Сергей Романенко, Дмитрий Чарков

Черный конверт пуст… Как обрести истинную силу и тайные знания

© Романенко С., 2017

© Чарков Д., 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Начиная с участия в телевизионном проекте, судьба медленно, но верно вела меня по пути к знаниям, скрытым за семью печатями, скрытым от людей, скрытым людьми…

Они найдут меня сами, Александр Литвин

Предисловие

Дорогие друзья, перед вашими глазами – «продукт» личных наблюдений и опыта, долгих раздумий и борьбы с сомнениями. Но эти сомнения никак не связаны с верой в любовь и единство Мироздания, в энергетическое единство. Здесь сомнения больше касаются вопроса истинной ценности информации, изложенной далее на этих страницах: кто-то ожидает готовых рецептов по яснознанию, кто-то – раскрытия «страшных закулисных интриг» телевизионного шоу, кто-то просто хотел бы получить подтверждение своим собственным ощущениям и переживаниям. Очевидно, что и первое, и второе, и третье присутствуют в этой книге в той или иной мере. Возможно лишь, что не в таких откровенных признаниях, как многим хотелось бы. Но цель этого труда, прежде всего, поделиться уникальным духовным опытом и практическими рекомендациями Сергея Романенко (Вепса) со всеми, чей разум открыт для духовного роста и познаний нового, отличного от общепринятых представления о Жизни. Кроме того, эпиграфы ко всем частям повествования – будь то глава или литературно интерпретированный эпизод, имевший место в той или иной реальности, – это цитаты из художественных или документальных произведений многих участников различных сезонов «Битвы экстрасенсов». И хотя все мы такие разные, и способы восприятия истины из сокровищницы Общего Знания тоже весьма отличны друг от друга, приводимые в этой книге цитаты свидетельствуют об одном очень важном постулате:

Наличие или отсутствие веры в суть мироздания отдельно взятого человека никаким образом не влияет на материальность всего окружающего, включая Духа.

Не важно, на самом деле, какого именно Духа – Света, Хаоса, Энергии, Тьмы, Жизни или элемента Триединства… Мы все объединены здесь и сейчас одним общим для всех домом – планетой Земля в знакомом нам измерении, со всеми присущими ей стихиями. Управлять ими никто до конца не властен. Но жить с ними в гармонии и взаимном уважении и любви – истинно святое дело каждого обитателя.

И не принципиально, видимы эти обитатели друг другу или нет.

Глава 1

Перестаньте искать чудеса где-либо… Подойдите к зеркалу и улыбнитесь ему!!! Вы – самое большое чудо во всей Вселенной.

Моделирование будущего, Виталий Гиберт

Я сидел на рассохшейся от времени и перемен бурой дубовой скамье. Краска на ней давно перестала быть – она просто стерлась, в ничто и в никуда. Но сам спил, казалось, все еще хранил тепло чьей-то энергии – тепло, передающее душевный покой и умиротворение; словно у дерева, давно срубленного и переработанного, засиженного людьми и изъеденного насекомыми, душа жила намного дольше и более трепетно, чем у вознесенного к высотам бытия жреца божественного культа.

Во мне не было ни печали, ни радости: лишь спокойная уверенность в прошлом и будущем. Я провел рукой по поверхности скамьи, словно успокаивая время, затем погладил отшлифованный деревянный сгиб и тыльную шершавую сторону доски, немного подавшись вперед. Пальцы мои вдруг нащупали неровности, наверняка оставленные не природой: расковырянные гвоздиком или ножичком заусенчатые выбоины – скорее всего, буквы. Вася или Маша, советские пионеры или… Любопытство пересилило вальяжную расслабленность, и я, соскользнув с нагретого места, присел на корточки, задрав голову к деревянной доске, на которой только что сидел, и попытался разобрать надпись на скрытом от всеобщего обозрения кусочке «церы».

СЕРЫЙ ПРИ-ДУРАК

Я замер, не смея нарушить вдруг нахлынувший из-под скамьи поток воспоминаний.

Моя первая встреча с нечистью.

* * *

Любой из ребят, регулярно выезжающих на отдых вместе с друзьями в летние детские лагеря, подтвердит, что самое захватывающее время суток – это… первый час после отбоя! Ночь, полная тайн и мистики.

И я это знал лучше других. Наигравшись за день на площадках загородного лагеря, у меня всегда оставалась еще масса энергии после объявленного клича «Всем спать!». В голове постоянно рождались идеи, как это наискучнейшее занятие – укладывание в постель в компании своих сверстников – превратить в захватывающий поединок между сонным царством и всенощным бодрствованием.

– Давайте рассказывать страшные истории про черную-черную руку! – мог вызваться я в один вечер, а в другой предложить:

– Пойдем девчонкам жуков подкинем в постели!

При этом у меня всегда наготове была баночка из-под клубники, привезенной на выходных родителями. В крышке непременно имелись прорези, а внутри, на самом дне, копошилась дюжина огромных майских жуков, собранных на тропах лесного царства. И эти безобидные насекомые оказывались подчас в нужном месте и в нужном количестве. «Будь готов!», что называется.

Как-то раз, через час после отбоя, мы с другом Семеном незаметно пробрались в спальню к девочкам, но только открыли крышку, чтобы выпустить жуков на волю, как за дверьми послышались тяжелые шаги проверяющего – сам директор частенько делал обход территории для выявления пионеров-негодников. Лишь заслышав его приглушенный голос на веранде, мы тут же метнулись под ближайшую кровать, столкнувшись при этом лбами – да так сильно, что у меня перед глазами сразу посветлело, несмотря на тьму непроглядную в помещении, а звон в ушах, казалось, готов был и мертвеца из могилы поднять. При этом в целях конспирации ни единого звука не выдавилось из наших плотно сжатых мужественных губ.

Но под одной кроватью нам оказалось тесно, и, будто пара одурманенных отравой тараканов, мы, не сговариваясь, одновременно ринулись расползаться в разные стороны под соседние койки, замерев под ними как раз в тот момент, когда дверь в спальню приоткрылась, и на пороге показались два светлых сандалия на босу ногу. Ничего выше этих сандалий мне из-под кровати видно не было. Сандалии немного постояли, словно раздумывая над чем-то, а потом к ним добавились еще и колени. «На корточки присел», – догадался я и зажмурил глаза. Мне, помню, тогда подумалось, что если притвориться спящим, то меня просто оставят в покое – ну не будет же, в самом деле, директор лагеря будить посреди ночи спящего мальчика под кроватью: это негуманно.

В этот момент, в сумраке тонкой полоски света с веранды я приметил недалеко от правого сандалия крышку от своей баночки, выроненной во время недавней суматохи, и вспомнил про жуков.

Жуки, видимо, тоже про меня вспомнили. Лежа на животе под чьей-то девичьей кроватью, я вдруг уловил их шуршание у себя на спине. А банка, которую я все еще судорожно сжимал в руке перед собой, была наполовину пуста. Если б я не знал, кто это меня щекочет, то ощущения могли бы быть даже приятными. Но в том-то и дело, что знал я определенно точно и в панике дернулся кверху, совсем забыв о металлической сетке кровати, на которой мирно посапывала одна из девочек, не догадываясь о происходящем внизу. Впрочем, она лишь слегка подскочила на постели, даже не проснувшись.

Яркий сноп света от фонарика резанул по моим зажмуренным глазам, и я, больно ударившийся перед этим об импровизированный потолок, тут же смог изобразить зевок и потянулся на полу, пробормотав:

– Чего по ночам шастаете, спать не даете?

Следующим высветился Сенька. В отличие от меня, он не притворялся ни спящим, ни случайно зашедшим на чашку чая под кровать прохожим. Он просто в ужасе пялился на сидящего перед ним майского жука, не смея произнести ни звука.

– Выползаем все, живо! – донеслось до нас гремучее шипение директора, и я сразу и не понял-то даже, кому выползать – жукам или нам с Сенькой.

В тот раз двоим отдыхающим пришлось по-морскому мыть полы на веранде до полуночи: вожатый Дима от души выливал полное ведро воды, а мы тряпками собирали всю эту воду назад в ведро, причем отжать нужно было ровно столько, сколько вылилось. Хоть слезами добавляй.

Ночной труд облагораживает. После трех собранных ведер мы спали в своих мягких постельках, как сурки в норках, и даже утренний протяжный крик Светы, обнаружившей на своей подушке одного из обитателей моей банки, забытого второпях накануне, не принес мне желанного удовлетворения – спать хотелось сильно, а руки-ноги ломило так, будто это их ночью отжимали вместо тряпок.

Пару дней я ходил тише воды и ниже травы, помня про упражнения с ведрами под луной. Но природу не обманешь, а юного вепса не согнешь – ближе к середине смены настала пора Больших Зубных Паст.

Как-то после полдника у меня появилась очередная идея, и я подошел к Семену с видом бывалого заговорщика, подмигнул ему:

– Сегодня идем?..

– Куда? – не понял товарищ.

– Девчонок пастами мазать. Забыл, что ли?

Семен поскреб затылок.

– С тобой как свяжешься – так обязательно влипнешь: или под поломойку, или под кровать.

– Трусишь? Слабо, что ли?

– А вот и нет! Спать сегодня хочу, вот и все.

– Струу-сил, струу-сил, струсил! – запел я.

– Сам ты!.. – И Семен побежал к футбольному полю.

Ну и ладно! Я решил действовать в одиночку. Можно было, конечно, позвать еще кого-нибудь из мальчишек, но тогда были бы нарушены условия конспирации. Ведь чем больше ребят знали о готовящейся вылазке, тем больше шансов, что информация достигнет стана противника, и девчонки будут готовы к нашествию, а это в мои планы никак не входило.

Весь вечер я вел себя самым прилежным образом: убрал в своей тумбочке, привел в порядок постель, аккуратно расставил обувь, включая резиновые сапоги на случай дождливой погоды, и даже зубы честно на ночь почистил, приметив при этом, кто из девочек какой пастой пользуется. После отбоя одним из первых юркнул под покрывало в своей кровати и старательно изображал самое неподдельное желание отдохнуть и выспаться как следует после перипетий прошедшего дня.

Свет погас, и теперь главное было – не уснуть самому ненароком. Я напряженно вслушивался, как товарищи рассказывали некоторое время разные байки, но постепенно разговоры утихли, и через некоторое время по комнате разносилось только мерное сопение, да слышался порой скрип половиц на веранде под легким шагом Ольги Валерьевны, охранявшей в ту ночь наш покой. Через час и она должна была уйти спать в свою комнату, и вот тогда настанет время действовать.

Я ворочался с боку на бок, щипал себя за локти и тянул за волосы, даже пальцами глаза растопыривал – лишь бы не уснуть и выдержать этот самый тяжелый период вынужденного ожидания. Поэтому-то вдвоем-втроем всегда веселей и легче – можно было бы еще тихо поболтать, отвлекая себя от сонных мыслей. Но ничего, не впервой.

Через час томительного ожидания, когда, казалось, даже совы угомонились на деревьях, я осторожно, чтобы не скрипнуть пружинами матраца, поднялся с постели, достал из тумбочки заранее приготовленные и аккуратно сложенные три тюбика зубной пасты, забытые кем-то в умывальнике и предусмотрительно собранные мною прямо перед сном. Свой тюбик использовать нельзя было ни в коем случае – это улика, и прошлым летом я так и попался, когда кто-то из девчонок моего отряда сравнила все зубные пасты ребят с той, которой была выпачкана вся их комната, и вычислила меня как основного виновника всего ночного беспорядка. Ну, на этот раз я уже не наступлю на прошлогодние грабли! За одного битого двух небитых дают, так что – «Всегда готов!»

Тихонько прошмыгнув из мальчишеской спальни на веранду, я на цыпочках подкрался к двери напротив, приложил к ней ухо и прислушался. Внутри стояла гробовая тишина. «Спят, родимые!» Правила противопожарной безопасности запрещали закрывать комнаты на засовы или задвижки, поэтому мне без труда удалось открыть дверь. Все было спокойно, и я вошел, задержав дыхание и вслушиваясь в темноту.

Вначале сверху на меня упал чей-то туфель, больно стукнув по макушке. Я все же успел среагировать, изловчился и ухватил его, не дав ему грохнуться на пол. Потирая ушибленную голову, я тут же смекнул, что девчонки, наверно, каждую ночь «включали» такую сигнализацию, пристраивая ее к двери сверху на специальный гвоздь, больно и шумно срабатывающую на любое несанкционированное проникновение.

Затем, сделав пару неуверенных шагов вперед, я чуть было не налетел на пустое ведро, расположенное прямо по проходу. Хорошо, хоть без воды.

«Целое минное поле устроили! – с досадой пронеслось в моей ушибленной голове. – Нужно быть осторожнее». Я двинулся дальше и подошел к первой жертве, доставая из – подмышки нагретый тюбик с пастой. Со знанием дела отвинтив крышку, я выдавил радужную смесь себе на запястье, пытаясь определить – достигла ли она температуры тела? Удовлетворенный результатом, я нагнулся над кроватью и выдавил тонкую полоску из тюбика на лоб, мочки ушей и подбородок первой девочки, которая даже не шелохнулась.

Закончив у первой кровати, я двинулся дальше по проходу, останавливаясь перед каждой для выполнения своей миссии. Наученный прошлым опытом и советами «бывалых» друзей, я сознательно избегал мест на лице рядом с глазами и носом во избежание неприятных ощущений жертвы и запаха пасты во сне, способных разбудить раньше времени. Также негласные инструкции запрещали наносить пасту на ступни ног. Да, в лагерном уставе это не прописывали, а напрасно…

И в этот момент я замер, внутри у меня вмиг все похолодело: из окна на меня пялился серый силуэт в капюшоне с поднятой вверх клюкой. Клюка зловеще раскачивалась, словно угрожая расплатой. Вот-вот застучит по стеклу!

– Ой! – непроизвольно вскрикнул я и попятился от окна. Кто-то заворочался в постели, а мне, припертому к спинке чьей-то кровати, вглядывающемуся в сумрак за окном, также неожиданно стало понятно, что это куст сирени раскачивается от дуновения легкого ночного ветерка.

– У-ух, – облегченно выдохнул я и обвел взглядом поле боя.

Все девочки продолжали мирно спать.

За десять минут у меня израсходовался весь арсенал, и, старательно водрузив туфель обратно на торчащий над дверью гвоздь, я благополучно вернулся в свою кровать.

Еще через минуту я уже спал, а на моем лице, должно быть, сияла довольная улыбка. Я представлял во сне, как потешно будут выглядеть девчонки поутру – все со смеху попадают! Сенька обзавидуется моему героизму.

Несколько часов пролетели как один миг, и я мог бы еще долго наслаждаться предутренней негой, если б не странное ощущение тяжести на груди. Я открыл глаза. Рассвет только-только забрезжил, создавая причудливые тени и силуэты на стенах и потолке. Потом мой взгляд переместился ниже, и совершено неожиданно чуть повыше своего живота я обнаружил… сапог. Это был настоящий резиновый зеленый сапог, удобно примостившийся поверх простыни. Я недоуменно протер глаза – с чего это сапогу вздумалось полежать на мне с утра пораньше?

– Кыш! – спросонья воскликнул я, смахивая его с себя.

Но упрямый сапог отпружинил и вернулся ко мне, стукнув по локтю.

Не понимая, что происходит, я подскочил на кровати:

– Чтоб тебя!..

На соседней кровати Семен, подняв голову с подушки, проворчал:

– Серый, рано еще сапоги надевать, дай поспать! Ты бы еще куртку под простыней напялил, ага.

Я опять попытался скинуть с себя упрямый сапог, но тот повис на моей руке, раскачиваясь, и как я не мотал его из стороны в сторону в проходе между кроватями, тот не хотел отцепляться.

Привидение. Мистика.

Вдруг где-то за окном до меня донеслось чье-то неприличное хихиканье. Я повернул голову и обомлел – через стекло на меня смотрели жуткие размалеванные рожи, делая при этом неимоверные мимические выкрутасы носами, языками и ушами. Рож было три, и все похожи на черепа с торчащими клыками. Я попробовал было запустить в окно зеленым сапогом, но тот снова, как бумеранг, вернулся ко мне, не пролетев и метра, больно стукнув по лбу.

– Ой!

Рожи в окне исчезли, а в комнате мальчики стали поднимать головы с подушек, и послышались голоса:

– Серега, ты чего шумишь?

– Зачем сапог к руке привязал?

– …Он на резинке…

– …Чтоб не потерять, что ли?

– …Это он вместо рукавичек, наверно!

– Надо было еще и второй тогда, к другой руке – вот уж точно не потеряешь!

– …Мои два тоже можешь взять, привяжи их к коленкам…

Я вконец сбросил с себя сон вместе с простыней. Ребята, кто проснулся, вовсю уже надо мной подшучивали, а я продолжал с недоумением пялиться на привязанный резинкой, в два слоя, к моему запястью сапог.

– Это ж… кошмар просто! – только и мог вымолвить я, озираясь по сторонам.

Подтянув за резинку к себе сапог поближе, я обнаружил, что он был мой, мой собственный. А на подошве чем-то белым выведено: «1-палата». Я принюхался – надпись была сделана зубной пастой. Вот уж точно сейчас «вычислю», чья это паста, и кто это надо мной так подшутил!

– Сенька, где твоя паста? – зловеще прошипел я в сторону товарища, корчившего рядом на своей кровати от смеха.

И, не дожидаясь ответа, выдвинул ящичек прикроватной тумбочки и достал оттуда тюбик, снял крышку и понюхал:

– Вот она! Я так и знал!!! Попался!

– Серый, это ж твоя паста! – воскликнул Семен. – Моя – в нижнем ящике.

Я посмотрел на тюбик – это действительно была моя паста знаменитой фабрики «Свобода». И мой зеленый сапог. И даже резинка на руке была моя – я днем частенько ею мух на лету сбивал.

– Что же это получается? – недоуменно пробормотал я. – А рожи?! Нечисть какая-то!

– Ты на свою посмотри лучше!

Я тут же подскочил к висевшему у двери зеркалу – оттуда на меня глянуло изображение, почти идентичное тем, которые я только что видел за окном: размалеванный череп.

Подтянув к себе болтающийся на резинке сапог, я перевернул его подошвой кверху и понял, что в действительности означало написанное там сочетание. И через минуту уже заливался таким же веселым и добродушным смехом, что и все обитатели нашего корпуса.

* * *

– Расплата, – пробормотал я тридцать лет спустя, бессознательно улыбаясь.

Метрах в пяти от этой скамейки, словно сторожевой пост, возвышалась беседка. Но она уже не была той, в которой мы стояли когда-то дежурными, встречая на выходных родителей – чужих и своих, с огромными сетками-авоськами, – разглядывая привезенный в счастливое детство провиант. Та, родная, уже давно перестала быть – от старости и перемен.

– Сергей Георгиевич, ваш выход! – услышал я уважительный призыв в голосе администратора откуда-то из-за покосившегося забора.

А клуб тот же, и столовая. Вот бы подправить перекрытия, кое-где стены, полы… и одновременно новые корпуса построить: с отдельными душевыми кабинами, компьютерными комнатами, багажными чуланами – нынешние дети не так воспринимают романтику прошлого века, да и незачем им, право же. Новые русские в девяностые горазды были на корпоративы, а вот на детей ни ума, ни времени очевидно не хватало, поэтому и вымираем теперь, как клопы в закромах барахольщика.

Ну, стало быть, теперь старых русских черед. Всегда готов, да…

Конверт первый

«… Запомни: первая мысль – истина, последующие – лабиринт ошибок».

Медиум: в поисках жизни, Александр Шепс

– Что же вы «Мерседес»-то не выбрали? – спросила на лестнице невысокая симпатичная девушка из команды ТНТ сразу после выхода Сергея из ангара с автомобилями.

В ее глазах он ясно прочел не просто профессиональную заинтересованность, но явное сочувствие и еще что-то, что заставило его непроизвольно нахмуриться:

– Тот «Мерседес»? А что, в нем был?.. – обреченно выдохнул риторический вопрос.

– Ну как так можно было? – сокрушалась она.

Оператор слепил фонарем, но Романенко, казалось, этого не замечал. Огорченный, смог только проронить, словно не веря до конца в услышанное:

– Да ладно…

Затем, моментально собравшись и как-то совершенно по-детски, застенчиво, улыбнувшись, с искренним сожалением повторил:

– Да ладно, блииин…

Девушка кивнула – мол, ну, так почему?

– Почему ж я «Мерседес» не выбрал-то? – спросил вепс самого себя. – Почему я зацепился за это видение?

