовалось, что назревают события, что дальше так продолжаться не может.

Впрочем, ситуация не радовала. Фашисты рвались к великой русской реке Волге. В сводках все чаще звучало

название “Сталинград”,

Бесконечные поездки на фронт, в штабы изматывали Яна. Он редко виделся с Фаруком. Но когда

становилось невмоготу, посещал приветливый дом египтянина. Альвия видела, что он отдыхает у них душой,

всегда радовалась ого приходу.

С трудом выкроив свободный день, Ян решил навестить гостеприимных друзей. Предварительно

позвонил. Ему повезло: он застал Фарука на работе.

— Альвия уехала в Хелуан проведать мать. А еще принять серные ванны, — сказал Фарук. — Но у меня

есть время, можем посетить Мертвый город. Помните, Ял, я когда-то предлагал…

— С удовольствием поброжу, — обрадовался Ян.

Они договорились о месте встречи.

Стоял солнечный летний день. Август — жаркий месяц в Каире. Но сухое дыхание пустыни позволяет

легче переносить жару. Меньше всего каирцы любят весенние месяцы апрель, май. Ян вспомнил, как в этот

период года начинает дуть “хамсин”. Падают показания барометров. Мутнеет небо. Солнце с трудом

пробивается сквозь темную пелену к земле. Тучи мелкой песчаной пыли вздымаются ввысь на несколько

километров. Пыль проникает повсюду, от нее спасения нет. Жара поднимается до сорока градусов. Даже в

полдень автомашины движутся по городу с включенными фарами… Иногда проклятый ветер дует до

пятидесяти суток подряд. Отсюда и арабское “хамсин” — пятьдесят. Так что просто солнечный летний день в

Каире — сплошное удовольствие.

На этот раз Фарук заехал за Яном на машине. Обменялись приветствиями.

— Что говорят сегодня на базаре? — поинтересовался Ян. Они давно начинали встречи с этой фразы.

Фарук взглянул на Яна вполне серьезно.

— Говорят, скоро нас посетит мистер Черчилль.

Ян уже не раз сталкивался с невероятной информированностью каирского базара. Однажды ему в голову

пришла мысль — нет ли у тайных заправил рынка своей уникальной “Ультра”? Но сейчас не поверил Фаруку,

хотя и попытался скрыть недоверие. Откуда они могут знать столь секретные планы? Ведь такое даже в

спецслужбах доверяется единицам.

— Понимаете, Ян, — сказал Фарук, внимательно ведя машину, — истинные тайны хранятся только в

гробницах. А мелкие, сегодняшние… они вообще не достойны слова “тайна”… Настоящие загадки похожи на

сфинксов. Губы у них не раскрываются.

“Интересно, можно ли сравнить нашу “Ультра” со сфинксом? — подумал Ян. — Скорее всего, нельзя.

“Ультра”-загадка для непосвященных. Сфинкс — для всех В том числе и для Фарука”.

— Фарук, вы меня пугаете, — сказал Ян. — Если в сегодняшнем мире не осталось секретов, скучно

жить.

— Ян, через несколько минут я вам покажу то, что можно встретить только в Египте. — Фарук

неторопливо вел машину по тесным улочкам старой части Каира. — Я вам открою город. Там все как в любом

другом. Дома, дворы, комнаты. Только в нем живут мертвые. А ссорятся из-за него живые…

Вскоре Фарук прижал машину к узкому тротуару. Друзья покинули автомобиль, пошли пешком. На Яна

нахлынуло неведомое доселе ощущение нереальности. Вокруг них был настоящий, может быть, не очень

современный, но очень восточный город. Переулки, улицы, площади, дома с плоскими крышами. Названия улиц

на дощечках. На перекрестках столбы с фонарями. Дома богатых. Дома бедноты. Обычный водораздел между

имущими и неимущими. Кое-где за низкими заборами — мраморные фонтаны. Мертвые.

А город реальный. Из камня. Его можно пощупать. Однако в этом городе перестаешь ощущать дыхание

жизни. В нем тишина, нет прохожих. Его окутала неподвижность…

Ян ощущал смутное беспокойство. Из царства живых он попадал в надземное королевство мертвых.

— Неужели тут в самом деле никто не живет? — невольно переходя на шепот, спросил Ян.

— Почему же… тут живут, — так же тихо отозвался Фарук.

Он неторопливо и почти благоговейно вел Яна от одной улочки к другой. Наконец остановился перед

постройкой среднего достатка. Подергал за деревянную руку, висевшую на проволоке перед резными

воротцами. Где-то в глубине дома раздался глухой звонок. Ждать пришлось вечность. Но Фарук обладал

завидным терпением. Наконец входная дверь отворилась. Из дому показался хромоножка-араб. Он припадал на

правую ногу, отчего казалось, все время подгребал себе веслом. Открыл воротца, молча сложил ладони,

приветствуя Фарука. Тот что-то сказал по-арабски и жестом пригласил Яна за собой в дом.

— Сторож, — пояснил, показывая на хромого.

Они вошли в помещение. Три входа вели в разные комнаты.

— Ян, — голос Фарука прерывался от священного трепета, — мы в могильном доме моих родственников.

— Фарук, что я должен делать? Извините, я не знаю местных обычаев.

— Я знаю, — Фарук поправил феску на голове. — Ничего не надо делать. Только понимать. “Город

мертвых”, наверное, переводится на европейский лад словом “кладбище”.

Ян понимающе кивнул головой. Но фараоньи глаза Фарука надолго задержались на лице Яна.

— Ян, по египетским верованиям, земная жизнь — только миг в подлинной жизни человека. Сюда

человек пришел затем, чтобы убедиться в неудобствах и противоречиях существования на земле. Но это всего-

навсего — промежуточная фаза. Настоящая жизнь начинается после смерти. Поэтому каждый должен

обеспечить себя надежным жильем. Естественно, в соответствии с наличным капиталом. Здесь тоже есть

дворцы и есть лачуги. Из-за домов в этом городе у пас происходят убийства…

— Послушайте, друг, — весь вид Яна выражал недоумение, — я не все понимаю. Ведь вы исповедуете

ислам? Что-то не сходится…

— Ян, идите сюда, — предложил Фарук.

Они вошли в одну из комнат. Ее устилал деревянный пол. Посредине лежал черный отполированный

камень. На нем — египетская надпись.

— Могила отца, — произнес Фарук таким бесстрастным тоном, что Ян поежился: в тоне звучала

беспощадность приговора, холодность факта.

В каждой из комнат, устланных деревянным настилом, под похожим камнем покоился кто-то из

родственников. Комнат оказалось больше, чем дверей в прихожей. Наконец попали в небольшое помещение, где

не было надгробного камня. Зато в центре пола темнела глубокая яма.

Ян почтительно молчал. Не из вежливости. Он был потрясен сочетанием эпохи ревущих “Спитфайеров”

с тишиной могильных склепов, предназначенных для бессмертия.

— Видите, Ян? — не без затаенной гордости сказал Фарук. — Вроде бы просто дыра в земле. Но тут

когда-нибудь будут покоиться и мои бренные останки… А соседнюю могилу я подарил Альвии.

Яну следовало сдержаться. Он не сумел. Хотя и завернул иронию в подобающую обертку.

— Я бы, конечно, не спешил, Фарук. Кто знает — где самый короткий отрезок жизни? Впрочем, я так

мало об этом осведомлен… Просто думаю — неужели Египет времен Магомета остался, а Египет предыдущий

исчез?..

Фарук, не отвечая, вывел Яна в прихожую с небольшим бассейном. Вокруг стояли невысокие, мягкие и,

видимо пыльные диваны.

Двое мужчин присели на них. Фарук без эмоций сообщил:

— Здесь мы встречаемся в день поминания усопших. Раз в год. Все члены семьи.

— Совершаете какие-нибудь обряды?

— Молимся. Надо ведь заботиться о благополучии покинувших нас…

“Как странно устроены люди, — подумал Ян. — Они истово заботятся об усопших. А в это время тысячи

умирают от голода и болезней. Респектабельный английский магнат печется о могиле предков не меньше, чем

полный древних предрассудков египтянин”.

Фарук поведал Яну о Мертвом городе, о его непростых взаимоотношениях с живыми. Когда мужчины

собрались покпнуть семейную усыпальницу, начинало темнеть. Фарук открыл входную дверь. Ян еще оставался

в прихожей. В этот момент мимо дома по улице торопливо прошли двое арабов. Один высокий, сутуловатый,

второй пониже. Оба были одеты в галабии — длинные, до колен, темно-синие рубахи, в короткие штаны, не

доходившие до щиколоток. Кроме сторожа, это были первые живые существа, замеченные Яном в Мертвом

городе. Возможно, он бы нпчего не заподозрил, если бы не реплика Фарука.

— Странно… зачем это они лица прикрыли… ни ветра, ни солнца…

В самом деле, частью намотанной на головы в виде тюрбана материи прохожие прикрывали лица.

Ян выглянул из дверей. Высокий араб на миг обернулся. От резкого движения покрывало отошло в

сторону. Что-то до жути знакомое в его лице поразило Яна. Прохожий запахнул на подбородке материю,

заторопился дальше.

Ян стоял, как вкопанный, соображая, что же так удивило его. Прежде всего — какое-то несоответствие.

Оно, безусловно, было. Ну, конечно же! У арабов не бывает белесых ресниц. А эта походка… нет, Ян не мог

ошибиться!

— Фарук, — быстро шепнул Ян, — у вас оружие с собой?

Египтянин кивнул.

— Тогда не будем мешкать. Нельзя упускать этих людей. Фарук, один из них — гестаповец.

Фарук не произнес ни слова. Наскоро запер дверь и жестом пригласил Яна следовать за ним. У ворот

остановились. Шаги шедших впереди гулко отдавались среди пустынных улиц.

Фарук бесшумно выскользнул из ворот и вывел Яна на параллельную улочку.

Ян знал, что, в отличие от своего короля, который недавно сам в собственном дворце готовил

профашистский переворот, Фарук принадлежал к группе конгресса “Вафда”. Вафдисты были решительно

настроены против Гитлера и нацистских элементов в стране. Под энергичным нажимом Англии и лично

Черчилля король был вынужден в феврале 1942 года вернуть власть кабинету вафдистов. Поэтому не было

никаких сомнений, что Фарук будет верным союзником в борьбе с гитлеровцами.

Фарук четко ориентировался в путанице этого странного города и без колебаний вел Яна. К счастью,

собираясь на прогулку, Ян надел легкие туфли и сейчас шел почти бесшумно.

Внезапно Фарук тронул Яна за рукав. Остановился, прислушался. Затем ловко вскарабкался на

ближайшую крышу и исчез. Ян стоял не шевелясь и смотрел, как на темнеющем небе проявляются первые

зеленоватые звезды. Не было слышно ни шагов, ни собачьего лая. Где-то что-то шуршало, а иногда, чудилось,

вздыхало не по-человечески, длинно и утробно. И все же вокруг густела тишина. Яну казалось, что его

погрузили в эту тишину, как в жидкий раствор цемента. И скоро тишина скует его навеки каменной хваткой…

Наконец послышался шорох. Над срезом крыши показалась голова Фарука. Даже в вечерней мгле

чернели его глаза. Фарук полежал несколько секунд не то отдыхая, но то размышляя. Легко, беззвучно спрыгнул

на землю. Отряхнул брюки, сказал шепотом:

— Я знаю, где они. Пойдем.

Мужчины заскользили погруженными в темное молчание переулками.

Внезапно раздался душераздирающий вопль. Ян вздрогнул, но не остановился.

— Это шакал, — шепнул Фарук.

На углу предупредительно поднял руку и выставил указательный палец вперед, намекая на пистолет. Ян

достал черный бельгийский браунинг, с которым не расставался даже в дни отдыха. Что-то смутно блеснуло и в

руке Фарука.

— Я знаю, куда они вошли, — наклонился Фарук к уху Яна. — Мне известно расположение дома. Я не

знаю, сколько их там и что им там нужно… Но одно могу сказать с Уверенностью: туда вошли не хозяева.

“Значит, чутье не подвело, — соображал Ян. — Так или иначе, здесь что-то нечисто. Тем более, я опознал

человека. Он или выдвинулся по службе, или проштрафился, если попал в Африку. Ясно, он здесь не на

курорте. Скорее всего, эти звери что-то прячут среди могил. Плохо, конечно что нас всего двое. Но кто мог

предвидеть, что прогулка приведет нас сюда…”

— Фарук, конечно, неизвестно, сколько их там. Но это ядовитые пауки. Если они расползутся…

— Я знаю, — сказал Фарук.

— Все же на нашей стороне фактор внезапности. Можем подобраться скрытно?

— Похоже, дом с внешней стороны не охраняется.

— Полагаете, мы не насторожили их?

— Мы не шумели. Едва ли они опасаются. Здесь редко кто бывает в это время.

— Что ж, тогда — вперед. А там — будем действовать по обстоятельствам.

Фарук двинулся первым. Остановился у забора выше человеческого роста. Ян подсадил спутника. Фарук

взобрался на гребень ограды. Огляделся. Подал Яну руку. Через полминуты они оказались в темном дворе.

Перед ними маячил силуэт дома. Дом явно был побольше и побогаче того, который принадлежал Фаруку.

Египтянин прислушался. Снова где-то тонко завыл шакал. Неясный звук донесся из глубины дома. Фарук

нагнулся и стал снимать туфли. Яна не надо было приглашать. Он сделал то же самое. Обувь положили под куст

тамариска. В одних носках подкрались ко входу в дом. Фарук кивком головы позвал за собой. Он собирался

обойти здание с тыла. “Все ясно, — усмехнулся Ян. — Если усопшие предполагают проводить здесь

наибольший отрезок жизни, им не обойтись без черного хода”. Вместе с этой иронической мыслью Ян осознал,

что не чувствует страха, а испытывает лишь азарт охотника.

Вход с обратной стороны дома оказался незапертым. Видимо, о покое мертвых заботились больше, чем о

живых, потому что дверь открылась без единого скрипа. Предусмотрительность Фарука могла вызвать

восхищение: в его руке оказался фонарик с узким, как стилет, лучом. (Безусловно, Фарук знал, что именно

может пригодиться в Мертвом городе…) Лучик помог им продвинуться по коридору. Фарук потушил фонарик.