Красный седан пришел в его мысли буквально накануне: Сергей тогда сидел в небольшом кафе, куда зашел пообедать по приезду из Питера, и моделировал в голове возможную ситуацию, в которой мог оказаться на испытании в телешоу. Информация, как всегда, пришла, особо себя не анонсируя и не давая пространных пояснений, в виде знания – красный седан в левом ряду. Трактуй как хочешь. Поэтому когда он ответил на приветствие Сафронова и выслушал задание, краем глаза уже оценив бегло расставленные авто, то совершенно естественным образом сразу переключился на левый ряд, и – бинго! – там стоял красный седан. Он оставил на багажнике мешочек с вещью спрятанного в недрах – предположительно этого красного автомобиля – хозяина и отправился взглянуть на прочие модели в этом и противоположном рядах. Он тогда знал уже, что человек в багажнике – молодой, спокойный и позитивный по энергетике мужчина…

Здесь, на лестнице, Романенко опять вздохнул, уже не пытаясь скрыть свое огорчение и разочарование. Девушка посочувствовала:

– Не расстраивайтесь – подумаем, что с вами делать.

Много и много раз затем он прокручивал в голове все испытание, пытаясь зацепить ту потерянную эмоцию, тот фрагмент или даже проблеск ощущения, которое явно упустил.

– Когда я себе представлял эту ситуацию – там, в левом ряду видел красный седан, который там и стоит… – сказал он рыжему тезке-иллюзионисту после старта секундомера.

Ведь он сразу, на эмоциональном уровне, уловил разницу в отражении поблекшего бежевого «Мерседеса» от всех прочих, собранных в ангаре. Десять минут. Но выбрал красный седан.

– Сергей, все, десять секунд уже лишние.

Время вышло. Так быстро. Какие-то десять минут – вжик, и нет, даже десять секунд уже лишние.

– Десять минут так быстро пролетели? – не верилось.

Сафронов показал секундомер – он был явно задет простодушной реакцией экстрасенса, вернее, тем, что тот мог усомниться в его объективности и сознательности. Хм.

– Ощущения были вон от того «Мерседеса», такой старенький там стоит.

Ощущения от «Мерседеса», а в итоге решил…

– Какой вы делаете выбор? – Сафронов, как обычно, казалось, наслаждался моментом, но вепс этого не видел. Он пытался поймать в себе тот финальный толчок, который должен был задать тон и, возможно даже, определить его судьбу на этом проекте.

Наблюдатели в комнате за монитором напряглись и буквально затаили дыхание. Этот светлый парень с голубыми глазами и ямочками на щеках, с длинными прямыми волосами, зачесанными назад и открывавшими высокий лоб, излучал такой позитив и непосредственность, что просто не мог сделать неправильный выбор!

– Я почему-то думаю, что человек здесь, – сказал он, а зрители у экранов не верили своим глазам и ушам. Да и на лице Романенко легко читалось неверие собственным словам.

Когда рыжий скептик открыл красный багажник в левом ряду, и его тезка воочию убедился в своем промахе, он, казалось, был искренне удивлен и даже озадачен:

– Тут пусто!

Уже знакомая широкая улыбка явно противоречила истинным эмоциям целителя.

Или нет – напротив, являлась отражением внутренних сомнений вепса?

– Тут пусто, – подтвердил скептик.

– Обидно, – прошептали наблюдатели.

– Ну как же так! – воскликнула Кристина Романенко, просматривая передачу, хотя и знала уже исход.

Позже, гораздо позже на съемочной площадке поняли, что показывать боль и разочарование – это совсем «не от вепса», это не нужно, это лишнее: в жизни хватает ежедневных битв, и, в конце концов, «Битва экстрасенсов» – это лишь повод познать самого себя, испытать сопричастность Целому, уверовать в собственные возможности. Все там, на площадке под слепящими софитами, на самом деле только начиналось.

– В любом случае, спасибо, что приехали, – сказал Сафронов, пожимая руку экстрасенсу на прощание.

– Да, – только и смог ответить Сергей.

– До свидания, всем вепсам привет…

Глава 2

Если вы видите, что ваша жизнь идет не так, как вам хотелось бы, первый вопрос должен быть к себе: как я это спровоцировал?

Моделирование будущего, Виталий Гиберт

«Всем вепсам привет», – а тогда я даже и не услышал, что сказал Серега мне вслед, когда я уже покидал ангар. Потом, когда смотрели с женой по телевизору первый выпуск шестнадцатой «Битвы», я обратил внимание, что Сафронов произнес это слово не как у нас принято – «вэпс», а именно «в[ь]епс», то есть как-то очень мягко, и меня это тогда сильно позабавило. Жена сказала:

– Этот Сафронов – изверг просто!

Ну, работа у него такая, но изверг извергу рознь.

Так вот, по поводу вепсов: это древняя народность, очень древняя. В Википедии сейчас дано ей неполное описание. Мне удалось собрать достаточно много интересных исторических фактов, уходящих далеко в века, и не будет преувеличением сказать, что вепсы сыграли определенную роль в формировании этнического наполнения древнерусского государства. А в славянских хрониках того времени вепсов именовали словом «чудь» – это, конечно, от «чуда». Рассказывать о своих предках я мог бы часами и даже написать отдельную книгу про них, но это уже дело другого временного отрезка. Хотя я буду периодически возвращаться к этой теме.

В общем-то, моя принадлежность к этому этносу не есть основной лейтмотив всей истории меня как человека с неким умением прислушиваться к своим ощущениям и распознавать в ближнем своем признаки тех или иных внутренних процессов, или наблюдать отпечатки очень личных жизненных событий. Старший Сафронов долго пытал меня на этот счет на площадке ангара с тридцатью автомобилями перед началом испытания. Телезрители не увидели полностью этот эпизод в финальной версии выпуска, хотя именно он и стал источником и первопричиной всех значимых перемен в моей жизни.

– Давайте знакомиться, как вас зовут? – Сафронов был профессионально приветливым.

– Сергей. – Я тоже всегда приветлив, искренне. Но с настоящими профессионалами работать всегда легко, и я почитаю это за честь.

– Тезки! Меня тоже зовут Сергей, очень приятно.

– Мне тоже очень приятно.

– Сергей, откуда вы приехали?

– Из Санкт-Петербурга.

– Из Питера!

– Да.

– Вы экстрасенс?

– Я обладаю способностями, в которые не верю до конца. Эти ощущения, наверно, невозможно однозначно передать или как-то сформулировать в каких-то общих для всех, или научных, определениях.

– А вы попробуйте! Начнем с того – как давно вы обладаете, по вашим словам, такими способностями?

– Я в прошлом профессиональный скейтбордист.

– О как.

– Да. В один день случилась… случилось то, чего, наверно, подсознательно всегда опасаются родные экстремалов, – после очередного трюка я неудачно приземлился и ударился затылком об лед.

– А шлем? Вы были без шлема? – Сафронов удивленно поднял рыжие брови.

– В шлеме, конечно. В этом, видимо, и была задумка… провидения, что ли – так скажем. Шлем не должен был отстегнуться – иначе зачем он нужен, верно? – но он каким-то образом слетел во время падения, буквально за долю секунды до того, как лед встретился с моим затылком.

Мой тезка, наконец, проявил первые признаки скептицизма. Конечно, он не сомневался в том, что я говорю правду. Только я начал подозревать, что правда как-то банально не вписывалась в некий формат. Хотя и я сам с некоторых пор не совсем вписываюсь в общепринятый формат, чего уж греха таить. И ведь далеко не моя вина в том, что такие вот «неформалы» появляются в результате повально таких вот «банальных» ситуаций: кого-то молнией шарахнуло, кто-то под водой не по своей воле лишние две минуты провел, а некоторые с балкона упали, застряв в нужный момент среди ветвей… А моей «причинной стихией» оказалась вода – в твердом ее состоянии, очень твердом. Не снег, не пар, не жидкость. Таком твердом, что оно вышибло из меня дух на несколько недель: я пережил клиническую смерть.

Я рассказал об этом на площадке. Но интерес вызвали мои вепсовские корни – это уже что-то, это действительно не так банально, и это уже интрига. И для меня самого, кстати сказать, тоже: в роду было много знахарей и целителей, но сам я как-то несерьезно к этому относился до определенного времени. Экстремальный спорт и знахарство – подумать только! И вот, в один момент ты весь такой спортивный и до конца верящий в свою счастливую звезду, вызывающий восторг публики немыслимыми финтами сальто-мортале в воздухе, а в следующий – ты просто овощ. Я не имею предубеждений против овощей и даже люблю их, поверьте, но вдруг оказаться в расцвете лет и сил в одной с ними категории никогда не являлось целью моего жизненного пути – факт.

Собственно, существовать в вегетативном состоянии на весь остаток своих дней было самым оптимистичным прогнозом врачей в моем случае. Меня уже мало кто воспринимал реальным жильцом и себе подобным в этом мире. Но высшие силы распорядились иначе: вдруг все вернулось в тот короткий миг между слетающим шлемом и твердостью льда, когда я только на уровне подсознания, должно быть, понял, что прошлое – навсегда в прошлом, а будущее настолько неопределенно, что даже не стоит загадывать. Этот самый миг, вероятно, и отпечатался в моей духовной матрице, да настолько прочно, что очнулся я именно в таком «подвешенном» состоянии, словно молот перед соприкосновением с наковальней.

Примечательно, что позже появилась аллегоричная ассоциация моего появления из Оттуда с… почтовым конвертом: скроили, слепили, приготовили для размещения в нем определенных мыслей и даже ценностей, с весьма конкретной перспективой отправить в относительно самостоятельное путешествие по каналам мощной и глобальной распределительной системы; клеить марки, штамповать, перетасовывать – это все да, прилагается к имиджу, так сказать, по мере транспортировки по сетям. Но сам момент моего «проявления» запомнился своей полной чернотой: это как фотографический негатив из папиного старенького фотика постепенно проявляется, по мере полоскания его не в чем-то, а непременно в позитиве. И красный растворяющий полумрак.

Представьте себе черный конверт с неким содержимым.

Только мой черный конверт тогда был совершенно пуст.

* * *

– Так, а что там насчет вашего происхождения вы говорили? – вернул меня в «правильное» русло беседы скептик.

– Вообще, я происхожу из рода вепсов…

После моего короткого экскурса в историю Сафронов также задался вопросом, почему я в себя, как в экстрасенса, не верю. Помню, я ответил тогда, что какая-то часть внутри меня сомневается.

Я слукавил тогда. Дело все в том, что я вообще не верил в подобные супервозможности и сверхспособности. Мои родители всегда занимались реальным ремеслом: отец, например – краснодеревщик, паркетных дел мастер; да и не только паркетных – вообще мастер на все руки, очень творческая личность. Я как-то взял в руки один из его брусочков и вдруг осознал, что этой деревяшке более пятисот лет и что это настоящее черное дерево. Это откровение мне ничего тогда не подсказало, кроме «очевидной реалии» в форме насмешливого внутреннего голоса Извечной Логики: «Ну и глупости ж тебе лезут в голову, братец!»

А тот брусочек был настоящий африканский эбен – древесина действительно уникальная, и я в этом убедился – в частности, и с той целью, чтобы уверить самого себя и того Извечного Логика внутри вепса, что глупости, оказываются, бывают разные, и в голову они не лезут просто так.

Кстати, Олега, прятавшегося в багажнике бежевого «Мерседеса», я потом встретил на финальной церемонии в особняке на Новой Басманной, энергетически вычислив среди массы гостей – я ведь считал его энергетику в багажнике, она была мне знакома уже, я ее описывал однажды на камеру. Но то ли камера оказалась тогда сломанной, то ли телеэфир не вынес моего откровения, но в итоге никто, кроме присутствовавших на испытании в ангаре, от меня об Олеге ничего толкового не услышал.

И выбрал-то я красный автомобиль, четвертый по порядку в левом ряду, как и положено – в том смысле, что мне же накануне явилось именно такое знание, а Кристина, моя супруга, с легкой руки накануне определила меня в экстрасенсы, и, как истинный экстрасенс, я должен был верить в свое вот такое видение. Логично же? Поэтому я искренне обрадовался, что красный багажник оказался пуст, – вот, получите, Кристина Евгеньевна, и никакой я не экстрасенс вовсе, и на этом мои мытарства на ТНТ в этом проекте закончатся: хватит позориться на всю страну. И забудем.

Ключевое слово тут – логика. Я наверняка повторю утверждения многих моих более опытных коллег, если скажу, что логика в нашем деле – это первейший и искуснейший враг. Когда появляется в мыслительной плоскости человека Некое Неожиданное Знание, как верная истина, ее тут же норовит побороть тот самый Извечный Логик, приводя массу доводов в пользу того, чтобы непременно отвергнуть предложенное знание и не морочить подобными идеями голову ни себе, ни приличным людям вокруг. Именно поэтому мне пришлось долго бороться – с самим собой, в первую очередь, чтобы в итоге оказаться на уровне понимания и доверия своим истинным ощущениям, и на той шестнадцатой «Битве» в том числе. Но борьба – вещь перманентная, знаете ли, и, как правило, именно с самим собой, поэтому не ошибусь, если предположу, что все еще впереди и настоящей битвы еще даже и не было.

Конверт второй

Мне все равно, какой ты и кто ты. Если в тебе есть хоть немного любви – я люблю тебя. Но даже если нет, даже если ненавидишь, даже если видишь во мне какую-то вещь, фрика, пустое имя, все равно люблю. Солнцу безразлично, кто ты и какой. Как и Тьме.

Никак. Нигде. Никогда, Джулия Ванг

– Здравствуйте.

– Здрас… о, Господи! Это, по-моему…

– Да я не Господи! – Она широко, раскатисто рассмеялась. Ее смех невозможно спутать ни с чьим другим в ComedyWoman.

– «Господи» – это я не про вас. – Детское удивление и восхищение в глазах Сергея при взгляде на Екатерину Скулкину было неподдельным. – Это я… про… себя.

Пауза. Екатерина, казалось, на мгновение впала в замешательство, пробормотав:

– А что, думаете, что я…

Но Сергей продолжал, словно не слыша ее:

– …Что… я вас увидел прямо-таки: волосы вот такие. – Он очертил длину волос Скулкиной по уровню чуть ниже плеч. – Я вас увидел прям!!!

Он развел руками в искреннем восторге: ему действительно обозначились через непроницаемую черную маску очертания сидящей перед ним в кресле женщины в юбке до колен и темных туфлях. Причем картинка шла от носок почему-то.

Она позже призналась, как в какой-то момент ей показалось, что она видела его глаза сквозь черный матовый пластик маски – светлые, открытые, искрящиеся. Ну, не признал он в ней «господи» – не беда. В тот день многие, в общем-то, ее не признали, так что и на том слава Богу: просто не ее день был, видимо.

А Сергей продолжал радовать своей непосредственностью окружающих и зрителей – он неподдельно изумлялся каждый раз, когда у него что-то действительно получалось верно, словно это не он был на площадке экстрасенсом, а его визави. Многим из съемочной команды сразу вспомнились его первые слова, которые он произнес в ангаре во время представления себя Сафронову: «Я обладаю способностями, в которые не верю до конца». И после испытания «Мистером Икс» он сказал на камеру:

– Когда я открывал маску, то думал, что будет мужчина, и что я вообще ничего не угадал и не увидел, и не узнал, и сказал все неверно. Какой-то внутренний голос твердил мне во время испытания, что это все не так, как ты говоришь, что, дескать, брось ты это занятие и не смеши народ.

Но описание оказалось весьма точным: он назвал пятнадцать характеристик, одиннадцать из которых совпали полностью с яркой личностью Мисс Икс. Было очевидно, что вепс сделал работу над ошибками после «испытания ангаром» и на этот раз доверился исключительно тому, что рисовало перед его мысленным взглядом провидение, либо интуиция. Брал за основу первое знание, стараясь игнорировать Извечного Логика.

– Сергей, что это было? Кто вам шептал на ухо описание?

– Честно, я не могу сказать.

– Вы боитесь признаться? У вас контракт с ТНТ о неразглашении?

– Да, у меня действительно есть договор с ТНТ. Но, в общем-то, в чем признаваться-то? – Он улыбается своей фирменной «вепсовской» улыбкой. – Я не могу вам сказать, но это был не шепот. Я просто попросил…

– Там в очки встроен видеочип, значит, и он ретранслирует по мобильной связи картинку о Мистере Икс?

– Видеочип? Странно, а меня не предупредили. Это у вас точная информация? В договоре про это ничего нет: ну, что я могу воспользоваться видеоподсказкой, или еще как-то. А другие участники пользуются разве? – удивлению Романенко не было, казалось предела.

– Да нет, вы не поняли. Это я хотела узнать у вас: чем вы пользуетесь для получения верной информации?

– Ну, я же вам говорю – образ приходит в виде силуэта. Это все в мыслях. Как бы точнее выразиться-то… Если закрыть глаза, то у вас в образовавшейся темноте начинают появляться какие-то картинки. Сами-то пробовали? Вы же не остаетесь в полном мраке минуту, три, пять, да? Все равно появляются какие-то видения перед мысленным экраном. Нужно только направить, сконцентрировать свое внимание до максимума на том объекте, о котором вы хотите что-то узнать, попросить при этом того, в кого вы верите, о помощи, очень искренне и именно с верой – чтобы он явил вам, так сказать, истину.

Например, я использую такую технику: мысленно направляю в сторону объекта, волнообразно, свою энергетику, жду ее отражения и таким образом получаю часть образа. Так несколько подходов. По принципу эхолокатора, понимаете? И постепенно формирую картинку, образ. Это, так сказать, мое личное ноу-хау, но каждый из участников испытания, я знаю, пользуется исключительно собственной техникой получения информации. Это действительно сложно объяснить словами, потому что у нас в стране, в нашей культуре, как-то не принято было говорить и обсуждать духовные темы, поэтому, наверно, мы так скупы на терминологию и обоснование этого феномена. Но он, феномен, безусловно, присутствует.

– Вы до сих пор считаете, что вы только на половину человек?

– Как это?..

– На испытании с поиском человека в багажнике вы сказали, что до конца не верите в свои экстрасенсорные способности, потому что «все равно остаетесь на половину человеком».

– А-а, вот вы о чем. – Он снова рассмеялся. – Я, конечно, фигурально тогда высказался. Имел в виду, что я совершенно обычный человек, как вы сами, и только наполовину, может быть, экстрасенс – в том смысле, который вкладывают в это определение. Вообще, я очень волновался, признаюсь, и потом уже удивлялся, как мог так нескладно наговорить всего… этого.

– Вы удивительный человек, вепс: вроде сама скромность и лучезарность, а с Екатериной Скулкиной, поминая Господа – не всуе, конечно! – как-то удачно обмолвились, что это, конечно, не она Господь, а, ну… как бы по всему выходит…

– Что, я и такое сегодня сказал?! – Складывалось впечатление, что ему стало как-то неловко. – Да ладно…

– Ну да, открытым текстом.

– Да ладно…

Романенко искренне смутился. С другой стороны, все мы – «по образу и подобию», и многие теософы трактуют это положение буквально, вознося свои молитвы к Богу: ведь только в единении возможно достичь духовного роста – в единении с миром, движением, любовью, энергией. В процессе медитации вы сливаетесь в один энергетический поток, и кто там уже разберет – Бог ли с вами, либо вы с Богом, или само мироздание уносит вас в такие дали в стремительном космическом потоке, что божественное ощущение – это и есть слияние вашего духа и Духа безграничного, у которого нет ни времени, ни пространства, ни семи смертных грехов…

Глава 3

Примите себя такими, какие вы есть. Осмельтесь быть собой.

Отражение судьбы, Мэрилин Керро

Когда я очутился на улицах Москвы после испытания «Мистером Икс», мои эмоции были непередаваемыми: ведь только что я действительно увидел перед собой Екатерину через непроницаемую маску! Когда снял ее, первой мыслью пронеслось: «Ой, неужели героиню на веревках сюда спустили в кресле, под мое описание? Или она вся такая с самого начала тут передо мной сидела?» Но автоматически это означало, что так называемая экстрасенсорика все-таки работает? И что я экстрасенс?! Да ладно!

Я тут же позвонил Кристине и рассказал все как было.

– Вот видишь! Я же тебе говорила! Это не Сафронов там главный скептик.

– Точно, Кристюша. Блин, я даже не знаю…

– Все ты уже знаешь.

По всему выходило, что моя супруга видела гораздо больше меня самого. Так кто тогда экстрасенс-то? Ну, я всегда это подозревал.

Когда за неделю до этого она мне сказала, что подала заявку на участие в «Битве экстрасенсов», и что должны позвонить из редакции программы, я все же несколько удивился:

– Ты так уверена в своих силах?

Она помолчала немного и ответила:

– Заявка от твоего имени. Я анкету за тебя заполнила и отослала.

Теперь уже настала моя очередь зависнуть. Я просто не знал, что сказать. Она продолжила:

– Сережа, кастинг в Петербурге уже завершился, но ради тебя продюсеры решили сделать исключение и добавили твое имя в лонг-лист, – помолчав, добавила: – их убедил последний случай с соседом. Я рассказала.

Я вспомнил тот забавный инцидент, произошедший пару месяцев назад.

Паркуя автомобиль вечером возле дома, я заметил соседа, тоже выбиравшего место, куда поставить своего красавца. Неожиданно в голове появилась картинка, где он стоит с автомобильной покрышкой в одной руке и полупустой пластиковой канистрой с жидкостью для омывателя в другой и печально смотрит вдаль.

Я помахал ему и неожиданно даже для себя самого выпалил:

– Привет, Володя! Давай я тебя подопру.

Он удивился:

– Здорово, Серега. А зачем? Я, наверно, завтра пораньше выезжать буду. Мест хватает. И недалеко от парадного.

– Смотри, а то уведут боевого коня ненароком. – Я попробовал отшутиться, но, признаться, вышло как-то коряво.

– С чего бы? – Он рассмеялся, но не сказать, что по-доброму. – Во всем городе выберут именно меня, ага. Тут вот у поребрика и оставлю.

Мужик сказал – мужик сделал.

Утром ко мне пришли полицейские. Надо было Володьке послушать меня вчера. А так мне пришлось объясняться, откуда у меня возникли сведения о предполагаемом угоне, и оправдываться на предмет своей возможной причастности к краже соседского автомобиля. В общем, пока я ловил одни неприятности со своим недоразвитым шестым чувством. Можно было только догадываться, какими масштабами обернется в этом плане «Битва экстрасенсов» на ТНТ.

Кристина же смотрела сейчас на меня своими огромными карими глазами, видимо, в ожидании чуда, что от старорусского «чудь»: вот я подпрыгну от счастья и примусь лихорадочно паковать чемоданчик для участия в шоу. Да у меня и чемоданчика-то тогда не было – пользовался всегда исключительно бэк-пэками, для удобства. Ее ажиотаж мне, конечно, был понятен: она всегда отличалась пристрастием к мистическим проявлениям любого рода, знала почти всех выдающихся (в ее понимании) экстрасенсов, начиная с первого сезона, искренне во все это верила и частенько пыталась меня засадить в субботу вечером за компанию к телевизору, когда битвы были в разгаре.

Как я уже упоминал, у меня было другое к этому отношение. Я знал, конечно, что мои мама и бабушка – настоящие вепсы – могли исцелять руками. Да и сам я этим в последнее время, так сказать, пользовался. Но ни они, ни я никогда это особо не афишировали и не культивировали, и в нашей семье это не считалось магией или сверхспособностями. У одного моего друга, например, за двадцатилетнюю практику вождения автомобиля не было ни одного штрафа, более того: он действительно ни разу не нарушил правила. Я допускаю, что для кого-то это магия, но сам он относился к такому своему навыку (или патологии – кому как ближе в понимании) абсолютно спокойно, как к объективной реальности: так же и должно быть, как бы по умолчанию. В общем-то, а кто скажет, что он не прав? Вот и я о том же.

Несмотря на собственное отношение к битвам шарлатанов (как я тогда воспринимал это телешоу), я не смог отказать супруге, к тому же будущей финалистке престижнейшего конкурса «Миссис Санкт-Петербург». Но об этом я в две тысячи четырнадцатом еще не знал – лукавить не буду.

Я о многом, как оказалось, не знал. И даже не имел представления о том, как, например, работает вся эта телевизионная кухня. Но более удивительным оказалось познание того, как работает моя собственная внутренняя вселенная, соприкасаясь с Мирозданием. Оглядываясь на два года назад, невозможно не удивиться, насколько кардинально изменилась моя жизнь с тех пор – прежде всего, в плане моего собственного отношения к дремавшим внутри вепса Романенко неким способностям, оказавшимся востребованными и, главное, полезными многим людям, стремящимся достичь сбалансированного состояния между своим внутренним миром и внешними воздействиями, бомбардирующими человека ежедневно; да что там – ежечасно! Мне потребовалось много месяцев интенсивного сопереживания, чтобы понять взаимозависимость между людской внутренней энергетикой, проявляющейся в человеческой внешней оболочке – ауре, – и огромным бесконечным миром, который мы все видим над нашими головами: звезды, собранные в галактики, удивительным образом напоминают людей, объединенных в нации, государства или иные группы. И там, и там есть свои черные дыры, есть туманности, есть просветления; курсируют кометы, проносятся метеориты – при всей видимой хаотичности все подвержено стремлению к единой гармонии, а она, как оказывается, и есть постоянное движение: это движение и обмен видов энергии на разном материальном уровне и в разных пространственных плоскостях. Для меня и стало истинным откровением – обретенная вера в тонкую материю.

Но вот период перерождения, как я его теперь понимаю, в условиях нашей «толстой» материи стал весьма тернистым, что по своей сути, конечно, и неудивительно вовсе.

* * *

Неделями позже у меня было еще одно серьезное испытание с черной непроницаемой повязкой на глазах, в музее Станиславского. Я постарался использовать ту же технику получения информации, что и в случае с Екатериной: через посыл ментального запроса интерпретировать отраженные от предмета ощущения. Итог был поистине ошеломляющим: я увидел под хрустальным колпаком изящную фарфоровую скульптуру девушки, бережно держащей в руках нечто.

В действительности под моими ладонями находилась посмертная гипсовая маска Михаила Булгакова, последние годы хранившаяся в качестве музейного экспоната за стеклянным витражом. Хотя в чем именно заключается в этом случае действительность – вопрос все той же интерпретации ощущений.

В последние минуты жизни мистический писатель страстно желал увидеть свою первую жену Тасю, и он призывал ее, чтобы вымолить у нее прощения: на протяжении всей их совместной жизни, более десяти лет, она являлась для него ангелом-хранителем, не раз вытаскивавшим из критических ситуаций и даже спасавшим от неминуемой смерти, когда Михаил Афанасьевич был скошен тифом во Владикавказе в период отступления белой армии, где он служил медиком, в далеком для нас тысяча девятьсот двадцатом году. Именно самоотверженность его супруги тогда подарила нам столь величественную в литературном плане личность Булгакова; именно Татьяна Николаевна впоследствии непостижимым образом вытащила его из клещей морфия, сжимавших писателя цепкими когтями долгие годы: молодая женщина пронесла через всю их совместную жизнь трепетную любовь, прижимая к себе его такую несправедливо-высокомерную по отношению к ней голову.

Слепок этой головы, запечатлевшей, несомненно, последние энергетические выбросы отходящей души, я и чувствовал на кончиках своих пальцев в образе спроецированного символа фарфоровой статуэтки – последние эмоции умирающего человека. А Тася, собственно, так и осталась в его глубинных ощущениях хрупкой, при этом удивительно сильной хранительницей его мистических тайн. Не зря при расставании в двадцать четвертом году он заручился ее обетом никому не разглашать все то, свидетельницей чего ей довелось статься в период их брака.

Ей было что прижимать к своему сердцу.

* * *

После окрыляющего успеха на испытании с Екатериной Скулкиной и моей эйфории на улицах Москвы поездка в Озерское стала менее удачной для меня в плане конечного результата, но весьма познавательной в части обретения специального опыта: нужно было отыскать дом по фотографии в закрытом конверте и отпереть его ключом. При этом того дома фактически уже не было – он сгорел. А ключ от его двери остался. Помню, я тогда потревожил совсем не тех хозяев.

Сама поездка в Подмосковье была не из легких – погода больше напоминала мне родной Петербург, но нависшие свинцовые тучи развеивали иллюзии: как ни верти, а над Невой небо в такие дни и выше, и светлее. Ну, это мое очень субъективное мнение – не претендую на метеорологическую истину. А еще та местность мне напомнила сказания об исконных вепсовских землях: ухающие совы, болотистые озера, высоченные густые деревья – атмосфера на грани аномалии, и внутренние ощущения сродни ей.

Все мероприятие длилось больше суток, и оно состояло в большей степени из томительного ожидания то организационных приготовлений, то своей очереди, то приемлемых для съемок условий. Все понимали, что так надо, и роптать не смели. Про личный комфорт ни говорить, ни думать не стоило даже – деревенька из ста жителей не располагала загородной гостевой резиденцией.

Как обычно, всех оставили без связи. Я знал, как переживала за меня дома Кристина, но не мог ей даже передать с кем-то весточку, что я жив-здоров и нахожусь на работе. Да-да, на той самой. Все это, конечно, не добавляло спокойствия и концентрации, к которым я только начинал обращаться для достижения состояния измененного сознания, которое необходимо, чтобы получить требуемое знание о том или ином образе или явлении. И когда настал мой черед считывать информацию, я уже был как тот Сеня, который «дошел до кондиции» и «можно подавать дичь». С дичью я ассоциировал себя, но в образе Сени. Так примерно и выглядит состояние транса, в котором работают большинство ясновидцев. Но мне оно в тот день не очень помогло, и жаль людей, которых я переполошил появлением всей нашей съемочной группы.

Совершенно иной опыт я познал при поиске своей фотографии среди всех остальных участников шестнадцатого сезона. Я был в абсолютном изумлении от Мэрилин, которая, одного за другим, сопоставила всех присутствующих своим фотографиям, и, как оказалось, абсолютно безошибочно. А их ведь предварительно тщательно перетасовал ведущий Марат Башаров. Предлагая нам сдвинуть колоду снимков, я понимал, что он сделал это с целью максимально обеспечить «чистоту эксперимента», но для себя я увидел возможность приобщиться к чистой энергетике той колоды, которой еще не касались, так сказать, чары опытных магов, присутствовавших в зале.

Вообще, все мои коллеги по тем испытаниям – выдающиеся люди, каждый уникален в своем роде. На протяжении всех предыдущих «Битв», слушая комментарии Кристины о том или ином участнике, которых она до сих пор помнит по именам, я не переставал удивляться, отчего многие из них выдают ту или иную информацию в одном и том же ключе, делая при этом разные выводы о первопричинах явлений или событий. Либо вообще путая местами причину и следствие. Со временем и, естественно, с опытом пришло понимание, что очень немногие обладают даром полного ясновидения, то есть способности отчетливо, в деталях, видеть или слышать в своем внутреннем «кинозале» те или иные картины, сюжеты, истории или просто фотки с голосом, как из автомобильного навигатора. Большинству «посвященных» часто приходится интерпретировать свои ощущения, да и те приходят в виде так называемых волн, или вибраций, по своему типу зависящих от преобладающего у личности канала восприятия мира, который присущ каждому из нас, очень индивидуально: как люди разнятся по темпераменту, так и по восприятию.

Мы все в человеческой массе – набор меланхоликов, сангвиников, флегматиков и холериков, а точнее – помесей из них. Но при этом еще мы же и кинестетики, визуалы, дискреты и аудиалы – в зависимости от того, каким образом нам комфортнее усваивать входящие информационные потоки. Так же и ясновидцев в западной духовной культуре подразделяют на основные типы, в зависимости от их способности воспринимать вибрации тонкой материи посредством либо чувств и эмоций, либо духовного контакта, либо ментальной интуиции, или, наконец, через физическую сопричастность – со стихиями, предметами, иным окружающим земным реквизитом, что из разряда «толстой» материи.

Владея таким структурированным подходом в изучении предмета, становится значительно легче разбираться в сути происходящего на той же «Битве экстрасенсов» – более того, можно прогнозировать исход того или иного испытания, которые непременно ориентированы – сознательно или нет – на тот или иной вид контакта участника с так называемым «четвертым измерением».

Разумеется, стоя в холле старинного особняка Сахеева на Новой Басманной и вглядываясь в медную резную люстру под высоким потолком, наверняка вобравшую в себя энергетику стольких выдающихся экстрасенсов на протяжении последних лет, и не только их, и не только экстрасенсов, я был далек от каких-то подобных классификаций, да и Башаров для меня выступал всего лишь в очередной актерской роли, которого я запомнил по сериалу, где Расторгуев так душевно пел «Ты неси меня река…»; и черный конверт, будучи пустым, вызывал противоречивые чувства…

Но уже на том этапе я начал осознавать, что мой собственный конверт, с которым когда-то сюда вернулся, начал постепенно наполняться. И выглядел он, кстати сказать, на тот момент уже далеко не черным.

Конверт третий

Только воссоздавая гармонию между внутренним и внешним, можно добиться целостности и здоровой жизни.

Истина внутри нас: знание, которое исцеляет, Владимир Муранов

Девушка почувствовала, что кончики пальцев стали как будто неметь. Она посмотрела на часы – бабушка должна вернуться с минуты на минуту. Внутри появилась незнакомая доселе дрожь. Еще один быстрый взгляд на циферблат: успеет ли? Ноги словно начали наливаться ртутью – холодной, колючей, чужой. «Боже мой, – мелькнуло в сознании, – зачем я это сделала? Как глупо. Глупо. Глупо». Голова отяжелела. Дыхание утратило привычную размеренность. Хотелось глубоко вздохнуть, так хотелось глубоко вздохнуть и снова выдохнуть. «Где же мои легкие, мамочка? Почему они так плохо вдыхают, где воздух?» Ее ноздри стали судорожно подрагивать.

Обидно, что никто и не вспомнит про то ее дурацкое приглашение на ее же собственные похороны. «Кого я хотела удивить? Или не удивить – наказать? Наказать? За что, господи? Наказать меня. Мне нужно было наказать меня. Сразу. Зачем все это? Зачем я это сделала, Паша? Пашенька. Где ты? Тебе все равно, тебе так и будет все равно». Она не почувствовала, как медленно сползла еще глубже в кресле, превратившись в маленький беспомощный комочек детской трагедии.

«Нет, все пройдет, я же не могу взаправду умереть, мне только семнадцать. Где же бабуля, где же сестра, где же они все, боженька мой?»

… Хлебом награди, святой водой, да так, чтоб муж мой… муж мой… был всегда… всегда… Раб божий…

Она вдруг отчетливо поняла в последних проблесках сознания истинное значение Начала, когда была только Мысль, как Слово. И Слово это было Бог. Это и была первая молитва. А что она сделала с молитвой божьей, с другой молитвой? Молитва о Пашеньке? «Кто такой Паша? Муж мой… Какой муж, зачем?»

– Как я могла, о, Боже! – еле различимый шепот в пустой квартире.

Сколько прошло времени – пять, пятнадцать, сорок минут?

«Я не хотела… я хотела совсем другого…»

Снаружи у входной двери кто-то искал в сумке ключи. Мучительно медленно, перебирая все содержимое сумки. Никуда не спеша. Вот, наконец, звякнула связка. Один из ключей вошел в замок. Но не проворачивается. Новый ключ, изготовленный недавно взамен обломившегося. Нужно было замок поменять, а не ключ. Ключ теперь постоянно цепляется внутри замка и не с первого раза проворачивается. Потому что не родной. В итоге он тоже сломается. И этот ключ сломается, сломается, сломается…

– Внуча, ты дома?

Слова упали в пустоту маленькой прихожей.

– Не дождалась, видимо…

* * *

Вера Сотникова представила светловолосую немолодую женщину, сидевшую рядом за столом:

– Это у нас Елена.

– Елена, очень приятно, – поздоровался Сергей, расположившись напротив двух женщин. Он, как обычно, был по-спортивному подтянут и излучал приветливость.

– Сережа, это – текст приворота. Можете увидеть имена, здесь все написано, – начала Вера, протягивая ему сложенный листок с рукописным текстом.

– Я могу прочесть?

– Да, да, вы можете это прочесть, разрешается.

Сергей взял в руки листок, глянул на него и изменился в лице, затем перекрестился.

– Ваша задача – рассказать, как сложилась судьба этих людей.

Он увидел написанное от руки имя. Девичье имя, которое сразу бросилось в глаза, и он мгновенно понял, что ее нет более среди живых, и что именно этот исписанный лист бумаги является первопричиной ее ухода.

– Я вас понял.

Он положил приворот на стол, пояснив:

– Я просто боюсь такие вещи читать, правда.

– Я тоже боюсь, – согласилась Вера.

– Может, выдержки отсюда только…

Ведущая вдруг засуетилась:

– А почему вы боитесь? Вот скажите мне! Отчего я, такая дура, взяла и прочитала это?

Его руки ощущали энергетику, выплескивающуюся из белого сложенного листа. Человек, корпевший над ней более… восьми – дней, лет? – назад вложил столько своего эмоционального заряда при написании, что вибрационный фон буквально впитался в шероховатую текстуру документа, обжигая обостренную чувствительность вепса.

– Она достаточно сильная, эта бумажка. И того текста, который написан здесь, можно опасаться, не читая его даже.

Сергей постарался сконцентрировать все свое внутреннее сопереживание на кончиках собственных пальцев, чтобы через них получить более расширенное знание о событиях, сопутствовавших материализации этого мощного энергетического скопления в лежавшем перед ним артефакте.

– Я постараюсь сейчас почувствовать… это все.

– Не торопитесь.

– Да. Здесь нужно время, чтобы все расставилось по местам, как картинка.

Он еще некоторое время молча сидел с застывшим взглядом, его тонкие пальцы подрагивали над листком, словно от того действительно исходили невидимые колебания. Затем вепса словно передернуло: ему показалось, что среди освещавших место съемки софитов вспыхнул еще один – настолько это действо показалось ему неожиданным. Он поднял глаза кверху, но там продолжали гореть только те два, что и были включены изначально.

Романенко заговорил:

– Я вижу, что эти люди не вместе. Этот приворот не сработал.

Вера внимательно за ним наблюдала. Сергея явно что-то беспокоило: он то поднимал взгляд куда-то поверх ее головы, то переводил глаза на ее соседку.

– А где она сейчас, эта девушка? – наконец спросила Сотникова.

На площадке повисла тишина. Всем даже показалось, что откуда-то повеяло холодом. Сергей снова поднял голову – там, между двух ярких софитов…

– Боюсь предположить, но… есть ощущение, что она стоит рядом с вами, и если это так, то, скорее всего, ее нет в живых.

– Рядом со мной? – Сотникова оторопела.

– Между вами.

– Призрак?

– Как призрак.

Но сам вепс больше не поднимал глаза туда, где, как ему вначале показалось, вспыхивал новый софит. Это был не софит, он понял: это был энергетический фантом. Призрак. Впервые в своей жизни он видел материализовавшуюся энергию умершего человека, но нечетко – как облачный сгусток. И надо ж этому было случиться именно здесь, на таком серьезном испытании!

Значит, надо было.

Вера спросила, немного придя в себя:

– Отчего эта женщина умерла? Если это возможно увидеть.

Сергею явилась на его мысленном экране горсть упаковок, похожих на блистеры. Это были таблетки. Разные, в изобилии.

– Тяжелое заболевание? – как-то неуверенно предположил он вслух. – Хотя первая мысль была: самоубийство.

Он еще минутку подумал, и тут его, казалось, осенило:

– Таблетки… поэтому, скорее всего, с болезнью связь… Передозировка таблетками, да!

– Как давно это произошло?

– Ее смерть?

– Да.

– Лет… восемь назад.

Он не мог объяснить себе потом, почему повел речь о годах там, где счет шел на месяцы. Так бывает. Но мужчина, о котором шла речь в привороте, был однозначно жив.

Сергей чувствовал тяжесть. И безысходность. И такую невыносимую тоску, что даже не мог представить себе, насколько такие переживания возможны вообще. В один момент он даже испугался за свою рациональность – откуда было взяться такой глубокой и невыносимой, смертной печали, разом обуявшей все его существо?

Энергетический силуэт продолжал мягко колыхаться на том же месте поверх двух женщин, и Романенко в этот миг, наконец, осознал реальную причину подобного своего состояния.

– Все правда, Сережа: женщины нет на свете. Только это семнадцатилетняя девочка, на самом деле. Погибла она восемь месяцев назад.

У него расширились зрачки, и маячивший призрак словно соприкоснулся с его душой, и он увидел вдруг все глазами этой семнадцатилетней девочки: увидел ее бабушку, тетю, сестру, подруг – и так страстно захотелось вернуться к ним, звонко смеяться, петь – она так любила петь, господи! – и снова ощущать себя сопричастной этой божественной искре, Жизни, радоваться каждому ее дню, каждому своему перерождению… Перерождению… Но для нее ведь не будет перерождения. Долго не будет! У самоубийц незавидная участь, и эта душа еще лет триста останется замкнутой в холодной, замершей для нее пространственной плоскости, куда она обрекла себя собственным решением. И каждый день будет наблюдать за перерождением других, за их свободным полетом среди божественного мягкого, обволакивающего света, осознавая его недоступность для собственного эго, для своей бессмертной души.

Так устроено мироздание.

Сергей видел всю эту перспективу будто ее глазами и не мог сдержать собственных – ее! – эмоций, и непроизвольные слезы тоски и обреченности текли по щекам, а бабушка Лена смотрела на прозрачные капли, катившиеся из глаз вепса, и в каждой, должно быть, угадывала отражение ушедшей навсегда внучки; ушедшей без причины, без веры, без молитвы.

Женщина нашла в себе силы сказать:

– Я вижу, что вы очень добрый человек, Сергей, очень хороший…

– Я так сожалею… Мне очень жаль вашу девочку.

Для него это было очень мощным потрясением. Не приведи господь кому-то пережить смерть своей младшей кровинушки – это самое страшное прижизненное испытание для души, но такие смерти, к сожалению, в этом мире происходят ежедневно и даже ежеминутно, и пережитое им в тот день на съемочной площадке оставило внутри глубочайший шрам.