Осторожно шагнул вперед. Слева из-за неплотно прикрытой двери пробивался неровный, пляшущий свет.

Вероятно, там горели свечи или факелы. Некоторое время разведчики прислушивались. Из освещенной комнаты

доносились неразборчивые голоса. Один раз послышалось не то мычание, не то стон. Его заглушил хриплый

смех. Потом прозвучало что-то резкое, похожее на команду.

Ян коснулся плеча Фарука. Тот понимающе кивнул головой. Толчком распахнул дверь. Они почти

одновременно ворвались внутрь.

В комнате без окон находилось трое. Высокий сутуловатый мужчина, которого они видели на улице, в

одной руке держал большой факел, во второй пистолет. Двое арабов — один в темной галабии, второй в белом

одеянии — с трудом пододвигали к зияющей черноте могилы тяжелую каменную плиту. В углу на низком

столике горело несколько свечей.

На мгновение все окаменели. Только в темной могильной пропасти почудилось какое-то движение.

Фарук и Ян инстинктивно ощутили: высокий швыряет в них факел. Они выстрелили одновременно, и

выстрелы слились в единый звук; оба стреляли с бедра, только Ян с правой руки, Фарук — с левой.

Длинный дернулся всем телом, выронил оружие. Рухнул на пол, но факела не выпустил. Араб в темном

выхватил пистолет, направил в полуприкрытую могилу. Но Ян опередил его выстрелом. Араб схватился за грудь

и с гортанным возгласом упал на могильный камень. Третий из группы, араб в белом, выпрямился и поднял

руки. В тот же миг Фарук выбросил правую руку вперед. Араб схватился за горло, страшно захрипел и

повалился на спину. Из рукава выпал и звонко ударился об пол узкий клинок.

— Кинжал, — с некоторым удивлением констатировал Ян.

— Я знаю, — сказал Фарук. — Еще бы миг — и… Но теперь он не опасен.

Ян никогда не видел, чтобы так бросали ножи — с ладони, снизу, резким движением вперед.

Фарук вырвал факел из руки длинного, бросился к могиле. Посветил внутрь.

— Скорее, — позвал Яна.

Они с огромным усилием сдвинули в сторону плиту. На дне усыпальницы лежал человек с кляпом во рту.

Он был весь перевязан веревками, как сверток. Лицо залито кровью.

— Негодяи, — шепнул Фарук. — Да падет на их головы гнев богов.

Двое из группы не подавали признаков жизни. Третий, араб в белом, плевался кровью на полу комнаты.

Не обращая на него внимания, Ян и Фарук с большим трудом вытащили из могильной ямы измученного

узника. Положили в стороне, поближе к столику со свечами. Ян вынул кляп изо рта бедняги, стал развязывать

веревки. Человек ничего не говорил. Только кашлял и постанывал.

— Здесь должна быть вода, я сейчас, — Фарук выбежал из комнаты.

Узлы были затянуты так плотно, что Яну пришлось взять клинок, который выронил араб, и перерезать

многочисленные сплетения. Человека буквально запеленали ц веревки.

Фарук возвратился с кувшином воды и чистой тряпкой. Они смочили тряпку. Ян осторожно протер лицо

пленника. В этот момент Фарук поднял факел, чтобы Яну было легче работать. Все лицо человека было в

ссадинах и кровоподтеках. Один глаз заплыл. Из рассеченного лба продолжала сочиться кровь. Но Ян вдруг, как

загипнотизированный, уставился на перебитый приплюснутый нос. В этот момент человек, видимо, стал

приходить в себя. Он глубоко вздохнул, всмотрелся в Яна. И вдруг слабо, но явственно подмигнул здоровым

глазом.

— Матка боска… пан Крункель?.. — он почти шипел.

— Будь я проклят! Пан Коблиц?! — не веря себе, воскликнул Ян.

Даже в немигающих фараоньих глазах Фарука отразилось удивление.

Коблиц задвигал онемевшими руками, стал ощупывать себя.

— Конечно… можно было бы придумать местечко получше для встречи… Я еще плохо переношу

могильную сырость… — пробормотал Коблиц.

— Ну, и отделали они вас, — качнул головой Ян.

Он смотрел на прожженную рубаху Коблица. В прорехе виднелась обугленная кожа…

— За неимением костра… жгли факелом… — усмехнулся Коблиц. — Но самое страшное… подыхать

живым там… в яме… Кстати, нет ли чего-нибудь для воскрешения?..

Ян виновато развел руками. Оглянулся на Фарука. Египтянин с невозмутимым видом протягивал

плоскую флягу из темного стекла.

Коблиц хотел приподняться. Застонал и снова откинулся навзничь.

— Лежите, я помогу, — Ян осторожно приподнял голову Коблица, бережно влил ему в рот немного

бальзама.

Коблиц глотнул, долго кашлял. Потом заметно ожил.

— Ничего… напиток… такой и фараона поднимет.

Фарук сделал вид, что не слышал реплики Коблица.

В другом углу комнаты хрипел раненый араб.

— Как с ним дальше? — Ян спрашивал Фарука.

— Наступите ему каблуком на горло… — вмешался Коблиц. — Это не люди… гиены…

Он начинал задыхаться. Ян принялся успокаивать Коблица. Пришлось дать ему еще глоток бальзама.

Когда Ян отвлекся от разведчика, он уже не слышал хрипа раненого араба. Фарук в стороне вытирал кинжал

куском белой материи.

Ян поднялся, подошел к длинному. Посветил факелом. На него с пола смотрело белесо-мертвое лицо

Гельмута Фриче. Ян не испытал ни радости, ни жалости. Вернулся к лежащему Коблицу.

— Ну, что — приходим в себя?

— Дьявол меня побери… Выходит, я вам задолжал целую жизнь, пан Янек?

— Давайте без болтовни, — поморщился Ян. — Как самочувствие?

— Еще глоток… минут через тридцать поднимусь, — пообещал Коблиц. — В смысле — встану. Потому

что на Монблан мне еще не вскарабкаться…

— У нас тут не очень далеко машина, — сказал Ян. — Лишь бы добраться до нее.

Он повернулся к египтянину.

— Фарук, что будем делать с этими?.. Побросаем в яму?..

Фарук покачал головой.

— Оставим здесь. За ними придут. Пожалуйста, помогите мне, Ян.

Они принялись закрывать плитой чью-то усыпальницу. Фарук не желал осквернять ее трупами врагов.

Возились минут пятнадцать, пока удалось поставить камень на место. Когда, обливаясь потом, закончили

невеселый труд, Коблиц уже стоял на ногах, держась за стену, и засовывал себе в карман пистолет Фриче.

— Вы рано взбираетесь на коня, Артур.

— Надо спешить. Если бы вы знали, как надо спешить! Друзья, вы полагаете, что спасли меня. Но вы

оба, возможно, сохранили жизнь Уинстону Черчиллю… Пойдемте, друзья. Только разрешите мне опираться на

вас…

Путь до машины был далеко не простым. Через каждые пять–шесть шагов Коблиц обмякал. Его

приходилось тащить на себе. Но едва ему становилось лучше, он снова устремлялся вперед. Воле этого

человека можно было позавидовать…

Наконец добрались до лимузина. Когда устроились с Яном на заднем сиденье, Коблиц сказал ему на ухо:

— Завтра прибывает Черчилль. Он в Москве, у Сталина. Надо предупредить возможное покушение.

— Понятно, — сказал Ян. — Значит, базарам всегда нужно верить…

— Базарам? — переспросил Коблиц. И вдруг понял. — Ах, каирскому рынку… Конечно, надо верить!

Базар — самое популярное разведывательное бюро…

— Вы мне расскажете о Фриче?

— Я охотился за ним. Но он меня перехитрил и выследил. В самый неподходящий момент. Захотел

добиться информации о времени прибытия нашего бульдога. А я дал маху. Недооценил возможностей немцев в

Каире. Не подстраховался. И чуть не сыграл в ящик. Если бы не вы… Но каким образом?!

— Я узнал Фриче. И прежде всего — по походке. Это было в Мертвом городе. Мы с Фаруком

заподозрили неладное…

Помолчали. Машина катила уже по современному Каиру.

— Да, на этом свете все же приятнее, — вздохнул Коблиц.

Ян, естественно, и предположить не мог, как неожиданно и странно отзовется в его судьбе происшествие

с непредвиденным вызволением Коблица из темноты загробного мира.

Уинстон был раздражен до предела. Весь малоприятный путь от Москвы до Тегерана и от Тегерана до

4 Каира он сидел, с трудом втиснувшись в авиационное кресло, воинственно выставив вперед подбородок,

что было сигналом для многочисленных советников не попадаться под горячую руку. Самые осведомленные

знали, что означает поза премьер-министра. Несмотря на “домашнюю” встречу со Сталиным, значительно

ослабившую напряженность их отношений, Черчилль в душе продолжал бушевать. Сталин пригласил “на

огонек”. “Огонек” затянулся практически до утра. Два руководителя двух великих народов открывали друг

друга не только как политики, но и как люди. Разговор, конечно, касался и государственных аспектов. Однако

Сталин был радушным хозяином и не выказывал упорства, несгибаемости, свойственных ему на переговорах

официальных.

Черчилль не любил, когда его слишком хорошо понимали. Вернее, когда с ним соглашались

единомышленники, оп радовался. Однако терпеть не мог, когда его просматривали насквозь.

Сейчас, сидя в самолете, под монотонный гул оставляющим внизу желто-зеленые, серовато-бурые

возвышенности и равнины Малой Азии, Уинстон с молчаливой яростью вспоминал эпизод за столом.

Он потратил столько душевной энергии, столько дипломатической изворотливости, столько личного

обаяния, вновь и вновь объясняя Сталину невозможность открыть второй фронт в 1942 году нехваткой

десантных судов, что казалось, вполне убедил последнего. Сталин успокоился и, похоже, принял аргументы

Черчилля. Высадка союзников в Северной Африке компенсирует отсутствие вторжения непосредственно в

Европу.

Прошло уже добрых пятнадцать минут, как собеседники сменили тему. Уинстон успел рассказать

любимую притчу о двух лягушках. Тем более что притча тоже, как говорится, работала на тему. Две лягушки

прыгали по улице. Владелец лавки забыл на ночь спустить жалюзи. У окна стоял бидон со сметаной. Лягушкам

захотелось полакомиться. Они прыгнули в бидон. Сметаны хлебнули, по выбраться не смогли. Первая лягушка,

смирившись с неизбежностью, сложила ланки и пошла ко дну. Вторая продолжала барахтаться. И через

несколько часов ее усилия были вознаграждены: образовался комочек масла, на который она взобралась и

спаслась…

Притча Сталину понравилась. Уинстон был доволен. Но через некоторое время Сталин, как бы невзначай

и вроде не к месту, сказал:

— Я только не совсем понимаю… Если не хватает десантных средств для высадки в Европе, как же наши

уважаемые союзники станут высаживаться в Африке?..

У Черчилля засосало под ложечкой. Лицо побагровело. Сталин вернулся на свое место и, казалось,

позабыл о заданном вопросе. Он вежливо осведомился, какое впечатление на премьера производят советские

солдаты…

Для успокоения русских, для поднятия собственного престижа Уинстону сейчас нужна была победа.

Победа в Африке, поскольку это был единственный серьезный фронт, где англичане воевали.

Между тем, военная ситуация в этом районе действия оставалась угрожающей. Войска Роммеля прижали

англичан к Эль-Аламейну. Всего один стокилометровый рывок отделял лисицу пустыни от Каира и

Александрии. И, значит, от полного падения Египта.

По пути из Лондона в Москву Черчилль решительно поменял британское военное командование.

Конечно, прекрасно, что генерал Уэйвелл пишет стихи, а генерал Окинлек может часами рассуждать о

преимуществах британского солдата перед остальными. Но лучше бы они докладывали о победах над

Роммелем.

Теперь во главе ближневосточного командования Черчилль утвердил генерала Александера, а 8-ю

английскую армию, противостоящую Роммелю, доверил генералу Бернарду Монтгомери.

Массивный, медлительный Монтгомери встретил Черчилля на военном аэродроме и тотчас увез на берег

моря Он знал, что больше всего на свете премьер любит купаться. Еще в период первой мировой войны

Черчилль совершил поездку на поезде по единственной ветке в район пустыни. Во время остановки потребовал,

чтобы ему доставили горячей воды из паровоза. Прямо возле вагона устроил баню. Когда поглазеть на диво

сбежались арабы, Черчилль воскликнул:

— Они что — никогда голого человека не видели?!

Генерал предоставил в распоряжение Черчилля свои автофургон, стоявший на самом берегу. Монтгомери,

или, как звали его между собой солдаты и офицеры, Монти, готов был катать премьер-министра верхом на льве,

лишь бы тот не вмешивался в дела военные. Монти был упрям, своенравен, заносчив. И в то же время весьма

осторожен. Больше всего не любил делить лавры. Когда ему впервые доложили о дарах бронзовой богини, он

потребовал, чтобы информация предоставлялась только ему одному. Узнав, что это невыполнимо, поскольку в

первую очередь ее получает Черчилль, Монти не просто охладел к богине. Он стал игнорировать все, что

сообщала “Ультра”.

Уинстон же, наоборот, буквально истосковался по данным, поставляемым “Оракулом Блечли”. Перед

поездкой в Москву он долго колебался. В конце концов, велел информацию “Ультра” туда не передавать.

Черчилль не желал делиться с большевистскими союзниками даже блеском драгоценной жемчужины! С

истовостью породистого бульдога он охранял свою тайну. Хотя информация “Ультра” смогла бы сберечь не

одну тысячу русских жизней…

Теперь, сидя в плетеном кресле под маскировочным грибом наспех сооруженного зонтика, завернувшись

в большое махровое полотенце и не выпуская из зубов сигару, Уинстон буквально упивался расшифрованными

сообщениями. Для него настоящей музыкой звучали отчаянные призывы Эрвина Роммеля наладить снабжение

горючим. Прислать новые танки. Пополнить личный состав обученными танкистами. Обеспечить прикрытие с

воздуха. В противном случае Роммель не ручался за успех наступления. Информация содержала не только

номера частей, находившихся в распоряжении немецкого генерала, но и численность личного состава, и полный

план операции…

— Бернард, — говорил Черчилль командующему, — судя до всему, лисицу пустыни довольно легко

можно превратить в зайца. Надеюсь, вы ознакомились со всем, что находится в этой папке?