Необходимо было учиться ограждать себя от такой близкой сопричастности постороннему горю. Такой подход представлялся единственным способом сохранить ему относительную ясность рассудка на собственную ближайшую перспективу.

* * *

Время замерло. Вот я вроде бы летела вслед за собой на машине скорой помощи, но на мосту меня не стало. Не стало совсем – в том моем молодом и красивом теле, к которому я привыкла за семнадцать земных лет. Вода – мощный источник информационного обмена, и когда моя душа соприкоснулась с ее поверхностью, я, привыкшая при жизни ощущать потоки оживляющей влаги на своих плечах, груди, в длинной густой копне волос, которой так завидовали многие подруги, теперь почувствовала ее отчуждение и неприятие, жгучий холод и одиночество.

Я вижу другие эго, входящие в речной поток везде вокруг меня в это же самое либо иное в прошлом или будущем время, и они полны яркого чарующего света, невообразимой легкости и божественной сопричастности в одухотворенном полете, но они не видят меня. Я для них невидима. Есть рядом и другие – такие же, как я, но и для меня они невидимы. Я просто ощущаю их присутствие. Настороженное. Чуткое. Чужое. Я знаю, что они есть и также блуждают в этом отрезке пространства, наблюдая за раем издали, из темноты. Как и я.

Солнце, стихия огня, здесь не греет. Ветер не обдувает. Ничто более не радует и не веселит. Вепс думает, что это на триста лет. Что такое триста лет? Я не знаю. Наверно, и не узнаю. Каждый миг моего состояния – сконцентрированное одиночество, раскаленное сожаление и безысходная тоска. Это и есть наказание.

В земном пребывании мы созданы по единому образу и подобию: внутри меня – Бог, и я внутри Него, как могу я меня же убить, и весь Его мир во мне? Создаем мы себя не сами, и не самим нам решать, когда радикально изменить такое состояние нашего эго – Его души. Заблуждением является идея о том, что моя жизнь принадлежит мне и лишь только мне одной – вознесенной другими или отвергнутой, униженной ими или оскорбленной. Здесь вот, например, любимы всегда и все. Кроме таких, как я. Ничего не изменилось с переходом – разве что стало еще хуже.

Так что я ошиблась.

Я реально очень сильно ошиблась.

Глава 4

Могущество. Сила. Власть. Именно в стремлении за этими атрибутами жизни человек чаще всего и идет в магию… но находит здесь лишь свою погибель. …Истинное магическое ремесло учит только тому, как жить в гармонии с силами этого мира.

Вертикальная воля, Алексей Похабов

Все становилось уже довольно серьезно. Я начал задумываться. Я дизайнер по профессии и, говорят, талантливый – готов ли я был кардинально поменять свою жизнь? А к этому все шло. Ввязавшись в этот проект, я втайне надеялся, что поставлю галочки в нужное время в нужных московских местах, для успокоения Кристины, на том все и закончится. Даже прошел дополнительный кастинг и после нескольких дней редакционного молчания посчитал, что все само собой нивелировалось, и теперь жизнь снова пойдет своим чередом. Но у Мироздания были свои планы. У Кристины тоже. Причем в этот раз они удивительным образом совпадали.

Мне позвонили из редакции и пригласили в первый раз на съемку, которая пришлась на день семидесятилетнего юбилея нашей бабушки. Какой здравомыслящий человек оставит семью в этот день? Я так им всем и сказал, и у Кристины случилась истерика.

– Ты бездушный, бессердечный эгоист! В тебя поверили, ты даже смог настроиться на человека по скайпу и разложить по полочкам все значимые события ее жизни! Сколько, думаешь, в мире людей способны такое сделать, скажи мне? Скольким может понадобиться твоя помощь даже на самой «Битве»? Такой шанс выпадает один раз на миллион, но сто миллионов! Если бы ты прислушивался ко мне хоть иногда, то все…

…Ну и так далее. Но бабушке исполнялось семьдесят – чем не повод? В прошлый раз я уступил супруге, согласившись на участие в телешоу как бы в принципе, но на такие глобальные жертвы мы с ней не договаривались.

– Я в этот день в Москву не поеду. Но участником этого проекта я буду.

Она внимательно на меня посмотрела и как-то поверила, успокоилась. Зачем я это сказал? Вот так просто вырвалось.

Вот так просто затем все и случилось. Мы никогда не расставались с женой на столь долгий срок, и я, признаюсь, очень переживал – как она будет одна в Петербурге с ребенком: кто поможет, подскажет, подвезет, пожалеет? Проект длится несколько месяцев, и особо-то из Москвы туда-обратно не наездишься. Но я все равно как-то умудрялся попасть домой к показу очередного выпуска со своим участием, иногда появляясь за полчаса до начала, чтобы посмотреть его вместе с ней, потому что знал, насколько для нее это важно. И потом уезжал обратно в Москву. Таковы были условия договора с проектом: быть готовым в любой момент собраться, как солдат под ружье, и на битву. Так что это вполне объективно был наш с ней совместный проект.

Говоря про съемки, нельзя не вспомнить пустынную деревню из мира кино посреди полей и лугов, возведенную специально для целей монтажа средневековых эпизодов. Она сама по себе-то как призрак, а если внутри еще возведен эшафот с висельниками, то возникает двоякое чувство: с одной стороны, ты понимаешь, что все это бутафория, и никакой связи этих стен с реальными событиями тех веков нет; а с другой, видя серьезных взрослых людей со связанными за спиной руками, с петлями на шеях и при палачах, мурашки бегут по спине. И это не какое-то сакральное чувство. Я думаю, что в такие игры не стоит углубляться. Даже касаться темы заигрывания со смертью не стоит. Серьезные и опытные экстрасенсы умеют себя оградить от последствий таких кошек-мышек, да и то… Зачастую все проявляется гораздо позже, и не всегда при свидетелях, ведь закон сбалансированности Мироздания в постоянном действии, и если даже случайно затронуть некие силы невинной, на первый взгляд, фразой или мимолетным жестом, в привязке к смерти, а те вдруг окажутся слишком восприимчивыми к этим вербальным и невербальным символам – зачем будить лихо? Пусть спит себе тихо. Немудрено, что многие из участников оказались просто морально не готовы к такому испытанию: элементарные этические соображения или религиозные убеждения блокировали любые попытки выйти на контакт с другой стороной материального. Духи не так просты, как их вполне научно описывал Чарльз Ледбитер, будьте уверены – при всем моем уважении к маэстро теософии.

И, конечно же, настоящим шоком для меня стало общение с бабушкой погибшей девочки.

Кто из вас видел когда-либо привидения? Немногие, я думаю. Не то чтобы это вредно или опасно: нет ведь ни одного серьезного свидетельства того, чтобы дух умершего, принявший смутную энергетическую оболочку и явившийся пред ныне здравствующим человеком, вдруг нанес ему какой-либо физический урон. Мы сознательно боимся того, о чем не имеем четкого и определенного знания, или о чем получили заведомо искаженную негативную информацию – так, например, русских боятся в Америке.

Признаюсь, мне стало очень не по себе, когда я впервые увидел фантом – смутное облако, которое объявило о своем появлении на площадке резким миганием. Помню, мне даже показалось, будто зажгли дополнительный световой прибор где-то над головой ведущей, хотя и так света на площадке было достаточно. Потом показался невыразительный женский силуэт, но мне и в голову не могло прийти, что при жизни женщине было всего семнадцать лет. Это же ребенок совсем. Ее бабушка наверняка приняла седативные лекарства перед началом общения с нами, участниками, потому что сохраняла видимое спокойствие, но в глазах ее была такая боль, что я долго потом не мог прийти в себя.

Решившим покинуть этот мир по своей воле там очень плохо. Гораздо хуже, чем было бы, останься они здесь, даже при всех самых мыслимых и немыслимых негативных раскладах. Они обречены там переживать вновь и вновь все самое страшное и горькое, что с ними происходило на земле. Так какой смысл тогда накладывать на себя руки?

Многие говорят: эх, если б знать наверняка!.. Люди, мы – странные создания, когда мыслим логически: нам легче поверить, что элементы в таблице Менделеева именно таковыми в сути предметов и являются, нежели признать увиденное своими глазами за факт, а не за галлюцинацию. Мы порой верим в доброго клоуна с веселой улыбкой и фигой в кармане, но прогоняем немого ангела с грустными глазами в потертом пальтишке.

Наверно, так нам легче.

Легче все дальше и дальше удаляться от Смысла.

Конверт четвертый

Развивая в себе все самое лучшее, мы становимся подлинными Творцами своих жизней.

Экстрасенсорика. Ответы на вопросы здесь, (с) Нонна Хидирян

Он стоял перед массивной красной шторой. Очень плотный габардин. У занавеса – высокий табурет. Сергей присел на него и взглянул на просунутую сквозь узкую прорезь руку.

В хиромантию кто-то верит, кто-то нет, и к последним в нашей стране чаще всего относятся люди, ассоциирующие эту распространенную практику со стереотипом вокзальной гадалки. Каждый волен принимать или отвергать что-либо в силу тех или иных внутренних убеждений или под влиянием внешних факторов.

В отношении же хиромантии присутствует вполне определенное и официальное единодушие: наукой не признана, но увесистый багаж наблюдений, сопоставлений и выводов имеется, включая схемы, чертежи, графики и прогнозы.

Вепс не был хиромантом и не увлекался хирософией, хотя, как никто другой, знал об энергетической мощи, способной исходить из рук и излечивать недуги. Сейчас он всматривался в протянутую сквозь прорезь в красном занавесе руку и видел перед собой… ладонь своего отца. Это казалось удивительным: такая же грубоватая, с мозолями, – можно сказать, увесистая мужская длань, не гнушавшаяся физического труда, которая, тем не менее, часто проявляла нежность и заботу, с той отличительной основательностью, силой и природным оберегом, присущим лишь отцовской руке.

Георгий Романенко не так давно ушел из жизни, поэтому был еще достаточно тесно связан со всеми занятыми на земле мирскими хлопотами и рутинной суетой, и его сыну в этот самый момент показалось, что папа неожиданным и счастливым образом оказался здесь, на съемочной площадке, и, глядя на него сверху, улыбался с прищуром – усмехался на самом деле!

После той давней трагедии, когда Романенко-младший пребывал несколько долгих томительных дней между жизнью и смертью, а потом еще неделями никто из врачей не мог определенно сказать, кем в итоге окажется заново родившийся Сережа, один из ведущих хирургов, академик с огромным жизненным и профессиональным опытом, доверительно шепнул Романенко-старшему без протокола и микрофонов: «Теперь исхода может быть только два: или овощной вариант, или… восстанет нострадамусом. И здесь уже не угадать».

Поэтому, когда обновленный вепс стал, наконец, заметно отличаться от баклажана и разумно совершать все действия, похожие на действия окружающих, папа Гоша совершенно естественным образом ожидал от сына проявлений экстрасенсорных способностей. Он сам в то же время изрядно увлекся астрологией и эзотерикой: читал Блаватскую, смотрел фильмы про магов и присматривался к разного рода мистическим проявлениям сверхъестественного. Имея в семье двух мануальных терапевтов, к коим сейчас с легкой руки отнесли бы маму и бабушку, Сергей по умолчанию должен был состояться, в понимании Георгия Романенко, хотя бы в амплуа ясновидца. И все это на полном отцовском серьезе.

Но сам Сергей так не считал и на протяжении большей части своей жизни не прислушивался к себе изнутри и не верил в существование магов и колдунов снаружи, поднимая на смех Кристину всякий раз, когда жена торопилась домой к телевизору на очередной зомби-сеанс от ТНТ.

Рука Владимира Сычева мистическим образом увела Романенко в дебри ностальгии об отце, в частности, напомнив о его любви к творчеству: Георгий Романенко оставил после себя множество картин, написанных им самим и вывешенных сейчас в квартире вепсов, и собственными руками изготовленных уникальных поделок, одна из которых – деревянный корабль – и по сей день находится в качестве экспоната в одном из музеев Лондона.

А еще одним папиным талантом была игра на гитаре.

Пребывая в трансе, Сергей говорил между тем на съемочной площадке, держа за руку невидимого визави:

– Это рок-музыкант…

– Играет в группе или поет? – с обычным сарказмом уточнил по громкоговорящей связи Сафронов.

– Играет. Гитара, мне кажется, – был ответ.

А когда штора явила перед ним Владимира, Романенко абсолютно искренне был рад его видеть:

– Здравствуйте! Вы актер!

Талантам Владимира тоже не было счета: его актерская карьера началась в советском еще «Ералаше», и, как известно, далеко не все его, тогда еще юные, коллеги смогли пронести через десятилетия тот уникальный творческий потенциал, который в них разглядел и дал шанс развить великий Грачевский. Впрочем, Сычев при виде вепса тоже широко улыбнулся, будучи приятно удивленным потустороннему, «заширменному» позитиву, исходившему от его собеседника на протяжении всего времени пребывания в зоне соприкосновения двух аур.

Сергей уходил с площадки одухотворенным: он словно вновь побывал рядом с папой, вдохнул его удивительной уверенности в успехе, приобщился к мощному творческому заряду, всегда при жизни окружавшем этого незаурядного человека. И еще он знал, что отец дождался исполнения своей мечты: его сын наконец-то становился на «путь истинный» и преображался день ото дня, познавая духовную суть Мироздания. Пусть еще отсутствие должного опыта и специфических навыков не позволяли вепсу претендовать на громкое и ко многому обязывающее звание ясновидца, но вера в собственное предназначение и несомненные способности к внутренней концентрации, плюс правильное отношение к Божественному Откровению способны были реализовать самые смелые отцовские предположения.

Вернувшись в очередной раз в Петербург к просмотру выпуска «Битвы экстрасенсов» со «шторным» испытанием, Сергей сказал тогда жене:

– Ты не поверишь, Кристюша, но я реально видел папу. Выключился там совершенно, выпал просто из реалий. Даже, мне показалось, запах его там… будто шлейф надо мной. Находился словно в эйфории – такое умиротворение!

Быстренько поужинав, они уселись вместе на привычные места напротив телевизора. Пока Башаров проговаривал вступительный текст, Кристина делилась с мужем последними новостями собственной рутины:

– Очередную книгу взяла Келлермана – ну, помнишь, я рассказывала тебе: там Алекс, психолог, который раскручивает разных изощренных психопатов-убийц, маньяков…

– Да-да, к которому я тебя ревную, помню, – пробормотал Сергей, откидываясь с улыбкой на мягкую спинку дивана.

– Вот, сюжет – это нечто! И, что самое главное, автор же сам психоаналитик-практик, все пишет с натуры практически.

– Да, американцев почитаешь – так там все сплошь маньяки и шизики. Это про Калифорнию? Под Лос-Анджелесом, кстати – я недавно только узнал – много закрытых частных школ ясновидения.

– Именно! Класс. Только в этот раз финал настолько непредсказуем…

– Это будет Джей.

– Что?

– Джей. Ну, буква английская – J. Она окажется за всем этим.

– Да ладно… Там есть Джоу, но…

– А Бобин снова побьет Алекса. Во!.. Началось, все, давай, где мой попкорн! Та-да-а!!!

Он моментально переключился на экран телевизора, а она, озадаченная его репликой, еще мгновение пребывала в некотором ступоре, но затем позабыла этот короткий и ничего не значащий диалог.

Под утро Сергей, как уже повелось, уехал обратно в Москву. А через пару дней, дочитав до конца тот самый роман Джонатана Келлермана, Кристина не могла не вспомнить его шутки по поводу ее увлечения кровавыми разборками книжных психопатов, только было совсем не смешно: Джоу ни с того ни с сего действительно стояла за всем кошмаром книжного сюжета. А Робин в очередной раз ушла от Алекса Делавэра. Не Бобин, а Робин. Только Романенко терпеть не мог этого литературного жанра и ничего из этого «трэша» никогда не читал.

«И что с этим делать?»

События разворачивались своим чередом, словно их кто-то давным-давно за них прописал.

Глава 5

…Все мы умрем и будем лежать в ящике, все мы таскаем свои будущие трупы. И после перезаписи – вы уже не вспомните себя и свою прошлую жизнь…

…Созерцательная невовлеченность и отстраненность, своеобразное «умирание» – единственное средство трезво видеть мир, без иллюзий и розовых очков.

Никак. Нигде. Никогда, Джулия Ванг

Уход из жизни наших близких – это всегда тяжелая утрата для продолжающих жить; кому, как не мне, об этом знать: я достаточно рано потерял своих родителей.

Недавно один мой знакомый рассказал:

– Мы с младшим братом всегда были очень близки, и в один день его не стало – автомобильная авария, он находился на пассажирском сидении не пристегнутым, три дня провел в коме, но травмы оказались несовместимыми с жизнью. Парню еще и двадцати пяти не было, у него остался сынишка, совсем младенец. Мы все в семье как с ума сошли: отец сгорбился, мать посерела, мне хотелось на стену лезть, и я рыдал по углам с регулярной периодичностью, ездил на кладбище каждую неделю, иногда даже ночью, предварительно набравшись с горя основательно… и все это на протяжении многих месяцев. И чувство вины: он, мой младший, такой мягкий и добрый, никому зла не причинивший в жизни, теперь в земле, а я… Прошло много времени, прежде чем все стало выравниваться как-то, снова приходить к какой-то рутине. Но отец так до конца и не оправился от удара – пережил сына чуть больше чем на три года, у него сердце слабое было, однажды уже выходил из клинической смерти, и совсем другим человеком, кстати, вернулся… От полного сумасшествия всех спасла только вера.

Все мы благополучно миновали, смею надеяться, эпоху огульного атеизма, и сейчас в избытке возможности узнать больше о духовной стороне нашего бытия – в меру устремлений каждого и по его потребностям, конечно. Отрицать очевидное становится как-то даже и неприлично: вокруг, кажется, все только и говорят, что о бессмертии и реинкарнации. Ну, так оно и есть.

Душа, как сгусток космической энергии, не может исчезнуть бесследно – даже камни выделяют излучения и волны, что признают самые отъявленные из «тяжелых» материалистов. Внешняя земная оболочка, которую покидает душа, подлежит превращению в свое изначальное состояние – в прах, как и предсказано древними. Это, заметьте, является справедливым по отношению и к скошенным травам, и к отставшей древесной коре, и к родниковой воде, лишенной источника, и к органическому телу, оставленному Божественным Духом. Сам же энергетический сгусток воссоединяется с Целым, на уровне Космоса, не теряя при этом своей индивидуальности: Бог есть во мне, а я – Его воплощение.

Об этом говорят все мировые религии и все уважаемые теософы. О сохранении индивидуальности при таком воссоединении, впрочем, как раз и свидетельствуют случаи проявления отделившейся от тела энергии – в виде фантомов, призраков, привидений и так далее. Разные эзотерические школы и объединения магов классифицируют такие «сущности» по типам и разрядам, но я не хотел бы вдаваться здесь в подобную казуистику.

Нам важно констатировать, что душа, отделяясь от своей земной оболочки, высвобождается из земного заточения и воссоединяется с природной, оригинальной своей сутью – с единой энергией Мироздания, или Космосом, или Бессознательным, или Богом, кому как удобнее этот факт обозначать или воспринимать, в силу персональных убеждений, этнической культуры и религиозных толкований. И для души это – истинное благо и божественная благодать. Душа не чувствует горя, оставляя этот мир: пересекая границу состояний, она восстанавливает статус-кво, возвращая себе принадлежащее ей всегда Знание и Сопричастность с единой энергией Вселенной. Те же, кто остается, испытывают боль и горе.

Но давайте разберемся в истинной сути этих эмоций и переживаний: в действительности-то ведь мы жалеем не почившего – ну, в самом деле, ему-то уже по крайней мере ни тепло, ни холодно, не печально и не радостно и даже не больно нисколечко! – а, стало быть, жалеем-то мы себя, оставшихся без привычного и комфортного отрезка материального прошлого, в котором мы пребывали вместе с усопшим. Разве не так?

Мы плачем о себе.

Более того, вполне даже вероятно, что мы плачем и в силу нашего подсознательного понимания, на уровне ДНК, того, что еще не пришло наше собственное время присоединиться к мирозданию, как это сделал вновь представившийся.

На самом деле, горе – это суть проявления природного эгоизма человека, дарованного ему вскоре после рождения и культивированного обществом в процессе так называемого воспитания и социальной адаптации. Я где-то прочитал идею: насколько бы изменились человеческие отношения, если бы каждый имел право всего лишь на одно любое и гарантированно оправданное прижизненное убийство подобного себе. Только вдумайтесь!

И другая сторона той же идеи: насколько бы изменились человеческие отношения, если бы каждый изначально воспитывался в рамках тех десяти заповедей, что присутствуют в каждой из мировых религий, и, главное, следовал им на протяжении всего периода своего очень короткого – относительно! – пребывания на земле. Вообще-то, таковой и была изначальная задумка для человека, я подозреваю.