Массивный, крупнотелый валлиец, в трусах и в своем армейском берете (он не снимал его даже, когда

купался), презрительно глянул на толстую папку.

— Сэр, если вы имеете в виду наше наступление, я не сдвинусь с места, пока не получу перевес в

технике на земле и в воздухе, по крайней мере, два к одному.

— У меня нет времени ждать, пока вы создадите новую математику! — вскипел Черчилль. — Союзникам

необходима победа. Я не знаю, чем кончится сражение на Волге. Но если русские победят… поймите, генерал,

наш успех окажется еще необходимее!

— Я не хочу повторять ошибки предшественников, — упрямо набычился Монтгомери.

— Больше месяца я вам дать на подготовку не могу, — воинственно вскинул подбородок Черчилль.

Монти промолчал. “Скорее бы он убирался в Лондон, — подумал. — Терпеть не могу, когда политики

стоят над душой…”

Но Черчилль убираться не собирался. Вволю накупавшись в густо-синих теплых водах Арабского залива,

Уинстон, несмотря на все ухищрения генерала, помчался на фронт. Оп хотел лично побывать в частях,

осмотреть укрепления.

Наконец инспекционные поездки завершились. Черчилль вернулся в автофургон. Сказал, что сегодня

накупался на весь год. А завтра — в Лондон.

В тот же день Яна в штабе разыскал Коблиц. Врачи заметно потрудились над его внешностью. И, надо

признать, преуспели. Если не считать синяка под глазом, Коблиц выглядел довольно презентабельно.

— Да, да, подремонтировали, — заметив изучающий взгляд Яна, подмигнул Коблиц. — Можно

заподозрить мелкое дебоширство. Но, мистер Мортон, — буду называть вас официально! — я опять нуждаюсь в

вашей помощи.

— Чем могу быть полезен? — подыграл “официальности” Ян.

— Вы нужны империи как дипломат, — провозгласил Коблиц, невольно ощупывая синяк под глазом. —

Не пугайтесь, на короткое время. С начальством согласовано. Оно изволило дать санкцию.

— Какой я, к черту, дипломат? — возмутился Ян. — у вас что, голова разболелась?

— Вот именно, Ян! У меня давно болит голова. От нашего премьера. Мне, видите ли, необходимо, чтобы

он благополучно добрался до Лондона. Мне! А он каждые полчаса закусывает удила, как необъезженный

мустанг. Я не могу с ним разговаривать. Да еще в этой боевой раскраске… Для переговоров с ним выбрана ваша

кандидатура. Через два часа вы должны быть на военном аэродроме. Есть шанс долететь до почтенной Англии.

Впрочем, такие же шансы и не долететь… Надеюсь, перспективы устраивают?

— Всю жизнь вы задаете мне задачки, пан Коблиц. — Ян и вправду был ошарашен.

— Кто-то сунул наши гороскопы в один мешок. Порой приходится зарыться в землю, чтобы лучше

понять ход небесных светил, — сказал Коблиц и весело подмигнул Яну.

— Вещички-то хоть брать? — почти жалобно поинтересовался Ян.

— Если среди них найдется бутылка хорошего виски — обязательно! — живо отозвался Коблиц. — Что

касается остального… будь я проклят, если я знаю.

Ян глянул на часы.

— Черт бы вас побрал, Артур! Я ведь не успею попрощаться даже с Фаруком…

— И ни к чему! Что за скверные привычки, Ян? Расставаться и встречаться надо неожиданно. У вас мать

— полька? Нет, вы никогда не станете настоящим англичанином!

Через два часа армейский автомобиль доставил Яна на указанный аэродром. Там его уже дожидался

Коблиц.

— Сейчас привезут подопечного. И с этой минуты мы с вами будем отвечать за его драгоценную жизнь,

— сообщил Коблиц, потягивая кока-колу прямо из бутылки.

Вскоре прибыли машина Черчилля и машина охраны. Премьера никто не провожал.

— Генералы рыдают отдельно, — пояснил Коблиц. — Чтобы меньше привлекать внимания.

Начальник охраны представил Черчиллю сопровождающих и откланялся. Премьер вежливо поздоровался

с новым сопровождением, безошибочно остановил взор на лице Яна. Спросил:

— Теперь я у вас должен проситься на горшочек?

Ян смущенно пожал плечами.

— Ничего, порядок есть порядок.

Уинстон хлопнул Яна по плечу и пошел к трапу самолета. Премьер явно был в хорошем расположении

духа. Еще бы! Генералы Александер и Монтгомери обещали ускорить подготовку удара по Роммелю…

До Гибралтара добрались без приключений. Только когда заходили на посадку, Яну показалось, что

гибралтарская гора резко накренилась и падает на самолет. В Гибралтаре не задерживались долго. Из самолета

никто, кроме Коблица, не выходил. Он вскоре вернулся, сообщил, что полет продолжается.

После взлета взяли курс на голубеющую бесконечную Атлантику. В Португалию летели по большой дуге.

Почти всю дорогу Уинстон дремал.

В Лиссабон прибыли перед вечером. И тут произошел первый инцидент. Черчилль захотел выйти,

подышать свежим воздухом.

— Уговорите его, Ян, ни в коем случае не покидать самолет, — взмолился Коблиц. — Именно здесь

неприятное место…

— Сэр, — сказал Ян, вырастая на пути Черчилля к двери с трапом, — сэр, я вынужден просить вас

остаться в самолете…

— К черту! — проворчал Черчилль. — Что еще за новости?

— Сэр, я взываю к вашему благоразумию, — настойчиво вел Ян. — Мы прекрасно понимаем, как

надоело находиться в этой коробке… Однако обстоятельства таковы, что вам лучше…

— Не сомневаюсь, что вы преувеличиваете! — распалял себя Уинстон.

Но Ян не зря брал уроки обхождения с великими у Фреда Саммербэга.

— Сэр, — сказал он смиренно, — вы принадлежите не только себе, вы принадлежите Англии. За вами

охотятся враги. Подумайте о нации…

Черчилль сердито запыхтел сигарой. Однако лесть сработала.

— Все вы — великие перестраховщики, — буркнул. — Ладно, слово джентльмена…

У трапа оставили на дежурстве двух охранников.

Пока самолет заправляли и экипаж осматривал технику, Коблиц взял Яна под руку, и они, словно гуляя,

отошли в сторону, к зарослям маслины. Едва очутились в гуще посадки, Коблиц достал сильный бинокль,

направил его на приземистое здание аэропорта.

На площадке перед зданием стояло несколько самолетов. К одному из них направлялась

немногочисленная труппа пассажиров. В лучах заходящего солнца сверкали металлические части чемоданов.

— Взгляните, — Коблиц протянул Яну бинокль.

Ян поднес окуляры к глазам и едва не ахнул: в группе пассажиров к стоявшему в стороне самолету того

же типа в котором летели они, шел Черчилль с громадной сигарой во рту… Его массивная сутуловатая фигура с

длинными руками выделялась среди остальных. Ян уже открыл было рот для вопроса, но так ничего и не

произнес: он вовремя вспомнил уроки пана Марека.

Ян вернул бинокль Коблицу. Тот еще раз вгляделся в группу пассажиров, спрятал бинокль.

— Боюсь, Ян, что наблюдаем за посадкой не только мы, — очень серьезно сказал Коблиц. — Что ж,

вернемся ил борт.

Их самолет взлетел минут через сорок.

А еще через полчаса Коблиц прошел в кабину экипажа и долго не возвращался. Монотонно, мощно

ревели моторы. “Либерейтор” уверенно плыл в ночных глубинах неба. За иллюминаторами покачивались синие

звезды.

Минуло не менее часа, пока вернулся Коблиц. Плюхнулся рядом с Яном на сиденье и тихо сказал:

— Пришла шифровка. Тот самолет сбили. Экипаж и все тринадцать пассажиров на дне…

“Ну вот, — отметил про себя Ян. — Я участвую еще в одной драме. Конечно, постановка не моя. Я скорее

обыкновенный статист. Но в подобных спектаклях льется не подкрашенная водичка, а настоящая кровь. И,

несомненно, один из режиссеров сидит со мной рядом”.

Коблиц, отклонившись в сторону, поглядел на Черчилля. Премьер, мирно посапывая, дремал.

— Я знал, что нацисты попытаются где-то нас найти, — вздохнул Коблиц. — А Лиссабон буквально

кишит ими.

— Вам хоть известно имя того двойника? — набрался смелости Ян.

Коблиц задумчиво глядел прямо перед собой.

— Услышите — и тотчас забудьте, Ян. Англичанин, фамилия Чинколс.

— Он хоть… догадывался?

Коблиц усмехнулся.

— Догадывался? Он сразу понял, в чем дело. А дело пахло хорошенькой суммой… Если уж хотите

начистоту, не знал только экипаж… Но, кажется, мы сберегли здоровье нашему божеству…

Вихри войны швыряли людей, словно осенний ветер — листву. Яну, видимо, на роду были уготованы

5 нежданные повороты судьбы.

Лондон встретил его без оркестров. Но Ян на музыку и не рассчитывал. Вместе с тем, он не мог

пожаловаться на невнимание. Его наградили боевым орденом. Прибавили жалованье. Ян догадывался, что во

всем этом играет главную роль Фред Саммербэг. В его отсутствие Фред стал отцом очаровательной крошки,

которую назвали Кристи. Ян был тронут до глубины души.

Однако в Блечли Яна не возвратили. Стюарт Мензис был последователен в своих решениях. Некоторое

время Ян выполнял отдельные поручения ведомства. Но однажды Фред сказал, что хочет побеседовать с Яном

от имени начальства.

Ян сразу понял, что беседа не из приятных и что босс, по привычке, поручил щекотливую миссию

подчиненному,

Фред тоже не изменил себе. Обставил разговор с присущей ему тонкостью. Первый вспомнил о

печальной дате и предложил Яну посетить кладбище. Они купили цветы, поехали на окраину Лондона, где, как

тогда уверили Яна, похоронили Кристину. Отыскали скромную плиту, на которой значилось: “Кристина

Шармах”, даты короткой жизни, Яну нередко приходило в голову, что под этой плитой никто по лежит. Или

лежит незнакомый человек. Что эту плиту установили ради того, чтобы хоть как-то успокоить его больную

память. Но не мог Ян вскрывать могилу, докапываться до истины. В конце концов, что такое покойники? Лишь

символ, которому мы приносим дань своего уважения. Надпись на плите была символом. В загробную жизнь

Ян, в отличие от Фарука, не верил. Впрочем, иногда об этом жалел.

Когда они в молчании постояли перед могилой и опустили на плиту букеты, Фред взял Яна под руку,

повел к выходу с кладбища.

— Пообедаем у меня, — предложил Фред. — Но. если не возражаете, пусть машина катит за нами. Мы

немного прогуляемся пешком. Тем более пока тихо…

Лондон теперь бомбили очень редко. Нет, Гитлер не забыл о мести. Ныне на английскую столицу падали

страшные ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2. Каждый взрыв сносил полквартала. Локаторщики пытались сбивать ракеты с

цели, менять их курс. Увы, это удавалось редко. Конечно, в первую очередь жертвами бессмысленных обстрелов

становились мирные жители. Гитлера это совершенно не трогало. Какое ему было дело до каких-то безымянных

англичан?..

— Ян, — начал разговор Фред, когда они очутились Па улице. — Полковник очень хорошо относится к

вам. Он ценит ваш опыт, вашу преданность делу. В Блечли сегодня полно различных специалистов. В то же

время война ставит перед нами все новые проблемы. И, честно говоря, верных людей не хватает.

Фред помолчал, давая Яну осмыслить сказанное.

— Вы знаете, Ян, фашисты выгнали из Европы многие законные власти. Эмиграционные правительства

осели в Лондоне. Просто в толк не возьму, что бы они делали без Лондона…

Это была чистейшая правда. Английская столица распахнула двери изгнанным, но не свергнутым

правительствам Европы.

— Особо сложные взаимоотношения у нас складываются с польским правительством. Вы знаете, что не

так давно погиб генерал Сикорский. Его самолет поднялся с аэродрома в Гибралтаре и тут же камнем упал в

море… Глубины там очень большие, поднять самолет нельзя. И, значит, установить причину гибели… Во главе

эмиграционного правительства стал Станислав Миколайчик. Польша должна возродиться. Но какой? Этот

вопрос очень волнует Уинстона. Короче говоря, нам необходимы толковые связи с эмигрантами. Учитывая ваше

польское происхождение, полковник хотел просить вас, Ян…

Дальше Фред мог не продолжать. Яну стало ясно.

Потом они обедали у Фреда дома и Ян откровенно дивился тому, как похорошела Джейн. Часто женщины

после родов полнеют, прибавляют в теле. Джейн опровергала эту аксиому: полноватая прежде, она сбавила в

весе, стала стройнее. Отчего, конечно, ее решительность не уменьшилась. Сердечность, с которой она

принимала Яна, едва ли распространялась на других. Джейн ни словом не упомянула о Кристине. Она умела

быть тактичной.

Через несколько дней Ян получил новый статус в Интеллидженс сервис. Отныне его работа заключалась

в установлении контактов с лондонскими поляками, а также в изучении их образа жизни, их настроений,

планов, привязанностей и, конечно, связей с остальными, так сказать, “европейскими” поляками.

Поначалу Ян выполнял свои обязанности формально, оправдывал финансовое содержание. Однако

постепенно увлекся: перед ним открывался новый, неведомый доселе круг жизни. Это был круг постоянных

интриг. Зависти. Лицемерия и прямых предательств, прикрытых маской благовоспитанности и любезного

обхождения. За редким исключением, его собеседники говорили о великой Польше, но думали о себе. Не было

недостатка в красивых фразах, в громких клятвах, в доверительных обещаниях.

Ян общался с различными слоями эмигрантов. Среди осевших в Лондоне поляков встречались люди

честные. Однако мир виделся им только через узкие окна родовых замков. Ян вспоминал Рудольфа Шармаха,

тех простых рабочих парней, с которыми ему довелось вступить на опасную стезю подполья. Он и сейчас

испытывал ощущение их надежности, человеческой порядочности.

В один из дней Ян должен был встретить пассажирский лайнер, прибывавший в Тильбери. На судне

находился влиятельный польский генерал, с которым следовало установить контакт. В распоряжение Яна

предоставили небольшой катер. Шкипером на нем оказался плотный, лет сорока пяти мужчина, с крутыми

плечами и тяжелой походкой. На нем был грубой вязки свитер, вязаная шапочка.

Предстояло пройти около двадцати миль вниз по Темзе. Ян давно не путешествовал по воде. Он с

любопытством занял место рядом со шкипером. Внимательно вгляделся в хозяина катера.

— Вы не поляк случайно?

— Случайно — поляк, — засмеялся шкипер.

Ян заговорил с моряком по-польски. Через несколько минут он знал о нем многое.

Анджей плавал боцманом на польском грузовом пароходе. Немцы торпедировали судно в Ла-Манше. Ан-

джею Збышеку удалось добраться до берега. Он остался в Англии. Поначалу мыкался, перебивался с хлеба на

воду. Наконец повезло: устроился шкипером на катер. Радость относительная: прежний шкипер сбежал.

Надоело день и ночь плавать под немецкими бомбами.

— Ну, а я закаляюсь, — со смехом сказал Анджей. — Все равно еще придется драться за Польшу.

— Вы собираетесь вернуться?

— При первой возможности.

— Вы знаете, какой она будет, Польша, после войны?

— Меня никто не спрашивает! “Похоже, вас — также. Потому и хочу сказать свое слово.

— Существовала же государственная структура до нападения Гитлера.

— Ну что вы! После войны обязательно все изменится. Не хочу обращать вас в свою веру… однако

убежден, что и сама Германия, и другие европейские страны многое почерпнут у Советского Союза.

— Вы католик, Анджей?

— Нет, я коммунист.

— Вы хотите установить в Польше диктатуру пролетариата?

— Я хочу, чтобы моя страна была свободной в выборе социального строя. И независимой.

— Но в Лондоне существует законное правительство,

— Законное? А кто его выбирал? Вы?

— Я не выбирал.

— Я тоже. Кстати, вы не знаете, почему погиб генерал Сикорский?

— Есть основания подозревать фашистскую диверсию.

— А вам не кажется, что гибель самолета удобно свалить на немцев?..

— Что вы имеете в виду?

— А то, что Сикорский не руководствовался слепой ненавистью к Москве. Он смотрел на вещи более или

менее реально. Кое-кому в Лондоне это очень не нравилось…

Ян задумался. Встречный ветер хлестал в лицо, порой осыпал мелкими брызгами.

“А ведь Анджей, возможно, прав, — размышлял Ян. — Не стану биться об заклад, что Сикорского не

убрали наши. Наши… Что, в сущности, означает для меня это слово? Вероятно, самое трудное, в чем предстоит

разобраться”.

— Да, за Польшу еще доведется повоевать. — Збышек ловко вертел штурвал, огибая встречный катер. —

А Миколайчика лондонцы постараются при первой возможности протолкнуть в Варшаву, вот увидите. Все

ниточки от его рук и ног давно в кулаке у Черчилля. Только мне лично Миколайчик не нужен. Я хочу быть

частицей судьбы своей родины. А не пустой консервной банкой, которую всякий может зафутболить, куда ему

заблагорассудится…

“Я тоже не хочу быть пустой консервной банкой, — усмехнулся Ян. — Но как это сделать?” От Збышека

веяло уверенностью. Однако Ян вовсе не был убежден, что шкипер — обладатель волшебной палочки, по

мановению, которой образуется идеальное общество.

Ян выполнил миссию по встрече польского генерала. А в сердце запал диалог с моряком. В диалоге была

откровенность. Обнажались истины, которые прежде смутно маячили где-то на дне души. “Какую роль я играю

в жизни? — спрашивал себя Ян. — Моей судьбой распоряжаются чужие люди, словно собственным

чемоданом… Я никогда не был равным с власть имущими. А ведь коммунисты правы — всех должен

уравнивать труд…”

Перед глазами Яна как бы рассеивался туман. Человек начинал различать предметы. Однако это еще не

означало, что он понимает, как их лучше расставить.

Все это время Ян жил как бы наскоро, ожидая, что однажды придет срок, и он, Ян, перепишет свою

жизнь, словно торопливый черновик, набело. Порой казалось, что он идет по самой кромке песчаного берега и

набегающая волна зализывает отпечаток его подошв.

Потом началась лихорадочная подготовка вторжения во Францию. Долгое время Черчилль всячески

оттягивал этот заветный час. Но теперь, в связи с мощным продвижением советских армий к Берлину, он

заторопился: похоже, русские сломали все его расчеты. Надо было спешить.

Яна подхватила и понесла новая волна забот и суеты. Времени для себя не оставалось. Прибывали все

новые американские дивизии, самолеты, танки, артиллерийское вооружение. В портах сосредотачивались суда

десанта. Вырабатывались меры для обмана противника. Однако гитлеровцы были поглощены битвами и

неудачами на Восточном фронте. Кроме того, видимо, не очень верили в высадку союзников. С другой стороны,

не имели сил серьезно противостоять вторжению.

Естественно, усилилась активность эмигрантских правительств. Они спешили создать новую агентуру в

столицах, получить надежную информацию о положении на местах. Им надо было появиться в своих кабинетах

не раньше и не позже счастливой минуты — это могло стать одинаково опасным…

Первые дни хорошо подготовленного вторжения оказались успешными. Англия ликовала. Англичане

столько ждали этой великой минуты.

Однажды Ян попал в центр Лондона. Знойный день уходящего июня напоил улицы духотой. Ян был в

гражданском и с удовольствием расслабил узел галстука, воротник рубашки. Невдалеке от Трафальгарской

площади заметил паб. Яну захотелось пива. У самых дверей столкнулся с инвалидом: какой-то бывший вояка

прыгал на одной ноге навстречу, энергично помогая себе костылями. Вторая штанина армейских брюк была

подвязана к колену.

Ян остановился, пропуская вперед ветерана. И вдруг последний кинулся на Яна с восторженным воплем,

который не посрамил бы воинственных команчей.

— Разрази меня гром, да ведь это Ян! Ну, ты даешь, приятель! Только я подумал, что неплохо бы

очутиться в приличной компании — ты тут как тут!..

Они так стиснули друг друга в объятиях, что надолго закупорили вход в заведение.

Посетители с двух сторон доброжелательно ждали.

Ян все держал американца в объятиях, словно боялся отпустить и увидеть пустоту штанины…

Наконец они разомкнули объятия. Ян подобрал упавшие костыли, вручил Макдональду. Джо с

невероятной быстротой запрыгал к свободному столику.

— Сюда, приятель! Сейчас мы зададим такую трепку бутылкам, что Англия снова зазвонит в колокола!

Как в честь победы под Эль-Аламейном!

Ян смотрел на танкиста, ощущая одновременно радость и горечь. И еще — стыд. Джо снова сражался,

бил гитлеровцев, потерял ногу. А Ян возился с надушенными политиками в накрахмаленных рубашках. И

зачастую даже дорогие одеколоны не могли перекрыть запах гнили.

— Слушай, как я рад, что ты цел! — с прежней экспансивностью воскликнул Джо. — А у меня одна

деталь оказалась лишней. Пришлось оставить.

Американец вгляделся в помрачневшее лицо Яна, хлопнул его по плечу.

— Да не грусти, приятель! Давай посплетничаем! Джо достал пачку “Кэмела”, ловко выщелкнул из пачки

сигарету. Раньше он не курил.

— Вот, значит, встретились, — сказал, пуская голубоватый дым к потолку. — Ты, конечно, приятель,

думаешь, какой герой Дню Макдональд. Верно? Да только я тебе скажу: вовремя ты удрал из того госпиталя.

Кто-то немцам стукнул, что там военные. Через несколько дней после того, как ты выписался, прилетели два

красавчика. Прямо днем. А там пи зенитки — одни пальмы. Ну, немцы и натешились, как хотели. Так что бегать

мне далеко не пришлось, ногу на месте сдал! — захохотал вдруг Джо, но тут же смял сигарету в пепельнице,

нахмурился. — Ты сестричку не забыл, приятель?

— Рут? Конечно, не забыл. Как там она?

— Неплохая женщина. Научилась бы жить… Не повезло. Почти прямое попадание. Два дня по частям

собирали, прежде чем уложили в гроб. Вот так, приятель! Помянем.

Война еще раз поворачивалась к Яну своей отвратительной гранью. В ее безжалостных глазницах зияли

пустота и хаос. Она сминала все, что попадалось на пути.

— Ладно! Погрустили — и хватит, — сказал Джо. — Верно, приятель? Давай, рассказывай, как прыгаешь

по земле.

— Понимаешь, Джо, — Ян непривычно растягивал слова. — Мне надоели тайны. Они — словно мины

замедленного действия… Все равно когда-нибудь взорвешься

— Ты только не выкладывай секретов мне! Я — ужасный болтун! — захохотал Джо. — Я не умею

хранить тайны. Я тебя взорву!

— А-а, ерунда, — отмахнулся Ян. — Уж тебе-то кое-что могу сказать…

— Валяй, приятель, мне не жалко!

Яну действительно хотелось поделиться сомнениями. Пет, он не выдавал секретов “Ультра”. Его

возмущало, почему так слабо и порой бездарно используется уникальная информация? Он упомянул о своем

начальстве. Вспомнил Черчилля и сказал, что с каждым днем все меньше ему верит. Он заявил, что не хочет

жить после воины в ожидании новой бойни. В конце концов заявил, что он за тех, кто создает мир, а не

разрушает его.

— Ну, ты даешь, приятель! — восхитился Макдональд. — В госпитале ты мне показался башмаком, на

котором все шнурки завязаны. Я ошибся. Гип-гип, ура! Ты, оказывается, парень-молоток!

Потом Ян пил за Джо. За его замечательную ногу. За его храбрость. За его будущих детей. Потом Ян

кричал, что убьет любого, кто помешает Джо выращивать апельсины в Калифорнии…

Ян проснулся в комнате, которую снимал на окраине Лондона американец. Болела голова. Во рту

ощущался металлический привкус. Но наиболее неприятными были муки совести. Ян совершенно не помнил,

как закончилась встреча в кабачке и как он попал в обиталище Макдональда.

С трудом добрался до крана. Подставил голову под струю холодной воды. Выпрямился, затряс головой,

разбрызгивая вокруг капли, словно выбежавший из воды пес.

— Ну что, приятель? — засмеялся проснувшийся Джо. — Ты, небось, уже в прокурорской мантии и

судишь одного славного пария по имени Ян? Только не сажай его на электрический стул! Будь я проклят, он

заслуживает более приятного местечка.

— На меня вчера что-то нашло, — сказал Ян, вытирая полотенцем лицо. — Как с цепи сорвался.

Представляю, что наболтал.

— Да ничего особенного! Ну, обещал, правда, Черчилля пристукнуть… подумаешь, большое дело! Мы у

себя в Штатах каждый день предаем президента анафеме. Это, говорят, лишний пар выходит. Так что не засоряй

мозги! Они у тебя правильные и в правильном месте…

Расстались в полдень. Не хотелось покидать веселого, мужественного Джо. Американец собирался

домой, обещал писать. И все же Яну было не по себе. Нет, он не опасался головомойки от начальства — своим

рабочим временем он распоряжался в основном сам. Однако на Яна напала тоска и еще какое-то тревожное

чувство, которое он даже не мог определить.

Американец на прощанье хлопнул Яна по плечу, сказал:

— Давай держись, приятель! И не позволяй никому забивать тебе голову всякой паскудной дребеденью…

Дальше дни потекли в привычном русле. Ян постепенно стал забывать об охватившей его тревоге.

Недели через полторы после встречи с американцем Яна разыскал Коблиц.

— Слушайте, Ян, вы мне просто осточертели, — сообщил он для начала. — Я нигде от вас не могу

отвязаться. Вы гоняетесь за мной по всем континентам.

— Неправда! Я вас не искал.

— Вас ищу я, и не по своей воле. Но что от этого меняется?

Ян ждал, какой поворот судьбы за этим последует.

Коблиц на миг задержался возле витрины, мимо которой они проходили. Полюбовался отражением своей

спортивной фигуры. (“А может, по привычке проверял — нет ли слежки?”-подумал Ян). Видимо, остался

доволен: все на нем сидело аккуратно и ладно.

— Дело в том, пан Янек, — догнал Яна Коблиц, — что нам с вами, как это ни прискорбно, предстоит

совместная прогулка. На этот раз — в Польшу…

Уже в самолете, летевшем без сигнальных огней над ночной Европой, Ян как бы проснулся. До этого

6 момента, казалось, им владел тяжелый, хотя и стремительно чередующий события сон. Теперь Ян от сна

избавился, и сон оказался явью. Во всяком случае, во сне нельзя было прислониться к вибрирующей стенке

самолетного фюзеляжа и ощутить спиной плотную выпуклость парашютного ранца. На плечах лежали белые

лямки. Они словно прочно привязывали Яна к неизбежности того, что должно было произойти.

Рядом на скамейке, приделанной вдоль корпуса бомбардировщика, сидел Коблиц. За ним еще двое

незнакомых поляков.

Коблиц дремал. Однако стоило Яну пошевелиться, как разведчик заговорил. Собственно, не заговорил, а

почти закричал в самое ухо, поскольку гул моторов густо заполнял сигарообразное помещение.

— По-моему, вас повесили на меня вместо талисмана! — доносился до Яна крик, похожий на шепот. —

Если приземлимся удачно, я в это окончательно поверю…

Ян и Коблиц целую неделю прыгали с парашютами по ночам. Все сходило благополучно. Но то было на

севере, в Шотландии. Конечно, под крылом самолета таились острые ветки деревьев, скалы, провода

электролиний. Однако там не было перспективы натолкнуться на гитлеровский патруль. Теперь внизу их

ожидала — вернее, не ожидала! — измученная растерзанная врагом и, вполне вероятно, враждебная земля.