Принимая за данность идею о реинкарнации души, становится понятной традиция многих народностей выражать сердечную радость при прощании с умершими. Они лишены эгоизма, лишены зависти, потому что уверены, что все скоро воссоединятся Там. Я вот даже радуюсь за Джорджа Буша-младшего – единственного, кто весело пританцовывал на последней церемонии в память жертв теракта одиннадцатого сентября в Нью-Йорке, в окружении неодобрительно одергивавших его Обамы и прочих. Ну, you never know, как говорят у них.

Таким образом, душа, отрываясь от земного притяжения, получает свободу, но какое-то время продолжает сохранять воспоминания о своем земном пребывании; равно как она продолжает сохранять воспоминания о своей вселенской сущности, появляясь в земной плоти (этим, кстати, и объясняется способность детей видеть и воспринимать все несколько иначе, нежели взрослые). И в том, и в другом случае, как говорится, время лечит – связи теряются, отдаляясь во времени и пространстве. Как мы уже говорили ранее, мысль первична и материальна, и пока мы думаем и призываем умерших близких через наше горе, слезы, печаль и прочий негатив, мы тем самым держим их словно «на поводке» и не даем полностью освободиться, отдалиться от земной памяти и воспарить в ином пространстве.

Молясь же о почивших, мы по сути желаем им счастливого пути и благодарим Всевышнего за Его деяния. В этом и заключена сила и цель молитвы.

Именно поэтому обретение веры, или более глубокое понимание духовной сути явлений, в упомянутом случае с умершим братом дало возможность перенаправить ментальную энергию близких – их мысли – из одного формата в другой, более конструктивный, так сказать. И сразу изменилось отношение. Изменилась привязка. Близкие отпустили умершего. Он смог благополучно преодолеть гравитационный барьер и слиться с Божественным.

И он всех, в свою очередь, тоже постепенно отпустил.

Ну, и нас это ждет. Кроме нарушивших Главное Правило, о чем говорилось выше: срок выбираем не мы, вольно или же по незнанию, либо неверию. Отсюда и важность привития с малолетства культуры духовного понимания основных законов жизни – их не так-то много. Так что пусть пребудет с нами наше, кесарево, а Богу оставим Божье – всем благостнее станет, поверьте!

Говоря о погребальных обрядах, должен отметить, что у вепсов есть выбор того, как самому быть похороненным: с привлечением профессиональных «плакальщиц» или без них – организовав заранее весь сценарий. Считаю, что это очень демократично, хотя к небесной демократии это не имеет, конечно же, никакого отношения. В нашем случае многое зависит от личных представлений о дальнейшем пути собственной души – вернее, о том, насколько мы сами готовы облегчить ей соединение с Единым Началом, или все же склонны отдать дань принятым на земле обычаям, в большей степени.

* * *

Тот же мой знакомый, рассказывая о смерти отца, последовавшей через несколько лет после смерти младшего брата, как я уже говорил, вспомнил и такой случай:

– Батя был человеком известным в своих кругах, можно даже сказать, публичным – мы получили множество соболезнований и, как традиционно водится, пожертвований по случаю кончины близкого человека. Жили мы достаточно скромно, и лишних средств на услуги ритуальных агентов не было, поэтому первые дни, как обычно, присутствовала самая настоящая организационная суета. Она и отвлекала от мрачных мыслей, по правде говоря. Похороны состоялись, затем, как принято, на девятый день собираются близкие. У нас с мамой для этих целей был отложен конверт, именно с теми пожертвованиями – она их складывала в одно место, чтобы в суматохе не выронить ненароком. Настал день – нужно делать заказ в кафе, оплачивать меню, все как обычно. Мы хватились – конверта нет. Все углы обыскали в своей типовой «трешке», диваны отодвигали, кресла, я даже пытался за гарнитур заглянуть, веками стоявший на одном и том же месте, – денег и след простыл. Не знаю, как у мамы, а меня ж и греховные мысли стали приходить в башку – мало ли людей за эти дни здесь побывало. В общем, мечемся по квартире в полной безнадеге, пока маманя в каком-то ступоре не встала посреди коридора, да не всплеснула в полном отчаянии руками, обращаясь не понять к кому: «Да куда ж ты его, окаянный!..» – я просто оторопел. И не поверишь, Сергей: в ту же секунду в полной тишине из зала какой-то ляцкающий звук – не то хлопок, не то щелчок. Заглядываем, а там в «стенке» – откинутая створка мини-барчика, и прямо на ней – тот самый конверт, как на подносе. В бар-то мы и не заглянули: кому придет в голову искать этот конверт среди бутылок?

– Но очевидный вопрос в другом: кому пришла в голову идея его туда положить?

При кажущейся абсурдности все вполне рационально: конверт положили, находясь в трансе, – это форма измененного состояния сознания, когда за нас работает наш ангел-хранитель, он же интуиция, он же подсознание. Именно в таком состоянии все маги и медиумы, как правило, контактируют с невидимой энергетикой. И именно к «окаянному» был обращен вопрос, на который он живенько и отреагировал, простите за не совсем уместный каламбур, явив таким образом всем на обозрение пропажу, которую, осмелюсь предположить, сам же изначально инициировал, направив руку с конвертом в укромное место, пока женщина была в сознательной «отключке», то есть делала все, как говорится, «на автомате».

– Мама часто называла отца «окаянным»?

– Ну, иногда, в шутку-то, конечно. Это от бабушки еще пошло.

Не удивлюсь, если и бабушка в качестве хранительницы рода приложила к находке свою энергетическую помощь – уверенным быть не могу, но и в подобного рода «совпадения» я давно уже не верю.

В первые дни душа еще рядом, она летает в энергетическом потоке, осваивая вновь обретенную свободу, возвращаясь периодически в те места и к тем людям, которые ей знакомы по недавнему своему воплощению. Теория физического, астрального, ментального планов, например, предполагает возможность видеть и воспринимать уровень, находящийся качественно ниже текущего состояния, в котором пребывают души. Это как, скажем, версия какого-нибудь программного обеспечения: более поздняя легко распознает все документы, созданные в более ранних версиях, но в обратном порядке этот закон не действует. Также и человек не в состоянии увидеть астральную или казуальную форму энергетического образа, хотя те вполне даже способны наблюдать сверху за всей нашей тутошней муравьиной суетой.

Но мой знакомый продолжил:

– Я могу понять, что душа только-только отлетела и находится рядом. Она способна контактировать с живыми, да. Но вот возьмем другой случай: один из моих друзей умер от острого панкреатита. У нас с ним была очень сильная духовная связь – его смерть для меня была еще одним шоком, последовавшим практически сразу после смерти отца. Но тот факт, что в последние годы каждый из нас был погружен в свои личные проблемы и заботы – так всегда же бывает, со временем-то – я относительно стойко пережил трагедию. И вот, через два или три года, наверно, он мне начинает сниться. Часто. Несколько раз на неделе. Мама моя, человек верующий и гораздо более меня развитый духовно, к тому же очень любившая Кота – Костю, друга ушедшего, так я его всегда называл – посоветовала сходить к нему на могилу, в церкви свечку поставить, помолиться за упокой. Ну, все сделал, выбрал время для кладбища. Приезжаю – и не могу вспомнить место. Сектор сразу-то нашел, а вот между могил хожу, кружу, вглядываюсь в имена – нет его! У нас на погостах, сам знаешь: где без оградок, так еще можно протиснуться прыжками да перескоками, а тут все перегорожено, никакого порядка или хронологии, и позвонить кому-то ориентир спросить – никак. В общем, минут сорок бродил, продрог весь – он ведь по осени ушел, зябко, и снился как раз к године своей. Тыкался я, в общем, мыкался, пока не встал колом да и не спросил напрямую, вслух: «Кот, ну чего звал-то? Давай, веди теперь, коль пригласил уже!» Тут меня на месте разворачивает сила неведомая, и я через минуту уже стою перед его надгробием – по кругу водил меня, как оказалось. Помню, я просто шел, точно теперь зная куда.

– После этого перестал сниться?

– Да, успокоился.

– Каждая душа движется по своей траектории. Все движение в Мироздании подчинено единой цели – обеспечению общего баланса и гармонии. В земном эквиваленте мы это знаем как любовь и счастье. Примерно так же движутся и планеты в галактиках. У каждой есть свое солнце, своя гравитация, промежуточное назначение – карма. Что-то, видимо, оставалось у Константина, что ты не додал ему: либо часть уважения, либо благодарность; или, наоборот, он сам хотел с тобой поделиться частью своей энергии или предупредить о чем-то – а где это лучше сделать, как не на своей могиле? Главное, что цель была достигнута, и он успокоился. Если ты не смог до конца интерпретировать это событие – я думаю, это уже не принципиально, раз последствия только положительные. Я лично склоняюсь к тому, что, находясь в двух-трех земных годах после своей смерти, его душе предстояло нечто глобальное, и он просто хотел с тобой проститься, раз вы были так духовно близки, как ты говоришь. Этим глобальным могло быть и перерождение, например. Покопайся в памяти, может, и обнаружишь, на что в действительности указывал этот случай.

Каждый контакт уникален. В жизни у нас не бывает абсолютно одинаковых встреч или событий, даже среди вроде как находящихся в монотонной повторяемости и последовательности. Также невозможно достоверно отнести встречу с любым из духов к разряду, например, «дружеских», «рабочих» или «социальных», или просто «чтобы соблюсти приличия».

На все есть конкретная причина: на высшем уровне случайности исключены.

Конверт пятый

Мы притягиваем в свою жизнь людей сквозь призму своих страхов и сомнений, сквозь призму своих убеждений. Именно поэтому одним попадаются «козлы и сволочи», а другим – только любящие и галантные…

Моделирование будущего, Виталий Гиберт

Дискотека шла полным ходом, когда в зал ввалилась кучка местных. Они сразу заявили о своих правах на территорию, нарочито громко здороваясь со всеми, кто попадался на пути их продвижения к дальнему углу небольшого и изрядно потрепанного зала бывшего некогда Дома культуры поселка. Некоторые девушки отвечали звонким смешком, некоторые брезгливо отворачивались, перехватывая запах спиртного, – впрочем, преувеличенно веселое состояние компании и без этого аромата выдавало их существенную заправку алкоголем перед мероприятием.

Ребята из спортивного лагеря тусовались отдельной группой. Они нечасто заходили сюда, и знакомства с местными обычно носили очень поверхностный характер, надо признать, не всегда дружелюбный. Для местных подростков они всегда были чужими. И чужими были их родители, наезжавшие сюда из Бийска или Новосибирска во времена комсомола и затем бандитского коммунизма. И так из поколения в поколение: ничего в отношениях не меняется между городом и деревней, как некогда обещал стирание этих граней Владимир Ульянов.

– А вон тот самбист, с Иркой перетирает что-то, – указал пальцем Яшка на городского паренька лет четырнадцати-пятнадцати.

Парень широко улыбался девочке, его большие черные глаза излучали искренний интерес и, вместе с тем, не по-мальчишески твердую уверенность в своих намерениях. Он то и дело откидывал небрежным жестом назад сбивавшуюся на глаза непокорную челку.

– Этот прыщ? – сквозь зубы процедил старший брат, проведя потной ладонью по лысой голове.

На его черепе виднелись старые порезы и шрамы: жизнь у Петрухи задалась по понятиям с самого счастливого детства, и последняя ходка была уже третьей за все двадцать пять годков его чисто «сердечной» биографии.

– Это на вид он прыщ, жилистый. – Яшка шмыгнул носом, косо глянув на городского. – Я ж говорю, хотели его у синего «комочка» тряхануть с Женькой, а он рукой своей так пятерню мою сжал, падла, я думал, пальцы оторвет. И смеется еще в лицо, прыщ.

– Не поверил он тебе, братка. Не поверил. А чем рассчитывался-то?

– Сотенной. «Колу» диетическую взял тогда, быдло. Тьфу! Но мобила у него «яблочная», уж будь уверен – я такие вещи верно просекаю.

– Ясно.

Петр направился в сторону Ирины, игриво двигавшейся в ритм напротив городского «прыща». Приблизившись, он словно ненароком покачнулся и, балансируя, ухватился за ее плечи, грубо развернув к себе лицом.

– Оп-па-чки! Иринчик!

Девушка вскрикнула от неожиданности и быстро сбросила его руку с хрупких плеч.

– Ну, извини бродягу, отметили возвращение сегодня, – медленно произнес Петр, сверля глазами подростка, борзо уставившегося на него снизу вверх. Впрочем, он ненамного был ниже самого Петрухи и стоял, нервно сжимая и разжимая обе ладони.

– Ты кто? – спросил его мужчина.

– Сам по себе. А ты кто? – Голос у парня был резкий, его легко было слышно в царившем вокруг тусовочном гвалте.

– И я сам по себе, – вдруг широко улыбнулся Петр и протянул парню руку, – меня Петрухой зовут.

Тот от неожиданности сделал полшага назад, слегка присев в коленях. Нет, не от страха – это была достаточно агрессивная боевая стойка. Мгновение поколебавшись, он немного расслабился и пожал протянутую Петрухину руку, быстро взглянув на свою новую знакомую. Ирина молча и с нескрываемым раздражением наблюдала за происходящим.

– Я Степан.

– О, боевой ты какой, Степка. Но тебе нет нужды переживать – мы городских бакланов здесь не трогаем, вы же в гостях у нас. В городе, кстати, от вас такого дружелюбия не жди. – Петр недобро хрипло рассмеялся.

– Я ваших в городе не встречал, хоть уже и не первый год в гостях у вас тут, – ответил Степан, – а за других сказать не могу.

Яшка краем глаза наблюдал издали за происходящим и ждал сигнал от старшего брата.

– Недавно бывал там по работе – вот ты рассуди, Степа, у приехавшего человека роуминг, деньги на телефоне закончились… к тебе подходит такой человек, разве ты откажешь ему в срочном звонке на родину, а?

Парень сунул руку в карман джинсов и быстро вынул ее пустой.

Инстинктивно.

Петр пристально следил за каждым его жестом.

– Я… ко мне ни разу никто не обращался, по правде сказать.

– Вот! Давай стимульнем твою отзывчивость: можешь дать мне сейчас позвонить? Не случайно ведь нас свела с тобой… – он бросил небрежный взгляд на девочку, затем на компанию городских парней и девушек, стоявших чуть в стороне, тоже наблюдавших за беседой, – эта дивная ночь!

Петр хмельно подмигнул Ирине. Она усмехнулась и показала ему средний палец.

– Шалунья, – процедил Петруха, и в глазах его не было добродушия.

– Знаешь, Петр, мой гаджет – это не телефон, а рабочий, так сказать, инструмент. Ты ж свой рабочий инструмент не раздаешь направо и налево, небось? – Теперь и Степан подмигнул. – Если есть проблемы со здоровьем – я могу вызвать кого нужно. Давай вызовем, или зачем?..

Петр сплюнул в сторону.

– Нет. Со здоровьем все у всех пока в полном параде, ты не переживай за нас. Это все так, ради дружбы на земле, – ты уже взрослый и сам все, вижу, понимаешь. Ладно, баклан, радуйся нашему сельскому кайфу.

И Петр, напевая в наступившей в динамиках между трэками паузехоевское «Вань, о чем ты думаешь? – Мань, о чем и ты! – Ух какие пошлые у тебя…», медленно побрел назад к своей группе сопровождения. Брат Яшка вопросительно впялился в него взглядом из-под бейсболки, но Петруха шмякнул его по горбине, шепнув в ухо:

– Правильный Степа пацан, братка. Сильно правильный. Таких ведь не бывает, а? Даже в городе.

Тот вечер закончился на удивление скучно.

Через пару дней они втроем, с Равилем, возвращались из соседских Жаворонков после очередной неудачной попытки сбыть старенькую праворульную «Висту». Километрах в двух-трех от последнего дома, в перелеске, им навстречу попался бегун из лагеря: крепкий, атлетически сложенный парень, который сильно пыхтел, заливаясь потом, но упорно бежал, вперившись мутным взглядом прямо перед собой. Он промелькнул мимо них, будто и не замечая вокруг ничего и никого.

– Ух ты, бедолага. Тут под сорокет жарища, а он над собой так измывается, его еще и торкает! – прокомментировал Петруха, разглядывая раскрасневшееся лицо спортсмена. – Может, пивка, братишка?

Машину сильно тряхнуло на очередном ухабе, и Петр выматерил Равиля, отрастившего руки для любого другого предмета, но не для руля «Тойоты».

– Гляди-ка! – неожиданно выкрикнул Яшка с заднего сидения, выставив руку вперед.

Петр вгляделся вдаль. Метрах в ста от них, прямо по одной из колей дороги, так же, как и первый, пыхтел его преследователь, очевидно силясь догнать лидера. Но этот второй выглядел не таким атлетичным и явно младше первого, ниже того по крайней мере на голову.

– Не-е, не догонит, – уверенно сказал Равиль. – Давай подбросим человека!

Но у Яшки сузились глаза, и сам он весь даже побледнел.

– Да ты не напрягайся так, Яша, – проговорил брат, словно затылком почуяв напряжение своего младшего.

Сам он, не мигая, смотрел на одинокую фигуру спортсмена.

– Ну-ка, Равчик, притормози. Устроим пышную встречу, с оркестром. Да и подвезем, почему же не подвезти хорошего человека, да? Сейчас останови, я сказал!

До Степана оставалось метров семьдесят. Петр неторопливо открыл левую пассажирскую дверцу и ступил в пожухлую придорожную траву. Яшка выкатился следом из задней двери, но справа. Они встали, замерев на секунду, потом в тяжелом обжигающем воздухе вдруг зазвучал похоронный марш в исполнении голосовых связок и легких Петрухи. Через два-три такта Яков присоединился к нему, безбожно фальшивя и то и дело срываясь на фальцет. Старший двинулся вперед, навстречу спортсмену, размахивая торжественно, в такт, руками, словно дирижируя, и Яков за ним, едва не пританцовывая от возбуждения.

Степан поднял глаза. Он был в бейсболке, от солнца. Мокрая бежевая футболка прилипла к телу. Трудно было прочитать с такого расстояния, что отразилось в его взгляде, но, видимо, оценив ситуацию, парень оглянулся назад – никого. Он действительно ушел в отрыв за лидером, и основная группа бегунов должна появиться на краю просеки в течение трех-четырех минут, не раньше. Позади были уже семнадцать километров кросса по вязкой, изнывающей жаре. Но обратной-то дороги не было. Ее просто не могло быть.

– Братан, а у него ж с собой ничего и нет. Одни трусы!

Но Петр и глазом не повел, выдерживая ритм и торжественность своего хода. До встречи со Степаном оставалось метров сорок-пятьдесят. Вокруг, кроме них, не было ни души.

Вдруг бегун неожиданно направился в перелесок, срезая напрямки к деревне. Его заметно давила усталость, и он даже начал стягивать с себя нервными движениями футболку, зажав в руке кепку.

– Эй, друг, так нечестно! – завопил Петруха, прерывая свою партитуру и ускоряя шаг.

Он свернул с колеи и бодро направился в сторону Степана, пытаясь перехватить его. Но тот быстро удалялся в сторону деревни, даже, казалось, прибавив ходу.

– Эй, братка, давай за ним, ты помоложе, – крикнул Петруха вполоборота Якову, и тот живо припустил наперерез другому подростку.

– Ми-и-и-гом, – завопил он на бегу, разрывая зеленую августовскую траву носками легких кроссовок.

– Ну да, сила есть… – пробормотал старший, вытирая со лба выступившую испарину.

Он наблюдал, как Яша быстро сокращал расстояние, – у Степки шансов не было, не-а, никаких: он уже, видимо, не один час скитался так в поисках финиша. Ну, ничего, они ему помогут. Брат вот-вот готов был уже ухватиться за кепку, до сих пор торчащую из сжатой руки парня, но все промахивался, не попадая в ритм движения спортсмена. Наконец, он сообразил, что лучше подсечки не может быть в данном случае ничего другого.

Петр прибавил шагу, перейдя на легкую трусцу. На мгновение он вдруг все увидел, как в замедленном кино впереди себя: вот нога Якова вытягивается вперед, цепляет за лодыжку Степана, тот по инерции продолжает лететь вперед, при этом переворачиваясь самопроизвольно вокруг своей оси в воздухе, но в какой-то миг цепляется кончиками пальцев то ли за кочку, то ли за связку-пучок луговой травы, и тут уже резко, со всей жути падает навзничь; да так, что голова его подскакивает кверху, и все тело содрогается в конвульсии, и он шмякается гулко виском вниз, замирая в неестественной позе.

– Уррааа, финииииш! – тупо кричит его преследователь, наваливаясь сверху всей своей тушей.

Петр замедлил шаг и молча приблизился к подросткам. Осмотрелся по сторонам. Недалеко в «Висте» их ожидал Равиль, откинувшись на водительском сидении. Чуть поодаль замерли березы. Ни ветерка. Ни души. Только Яшка пыхтел, поднимаясь с колен.

– Ты первый, чувак! – кричал он Степану. – По-любому первый сегодня будешь!

– Уймись, Яков, – сказал брат, приблизившись к ним.