— Я для талисмана слишком тяжел, — прокричал в ответ Ян. — Иначе на кой дьявол таскаю на себе

сразу два парашюта…

Коблиц засмеялся. Глянул на фосфоресцирующий циферблат наручных часов.

— Скоро проверим, — крикнул.

Ян, чтобы отвлечься от мыслей о предстоящем прыжке, стал думать о задании. Впервые почувствовал,

насколько оно было расплывчатым.

Ему предлагалось принять участие в восстании варшавян, которое начнется по кодовому сигналу “Буря”.

Восстание поднимут части Армии Крайовой под командованием генерала Бур-Коморовского. Эта армия и сам

генерал подчинялись польскому правительству в Лондоне. В восстании должны принять участие и

подразделения Армии Людовой, возглавляемые генералом Жимерским. Эта армия и ее генерал представляли

политические силы, которые эмиграционному правительству не подчинялись. Поэтому следовало, не

отказываясь от участия Армии Людовой в борьбе, после овладения Варшавой изолировать отряды Жимерского,

при возможности разоружить. И главное — не допустить их слияния с частями Войска Польского, которое

воевало в составе 1-го Белорусского фронта.

Яну Крункелю (он теперь снова стал Крункелем!) строго предписывалось всячески поддерживать

действия руководителей Армии Крайовой, выявлять колеблющихся и противников, в случае необходимости —

устранять. Каждая армия была создана на основе многих подпольных организаций. Их насчитывалось столько,

что и запомнить нелегко. Некоторые, как, например, “Батальоны хлопски”, представлявшие молодежную

крестьянскую организацию “Вици”, входили и в ту, и в другую армию. В этой неразберихе следовало, как в

старом анекдоте, сначала отрезать зайцу пятую ногу, а потом считать — была ли у него пятая нога…

Все эти невеселые думы сопровождали Яна в полете над затемненной Европой.

Несколько раз самолет пытались обстреливать с земли, но цель оказывалась слишком высокой.

Наконец самолет стал снижаться. Поступила команда прыгать. Ян коснулся плеча Коблица и первым

вывалился в жуткую свистящую пустоту. Прыжок был затяжным. Стучало в висках. Ян считал секунды. Потом

рванул кольцо.

Тряхнуло так, что, казалось, вылетят зубы. Потом звезды стали на место. Ян мирно покачивался под

спасительным куполом парашюта. Невдалеке от него смутно угадывались парашюты спутников.

Они приземлились в поле. Без приключений, как на тренировке. На кромке поля призывно чернел лес.

Вскоре все четверо вступили под его защитную мглу. Тут закопали парашюты и разделились: Ян и Коблиц

пошли в одном направлении, двое поляков — в другом.

К утру вышли к лесничеству. Там после обмена паролями им дали проводника. Через сутки разведчики

благополучно добрались до одного из подпольных штабов Армии Крайовой в Старом Мясте Варшавы. Было 31

июля 1944 года…

Хмурый, заросший рыжей щетиной майор прочел предъявленные предписания, кивнул.

— Кто из вас останется при штабе?

— Пан Крункель, — сказал Коблиц. — Я должен связаться с вашим командованием.

— Добже, — отозвался майор. — Тут как раз должен прибыть представитель Армии Людовой. Если пан

Крункель желает присутствовать…

Коблиц на прощанье сказал Яну:

— Держитесь при этом штабе. Так мне легче будет вас разыскать.

— Зачем? Я же вам осточертел…

— Что делать… душа человека — потемки. В пей живет вера в талисманы…

Коблиц вдруг сделался серьезным.

— Ян, вы не очень доверяйте… в общем, будьте начеку.

— Не пропадайте надолго, Артур.

— Как получится, Ян.

Штаб размещался в глубоком подвале под развалинами, неподалеку от Вислы. На противоположном

берегу виднелись измененные войной очертания предместья Варшавы — Праги.

Яну показали угол, где он может устроиться: железную койку с матрасом.

Вскоре его пригласили на заседание штаба.

Дневной свет проникал в помещение по наклонному желобу, устроенному для вентиляции. За простым

деревянным столом сидело человек восемь подпольщиков. Когда Ян вошел, хмурый майор прервал разговор,

представил его присутствующим. Ян слегка поклонился и присел на скамью возле стола. Разговор

возобновился.

— Приказ о выступлении получен. Поэтому мы хотим знать безо всяких оговорок: поддержит нас Армия

Людова или нет? Мы хотим услышать ясный ответ, пан Збышек!

Плотный мужчина с крутыми плечами, в котором Ян лишь теперь узнал недавнего шкипера, повернул

голову в сторону майора.

— Пан майор, я еще раз повторяю своп вопрос: считаете ли вы, что восстание подготовлено? Достаточно

ли у нас оружия? Согласован ли срок выступления с командованием советских войск?

— Мы получили приказ из Лондона. И мы хотим гнать — поддержите вы нас или будете отсиживаться в

своих порах? — упрямо повторил майор.

— Из Лондона не все хорошо видно. Даже в подзорную трубу. Уж я — то это хорошо знаю. Сам недавно

оттуда… — сказал с усмешкой Збышек и посмотрел в сторону Яна.

“Ну, конечно, он узнал меня, — решил Ян. — Но виду не подает. Ничего удивительного. Трудно

определить линию поведения, не располагая данными о человеке. Да еще в условиях подполья”.

— Пан майор, — продолжил Збышек. — Мы не меньше вас ненавидим фашистов и готовы их бить где

угодно. Но мы дорожим жизнями наших бойцов. И не хотим, чтобы они умирали зря. Немцы в Варшаве очень

сильны. Где повод для восстания? Объясните, пожалуйста.

— В Праге появились советские танки! — раздраженно выкрикнул майор.

— Кто их видел? — спокойно спросил Збышек. — Мы проверили ваше сообщение. Никто не смог

подтвердить. Более того, нам известно, что армии 1-го и 2-го Белорусских фронтов после многокилометрового

наступательного броска остановились, ждут пополнения боеприпасами и снаряжением. Тем более, как я понял,

вы даже не известили их…

— Какое это имеет значение?! — вскочил один из подпольщиков. — Люди горят желанием бить немцев!

Было бы преступно их останавливать. Нас поддержат англичане, наконец!..

— Англичане нас уже поддержали однажды, — так же спокойно, не повышая тона, сказал Збышек. —

Мы вовсе не собираемся охлаждать героический порыв людей. Но бессмысленно пробивать головой кирпичную

стену… Мы не хотим брать на себя ответственность за возможный провал восстания.

— Если вы струсили, обойдемся без вас! — крикнул майор, поднимаясь. — В конце концов, у нас уже

сейчас свыше пятнадцати тысяч бойцов…

— Из которых только треть имеет оружие, — вставил Збышек. — Лондон даже об оружии не

позаботился.

— Ну и что? — вызывающе воскликнул майор. — У немцев добудем. Впервые, что ли?!

Подпольщики за столом одобрительно загудели.

— Итак, ваше последнее слово, пан Збышек? — майор чувствовал себя победителем.

Збышек и еще двое поляков поднялись.

— Мы стараемся предотвратить ненужное кровопролитие. Принести пользу восстание могло бы позже…

Но если вы все же выступите — мы не останемся в стороне. Мы расходимся во взглядах, но родина у нас общая.

— Ну, так-то лучше, — удовлетворенно резюмировал майор и повернулся к Яну. — Пан представитель

желает что-нибудь сказать?

Ян встретился взглядом со Збышеком. Отрицательно покачал головой.

Уходя, Збышек на миг задержался. Видимо, хотел что-то сказать Яну. Но передумал, молча покинул

подвал.

Восстание началось на следующий день. Загремела, задрожала, запылала древняя Варшава. На

полуразрушенный город снова обрушились бомбовые удары, тысячи снарядов и мин. Варшавяне дрались

героически, не щадя себя.

Фашисты быстро стянули к Варшаве боеспособные силы, стали методично и беспощадно подавлять

очаги восстания. Попутно гитлеровцы с той же методичностью разрушали город…

Черчилль попытался обвинить Сталина в том, что Советская Армия бросила Варшавское восстание на

произвол судьбы. Чувствуя, что восстание проваливается, Уинстон заметал следы. Он-то знал, что Советское

правительство не предупреждали о восстании, не сообщали даты.

Однако Сталин безошибочно разгадал неуклюжий ход Черчилля. Ответил гневным письмом с железной

логикой фактов. Уинстон понял, что проиграл и можно лишь просить о помощи. И Сталин, несмотря на все свое

возмущение, постарался помочь.

6 сентября войска 2-го Белорусского фронта в кровавой битве овладели городом и крепостью

Остроленка. Эта крепость прикрывала подступы к Варшаве с северо-востока. 10 сентября 1-й Белорусский

фронт начал наступление на центральном участке. Вместе с ним продвигались части Войска Польского. 15

сентября они ворвались в Прагу и форсировали в нескольких местах Вислу в пределах Варшавы.

Конечно, о том, что происходило в высших сферах, Яну не было известно. Зато он на собственной шкуре

испытал все тяготы неравной битвы. Гитлеровцы выбивали восставших артиллерией, выжигали целые кварталы

огнеметами, засыпали минами. Варшавяне не сдавались, стояли насмерть — и гибли, гибли, гибли…

Ян давно оброс щетиной, забыл, когда умывался. Он оглох от бесконечного грохота взрывов, падающих

стен, острого звона лопающихся в адской температуре стекол. Вместе с другими членами отряда совершал

боевые вылазки. Отражал атаки немцев. И стрелял, стрелял, стрелял.

Коблица встретил лишь однажды, и то, как говорится, на бегу. Коблиц, правда, успел удивиться, что Ян

еще жив. Ян, в свою очередь, крикнул, что не удивляется живучести Коблица.

Много смертей видел Ян и привык принимать их как неизбежное. Порой ему чудилось, что он и сам уже

находится по ту сторону добра и зла, наблюдает происходящее отстранение Инструкций начальства он

практически не выполнял, не устранял “колеблющихся”. Много дней подряд бок о бок сражались бойцы Армии

Крайовой и бойцы Армии Людовой. И те, и другие творили чудеса мужества и стойкости. И тех, и других

одинаково находили фашистские пули. И тех, и других зарывали в общие могилы.

Рыжий майор по кличке “Козырь”, командир отряда, оставался невредимым так же, как Ян. Правда, у

него была перевязана кисть левой руки. Но немцы тут ни при чем — майор обжег руку крутым кипятком…

Утром сентябрьского дня в развалины бывшего многоэтажного магазина, куда немцы оттеснили их

накануне, пробрался чумазый здоровяк с перевязанной бинтом головой. Ян с трудом угадал в нем бывшего

шкипера.

В развалины только что протянули телефонную связь, и майор Козырь кричал в трубку:

— Да, да, отводите! Отводите от Вислы, говорю! Что? Знаю, что заняли плацдарм, знаю… Выводите

наших парней на запад, за пределы города. Таков приказ генерала! Выполняйте!..

Подбежавший Збышек вырвал трубку из руки майора.

— Что вы делаете, пан майор? Что все это значит?!

— Не командуйте! Здесь я старший! — закричал майор, снова завладевая телефонной трубкой.

— Тогда объясните… Кто мог отдать такой идиотский приказ? Жолнеры Войска Польского с трудом

зацепились за наш берег Вислы. А вы отводите повстанцев…

— Мы получили приказ генерала! И обязаны выполнять!

— Знаете, чем этот приказ пахнет?! — продолжал возмущаться Збышек. — Да если я сейчас доложу

своему руководству…

— Убирайтесь и не мешайте мне командовать! — закричал Козырь.

Збышек резко повернулся и вышел. Козырь положил трубку на аппарат; вдруг что-то тихо сказал своему

адъютанту. Тот сорвался с места и выбежал вслед за Збышеком.

— А что случилось? — поинтересовался Ян, подходя к майору.

— Просоветские поляки кое-где переправились через Вислу. Наш Бур приказал избежать контактов с

ними. А эта красная крыса… — Козырь не договорил, схватился за ручку аппарата и начал яростно ее

накручивать.

Где-то далеко гремела канонада. Здесь было сравнительно спокойно. Изредка доносились отдельные

выстрелы.

В штаб вернулся адъютант, молча кивнул Козырю.

Сам не зная зачем, Ян вышел из штаба. Тем же путем, что и Збышек. Гитлеровцев тут не было. Они

находились но другую сторону развалин. Тропинка вела между зазубренных глыб, по битому кирпичу, по

россыпям искрошенного стекла. В одном месте она ныряла в провал. Именно там, в полутемном провале, Ян

заметил Анджея Збышека. Бывший шкипер лежал ничком, припав к руинам всей тяжестью тела. Много раз

стиранная рубаха цвета хаки в двух местах на спине набухла кровью.

Ян наклонился, чтобы послушать сердце шкипера. И сразу понял, что тот мертв. “Колеблющихся

устранять”, — вспомнил Ян инструкцию начальства.

Внезапно Ян обернулся. Почудилось: кто-то направил ствол в спину. Ян поднялся с корточек, торопливо

зашагал обратно. Когда вернулся в штаб, майора там не оказалось. “Слава богу, — подумал Ян, — слава богу.

Кажется, я сейчас мог бы выполнить приказ руководства…”

Ян уселся в уголке штаба, глядя прямо перед собой и ничего не видя.

Ну, хорошо. Допустим, он пристрелит майора. Еще одна смерть. Что от этого изменится? Одной могилой

на земле станет больше. А кто-то посчитает Яна предателем. Нет, если уж стрелять, то не в исполнителей. А в

тех, кто отдает приказы и для кого тысячи человеческих жизней не более чем пустой звук…

Из состояния отупения Яна вывел внезапно появившийся Коблиц. Потный, перепачканный пылью и

копотью, он умудрялся сохранять спортивный вид. На груди автомат, за спиной горбится туго набитый

вещмешок.

— Вставайте, мой талисман, — с обычной насмешливостью велел Коблиц. Даже эти сумасшедшие дни

не могли изменить его манер. — Вставайте, нам предстоит нелегкий путь.

— Что там еще? — проворчал Ян, с трудом поднимаясь. — Полет на Луну? Экспедиция в ставку

Гитлера?..

— Я застал вас почти живым. Считайте это невероятной удачей. А теперь — за мной, и не отставайте.

Они шли тон же тропинкой. Когда поравнялись с мертвым Збышеком, Ян сказал Коблицу:

— Это из Армии Людовой. Его час назад свои же в спину… Черт знает что!

Коблиц на ходу обернулся, чтобы мельком взглянуть на Збышека.

— Свои… не свои… Здесь могли бы лежать и вы, Ян.

Ян ничего не ответил. Он, видимо, слишком устал. Не физически. Запас энергии был еще основателен.

Он устал думать. Он начинал пугаться собственных мыслей. В нем зрело желание посмотреть на лицо Черчилля

через прорезь прицела…

Коблиц быстро вел за собой Яна. Он двигался по развалинам столь ловко, привычно, что Ян едва

поспевал за ним. Видимо, за время восстания он так набегался здесь, что чувствовал себя в родной стихии.

Ян почему-то не думал над тем, куда ведет его Коблиц. Было ясно лишь, что они уходили подальше от

Вислы, от мест, где еще выли немецкие мины, хлестали фиолетово-желтые огнеметные струи.

“Ну, вот, — иронизировал Ян, — я опять гуляю по Варшаве. И опять стоит осень. Только тогда, помнится,

падали листья с кленов. Красота и очарование той осени казались незыблемыми. Сейчас под моими подошвами

хрустят осколки разбитых вдребезги представлений…”

Шли они довольно долго. Наконец Коблиц остановился. Внимательно осмотрелся. Они попали в какой-то

внутренний двор. Посреди двора чудом уцелело старое дерево. На нем еще держалась неосыпавшаяся листва.

Однако, покрытая пылью, она выглядела не желтой, а седой. Вокруг лежало вздыбленное море развалин.

— Ну что ж, отдохнем в саду, — предложил Коблиц, снимая с плеча вещмешок. — Присаживайтесь, Ян.

Нам остается совершить последнюю акцию. Надеюсь, тут нам никто не помешает.

Ян присел на обломок стены. Сорвал с головы берет, вытер потное лицо. Когда отнял берет от лица,

чтобы помахать им вместо веера, увидел, что присевший напротив Коблиц держит в руке большой черный

пистолет. Снятый с плеча вещмешок стоял рядом.

— Прежде всего нам надо рассчитаться, — сказал Коблиц.

Рука Яна с зажатым беретом замерла в воздухе.

Коблиц нажал на рукоятке кнопку. Щелкнув, выдвинулась обойма. Коблиц оттянул затвор со стволом, на

лету поймал выскочивший патрон с тупой золотистой пулей. Взвесил патрон на ладони. Протянул Яну.

— Возьмите, Ян.

— Это еще что за подарок?

— Берите, берите. Пригодится для воспоминаний.

— Обыкновенный патрон, ничего больше.

— Это ваша смерть, Ян, — усмехнулся Коблиц. — Скажем так: несостоявшаяся.

Ян держал на ладони поблескивающий патрон, переводил взгляд с него на Коблица и обратно. Коблиц

уже загнал новый патрон в ствол, привел пистолет в порядок, положил в куртку. И принялся развязывать

вещмешок.

— Вы хотите сказать, Артур…

— Да, Ян. Когда нас отправляли сюда, мне дали понять, что вам необязательно возвращаться. Там, куда

вы летите, сказали, идут жестокие бои. И если человека не настигнет смерть на баррикадах, пусть его найдет

случайная пуля… Поэтому возьмите эту пулю на память.

— Спасибо, — Ян подбросил патрон на ладони, поймал, спрятал в карман.

— Ян, — Коблиц подцепил на острие кинжала кусок колбасы и отправил в рот, — я считаю, вам пора

выходить из игры. Как бы то ни было, война близится к концу. Какой смысл нарываться на глупую пулю? Не

исключено, что мое задание продублировано.

— Вы предлагаете мне покинуть восставших?

— Покинуть восставших… Их давно покинули! Неужели, Ян, вы до сих пор не поняли? С нами играют

краплеными картами! Очередная авантюра нашего премьера. То он изо всех сил упирался, не желал открывать

второй фронт в Европе, не желал помочь русским. А теперь из кожи вон лезет, хочет их везде опередить. Все это

восстание устроено лишь для того, чтобы посадить на трон пана Миколайчика. О цене, как видите, не

торговались. Десятки тысяч мертвых поляков? Уничтоженная столица? Какое это имеет значение! Была бы

наша сфера влияния…

— Ого, Артур! Эта ветчина такая розовая… Не делает ли она вас красным внутри?

— Ян, вы никогда не устаете от того, что вас считают идиотом?

— Артур, как вам удается служить сатане и избегать его когтей?

На этот раз Коблиц отвечал серьезно:

— Целая наука… Стараюсь так много знать, чтобы вовремя сориентироваться в том, чего мпе знать не

надо…

Ян не без горечи улыбнулся.

— Неужели это единственный способ существования?

— Не знаю. Иного не изобрел. Может быть, по скудости мозгов.

— Артур, не перейти ли нам на “ты”? Мы столько времени знакомы…

— Я категорически против!

— Почему?

— На “вы” легче убивать. Вдруг все же придется?..

“А он все же боится расслабиться, — думал Ян, вглядываясь в Коблица. — Можно только представить,

сколько испытаний выпало на его долю! А как много смертей на его совести? И что совесть говорит? Неужели

дала обет молчания?..”

— Я догадываюсь, о чем вы думаете, Ян, — сказал Коблиц. — Не ломайте себе голову. Все в мире

относительно. Мои родители были музыкантами. С детства приучили меня к музыке. А я научился нажимать

другие клавиши. Ну и что? Возможно, я стал бы бездарным пианистом. Кому это нужно? А так в моей душе

порой звучит настоящая музыка…

Небо наполнилось ревом. Над ними, не очень высоко, пронеслись две эскадрильи “юнкерсов”. Они

пошли на восток. Разведчики проводили их задумчивыми взглядами.

— Я знал одного гестаповца, — продолжил разговор Коблиц. — Он прекрасно играл на скрипке. По

вечерам. А по ночам бил молотком. По пальцам подследственных…

— Мне иногда не по себе, когда вспоминаю, сколько общих привычек у Гитлера и у нашего главы, —

заметил Ян. — По ночам работают, по утрам спят. Склонность к театральности жестов. Резкий переход от

импульсивности к депрессии. Страсть к фильмам. Нелюбовь к людям. Но зато безудержная тяга к власти над

людьми…

— Вас что-то удивляет, Ян? Наш мог бы в любое время переквалифицироваться в диктаторы. Он,

наверное, не стал бы насаждать концлагеря, смотреть через глазок в газовые камеры. Но бросить поляков на

гибель ради политического каприза… ничего не стоит. Вам представляется это более изящным?

— Меня все время мучает одна мысль, — признался Ян. — Эта информация “Ультра”… Как много мы

знаем п как бездарно используем знания! Достаточно вспомнить Африку. Зато мы начисто лишили информации

русских. Почему? Ведь они несут главную тяжесть войны. Чуть где-то нам туго — мы к русским: помогите,

выручите! А остальное — врозь. Я лично нередко чувствую себя предателем…

Они помолчали. Ветер тронул седую листву на дереве. Листва зашевелилась с жестяным звуком.

— Скоро стемнеет, пора двигаться дальше, — Коблиц взглянул на небо, хотел подняться.

Ян положил руку ему на плечо.

— Минутку, Артур. Только честно… Саммербэг знал о… ну, о вашем спецзадании?

Коблиц отрицательно мотнул головой.

— Полагаю, нет. О таких вещах может знать лишь главный шеф.

— Значит, Мензис в курсе?

Коблиц не ответил. Ян представил широкую улыбку шотландца. Его бледно-голубые холодные глаза. И

почему-то сразу ощутил в кармане необычную тяжесть пистолетного патрона. Как сказал Артур: “Ваша

несостоявшаяся смерть”.

Кто-то где-то по непонятному праву распоряжался судьбой Яна как дешевой, ничего не значащей

игрушкой.

Интересно: на каком уровне люди перестают быть игрушками? Только на вершине государственной

пирамиды? Или когда переселяются на кладбище?

Неожиданно Коблиц заговорил снова.

— А знаете, Ян, во многом из того, что сегодня происходит со мной, виноваты вы. Да-да, виноваты, и

никакие оправдания не помогут! — Коблиц как-то невесело усмехнулся. — Когда я пришел в наше ведомство,

то долгие годы верил, что защищаю демократию. Я никогда не был чистоплюем, я понимал, что драка требует

кулаков, а не улыбок. Да-да, я убивал, пан Крункель, убивал и не испытывал жалости! Не скажу, что у меня

были слишком высокие идеалы. Возможно, я убивал не из-за денег. Все же во что-то или в кого-то я верил. Но

когда приходит настоящее землетрясение, идолы начинают падать с пьедесталов. И знаете что? Я убедился:

никто не может низвергнуть богов так, как делают это они сами! Возьмите нашего красавчика. Сколько высоких

слов! А тратит сотни тысяч людских жизней, как пьяный мот. Ради сомнительных амбиций… И я, и вы — всего

лишь разменная монета в кармане прожженного политика. Ян, мне надоело быть сдачей с фунта. И осознал я

эго, пожалуй, в связи с вами. Когда понял, какую цену назначили вам в базарный день…

Неподалеку грохнул залетный снаряд. Дрогнули развалины. С листьев одинокого дерева посыпалась

седая пыль.

— В общем, пошли они все к черту, — резюмировал свое откровение Коблиц.

На этот раз зубы его весело сверкнули.

— Кстати, Артур, куда мы все-таки направляемся? И почему именно сегодня? Раз уж вы подарили мне

мою пулю…

— Я же объяснил! Надоело быть идиотом. Я тоже временно выхожу из игры. Дело в том, что Бур-Комо-

ровский не сегодня-завтра подпишет перемирие с немцами. Их он, по-моему, страшится меньше, чем советских

солдат. Однако меня лично перспектива гнить в концлагере мало привлекает. Нам с вами надо добраться до

Закопане. Возле озера Зелено Око перейдем границу. Там, в чешских Татрах, есть одно неплохое гнездышко…

Документами на дорогу я запасся. Отдохнем, отмоемся, а дальше видно будет. Так или иначе, вам до конца

войны в Англии появляться не стоит.

— Зачем вы решили меня сберечь?

Коблиц завязал вещмешок, поднялся, закинул его за спину.

— Знаете, после войны все равно захочется заняться воспоминаниями. Я на этот случай присмотрел вас.

Не потому, что вы — чистый, а я нечистый. Все мы в поисках сатаны где-нибудь мараемся. Главное в том, что,

обнаружив дьявола, вы не станете ему служить. И я, кажется, тоже. А ото уже что-то… Ну, двинем, Ян?

Яна всегда поражала способность Коблица ходить быстро и бесшумно. Но его умение ориентироваться в

руинах казалось фантастическим. Примерно через час они вышли к заваленному кирпичной осыпью люку. С

трудом подняли крышку. Дальше их путь пролегал по подземным туннелям канализационного хозяйства.

Вышли далеко за Варшавой.

Им пришлось пережить несколько нелегких дней. Двигались пешком, иногда подъезжали на попутных

машинах. На пути был Краков. Они его обогнули: в городе гитлеровцы ввели особо строгий режим. Остался в

стороне от их пути и мрачный Освенцим, где печи топили человеческими телами.

Наконец добрались до Закопане. Безо всяких осложнений перешли границу. Теперь Коблиц сверялся с

имевшейся у него картой. Начался подъем в горы. Татры тут были высокие и крутые. Смешанные лиственно-

хвойные леса напоминали тулуп, пошитый из разноцветных лоскутков. Осень окунала свою кисть то в

киноварь, то в охру. Среди пестроты густо зеленели целые материки сосен.

Они шли по распадкам, переходили через говорливые ручьи, поднимались все выше. Становилось

прохладнее. Видимо, война обошла эти места стороной. Природа казалась первозданной. Ночевали в лесу по-

спартански: костер не разжигали, замерзли.

Наконец поутру вышли к большой, лежавшей на склоне холма поляне. В конце ее, под развесистыми

кронами сосен, высился деревянный дом.

— Ну, вот, Ян, здесь мы, пожалуй, и приземлимся, — весело сказал Коблиц.

Он трижды коротко свистнул.

Из домика показались двое мужчин в крестьянской одежде.

К ним через поляну вела узенькая дуга тропинки.

Коблиц подпрыгнул, как молодой олень, выкрикнул что-то радостное и побежал по тропинке вперед.

Вышедшие из дома мужчины стали отчаянно кричать, махать руками.

Ян уже хотел пуститься вслед за Коблицом, как вдруг на тропинке выросло ржавое облако — и Коблиц

исчез.

И лишь потом Ян услышал взрыв…

Ян где стоял, там и опустился на землю. У него дрожали колени. Двигаться он не мог.

Облако рассеивалось невероятно долго.

Когда оно наконец опало, Ян увидел, что двое мужчин осторожно приблизились к тропинке с двух

сторон. Один из них сделал знак Яну оставаться на месте. Второй наклонился над чем-то темным и красным.

Потом он выпрямился. Слова были бесполезны.

Как сказал совсем недавно Коблиц? “После войны все равно захочется с кем-нибудь заняться

воспоминаниями. Я на этот случай присмотрел вас…”

“Нет, война не обошла эти места стороной, — подумал Ян. — Потому что нет на земле мест, которые

война обходит”.

Один из мужчин подошел к сидящему на земле Яну. У человека было дубленое морщинистое лицо

крестьянина. На шляпе с короткими полями торчало темное перо. Он что-то сказал по-чешски. Ян языка не

понимал, по безошибочно угадал смысл.

— Ну, как же он так?.. — горестно произнес человек. — Не догадаться, что тропинку мы заминировали…

У Яна не было сил отвечать. Он просто отчетливо осознал, что Коблица больше нет, нащупал в кармане

пистолетный патрон — и зло, по-мужски, заплакал.

Чем явственнее обозначался конец войны, тем больше раздражался и приходил в бешенство Уинстон.