Спортсмен неподвижно лежал в траве. Рядом пыхтел Яшка.

– Запыхался? – поднял бровь Петруха. – А этот чего молчит?

Степан действительно лежал на боку тихо, подвернув под себя руку. Бейсболка валялась чуть поодаль. Яков встал и ткнул его легонько носком в бедро:

– Эй, чемпион…

Петруха склонился над парнем и прислушался. Затем, еще раз оглядевшись по сторонам, распорядился:

– Хватай за ноги! Я под руки возьму. В машину. Быстро, давай!

Яшка был не по годам развит, поэтому ему не составило большого труда подхватить за кроссовки худощавого жилистого Степана и засеменить к машине, а Петр уже издали кричал Равилю, чтобы тот открыл багажник.

Поместив в него неподвижного спортсмена, они заскочили в машину.

– Разворачивайся, назад поедем.

В Жаворонках они заехали сзади одного из заброшенных домов. Глухомань в деревне была такая, что, если б они точно не знали о намерениях свата подруги Равиля купить машину, то и не подумали бы, что еще кто живой тут есть, хотя остальные избы выглядели относительно прибранными – на улицах просто никто не показывался.

Перенеся Степана в дом и положив его прямо на давно не струганные и никем немытые половицы, Петр похлестал его легонько по щекам.

– Дай бутыль, – приказал он Яшке, который безропотно подал ему пластиковую двухлитровку.

Петр побрызгал вначале, а потом полил на лицо подростка из бутылки. Степан остался неподвижен. Равиль присел на корточки и попробовал нащупать пульс на шее парня. Затем пристально взглянул в глаза Петруху.

– Да ну нах… – пробормотал тот и сел на пол.

Яков до конца не понимал, казалось, происходящее:

– Чего он?

Петр обхватил стриженую голову обеими руками. Равиль встал и отошел к выбитому окну, осматривая ближайшую округу сквозь проем.

– Поехали, – сказал он, – покупатель не серьезный совсем оказался.

– А с ним что? – спросил Петр. Он старался не глядеть на распростертого перед ним Степана.

– Тут оставим. Может, кто и найдет. Вылечит.

Равиль направился к выходу.

– Погоди, – остановил его Петр. – Яшка, иди в машину, сядь и сиди там, жди нас, сейчас выйдем.

Тот молча повиновался. Не глядя на лежащего на полу мальчика, он, стараясь не ступить на битое стекло, разбросанное тут повсюду, вышел через выбитый проем в задней стене, юркнув затем в машину. Сиденья, казалось, еще больше раскалились на открытом пекле.

Полдень уже миновал.

* * *

Земля, разложенная на подносе, отдавала сырым болотом вперемежку с запахом корневищ. Сергей особо не разбирался в ботанике, и ему важно было сконцентрироваться на вибрациях, исходящих от этого естественного природного артефакта: земля, как вода и воздух, обладала свойством надолго сохранять и переносить энергию, с которой она соприкоснулась.

Ведущая испытания Вера Сотникова – очень эмоциональная женщина. Ее впечатлительность и искренние бурные сопереживания горю сидящего рядом отца мальчика перемешивались на энергетическом уровне с тем эмоциональным фоном, который исходил от комочков суховатой, вперемешку с соломой, земли. Романенко собрал внутри себя энергетический комок и постарался равномерно распределить его через ладони над артефактом. Он мысленно посылал сигнал вниз из кончиков пальцев и получал его отраженным обратно, но уже с отпечатком информации.

– На этой земле лежал мужчина. Молодой очень. Он… не падал на эту землю. И не ложился – это точно. Будто положили, получается? Очень много людей. Ходят, ходят. Идет ощущение знойного дня, солнцепека. И множество ног, которые будто топчут все вокруг. Я не вижу лиц, к сожалению.

– А по фотографии в конверте можете что-то сказать?

– Мне кажется, что здесь, скорее всего, изображение вашего брата, – вепс посмотрел на молодого мужчину рядом с ведущей, – и его нет… среди нас.

Когда он узнал, что после смерти мальчика не прошло еще сорока дней, и что это был в действительности сын находившегося на площадке мужчины, от которого исходила непередаваемая по эмоциональной силе тоска и внутреннее опустошение, то непроизвольно нахмурился. С одной стороны, астральная оболочка человека в этот период находится очень близко к его родственникам, а с другой – период осознания себя частью Единого Мироздания достаточно непрост сам по себе, и непрекращающиеся попытки родных докопаться до истинной причины трансформации души никаким образом не облегчают собственно ее переход в другое измерение, но служат эгоистическим целям тех, кто потерял более всего после ухода ближнего, о чем говорилось выше.

Мысль материальна, и об этом необходимо помнить. Ее энергетическая сила увеличивается в разы, если мысль облеклась в слово и получила энергетическое отражение, или информационный обмен, с другими объектами, способными ее воспринять.

Цели преследования виновника несчастья для его физического и морального наказания живущим кажутся незыблемым критерием исполнения некоей справедливости, но в этом как раз и кроется подвох: меры этой самой справедливости во все времена соотносились с представлением о соразмерности преступлению. Но сжигание заживо на костре, четвертование, сажание на кол, повешение, смертельная инъекция и электрический стул, согласитесь, существенно рознятся по форме. При этом законы Мироздания вряд ли претерпели какие-то перемены за тот же срок. Следовательно, собственно наказание служит лишь неким утешительным обрядом тому, кого затронуло деяние преступивших черту закона, и Божьего в том числе. Проще говоря – око за око, зуб за зуб. Но о Вечной или Божественной справедливости тут речи идти не может в силу безразличия духа к своей земной оболочке после оставления ее: важна мотивация для перехода души из одного измерения в другое. И при исполненном смертном приговоре Бог различает лишь еще одно убийство – уже обществом, либо теми, кто действует по его поручению, то есть речь тут идет о присяжных, судьях, либо о палачах. Последние, кстати, не имеют никакого «божественного иммунитета» в качестве оправдания за то, что они, мол, «только исполняли свою работу – ничего личного»: работу им Мироздание не втюхивало через «предначертанное просветление», уж будьте уверены.

Мы вправе изолировать других людей от себе подобных в силу тех или иных объективных причин, но мы не вправе распоряжаться тем, чего мы сами никому никогда не давали, – их жизнями. Кесарю – кесарево.

Сергей завершал этот съемочный день с тяжелым чувством: для нас так естественно и присуще чувство горя после утраты ближнего своего, а тем более дитя собственного, но как же мы далеки от понимания последствий нашей неспособности отпустить тяжелую думу, отпустить отошедшую душу в свой путь, позволить ей трансформироваться и наверняка обрести себя вновь тут же, среди нас, в бесконечном стремлении к гармонии и любви.

Не беда, что новое тело не всегда и не все помнит из старого опыта. Не беда, что оно не всегда рядом с прежними своими близкими. Важно лишь, что оно есть, и будет опять, и придет снова в поисках своего земного счастья.

Глава 6

Чтобы дать (получить) правильный ответ, нужно задать правильный вопрос.

Они найдут меня сами, Александр Литвин

Я смотрел на сидящих передо мной шестерых молодых людей: молодые, красивые, полные энергии и перспектив, – кто-то из них совсем не тот, за кого себя визуально выдает. Кто-то из них транссексуал.

Именно это и сбило меня с толку, я считаю: я неправильно внутренне сформулировал задачу, буквально поставив вопрос: «Кто не тот, за кого себя выдает?» И получил совершенно верный ответ: брутального вида симпатичный парень, великолепно физически «накаченный» по всем группам мышц, не за того себя выдает: он на самом деле не парень, а девушка бодибилдер, и не в прошлом, а всегда, и Маргарита не скрывала, что она девушка; просто находящаяся в отменной физической форме. Естественно, что преобладание на энергетическом уровне мужского гормона, выработанного в процессе регулярных высоких нагрузок, в ней просто зашкаливало, но это ни в коей мере не влияло на ее способности, скажем, к деторождению естественным путем. Это была девушка, в спортивной одежде визуально ничем не отличающаяся от мужчины. И я, признаться, был в полном восторге от ее мускулистого рельефного тела – результата, которого она смогла добиться исключительно благодаря своей настойчивости и упорному труду. От ауры Назара, тогда же на площадке, шла некая цветовая эйфория, свойственная преимущественно женщинам, но по своей силе выражения мужской гормон в женской ауре Маргариты был такой мощи, что это рождало очевидное противоречие – я в итоге и сделал выбор именно в ее пользу.

Но если бы я задал вопрос: кто сменил данный от рождения пол на противоположный и теперь искусственно является представителем данного пола, то, видимо, получил бы другой ответ, и его бы в итоге ретранслировал на площадке. Но я этого тогда почему-то не сделал. Учитывая собственный конфуз с постановкой задачи, я вывел для себя очень важную аксиому:

Из двоякого толкования ситуации мироздание, через нашу интуицию или подсознание, выбирает только тот вариант, который отвечает буквальному описанию и признано Коллективным Бессознательным в качестве бесспорного.

Это для нас значение может представляться двояким, а Там все предельно ясно. Например, в ситуации вне контекста, когда «мужчина схватился за ручку, и это спасло ему жизнь», при запросе показать ту самую «ручку» в девяносто девяти случаях из ста мы получим точно не шариковую ручку и не ручку какой-то женщины по локоть. В шестидесяти пяти Мироздание нам явит дверную, а в остальных – непременно стоп-кран поезда. Попробуйте догадаться – а лучше самостоятельно поэкспериментировать – что вне контекста в ситуации «мужчина схватился за кран, и это спасло ему жизнь» может явить ваше подсознание?

Разница между ситуацией, имевшей реальность быть в некое время в некоем месте, и ситуацией «вне контекста» в том, что если мужчина тогда действительно схватился за ручку с целью расписаться в каком-то судьбоносном документе, и это спасло ему жизнь, то у вас будет только один и стопроцентно правильный ответ – видение карандаша или пера, или шариковой ручки, то есть что привычнее вашему подсознанию для правильной интерпретации образа как абсолютной истины, случившейся в прошлом. Или в будущем.

Верьте первому видению, как ему начал верить на «Битве экстрасенсов» я, – там я находился в постоянной борьбе с собственными сомнениями и неуверенностью, и такие внутренние противоречия иногда критично отражались на результатах некоторых испытаний.

Стремление к сбалансированности и гармонии в действии, что называется.

Когда Вера Сотникова выдала на очередном испытании легенду о некоей пропаже в трехкомнатной квартире, то мое подсознание естественным образом настроилось на поиск вариантов со схожей энергетикой – кражи, потери, утраты вещей – в том самом помещении, и мне совершенно определенно пришло знание о двух мужчинах, имевших отношение к какой-то прозрачной пластиковой папочке с документами. Не уверен, что это воры в прямом смысле этого термина, но то, что они в какой-то период времени находились в этом конкретном помещении, проводили там определенные действия, имея при этом не совсем чистые намерения, – факт. Но следовать нужно было легенде – такова задача и основной вопрос испытания, хотя с уверенностью опровергнуть тот или иной случай, конечно, может только сама Истина.

* * *

Когда перед вами раскладывают фото людей, ушедших из жизни, – целого родственного клана, по сути, как в случае с близкими Анастасии Однобоковой из Астрахани, поведавшей о своей беде на одном из испытаний, – нельзя, я считаю, рассматривать подобные случаи вне кармы, причем следует отслеживать жизнь и судьбы родственников на протяжении нескольких поколений, чтобы ненароком не сделать неправильные выводы.

Мы уже коснулись выше проблемы земной и божественной справедливости, и как они в нашем представлении могут отличаться – в принципе, это лишь вопрос времени и приемлемости с точки зрения пострадавших, требующих немедленного отмщения за причиненные им злодеяния. Но телесное наказание, каким бы жестоким оно нам не казалось, – лишь иллюзия на уровне иного измерения. А важной сутью тут являются эмоции, которые сопровождают саму мысль и стремление отомстить и наказать. Это не есть хороший мотив, на самом деле, и он противоречит Святому Писанию – Новому Завету.

Балансировка справедливости в Мироздании осуществляется совершенно иным способом: часто согрешивший когда-то в прошлом дух перерождается в теле с ограниченными возможностями, то есть инвалидом высокой группы, и проходит земные испытания именно за счет усмирения плоти; другим проявлением Божественного Наказания некогда согрешившей души может статься быстрая и неожиданная смена оболочек окружающих родственников, отрабатывающих карму своих предков.

Пути Мироздания действительно трудно предсказуемы и могут интерпретироваться живущими обычными людьми и даже медиумами совершенно по-разному, но вот сомневаться в неизбежном восстановлении баланса добра и зла, иначе говоря – справедливости, – право же, не стоит.

Еще один артефакт, запомнившийся на съемочной площадке «Битвы экстрасенсов», – останки так называемого «Кыштымского карлика». Просто уникальные вибрации исходили от его черепа, провозглашенного наполовину йети. Удивительно, но мне впервые случилось тогда ощутить эти волны, никак не перекликающиеся ни с одним доселе знакомым материалом: ни дерево, ни железо, ни пластик, ни вода, ни камень – вообще ничто не имеет аналога той дрожи, которая возникает в ладонях при сближении с костными тканями, ранее содержащими в себе проводника чужеродной энергии, мозг существа, близкого к человеческому, но лишь наполовину настроенного на нашу земную частоту колебаний. Должен признать, однако, что на сознательном уровне сам я всегда относился к ним, как к троллям, или инопланетным сущностям: лично никогда не сталкивался, и никто из вепсов, насколько мне известно, не контактировал с этими существами. В давние времена человек был более общительным на уровне тоннеля между плоскостями параллельных реальностей – вот и бродили туда-сюда все кому не лень, что называется. С наступлением техногенных преобразований на земле многие наши способности утратились, равно как и сократилось количество и частота возникновения таких порталов: потребности в них снизились, сами они теперь больше сконцентрированы в труднодоступных местах – в глухих таежных чащах, горных массивах, пещерах, в глубинных впадинах озер и на дне океанов. Но это никак не принижает собственно природный материал существа от его Создателя.

Не случайно, видимо, мой хороший товарищ Намтар Энзигаль, некромант и демонолог, прямо на съемочной площадке в эфире поинтересовался, не продается ли это нечто, находящееся в черном ящике, – энергетика того артефакта была действительно просто фантастической.

Конверт шестой

Представьте, что вы смотрите на фотографию человека, который в данный момент успешно разлагается в гробу. Вы начнете чувствовать разложение тканей на собственной шкуре.

Философия мага, Алексей Похабов

Дом на Преображенке напротив бывшего электролампового завода при последних отблесках уходящего дня, казалось, подвисал над проезжей частью Электрозаводской улицы и пялился на случайных прохожих размеренной упорядоченностью одинаковых по размеру и форме, давно немытых снаружи оконных проемов. Сравнительно недалеко отсюда, менее километра по прямой, расположилась старая церковь, и изредка, в периоды синхронного автомобильно-людского затишья, до обитателей этого дома долетал благовест, призывавший к службе – либо к ранней утренней, либо к поздней вечерней. Не все из них ходили в ту церковь. Недосуг. Многие и не слышали никогда ее колоколов. И не знали, что это храм Святого Николая Чудотворца. Исторические корни храма уходили ко второй половине восемнадцатого столетия, когда вся эта территория старой Москвы находилась под бдительным оком старообрядческой общины.

Напротив того храма расположилось кладбище. Оно так и именовалось – Преображенское. Доподлинно неведомо, связывало ли тот дом с тем кладбищем что-либо, кроме мрачных мыслей посетителей и того, и другого.

Стены дома были выложены старыми мастерами, кладка кирпичная. Раньше красный каленый кирпич пекли другой совсем, не чета современному. Да и клали его по-особому, зачастую через плеть да кровь людскую: дом-то ненамного моложе той бывшей старообрядческой обители, что в далеком прошлом «Успенской часовней на Преображенском погосте» именовалась.

Войдя в подъезд, случайный посетитель даже с малой толикой воображения представляет себе барские конюшни: вот стойла справа и слева, выстланные душистой соломкой, и прям вереница их, а там – и гнедые, и серые, и в яблоках; ржут. Над людьми, наверное, которые после еще будут долгие десятилетия жить, и рожать, и растить тут себе подобных. Ну, чай, лучше, чем в землянках-то, поди.

А случайный медиум на входе насторожится: вот шорох нездешний, а там наверху тень на стене, да вроде как от пустого места – видимо, и не тень вовсе, выходит-то, а облако призрачное. Приглядишься – и верно ведь, что женщина в платочке маячит, да боязливо плечами хрупкими ведет, рукой помахивая. Старенькая, тутошняя, и умерла не так давно, без посторонней помощи, а все неприкаянная мечется: при жизни детей ей недоставало, а сейчас так хоть душу с ними отведет, причем буквально – просочится сквозь стены кирпичные, расположится рядышком и играет с Глебушкой. Тот смотрит на нее внимательно, кивает в ответ на ее байки и смеется звонко – знает, что бабушка ребенка в обиду не даст и от угла острого иногда висок мальчишеский отведет, и к огню открытому не подпустит, да и сглаз соседский на себя примет, крестом отрядит. Ей, бабке старой фантомной, и в этом благодать райская.

Пройти в глубь узкого мрачного прохода, и слева в стойле чувствуется угар пьяный, справа – мать, дочь родную сукой называющая; а сверху и снизу потоки мыслей помоями сквозь шаткие половицы на головы себе подобных просачиваются, матом кроя соседей и работодателей, и государство в придачу, якобы загнавшее их всех в дебри долговых обязательств и глухомань кибернетических отношений.

Мрак. Слезы. В каждом стойле – смерть. Не то чтобы она сама по себе – зло: нет, отнюдь, если только не в собственной петле и не от осколка зеркала на своем запястье. Но всех людей, сгрудившихся в этой плоскостной реальности на конкретном пятачке земли в доме на Преображенке, связывает одна еле уловимая трагическая линия.

Квартира шестьдесят шестая. Символично, но не верно.

Квартира пятьдесят пятая – дважды символично, но в итоге-таки не верно.

Совпадение ли? Нет, ибо вера в совпадения – удел сомневающихся, которые по сути не верят ни во что.

Сергей вышел из подъезда и, пройдя направо вдоль вереницы окон, очутился у небольшой арки с проходом во двор. Дом давил своим коробочным массивом и напичканной судьбами энергетикой. Осенний московский ветер колюче метался среди пустых скамеек и детских горок. В песочнице лежали лопатки и яркие разноцветные формочки. Взгляд вепса уперся в клочок бумаги, беспомощно трепыхавшийся нижним оборванным краем на тонком стволе молодой березы. Верхний держался на скотче, и можно было разобрать, что кто-то просил помощи в поиске человека. Романенко приблизился и механическим жестом расправил старое объявление. На него с отпечатанного на принтере фото глянули глаза… немолодой мужчина… очень уставший взгляд из-под насупленных бровей.

«Учитель», – пронеслось в голове…

* * *

Она нервным движением руки откидывает черно-кошачью прядь волос, сбившуюся на глаза. Теперь отчетливо видны пять или шесть металлических колец, вдетых одно за другим по контуру левой брови. Ему отрешенно думается: «Эти тоже сережками называются?» Сережки – это что-то из разряда трогательно-притягательного, ласкающего взгляд и поднимающего настроение. Так ему, по крайней мере, всегда казалось. Эти же, в бровях девочки – как кольца вокруг газового трубопровода: обжимающие, вонзающиеся, требовательные к податливости материала, который они венчают.

– Ну, и че таращишься? – с вызовом бросает она.

На вид лет пятнадцати, в светло-синих облегающих джинсах и черно-блестящей короткой курточке, эта юная женщина смотрит на него с нескрываемой злобой.

– Я вас знаю: вы из девятого «В», – произносит мужчина, начиная чувствовать некую неловкость от ее прямого вызывающего взгляда. Но почему это он должен, собственно, чувствовать неловкость? Это же не он на спортивной площадке в пяти метрах от угла школы высасывает остатки пива из пластиковой полуторалитровой бутыли!

– Напугал, ага!.. – Она ухмыляется, нагло глядя ему в глаза. – Ты, может, вааще извращенец какой, шляешься тут по школьному двору в полутьме…

Тропинка от остановки до спального квартала действительно пролегает через школьный двор, и, припозднившись с работы, он решил сегодня сократить дорогу, прошмыгнув в отверстие в ограждении. Его сын учился в параллельном с ней классе, и, бывая периодически в школе по тому или иному случаю, за девять лет мужчина как-то привык распознавать лица сверстников своего ребенка.

– Барышня, вы бы не огрызались, а перестали все-таки… пить спиртное. Выкиньте бутылку в тот бак. – Он уже жалеет, что несколько мгновений назад сделал ей первое замечание. Стоило ли? Наверняка есть кто-то, кому следовало бы за ней приглядывать. «Если б на ее месте был парень, я бы, наверно, промолчал, – с грустью думается ему. – Факт!»

– Ты чо, педро, она ж денег стоит, – снова огрызается девица, оглядываясь через плечо на стоявшие поодаль гаражи. – У тебя лишней сотни, кстати, не найдется?