7 Война принесла ему ореол военного лидера, дала почти неограниченную власть. Его поддерживали справа

и критиковали слева. Но первые побаивались, вторые были бессильны. Уинстон стремился извлечь из своего

авторитета наибольшие преимущества для Британской империи. Однако бесили его не только русские, которые

оказались куда более проворными и сильными, чем он мог предположить. Немалую часть энергии премьер

тратил, как это ни странно, на подспудную и все же ощутимую борьбу с американцами.

В свое время благосклонность Черчилля к Соединенным Штатам кое-кто объяснял тем, что в его жилах

текла и американская кровь. Кто знает, может, в этом была доля правды. Тем более что отдаленное родство

восходило, если верить дотошным исследователям, именно к президенту Рузвельту.

Франклин Рузвельт относился к Черчиллю уважительно. Но, как любят выражаться англичане, “со

щепоткой соли”. В кабинете американского президента, на рабочем столе. стояла деревянная статуэтка —

голова британского премьера с сигарой во рту. Рукой Рузвельта к ней была приколота записка: “Не убирать!

Штраф 250 долларов!” Означала ли сумма штрафа цену за голову Уинстона несколько большую, чем предлагали

в свое время буры, или шутка просто подчеркивала привязанность Рузвельта к английскому лидеру, сказать

сложно. Однако в последнее время Рузвельт все чаще неодобрительно отзывался об экстравагантных выходках

Черчилля, о его слепом упрямстве, называл его выступления болтовней.

Недовольство друг другом отражало борьбу за сферы влияния. Черчилль старался не допустить

американского проникновения в Европу. Американцы, в свою очередь, довольно активно вытесняли англичан из

Азии, в частности, из Индии.

Уинстон исповедывал лишь одно правило: “Мне это выгодно сейчас — значит это допустимо”. Еще

трезвонили по Англии колокола в честь победы, еще ликовали толпы англичан, а Черчилль уже отдал приказ

фельдмаршалу Монтгомери собирать немецкое оружие на тот случай, если надо будет снова вручить его

разоруженным частям вермахта для удара по красным.

В то же время генерал Дуайт Эйзенхауэр отдал приказ не принимать сепаратной капитуляции фашистов.

Не принимать, несмотря на то, что преемник Гитлера адмирал Дениц делал все для сдачи вермахта западным

союзникам.

Война и победа вознесли Черчилля на вершину власти и славы. Однако его поступки на пике

политической карьеры были порождением его прежних заскорузлых взглядов на общество. Он прозрел при

вспышках опасности. Власть его ослепила снова. Спуск с горы был не почетным возвращением покорителя

вершин, а стремительным падением человека, который самонадеянно отказался от разумной политической

связки.

Самый страшный удар Уинстону нанесли не планы Москвы. Не американцы. А собственные избиратели.

12 апреля 1945 года в штате Джорджия в маленьком Уорм-Спрингсе неожиданно скончался Франклин

Рузвельт, когда художница завершала работу над его портретом. Эта смерть автоматически поставила во главе

Соединенных Штатов Гарри Трумэна, набожного католика со льдистым отблеском пенсне и змеиной улыбкой.

Больше всего этот человек любил органную музыку и покер. Третий его страстью стала атомная бомба.

С приходом к власти Гарри Трумэна Черчилль воспрянул духом. Он чувствовал в нем единомышленника

в ненависти к коммунизму. Он полагал, что с Трумэном легче будет договориться о глобальной перестройке

мира.

В свое время американцы перехватили у англичан разработку атомного оружия. Они мотивировали это

опасностью нацистского вторжения в Англию. Позже они переманили многих виднейших физиков, что

послужило началом знаменитой утечки мозгов. Уинстон был недоволен тем, что американцы полностью

монополизировали эту работу и фактически отсекли от нее англичан. Но он так был завален проблемами и так

зависел от американских поставок, что в конце концов махнул рукой. Теперь он только ждал сообщений.

Сообщений из района Аламагордо, с территории военной авиабазы в штате Нью-Мексико, ждал как

манны небесной и набожный католик Гарри Трумэн, когда плыл на тяжелом крейсере “Аугусто” в Европу.

Американский президент направлялся на Потсдамскую конференцию держав-победительниц для

выработки статуса Послевоенного мира.

Всякий раз, когда начинался покер, Трумэн с надеждой смотрел на командира крейсера Джеймса

Фоскета. Не принес ли тот шифровки от генерала Лесли Гровса, руководителя Манхэттенского проекта? Трумэн

знал, что вот-вот на высокой металлической мачте в краснопесчаной пустыне у Лос-Аламоса должны изорвать

первое экспериментальное ядерное устройство. А это означало, что со Сталиным можно будет разговаривать на

языке диктата.

Глав государств разместили в Бабельсберге, неподалеку от Потсдама.

Для Черчилля подобрали особняк по Рингштрассе, 23, специально обставляли ампирной мебелью. Из

окон открывался вид на очаровательное голубое озеро. В центре озера стояли три военных катера с

национальными флагами.

Но Уинстона не радовали пейзажи. Его раздражало, что Трумэн ничего не сообщает об успешном

испытании на секретном полигоне. Раздражали предстоящие переговоры со Сталиным. Начинали тревожить и

окончательные результаты выборов в Англии. Нет, конечно, он ни на минуту не сомневался в своей победе. Но

слишком медленно собирались данные о голосовании в воинских частях, находившихся за пределами острова.

Личный врач Черчилля лорд Моран был не на шутку обеспокоен. Его старый пациент по ночам не спал,

вместо таблеток то и дело тянул коньяк, всех посылал к черту. Однажды накинулся на начальника охраны.

— Послушайте, кто это там так стучит каблуками за окном?!

— Солдаты, охраняющие ваш покой, сэр.

— Вы что — ничего умнее не придумали? Велите им немедленно надеть обувь на резиновой подошве!..

Солдаты стали ходить бесшумно. Но в душе Уинстона грозы не стихали.

Переговоры затягивались. Наконец Трумэн сообщил Черчиллю радостную весть: состоялось! Западные

союзники обрели оружие невиданной разрушительной силы. Уинстон повеселел. Однако ненадолго. Когда, по

договоренности, сообщили Сталину, предвкушая его растерянность, их ожидало полное разочарование. Сталин

так равнодушно произнес: “Да? Хорошо”, — словно ему сообщили не о появлении супербомбы, а о том, что с

дерева упал апельсин.

Трумэн и Черчилль разошлись по своим резиденциям и стали гадать — что бы это значило?

Но Уинстону необходимо было взять тайм-аут на переговорах и помчаться на сутки в Англию. Он обязан

присутствовать при объявлении результатов выборов. Зато потом он вернется в Потсдам с чувством упроченной

власти. Уинстон и лидер лейбористской партии Эттли, которого Черчилль пригласил в Потсдам из тактических

соображений, полетели в Лондон. Кстати, дипломатичный жест по отношению к Эттли не помешал Черчиллю

во время предвыборной кампании выкрикнуть на одном из выступлений:

— Если вы отдадите голоса лейбористам, то увидите в Англии гестапо!..

Дома Уинстона ждал самый сокрушительный удар за всю политическую карьеру. Большинство

избирателей отдали голоса лейбористам. Черчилль был потрясен. Узнав о результатах выборов, он долгое время

не мог произнести ни слова. Губы дрожали, в глазах стояли слезы. Плакали дочери. А его верная, тактичная

Клемми с горечью сказала врачу Чарлзу Морану:

— Чего вы от него хотели? При взгляде на мир он не снимает шоры. Его глаза целиком сфокусированы

на точке, к достижению которой он стремится, Уинстон никогда не ездил в автобусе. Он ничего не знает о жизни

простых людей…

Придя в себя, Уинстон отыскал и всем цитировал слова Плутарха: “Неблагодарность по отношению к

своим великим людям есть характерная черта сильных народов”.

И только тому же доктору Морану, который служил ему и чем-то вроде исповедника, Уинстон через

некоторое время признался:

— Чарлз, можете забросить все ваши таблетки на шкаф. Мне они не помогут. Я чувствую себя очень

больным без войны…

На продолжение переговоров в Потсдам полетел Эттли. Он, в свою очередь, вежливо предложил

Черчиллю сопровождать его в качестве лидера оппозиции. Уинстон с яростью отказался.

Друзья советовали Уинстону уйти от политической деятельности и заняться написанием истории второй

мировой войны. Однако они забыли о родовом упрямстве герцогов Мальборо. Уинстон лишь несколько недель

пребывал в депрессии, ходил шаркающей, старческой походкой. Затем воинственно вскинул подбородок и

уселся за рабочий стол. Но не для того, чтобы писать историю. А для того, чтобы попытаться перекроить ее по-

своему…

Мир уже был осведомлен о появлении чудовищного оружия уничтожения. Он узнал об этом из

потрясающей трагедии японских городов Хиросимы и Нагасаки. Мир наполнялся ужасом при мысли о

возможности повой бойни.

А грузный, массивный человек с высоким лбом философа думал о другом.

Он яростно сосал сигару, энергично расхаживая по кабинету. Жаль, что Трумэн, в конечном счете, тоже

оказался мямлей. Осторожничает, не поддался на уговоры Черчилля. Впрочем, Гарри тоже неспроста в

Америке: там еще в силе рузвельтовские симпатии к России. Трумэну надо помочь! Эта идея озарила Уинстона,

как осветительная ракета ночную тьму. Теперь он точно определил, что ему делать.

Начало 1946 года Черчилль провел с Соединенных Штатах. Ожидалось, что он выступит в американских

университетах с лекциями о второй мировой войне.

На самом же деле Уинстон готовил первую бомбу “холодной войны”. Ею должна была стать

поджигательская речь. Он не мог произнести ее в Англии. Он боялся там своих слушателей. Это они отказали

ему в доверии. Ну что ж! Он начнет издалека. Он поможет президенту в Америке. И, кроме всего прочего, снова

привлечет внимание мировой общественности к своей личности… Уинстона охватывало бешенство, когда

думал о том, что Советский Союз вышел из войны, неизмеримо умножив свой социальный престиж в мире.

Несмотря на то, что Уинстон собирался произнести речь в Америке, он получил одобрение премьера

Эттли и министра иностранных дел Бевина. А 10 февраля Черчилль встретился с Трумэном и согласовал с ним

основную линию.

Потом чуть ли не месяц Уинстон нежился на курорте во Флориде, где шлифовал и репетировал свою

речь. Он опять был полон амбиций. Он распускал хвост, как павлин.

Наконец он позвонил Трумэну и сообщил, что все готово. Если раньше Трумэн с нетерпением ждал

появления на свет атомной бомбы, то ныне с не меньшей пылкостью жаждал выступления Черчилля. Президент

не пожалел времени на тысячемильный вояж, чтобы лично представить аудитории британского политика.

Бомба Уинстона взорвалась в городе Фултоне, в штате Миссури, 5 марта 1946 года. Взорвалась перед

учащимися и преподавателями Вестминстерского колледжа, которые с величайшим удивлением узнали, что им

угрожает новая мировая война и агрессия со стороны Советского Союза. Что надо немедленно готовиться к

борьбе против тирании. Что надо спешить, поскольку времени очень мало. Что только нации, говорящие на

английском языке, способны объединиться и противостоять “большевистской опасности”. Что все

происходящее за “железным занавесом”, как выразился Черчилль, вызывает его неудовольствие и тревогу. И

говорить с коммунистами можно только “с позиции силы”.

Потом Черчилль произнесет еще несколько речей — в Цюрихе и в других городах. В марте 1947 года

основные положения его выступлений выльются в пресловутую “доктрину Трумэна”…

И мир, только что вышедший из величайшей в истории войны, окажется на краю новой, еще более

страшной пропасти.

Конечно, Уинстон Черчилль и думать не думал, и гадать не гадал (да и не собирался), как воспримет его

8 фултонское выступление некий Ян Крункель. Он просто не помнил о его существовании. Да если бы и

помнил — что бы это изменило?

Ян пережил тяжелое время. Гибель Коблица вышибла из колеи. Чешские друзья приняли Яна хорошо.

Заботились, выправили документы на имя смотрителя соседнего замка. Ян не остался в долгу, помогал как мог.

Когда война кончилась, Ян поехал в Варшаву. Но не нашел себя там. Его угнетали руины. Ему казалось,

что столицу не восстановят никогда. Он был очень замкнут и одинок.

Ян написал Фреду Саммербэгу. Сообщил, что случайно остался жив. Спросил, не может ли вернуться в

Англию.

Фред ответил немедленно и категорично: “Приезжайте!”

И вот Ян снова — в который раз! — очутился в Лондоне. Фред встретил его так, словно не было Африки,

отправки в горящую Варшаву, словно они всегда преданно дружили.

Но в кармане Яна лежал патрон, подаренный Коблицом.

— Ян, — сказал Фред. — Чем вы собираетесь заняться?

— Прежде всего тем, чтобы не возвращаться в любимое ведомство, — хмуро улыбнулся Ян. — Прежний

Ян умер. Новый не родился.

— Конечно, — согласился Фред. — Но надо рождаться. Что вас влечет?

— Не знаю, — горько признался Ян. — Не знаю… Хотя порой…

Он взял в руки газету. Щелкнул пальцем по напечатанной речи Черчилля.

— Порой меня охватывает непреодолимое желание отхлестать нашего бульдога. Надеть на него

намордник… Ведь то, что он здесь говорит, это… это предательство, Фред! Предательство! Еще вчера мне

твердили, что для спасения нации надо уничтожить фашистского дьявола. А теперь спешат найти для меня

нового сатану, снова приглашают в ад войны… Ради чего? Я не вижу причины. Я не верю в аргументы. Я не

желаю быть пустой консервной банкой, которую можно футболить, куда заблагорассудится…

Ян отшвырнул газету, схватил другую.

— А цвет его речи? Вам не кажется, Фред, что речь окрашена в коричневые тона? А фразеология? Она же

взята напрокат! Даже лондонские газеты возмутились. Вот послушайте, что пишут: “Железный занавес”, “с

позиции силы” — это отнюдь не изобретение гениального сэра Уинстона Черчилля, как могут предположить

многие. На самом деле, эти фразы употребил, не к ночи будь помянут, доктор Геббельс в передовой статье

газеты “Дас рейх” 25 февраля 1945 года. Так что мистера Черчилля можно обвинить лишь в прилежном

изучении нацистских проповедей…” Но это еще не все, Фред. Стоит обратить внимание на вывод: “Если бы за

каждое употребление этих слов западные публицисты и политики платили гонорар подлинному автору, тень

Геббельса была бы теперь самой богатой тенью в аду!” Вот что самое страшное, Фред!