Ему начинает казаться, что девочка как-то неестественно реагирует на ситуацию, и он намеревается повернуться уже прочь, плюнуть на эту затею с воспитанием чужих чад. Не то чтобы весь эпизод выглядит ординарным и рутинным, но девица не выражается матерно, и это уже определенный позитив при сложившихся обстоятельствах.

– Ты куда, дядька? – вдруг выкрикивает она ему вслед. – А ну стой, щас закричу!.. Насииильниииик!!!

Он замирает, оторопев. Девица визжит как ошпаренная. Мужчина поворачивается к ней и в этот момент замечает две или три тени, выскакивающие из-за гаражей. Один, судя по всему, продолжает застегивать на ходу ширинку.

– Леля, ты чего орешь?! – кричит одна тень, ближайшая к ним, сиплым подростковым басом, но, замечая рядом стоящего, как вкопанного, мужчину, обращается уже к нему: – Эй, дружбан, у тебя проблемы, что ли? А, друг? Лелька, чего он хотел?

– Пиво забрать! – выплескивает она слова сквозь зубы. – И потрахаться. Прикиньте, еще спросил, мол, у вас что ль перемена между уроками, типа перепихнуться с тобой успеем…

Все трое, замедляя движение, приближаются к мужчине. Напряжение в воздухе заметно нарастает, и мужчина неожиданно замечает, как у него учащается пульс и дыхание начинает вырываться из горла нервными толчками.

– Какая перемена, уроки давно кончились! – все же удивленно произносит сбитый с толку мужчина. – Сколько вам лет, молодые люди? – обращается он к ним. – Эта юная особа не совсем верно восприняла мое замечание. Вам бы тоже не следовало…

Удар приходится откуда-то сзади прямо по шее, а мгновением позднее – другой, уже по лицу, так, что от неожиданности он буквально прикусывает язык, а колени как-то сами подкашиваются, и его тело обмякает, опускаясь на сырую землю. Она пахнет весной: поздний апрель только-только начал высушивать газоны после затяжной и холодной в этом году зимы. Мужчина пытается инстинктивно придержать рукой очки, чтобы они не свалились при падении, – дорогие очки, на его кандидатскую зарплату не каждый год менять станешь! – но не успевает, и они слетают с его лица, больно черканув дужкой по виску. Старый, но крепкий еще виниловый портфельчик приземляется, как ему кажется, секундой позже – рядом, возле головы.

– Ыых! – вырывается у него непроизвольно.

На какой-то миг воцаряется тишина. Затем голос Лельки:

– Тычка, посмотри у него в карманах…

Мужчина пытается привстать на четвереньки, но кто-то грубо буквально втаптывает его голову носком своей обувки в мягкую апрельскую землю. Должно быть, это и есть Тычка.

– Лежи уже, филопед!

– Педофил, дурень!

– Сам дурень. Погляди, чо там в котомке у него.

Слышится шуршание. Курсовые работы третьего курса… никак нельзя их потерять, это же… люди работали, старались, многие ночами бороздили Интернет в поисках информации…

– Простите, молодые люди… – бормочет он, но прикушенный язык уже разбух и еле ворочается, так что изо рта несется нечленораздельная каша.

– Он что, пьяный? – спрашивает кто-то справа. – Посмотри в чемодане – может, бухло там есть еще? Эй, дядька, ты откуда такой идешь, веселый-то?

Мужчина чувствует, как его плащ обшаривают чужие руки. Там лежит его мобильный – найдут?

До него вдруг доносится шорох других приближающихся шагов, и мелькает надежда. Тут же пропадает, впрочем. На улице уже совсем темно. Голос Тычки:

– Гега, чего так долго-то, обосрался там, что ли? У этого ни фига нет – мелочь какая-то в карманах. Слышь, филопед, давай пять сотен, и мы забудем, что ты нашу Лелю хотел отбеременить. А то полицию позовем!

У него нет пяти сотен, и даже одной с собой нет. На работу берет только мелочь на табак, а обедом их кормят за счет университета в студенческой столовой.

– У меня нет столько, – намеревается произнести он, но с губ срывается что-то вроде «уиаэт-тоха».

«Наверно, губы разбили, или при падении… – мелькает в голове мужчины мысль, – а завтра лекция на механическом…»

– Да бухой совсем, чего с ним делать будем? Пусть валяется тут?

Неожиданно Леля выплескивает из себя:

– Он меня узнал! Сказал, из какого я класса. Не бухой, притворяется! Куда оставлять его, вы чего, офигели? Меня мои педры сразу подвесят, если узнают…

Воцаряется тишина. Новый голос – видимо, последнего подошедшего – произносит:

– А мобила-то хоть была у него?

Мужчину как током прошивает: он резко дергается, пытаясь приподнять голову и что-то сказать, но Тычка со всего маха вновь ударяет сверху по уху, и жертва снова затихает.

– Да вон, Нокиа древняя, – говорит другой подросток, обшаривавший ранее мужчине карманы. Тот же, кто копался в портфеле, тогда же и отшвырнул ненужный мусор в сторону обшарпанных баков, а теперь сидит на спортивном бревне, лениво покручивая крышку на пластиковой бутылке из-под пива: закрутит – раскрутит, закрутит – раскрутит… – Гега, он тебе ни к чему.

Гега, глядя издали в полумраке на старенькую трубку, усмехается:

– Надо ж! Я думал, что только мой чудик такой фигней пользуется, а их вон сколько еще по рукам ходит-то…

– Фи-и, выдумал! У моей бабки еще первый джи-эс-эмовый «Эриксон» с флэппом. Вот это гаджет, не поверишь! Он сейчас раритет, на толчее как твой смарт по цене потянет.

– Чего бубнишь-то – «как смарт потянет»! Выдумал еще!

– Да хватит уже. Давайте этого куда-нибудь определять. – Леля подходит к мужчине и боязливо тыкает его носком куда-то в бок. На лице девочки уже нет прежней злобы, а лишь одно неподдельное любопытство, почти детское.

Тот лежит неподвижно, сгруппировавшись всем телом в один комок, так что в сумерках кажется, будто и не человек вовсе, а куль простой, набитый чем-то. В голове у него еще стоит звон от последней тычки в ухо, и быстро нахлынувший было туман понемногу рассеивается, так что доносящиеся откуда-то сверху голоса постепенно снова фиксируются сознанием, хоть и отрывками:

– Да вон ту глыбу приподнять и опустить на голову… типа несчастный случай…

– …Оттащим к «трамвайке», а там уже судьба…

– Я в это не играю, вы долбанутые совсем, что ли…

– Да не ссы ты, никто его не видел… это же круче, чем в мониторе, это ж реалити, братан!

– Какой, блин, реалити!..

Мужчина приоткрывает глаза и старается различить лица или хотя бы силуэты. Он интуитивно оборачивается на голос, который слышал уже пятнадцать лет каждый день, который всегда любил и лелеял, и сейчас просто не может поверить, что это именно тот голос; боже, это как же возможно-то…

– Вон, зашевелился…

Отблеск фар проезжающей в стороне машины на миг выхватывает из темноты знакомые и до боли родные черты Георгия.

– Геша, сын, что с тобой? – безумно хочется прокричать. И тут он слышит родной голос:

– Погодите! Погодите! Это ж…

Мужчина вдруг успокаивается. Ну конечно, он его узнал, как же он может не узнать своего папку, Гешка, они ж сколько лет вместе, вдвоем; поздний ребенок… Валя погибла, когда мальчугану и трех лет еще не исполнилось, и с тех пор одни. Ночи в дежурствах, дополнительные часы в техникумах, двойная нагрузка в университете; и «Нокиа» старенькая тоже ведь сперва его была, Гешина, а подаренный ректором на юбилей смартфон мужчина сыну тогда же и отдал… ему-то он к чему, игрушка, право же…

– Погодите, вот ремень… на шею кинем – надежнее будет.

Вспоминается, как однажды позвонили ему из школы: «Нужно приехать, у Георгия травма руки на уроке труда… Но вы не переживайте, Иван Николаевич, обойдется», – он просто обезумел от черных мыслей, хлынувших в голову. Как? Что могло произойти на уроке труда? В пятом классе они и стамески-то еще не держали… Сбежал с лекции, примчался в школу, а оказалось… спектакль оказался, вместе с друзьями, чтобы сорвать сдвоенную пару уроков по труду…

– Затянуть покрепче, дыхание сразу перекроется…

А в первом классе – Геша с бабочкой, улыбающийся, с огромным букетом, из-за которого и малыша-то видно не было, – вручает цветы первой своей учительнице, которая совершенно серьезно говорит: «Это вырастет настоящий мужчина, надежда и опора своему отцу!» А потом самая первая школьная перемена, Геша разбивает себе нос, но не плачет – нет, он всеми своими мальчишескими силами тогда сдерживался! – когда Иван Николаевич видит кровь, кровь своего ребенка…

– Ну, дядька… Перемены ему хватило бы!..

Да… перемена, перемена, перемена…

* * *

Вепс оторвал руку от березы с черно-белым объявлением «Внимание, пропал человек!» и резко выдохнул – голова кружилась, и, если бы не стоящая подле низенькая скамеечка, мог бы запросто рухнуть так вот навзничь. Что это было?

– Вам нехорошо? – неожиданно услышал позади себя голос.

Рядом стояла пара молодых людей, у девушки в ноздре и брови – золотые колечки… Сергей непроизвольно откинулся сперва было на спинку скамейки, но тут же поймал себя на том, что от этой пары исходило, совершенно определенно, сочувствие и яркое, искреннее желание помочь. Это были не те молодые люди…

– А… спасибо, все нормально. – Он постарался улыбнуться, глубоко вздохнув.

Они с сомнением на него посмотрели. Вепсу пришло в голову спросить, и он кивнул в сторону березы:

– Вы не знаете, кто это? Нашелся ли человек?

Ребята посмотрели на объявление, переглянулись и отрицательно покачали головой.

– Если из этого дома, то и не удивительно, – сказал парень, глядя на торец дома, у которого они находились. – Тут постоянно: или хоронят кого-нибудь, или по этапу отправляют.

– Недавно, я слышала, вроде гопников каких-то посадили – они преподавателя из универа запинали до смерти, – вставила девушка.

– Не посадили – это малолетки совсем, их то ли в спецшколу отправили, то ли в СИЗО детское поместили, – вставил парень. – С вами точно все в порядке?

– Да, ребята, спасибо. – Сергей снова широко им улыбнулся. – Вам удачно съездить в Петербург! Мой родной город.

Те вдруг опешили:

– Мы знакомы? Откуда вы знаете?

Теперь настала очередь опешить вепсу: он не мог сказать, почему у него вырвалась эта фраза про Питер.

– Ну, мне отчего-то показалось, что… вы как будто собрались куда-то на выходные. А куда еще тут ехать-то? – постарался он оправдаться, разведя руками.

– Вам тоже хороших выходных!

Ребята развернулись и заспешили через дворик прочь, решив, видимо, что с прохожим действительно… все в порядке, да. Мало ли, у кого какой порядок, в голове-то.

Сергей еще долго сидел, упершись взглядом в некрашеный деревянный забор перед собой, пока, наконец, не почувствовал, что окончательно озяб. Тогда он поднялся со скамейки и побрел через арку на улицу, прочь от дома, где в тот день состоялось его очередное испытание на телевизионном шоу. Квартира шестьдесят шестая – это была не та квартира, да.

Но «шоу маст гоу он».

Глава 7

Развивая в себе все самое лучшее, мы становимся подлинными Творцами своих жизней.

Экстрасенсорика. Ответы на вопросы здесь, Нонна Хидирян

Я учился в обычной петербургской школе, ничем особо не примечательной, каких десятки тысяч по стране. Ни один космонавт ее не оканчивал, ни один нобелевский лауреат, но и выраженных психопатов тоже не было замечено. Не в этом, в общем-то, счастье ребенка. Кто-то мне однажды сказал, что лучше бы он в школе усвоил десять заповедей и семь отповедей, чем сто двадцать девять теорем и кучу формул про синусы и котангенсы. Я склонен с этим согласиться. Не уверен, что вся наша школьная программа – сплошная мишура, это виднее чиновникам в системе образования, но если они, в свою очередь, оканчивали школы вместе с космонавтами и академиками, да где-нибудь ближе к Оксфорду, а не под Камышовкой, тогда, боюсь, мы все в очень сомнительной, с точки зрения общего благополучия нации, ситуации.

А в детстве я мечтал быть трактористом, и мои первые воспоминания, как ни странно, связаны именно с мощной тяжелой техникой, а «Мас» до сих остается предметом восхищения.

Мама мне в отрочестве еще рассказывала, что всякий раз, когда я, будучи маленьким, видел на улице экскаватор, останавливался и показывал на него своей пухленькой ручкой, произнося с восторгом: «Трактор!» Большая машина загребала ковшом землю, поднимала ее высоко-высоко и затем плавно переносила в кузов огромного грузовика. Это был – теперь-то я знаю! – непременно «Мас». В стеклянной кабине сидел водитель и сосредоточенно управлял рычагами.

«Мама, это трактор! У него такие большие колеса сзади, а спереди ма-а-аленькие, вот такие…» – и я показывал, какие у экскаватора крохотные передние колеса.

Мама присаживалась на корточки рядом и объясняла, что еще у трактора есть фары, которые освещают дорогу в темноте, и мотор, который заставляет все механизмы большой машины двигаться, и я кивал ей в ответ и повторял, словно запоминая: «Фары. Мотор. Ковш. Руль. Кнопка». К пяти годам я уже знал почти все части, из которых состоит экскаватор.

Ближе к одному заветному празднованию Нового года тракторов на улицах Петербурга стало меньше. Папа говорил, что земля стала холодная, как песочек у нас во дворе, который совсем уже склеился, и ковш не может легко загребать почву, как летом. А еще в ту зиму выпало много снега, и земли не стало видно вовсе, и тогда трактор уже принялся очищать дороги большими валиками, которые издалека были похожи на щетки домашнего пылесоса, только круглые. Они быстро вращались позади трактора, поднимая вверх облако снежной пыли.

Помню, я очень хотел, чтобы на тот Новый год Дед Мороз подарил мне трактор, с большими передними и маленькими задними колесами, с ковшом и щеткой.

И вот, когда за окном стемнело, а родители уже накрыли стол для праздничного новогоднего ужина, и елка сверкала всеми огоньками, освещая веселого Снеговика и плюшевого Енота, с которым я тогда дружил, я ходил за папой по пятам и спрашивал: «А когда Дед Мороз придет? А он правда знает про трактор? И про руль?»

Папа мне терпеливо объяснял, что Дед Мороз приходит поздно ночью и кладет подарки под елку, а утром дети их там находят, если хорошо посмотрят под веточки. Я наверняка тяжело вздыхал, потому что до утра еще было так долго, и настойчиво просил: «А можно мне его подождать?» Папа тогда ответил: «Если дождешься – почему же нет? Но вдруг он задержится – вон какие сугробы намело на улице».

После ужина я так и сделал – сел в кресло и стал ждать рядом с веселой и нарядной елкой. Ее огни переливались разными цветами, а по телевизору Хрюша со Степашкой спорили о том, на каких санях Дед Мороз приезжает в дома к детям, и мама заботливо подложила мне подушку, потому что моя голова стала клониться к подлокотнику кресла, все ниже и ниже, пока, наконец, не коснулась ее мягкого бархата.

Я вдруг увидел перед собой свой дворик, а у себя в руках – ведерко и лопатку, с которыми обычно ходил гулять. Я стал загребать лопаткой снег и складывать в ведерко, как это обычно делал экскаватор. Когда ведерко наполнилось, я пошел относить его к снежной куче, чтобы выгрузить, и тут заметил, что прямо в этой белой стене были встроены ворота, как у папиного гаража. Мне стало интересно: а что же там внутри этого сугроба может находиться? Подойдя поближе, я обнаружил, что одна из створок была приоткрыта. Я заглянул внутрь.

Прямо передо мной стоял новенький, чистенький желтый Трактор, настоящий, с Мотором и большой круглой Щеткой! Передние Фары приветливо мне подмигнули желтым светом, а узкая полоска Радиатора раздвинулась в улыбке. Сзади у Трактора виднелся Ковш, поднятый кверху.

«Серега, давай, забирайся в кабину!» – услышал я тоненький голосок, а подняв глаза, увидел своего друга Енота, сидевшего верхом на Моторе и махавшего мне плюшевой лапкой.

Я очень обрадовался этому приглашению и быстро подошел к маленькой лесенке, которая вела в Кабину. Пока я забирался внутрь и открывал дверцу, Енот уже сидел в водительском кресле и показывал на Руль: «Смотри, прям как ты хотел! А вот и Ключик».

Действительно, это был мой Трактор, с маленьким блестящим Ключиком, Рулем и Кнопками. «Нам нужно расчистить дорогу, чтобы Дед Мороз мог легко проехать к дому», – сообщил Енот. – «Хорошо!» – согласился я и повернул Ключик, как это всегда делал папа в своем автомобиле.

Трактор мягко заурчал. Я нажал первую Кнопку, и двери снежного гаража медленно отворились. Трактор плавно стал выкатываться на улицу, под моим управлением. Справа была дорога, слева – наш дворик, где дети лепили снеговика. Они увидели меня, сидящего в теплой Кабине Настоящего Трактора, и замахали мне руками, и я им сказал: «Сейчас расчистим дорогу, чтобы Дед Мороз мог к нам легко подъехать!» – «Ура!!!» – обрадовались дети.

Я повернул Руль, и Трактор направился к дороге, занесенной снегом. Нажал вторую Кнопку, и Щетка быстро закрутилась, расчищая белое покрывало у подъездов нашего дома, радостно урча и приговаривая: «Расчищаем, расчищаем, расчищаем!»

Доехав до конца дома, я развернулся и направился в обратную сторону, чтобы как следует выполнить работу. У выезда на главную трассу с Фонтанки намело высокий сугроб, который мешал пешеходам проходить, и, приблизившись к нему, я включил третью Кнопку, и тут же Ковш, радостно поскрипывая, стал черпать слежавшийся снег и переносить его в кузов подъехавшего тут же грузовика, за рулем которого сидел Енот. «Какой ты быстрый, Енотик, молодец!» – похвалил я его с улыбкой.

Когда сугроб с тротуара исчез и кузов «Маса» был весь заполнен кучами снега, Енот на грузовике отъехал, а я решил посмотреть, не требуется ли помощь на ближайшей стройке, где возводился новый кирпичный дом. Я заехал на стройплощадку и увидел высотный Кран, который помогал строителям переносить тяжелые грузы с одного места на другое. Кран опустил железный крючок, которым цеплял грузы, и спросил у меня: «Хочешь полетать по небу на своем волшебном Тракторе?» Я, конечно же, обрадовался и кивнул, и тогда Кран поднял меня с Трактором высоко-высоко, прямо к небу, и я увидел заснеженные крыши домов, и телебашню, в которой наверняка жили Хрюша со Степашкой, и парк, в котором стояли карусели, и голубей, пролетавших мимо. Одна из гулей присела на теплый Мотор моего летучего Трактора, а я достал кусочек серого хлебушка из висевшего у Руля пакета и протянул ей через боковую форточку, и сразу другие голуби слетелись и устроили себе настоящий пир, воркуя и переговариваясь друг с другом: «Какой Сережа хороший мальчик! Какой он умница!»

Солнце казалось мне таким близким и теплым, что я с радостью подставлял ему свои раскрасневшиеся мальчишеские щеки. Немного погодя Трактор мягко приземлился в нашем дворе, напротив снежного гаража. На улице уже начинало темнеть, и я подумал, что папа и мама, должно быть, уже беспокоятся – ведь я целый день проработал на Тракторе, а они и не догадывались даже об этом. Я аккуратно заехал в открытые двери сказочного гаража, повернул Ключик, и Мотор затих. Затем я зажмурил глаза, потянулся на водительском кресле и почувствовал, как что-то мягкое щекочет меня по носу. Когда я распахнул ресницы, мой друг Енот смотрел на меня своими темными бусинками, лежа рядом на мягкой подушке.

«Сереженька, с Новым Годом!» – это был ни с чем не сравнимый по красоте и мелодичности голос мамы. Она стояла у моей кроватки и улыбалась. Рядом стоял папа и тоже улыбался. Он сказал: «Пора заглянуть под елку».

Я подскочил вместе с Енотом с кровати, побежал в зал и под елкой увидел свой Трактор. Он был желтый, с Фарами и Мотором, с Ковшом и Щеткой, а внутри высокой прозрачной Кабины в середине располагался Руль.

«Мой трактор! Мама, папа, смотрите, это же мой трактор!»

Затем я подбежал вместе со своим Трактором к окну и посмотрел на улицу. «Дед Мороз смог подъехать к нашему дому!» – сказал тогда я и крепче прижал к себе Енота и Трактор.

«Ну, конечно же, смог, – сказала мама, – он к тебе очень спешил, когда ты уснул вчера возле елки, и переживал, что ты его не дождался».