— Послушайте, Ян, — сказал Фред, — а не заняться ли вам журналистикой?

— По правде говоря, эта мыслишка приходила в голову.

— У меня тут есть несколько знакомых издателей. Люди влиятельные. Я, пожалуй, поговорю с ними.

Сочините что-нибудь для начала…

Первый же предложенный Яном материал нашел место на страницах популярной лондонской газеты. Ян

рассказывал о Каире, о Мертвом городе, о приключениях в нем. Но, конечно, завуалировано. Перед этим он дал

слово Фреду, что никогда и нигде не станет упоминать о секретах “Ультра”. Во-первых, не пропустила бы

военная цензура. Во-вторых, Ян сразу бы опять сделался персоной “нон грата” в Англии.

Чем больше вращался Ян в журналистских кругах, чем больше узнавал о политических интригах, тем

чаще мрачнел. Им начинала овладевать навязчивая идея. С особой силой она вспыхнула, когда Ян прочел

призыв Черчилля, брошенный им во время выступления в Цюрихском университете.

— Все мы должны повернуться спиной к ужасам прошлого! — кричал Черчилль. — Мы должны

обратить свой взор в будущее… Европейская семья должна совершить акт веры и предать забвению все

преступления и ужасы прошлого!

“Как же так? — мучительно думал Ян. — Мне велят забыть руины Ковентри и печи Майданека?

Наплевать на убийство Кристины, на гибель отца? На пролитую мною кровь? Ради чего же тогда люди

приносили жертвы? Не ради же того, чтобы меня и мне подобных привели к новой кровавой бойне…”

Однажды в состоянии депрессии Ян решил рассчитаться с виновником нового напряжения в мире. Сунул

пистолет в карман плаща и поехал в Чертвэлл.

Ян не мог бы объяснить, что с ним происходило в эти минуты. Он лишь был убежден, что обязан

избавить человечество от поджигателя не такого уж обширного земного дома. Если не сейчас, то когда-нибудь

люди будут ему благодарны.

Стоял сырой, но довольно теплый весенний день. Такие дни всегда радуют англичан.

Ян позвонил. Калитку открыл телохранитель Черчилли сержант Томпсон. Сержант уже был далеко не

молод, как и хозяин. Однако от его крупной фигуры все еще веяло незаурядной силой. Томпсон скользнул по

Яну тренированным взглядом.

— Что вам угодно, мистер?

— Мне надо повидать мистера Черчилля.

— Кто вы и по какому делу?

— Я сын его хорошего знакомого… вот моя визитная карточка. Я из газеты.

— Мистер Черчилль не очень здоров и не принимает.

— Я прошу доложить обо мне.

Сержант еще раз не очень одобрительно оглядел посетителя.

— Хорошо, я доложу. Но вам придется подождать здесь.

Он захлопнул калитку у Яна перед носом. “Не примет, — решил Ян. — Напрасно я сюда притащился.

Видно, его хранит провидение…”

Уинстон действительно не очень хорошо себя чувствовал. Никаких признаков болезни не было. Просто

напала хандра. Опять изменилась походка, резче обозначилась сутулость. С утра, вместо того чтобы заняться

кирпичной кладкой, Уинстон в бордовом восточном халате бесцельно расхаживал по спальне.

Томпсон остановился в дверях спальни.

— Сэр, вас хочет видеть какой-то журналист. Вот его карточка.

Уинстон пробежал по визитке глазами. Какой-то Людвиг Янковский. Карточка ни о чем не говорила.

Уинстон уже открыл рот, чтобы послать посетителя к черту, по тут некстати вмешался сержант.

— Сэр, если позволите… я хотел посоветовать… не принимайте этого человека.

Томпсон забыл, что с утра в патрона вселился дух противоречия.

— Почему, Томпсон? — воинственно вскинул подбородок хозяин.

— Не нравится он мне что-то… глаза у него стеклянные, сэр.

— Ну, вот еще… — недовольно проворчал Черчилль. — Если мы по этим признакам начнем отказывать

журналистам… Зовите!

Сержант потоптался на пороге, но возразить не решился. Проклиная себя за несвоевременную реплику,

отправился ко входу и впустил Яна.

— Только недолго, мистер, — предупредил.

“Это как получится”, — зло решил про себя Ян. Плащ ему предложили снять в прихожей. Однако Ян

заблаговременно успел переложить оружие в пиджак.

— Чем могу служить? — петушино выпрямился Черчилль, завидев Яна на пороге спальни.

— У меня для вас необычное сообщение, сэр, — удивляясь собственному спокойствию, сказал Ян.

Уинстон кивнул сержанту. Тот закрыл дверь. Черчилль и Ян остались в спальне вдвоем. Впрочем, втроем:

на Яна настороженно смотрел мохнатый белый пудель.

Перед Яном стоял властелин миллионов людских судеб. Даже в домашнем халате он выглядел

респектабельно. Вообразить его сатаной было нелегко.

— Итак… — сказал Уинстон, всматриваясь в посетителя.

— Я пришел вас убить, сэр.

Ян произнес это твердо и убедительно. Он находился в двух шагах от закрытой двери спальни. До

Черчилля было рукой подать. Ян не делал никаких попыток достать оружие, приблизиться к Уинстону. Ян

ожидал вспышки, попытки действовать или пойти на хитрость. Уинстон более внимательно вгляделся в Яна.

Пудель ворчал. Но ворчал из-под кровати.

— Я вас откуда-то знаю.

— Естественно, — усмехнулся Ян. — Я принимал участие в поминках по Ковентри я в спасении вашей

жизни в Лиссабоне.

— А-а… — сказал Черчилль. — Теперь вспомнил. Тихо, Руфус! — крикнул пуделю.

Повернулся к Яну спиной, пошел к столику, на котором стояла бутылка коньяка, фрукты, бокалы. Налит

себе.

— Вам? — повернулся.

— Спасибо, сэр

Уинстон сам принес Яну бокал. Тот принял. Оба стояли

— Что же вас привело? — насмешливо спросил Черчилль

В Яне бесшумно полыхнул гнев. Трудно сказать, почему именно в тот миг он не выхватил пистолет Он

мог разрядить всю обойму до конца. И все же что-то Яна остановило

Перед ним стоял человек, сломленный тяжестью лет или тяжестью грехов и ошибок

— Скажите, сэр: вы удовлетворены тем, что вы предлагаете человечеству?

Уинстон с некоторым изумлением поглядел на Яна.

— Что вы имеете в виду?

— Фултон, Цюрих и другие речи.

Уинстон погрел в ладонях бокал, отпил глоток.

— У вас имеется альтернатива?

— Конечно! Иначе я бы не пришел

И тут Уинстон взорвался. Его понесло:

— Вы… вы щенок! Вас еще кормили из блюдечка молоком, когда я уже ворочал мировой политикой! Что

вы в ней понимаете?! И вы пришли поучать меня… Ни один человек до вас… просто не позволял себе такого!

Руфус высунул мохнатую морду из-под кровати и недовольно заворчал.

— Вот! — торжествующе воскликнул Уинстон. — Даже собака понимает…

“Что же это? — пытался уяснить Ян. — Снова театр? Или он действительно не в состоянии реально

понять, куда толкает человечество?”

— Я не знаю, что понимает ваш пудель, сэр, — с какой-то холодной, убийственной насмешливостью

сказал Ян. — Я даже не знаю, что понимают наши министры… Но я хотел спросить вас, человека, которому

многое богом дано. Почему вы всю жизнь стараетесь играть в войну? И ни разу не постарались поиграть в мир?

Вы — человек удивительной энергии, большого ума и огромных возможностей. Зачем вы меня приглашаете в

ад?!

Уинстона буквально затрясло.

— Вы… вы… вы — сумасшедший! Вы ничего не соображаете… Мир не готов к этому вашему… миру.

Не готов, понимаете?!

— Что вы кричите, сэр! — вдруг улыбнулся Ян. — А вы — пробовали?. Для того чтобы продлить жизнь,

ее надо хотя бы не укорачивать…

Черчилль внезапно обмяк. Его поразила какая-то мысль. Из разгневанного льва он вдруг превратился в

старого, больного, уставшего человека.

Пудель Руфус уже не ворчал. Он с испугом смотрел из-под кровати на повелителя.

“Какой я идиот, — подумал Ян. — Ну, вот я сейчас его застрелю. Что изменится? Разве

правительственный кабинет Англии начнет от этого проводить иную политику? Нет, менять что-то нужно не

здесь. Не таким способом. Если я выстрелю — это от бессилия… Не желаю унижаться до уровня

беспомощных”.

— Спасибо за коньяк, сэр, — сказал Ян. — Я просто хотел сказать, что презираю вас. Прощайте.

Он круто повернулся и вышел из спальни. Сержант Томпсон проводил его неодобрительным взглядом…

Через несколько дней Ян покинул Англию и вернулся в Варшаву. Нашел знакомых. Сказал, что хочет

9 участвовать в возрождении Польши. Руины больше не угнетали его, а вызывали желание бороться с ними.

Город шаг за шагом, здание за зданием поднимался из праха. И вместе с городом возрождалось что-то в

разрушенной душе Яна.

Он стал известным журналистом. Личная

жизнь не складывалась. Женился, но жена вскоре

бросила его и уехала с преуспевающим

инженером металлургического комбината в

Зелену Гуру…

В семидесятых годах Яну Крункелю предо-

ставилась возможность еще раз посетить Англию.

Фреда Саммербэга он не застал — Фред с Джейн

отдыхали где-то на юге. Ян ходил по Лондону —

такому знакомому, такому близкому — и такому

чужому. Зашел и на окраинное кладбище. Увы! —

ему не суждено уже было найти могилу Кристины

Шармах. Кладбище пришло в запустение, порядок

не поддерживался, многие могилы были

разграблены.

За день до отъезда Ян решил прогуляться

по набережной Темзы.

Он понаблюдал за красочной сменой

караула у Букингемского дворца. Подумал о

живучести традиций. С одной стороны, они

вызывали уважение. С другой — приходила в

голову мысль об упрямой приверженности людей

решать свои споры с помощью оружия.

Ян долго бродил пешком по британской

столице. Наконец оказался перед стенами

Вестминстера. За ними угадывалась Темза, цель

его прогулки. Но не она привлекла внимание.

Среди пустынной каменной площади Ян

увидел памятник. На невысоком — высотой с

домашний холодильник — светлом постаменте

высился Уинстон Черчилль. Фигура его была

отлита из темного металла. Лицо обращено к

парламенту.

Ян приблизился. Перед ним стоял

невероятно утомленный жизнью старик в тяжелом

пальто. Он грузно опирался на толстую палку. В его глазах не было вдохновения. Он о чем-то скорбел. Он не

сумел пронести свои годы, как награду…

— Ну вот мы и встретились, Ян, — послышался за спиной до боли знакомый голос.

Ян обернулся. Перед ним стояла пани Зося. Брови все так же были подтянуты к вискам. Фигура

оставалась тугой и стройной. Но, конечно, время не минуло бесследно. Косметика уже не скрывала морщин.

У ног пани Зоей замер спаниель. Он вопросительно смотрел на Яна.

— Не ожидал? — улыбнулась пани Зося. — А ведь я предупреждала: когда-нибудь встретимся, но будем

старыми-старыми…

— Знаешь, — сказал Ян таким тоном, как будто они не расставались, — а я ведь когда-то хотел его убить.

— Его? — Зося кивнула в сторону Черчилля. — Зачем?

— Кому-то очень хочется, чтобы все мы были всего лишь хворостом для костра. Надоело.

— Помнишь сказку о борьбе с драконом? Сколько голов ему ни рубишь, они вырастают опять. Погуляем

по набережной?

Ян пропустил Зосю вперед. И усмехнулся. Он узнал походку. Зося по-прежнему, казалось, танцевала на

натянутом канате.

— Ну, как ты? — спросил Ян.

— Как все, — улыбнулась Зося. — А ты — одинок?

— Не знаю, — сказал Ян. — Я вступил в рабочую партию. У нас, в Польше. Впервые мне кажется, что я

в комнате не один. Неплохое ощущение, правда?

Зося ничего не ответила. Может быть, не знала, что сказать.

И только спаниель слушал Яна внимательно, склонив голову набок. Словно силился понять все то, чего

не могут понять люди.

●

С О Д Е Р Ж А Н И Е

Ч а с т ь I.

ДОЛГИ ПРОШЛОГО

4

Ч а с т ь II.

ПОХИЩЕНИЕ

38

Ч а с т ь III.

БИТВА ЗА ТАЙНУ

91

Ч а с т ь IV.

ТЮЛЬПАНЫ НА РУИНАХ

137

Ч а с т ь V.

ПОИСКИ САТАНЫ

194

Литературно-художественное издание

Иван Иванович Рядченко

ПРИГЛАШЕНИЕ В АД

Р о м а н

Киев. Издательство ЦК ЛКСМУ “Молодь”

●

Редактор Ю.Н.НАБОКА

Художественный редактор П.А.КРИСАЧЕНКО

Технический редактор С.Г.ОРЛОВА

Корректоры О.В.КОМАРНИЦКАЯ, Р.А.КОНДРАЦКАЯ

●

ИБ 2665

Сдано в набор 18.06.86. Подписано к печати 15.09.86. БФ 32528.

Формат 84108 1/32. Бумага тип. № 2. Гарнитура обыкн. новая. Печать

высокая. Усл. печ. л. 14,28. Усл. краскоотт. 14,91. Учетн.-изд. л 16,87.

Тираж 50 000 экз. Зак. 6–190. Цена 1 р. 20 к.

Ордена “Знак Почета” издательство ЦК ЛКСМУ “Молодь”. Адрес изда-

тельства и полиграфкомбината: 252119, Пархоменко, 38-44.

Content

Рядченко Иван Иванович Приглашение в ад