«Да, я был занят», – мечтательно подтвердил я и снова выглянул в окно. Вдалеке стоял Кран, и мне показалось, что Кран слегка качнул своей стрелой, как бы желая мне счастливого Нового года.

Сейчас новизна и уникальность кранов, тракторов и экскаваторов для меня, конечно, утратилась. Иначе было бы странным, согласитесь. Но я уверен, что все детские видения и иллюзии, сдобренные родительской любовью во время сказаний историй на сон грядущий, детский, переродились в подсознании, обретя образ сильного и справедливого, очень надежного и доброго, в моем представлении, грузовика.

Наверно поэтому теперь всякий раз, когда мне встречается где-то по дороге «Мас», то я непременно потру за ушами его грубоватую фигурку на капоте и обязательно пожелаю ему счастливого Нового года, даже если встретился с ним в середине лета.

Конверт седьмой

Если вы перестали подбрасывать дрова в огонь, вскоре вам станет холодно. То же самое касается взаимоотношений – что даете, то и получаете.

Отражение судьбы, Мэрилин Керро

Круг, по одному из общепринятых определений, – это «совокупность точек, ограниченных окружностью, то есть замкнутой правильной кривой линией, равноудаленной от собственного центра; универсальная проекция на плоскость шара или сферы». Объективно это так. Но люди на протяжении веков наделили круг – и кольцо, как его символическое проявление в трехмерном пространстве – более эмоциональными свойствами и характеристиками:

• замкнутая окружность без начала и конца – выражение единства и вечности;

• цикличность Мироздания;

• бесконечность, обернувшаяся вокруг пальца;

• сила, власть и неограниченный авторитет;

• полная завершенность и совершенство.

Обручальное кольцо символизирует неразрывную связь, бесконечный союз и вечный обет. И вдвойне печально от того, что современные тенденции среди молодежи вытесняют веками культивировавшийся амулет, – а по своей сути обручальное кольцо таковым и является, – уничижая значение этого естественного оберега неоправданным пренебрежением.

В тот день на съемочной площадке великолепная Ольга Орлова презентовала оставшимся шести участникам шестнадцатого сезона «Битвы экстрасенсов» четыре обручальные кольца на черной бархатной подушечке.

Среди них не было ни одного, похожего на другое.

Это же можно было сказать и про четырех очаровательных молодых женщин, чьи кольца лежали на подушечке: красивые, но разные. Романенко смотрел на них со своей обычной улыбкой – немного застенчивой и обезоруживавшей.

– Я, признаться, побаиваюсь трогать такие вещи, – сказал он, – они же как судьбы…

Первое кольцо

Поезд из Москвы в райцентр прибывал с небольшим опережением графика, и это было само по себе удивительно, добавляя толику внутреннего позитива установившему за последние сутки Пассажиру. И даже сбивавший с ног ветер, наполненный крупицами ледяных колючих раздражителей, был нипочем. И сугробы, что по колено, – отчего он не догадался на Павелецком купить себе валенки? Не то чтобы их там рекламировали на каждой стойке, когда на тротуарах хлюпает традиционная столичная жижа, но в предновогоднем ажиотаже можно было бы и подыскать что-нибудь адекватное заснеженной российской глубинке.

Юрка писал, что от «жэдэ» до «автухи» в райцентре недалеко – можно сказать, тут же, за углом.

– Дружище, а до автобуса на Пантелеевку за сколько долетим?

Водитель – веселый бомбила в утепленной бейсболке – подмигнул Пассажиру и с ходу огорошил его провинциальной ценой:

– Если сотки не жалко, то садись, мигом доставлю.

Что Пассажира подкупило в большей степени – это не откровенная дружеская ухмылка, не украшенный новогодним бардаком салон «Калины» красной, и даже не залихватское «Баблосы вперед, манатки назад, время не деньги!», а чистый российский говор без намека на нехватку отечественных трудовых ресурсов. Жива глубинка, выходит.

Приехали действительно быстро: один поворот и две «зебры» пролетели, как и обещалось, мигом. Сотки было не жаль – пусть порадуется на Новый год водила-чудак, но до отправления автобуса оставалось, как выяснилось, еще целых три часа: следующий и последний, он же второй за день, отправлялся ровно в девятнадцать часов двадцать семь минут. Полтора часа ходу на колесах, и, наконец, он пожмет трудовую руку своего былого армейского товарища, и старый год еще успеют проводить. «Эх, Юрка, где наша не пропадала, в лесах комсомольских…»

Пассажир прикупил легкой закуски и шампанского к ней – настоящее, «Советское», а не то игристое, что еще неделю назад им корпоративно втюхивали на «первое» в эту зиму Рождество при «Хилтоне».

Сидит, ждет автобус на Пантелеевку. Автовокзал, конечно, не Бен Гурион, откуда Пассажир вылетал несколькими часами ранее: народу поменьше, потолок пониже, запахи попроще, да и вообще… но три часа на общем позитиве можно выдержать. В общем-то, и не такое они с Юркой выдерживали: внутри бронемашины пехоты, правда, вытянуть ноги реально легко было, даже на ходу; но ничего – зато тут Пассажир, можно сказать, как дома.

Как его под конец года занесло на южный берег Средиземного моря – это целая история, скучная, но скрупулезно изложенная директором по персоналу в соответствующем регламенте конторы, где он уже третий год продавал навороченные пылесосы. Продал больше всех на Руси за минувший год – и, бабах! – премиально в Израиль. А там в декабре: клубника, бананы, финики, мандарины, дыни, арабы… А пройдешься от «Хилтона» до тамошнего автовокзала «Савидор» по Арлазоров-реов, так полные карманы спелых маленьких лимончиков – твой вклад в транснациональный Duty Free, что называется.

Местные жители, однако, привередничают: температура воды в море плюс двадцать два, и это считается холодно. Хм, а они с Юркой в октябре в Татарском проливе рыбу по пояс в воде руками ловили, а там и в августе-то вода выше шестнадцати редко прогревается, так что золотые пляжи Тель-Авива были оценены бывшими соотечественниками основной массы израильтян, можно сказать, по достоинству: воду средиземную погрели. Погрели и подсолили: все по-людски, а как же?

Сидя теперь на жесткой отечественной скамеечке, Пассажир попробовал распрямить плечи, как мама в детстве учила, но спинки не было предусмотрено для удобства ожидающих отправления, и пришлось снова скрючиться. Ну, в дороге насидится еще, путь не близкий. А на Святой земле от расстояний уставать не успевали: сто километров на север – и Бахайские тебе сады, пятьдесят на запад – и Голгофа под пластиковым панцирем, еще соточку южнее – и другое море, в котором не то что поплавок не тонет, а и… сам Олег Игоревич всплыл: для примера, так сказать, чтоб у остальных сомнения отбить. Никто и не сомневался, собственно… В общем, за неделю пребывания в Израиле они успели объехать всю страну и даже завести полезные знакомства с арабами в преддверие очередной ближневосточной весны – сделать это без суеты, компактно, чинно и прямо на рыночных коврах вдоль Виа Долоросса: главное, не в шаббат.

За два дня до Нового года он уже не находил себе места в Тель-Авиве, куда их группу привозили после каждой экскурсионной поездки по стране – как воды Иордана в Мертвое море. Так оно и понятно: когда дома по работе успеваешь трижды за день объехать заданный по плану район с пылесосом весьма уважаемых габаритов и ритмично его презентовать недоверчивым клиентам, то чувство динамики приобретает своеобразное внутреннее звучание, почти вровень музыкальному. Оно толкало его с пляжей вдоль А-Яркон в старую Яффу, оттуда – в торговый комплекс Дизенгофф, затем, через шумный рынок Кармель, они с коллегами попадали в какую-нибудь прибрежную кофейню и только потом уже по Бен Яхуда возвращались в гостиницу: в пять вечера двадцать девятого декабря там было уже темно…

… В шесть вечера тридцать первого декабря на автовокзале в семидесяти километрах от Пантелеевки еще стояли сумерки, и его постепенно стало настораживать почти полное безлюдье. Диктор по радио то и дело монотонно объявляла маршруты туда-сюда, за окном что-то двигалось и перемещалось, но вот предпраздничный русский народ, каким Пассажир его себе ностальгически представлял в течение прошлой недели, попросту отсутствовал.

Вдруг он подскочил, подошел к окошку с наклейкой «Справка» и вздохнул с облегчением: там был человек. Второй реакцией стало замешательство: им оказался мужик – что само по себе в целом не смертельно, конечно, но все ж таки необычно. Особенно когда мужчина сидит в натопленном помещении в зимней шапке, хотя и без шубы. Но при этом в перчатках и без шарфа. И выжидающе смотрит на образовавшуюся голову одинокого Пассажира в окне.

Пассажир постарался быть максимально приветливым и даже попробовал пошутить, но при этом неожиданно поперхнулся:

– Встречаем г-го-од О… о-овна, да?

И высморкался в салфетку. Мужик в диспетчерской прищурился:

– Чего ты сказал?

Пассажир смутился:

– Баран… это. Я имею в виду… год такой – г… О-о-овен. Баран, значит. Гороскоп…

Мужик приподнялся со стула, чтобы дать Пассажиру… высказаться, видимо. Но вместо этого дал в нос. Пассажир отлетел от стойки и неожиданности – прямо на пол: плитка на нем была старая, холодная, кое-где выщербленная и давно немытая, как в подъездах «хрущевок».

– Сам баран, – перегнувшись через стойку, отрывисто бросил одинокому Пассажиру мужик, и его шапка вновь скрылась за административным барьером.

Пассажир приподнялся и присел на ближайшую скамью, пытаясь собраться с мыслями и припомнить, что его понесло встречать Новый год на родину. Розовое «Клико» вместо черно-золотистого «Советского», развесистые пальмы вместо раскидистых елок, обжигающий песок вместо обжигающего снега; оливки, гроздьями свисающие на каждом углу, вместо липких заскорузлых шишек; повсюду цветы на улицах вместо свежеброшенных окурков и плевков; и запах – обалденный дурманящий аромат Востока; и эти тщедушно-приветливые… вместо… вот оно как. А Юрка-то, Юрка сколько лет уже зазывает к себе на рождественский первач!

Ничего, главное – лояльность: от своих же получил, поди, не от буржуев! Подумаешь, мелкое недоразумение под Пантелеевкой, тут наверняка и не такое еще видали. Если б не внутренний настрой, разве ж он продал бы столько пылесосов, чтоб его в Израиль на Новый год; а он при этом, как круглый позитив, досрочно назад, да за свой счет, да рейсовым в Домодедово и дальше, прямиком под…

Мужик-справочник вышел из-за барьера и решительно направился к одинокому Пассажиру, стягивая на ходу перчатки. Тот импульсивно проверил собственный нос: кроме обычного декабрьского коктейля, ничего лишнего не бежало.

– Парень, ты как?.. – вдруг участливо спросил мужчина в шапке из диспетчерской, резко присев перед Пассажиром на корточки, и тот непроизвольно шмыгнул носом. – Цел? Ты это, извини, я ж не со зла, первая реакция… Чо ты там про ховна – я тока щас вот сообразил же!.. Ну, год такой, вон календарь висит, а ты про барана сразу!..

Пассажир великодушно тряхнул головой:

– Да нет… сам виноват, замкнуло что-то. Хотел про рейс на Пантелеевку спросить, а тут овен этот…

Мужик широко улыбнулся:

– Харя цела – нормально! С наступающим! А тебе зачем в Пантелеевку-то? Ихние все утренним туда умотали, кому надо было…

– Так ведь последний рейс же…

– Ну, да, вроде бы есть последний рейс, – неуверенно как-то кивнул он. – Ты зайди вон по коридору в диспетчерскую, у них узнай…

Пассажир одиноко пошел. Мужик крикнул вслед:

– Ну ты, это, без обид, а? Новый год же!

Он неубедительно улыбнулся и помахал дежурному диспетчеру приветливо рукой. Добрая и широкая все же у наших мужиков натура, этого не отнять.

В диспетчерской было накурено и жарко. Все помещение разделялось пластиковой перегородкой от пола до потолка, и вмонтированные переговорные окошки служили, вероятно, для сдачи маршрутных листов и выручки. Но не в тот день, потому что в тот день там, за стеклом, уже все гудели, буквально: шум и гам стоял невообразимый. Форточки были открыты, шампанское и водка тоже; вездесущее оливье, казалось, располагалось повсюду – в тарелках, в мисках, в кастрюлях, в тазиках. И холодец там же, все в разных пропорциях, вперемешку с сырами и колбасами, огурцами и грибочками… В общем, существенно ничего за время отсутствия Пассажира в родной стране не поменялось. Но вот как он не догадался заранее просчитать такие риски – досрочное подведение итогов года минувшего на бюджетных предприятиях, – было просто безответственно.

Он подошел к одному из окошечек и, нагнувшись, попытался просунуть в него сначала подбородок, затем нос. Но тут же сообразил, что эти окошечки конструировались для других целей – и хотел бы Пассажир тоже понаблюдать-таки за собой в тот момент с обратной стороны стекла! А вообще странно, что в «Справке» в зале ожидания подобного ограничительного устройства не было предусмотрено, а то бы там дежурила сердобольная женщина, да и его нос бы сохранял до сих пор свои изначальные параметры…

– Простите, уважаемые, с наступающим вас!!! – попытался Пассажир перекричать веселье по другую сторону рубикона.

На его запрос к вниманию одна из привилегированных за стеклом играючи направилась к перегородке, виртуозно меняя на ходу свой праздничный приветливый шарм на привычную профессиональную тяпку, строго глянула на одинокого Пассажира и… опустила жалюзи. Тише не стало, но ясность наступила.

И тут только, оглянувшись неуверенно вокруг, позади себя он заметил в углу на стуле нечто раскрасневшееся и заплаканное в коротком распахнутом пуховике и вытертых джинсах: ее блестящие и наполненные печалью глаза показались ему огромными, светлые неприбранные волосы даже издалека – удивительно мягкими, а губы – нежными и слегка припухшими, словно от обиды. На правой щеке едва заметная ямочка, а на левой нет.

– Привет, Снегурочка, – сказал Пассажир и медленно приблизился.

Она молча отвернулась к стене, неуверенно прикрыв лицо маленькой изящной ладонью, и на свету блеснули несколько золотых тонких пластинок в ушке под прядью волос.

– С наступающим! – рискнул вспомнить он про позитив.

– Вас также, – ответила она, по-прежнему не глядя в сторону Пассажира. На вид ей не больше двадцати, и вся такая хрупкая, недоверчивая…

– О чем печалишься, сердце надрываешь, красавица? – продолжил Пассажир играть Морозко, прислонившись плечом к стене, ибо других стульев в помещении не было.

– Вы куда-то направлялись? Советую пешком или на попутке, если повезет: на сегодня уже все… закрыто. – Она с еле скрываемой горечью кивнула на жалюзи.

– До Пантелеевки планировал, – поделился Пассажир.

– Туда только пешком, навряд ли найдется кто-нибудь по пути, а мы уже не поедем. Это мой рейс, кстати сказать, так что извиняйте великодушно, счастливого Нового года!

Вероятно, лицо Пассажира недвусмысленно отразило то, что вдруг возникло внутри от такого известия, потому что она тут же участливо спросила:

– Вы ж не наш, к кому-то в гости, наверно?

Он в смятении зашагал туда-сюда по узкому проходу между стеной и рубиконом.

– Кто водитель? – спрашивает.

– Пашка Пантелеев. Он уже того… готов. Не к рейсу, конечно.

– Сам, небось, с Пантелеевки?

– Ну и что? Я тоже с Пантелеевки, но не Пантелеева же, это так, совпа…

– А как вы с ним домой собирались попасть?

– Он сказал, что доедем потихонечку, без пассажиров. В первый раз, что ли… Только его сейчас оттуда не вытащить, – кивнула она на жалюзи.

– Баран, – пробормотал Пассажир, усиленно соображая, что предпринять.

– Что? – моргнула она влажными ресницами.

– Год барана на носу, говорю, – ответил Пассажир, и ему захотелось потереть переносицу да сплюнуть через левое плечо. – Как встречать-то? Мне к Юрке Русину надо.

– Сосед мой, в трех домах от нас живет, – уже с некоторым интересом констатировала она. – А вы кто ему?

– Служили вместе. Сюрприз хотел сделать – зовет в гости уже пятый год после дембеля, вот я и решил… на конец… света.

– Откуда вы знаете?

– Что?

– Мое имя.

– А… Света? О… Юрка писал про тебя много: классная, говорит, девчонка рядом живет, приезжай, дескать… а то все бобылем ходишь.

Она пожала плечиками:

– Конец света уже прошел.

– А у меня такое чувство, что только начинается.

Света впервые застенчиво улыбнулась. У Пассажира перехватило дыхание, и он подумал: «Так вот, оказывается, какая она… Про которую столько пишут, которой восхищаются и посвящают песни: эта сводящая с ума девичья улыбка, ради которой, наверно…»

– А вы водите?

– Я? Вожу?.. Хороводы, что ли?

Она рассмеялась.

– Да, у меня есть права… А что?.. О-о… возникла идея, Снегурочка Света?

– Вот, я подумала… Может, взять ключи у Паши, чтобы… ну, автобус прогреть, например? Холодно же.

Произнося эти короткие фразы, она продолжала загадочно улыбаться, глядя будто сквозь далекие закрытые жалюзи.

Через пять минут они уже прогревали рейсовый «ПАЗик»; через десять, сделав пробный круг по стоянке и предупредительно оставив Павлу П. записку на парковке, Пассажир с кондуктором рассекали трассу на Пантелеевку; через сорок приехали – в том плане, что совсем: двигатель молотит, а колеса не крутятся. Наверно, какой-нибудь ремень внутри порвался. Пассажир не механик, Света – тем более. Тепло в салон поступает, новогоднее радио празднично заливается единственным и слегка осипшим динамиком, а значит, не конец еще.

На «ты» они окончательно перешли после его истории про то, как он тырил лимоны зимой на улицах Тель-Авива, и она тем же промышляла в отношении груш с огорода бабы Вали летом – в общем, очень близкие натуры оказались.

– Бог мой, я столько звезд на небе никогда в жизни своей не видал! – с искренним восхищением говорил москвич-Пассажир, озираясь вокруг, когда они незадолго до полуночи выскочили посреди белесой степи на свежий новогодний морозец умыться рыхлым обжигающим снегом.

– Как фиников на пальме? – звонко щебетала она.

– Как шекелей на счетах Абрамовича! – весело вторил ей он, разбрасывая перед собой руками сугроб. Припорошенные оба с головы до пят, они быстро ринулись назад к двери автобуса, смеясь и чертыхаясь на ходу.

Про Юрку Пассажир как-то незаметно для себя позабыл, а она – про местный флэшмоб новогодний, куда так спешила недавно. Между делом они как-то совершенно естественно накрыли импровизированный стол из содержимого котомок, словно не в первый раз уже были вдвоем, и сели проводить старый.

Тут он подумал, что, пожалуй, погорячился относительно «Вдовы Клико» – сейчас бутылочка оказалась бы весьма кстати вместо пресловутого «Советского», и чего бы ему ее было не прихватить напоследок, на общем-то позитиве? Хотя…

Молнией мелькнуло воспоминание о записке с обращением к Нему, которую Пассажир, бережно свернув, просунул в свободную трещинку Западной Стены в Старом Иерусалиме – не так давно, а будто вечность. Неужели-таки правда все?..

Они чуть было не пропустили и волшебное полночное радиопиканье: из-за разницы во времени куранты куда-то запропастились; Света смеялась и с юношеской непосредственностью рассказывала «секретные» институтские истории, а Пассажир никак не мог поверить, что попал именно в то самое – самое верное – расписание рейсов. А коллеги ж, поди, морщатся сейчас от заморского «игристого» под раскидистыми новогодними пальмами, бедолаги…

Ближе к четырем, когда уже замигала топливная лампочка на приборной панели «ПАЗика», а стекла в салоне покрылись толстым-претолстым слоем наледи от их дыхания, Пассажир вспомнил, что его мобила все еще жива, а у Юрки тоже ведь есть волшебный десятизначный номер. Да и сюрприз, как никогда, актуален – пусть выручает старого армейского товарища…

… С невестой, как и обещался.

Второе кольцо

Она вышла из супермаркета и, пробравшись сквозь ряды припаркованных безликих автомобилей, вспоминая на ходу, что же она забыла купить в этот раз, подошла к белой «Тойоте», в которой ее, наверно, ждали. Открыла, не глядя, заднюю дверцу, поставила полную сумку, вслед протиснулась сама на серое велюровое сидение, держа в руке длинную ленту чека. В салоне играла музыка. Негромко. Ненавязчиво. Даже как-то незнакомо. Машина почти сразу тронулась, занимая пятно в бесконечной веренице выезжающих с парковки.

Он молча вырулил из парковочной зоны, бросая то и дело взгляды по зеркалам бокового вида: совершенно не хотелось в этот день кого-то ненароком задеть и глупо встать в ожидании инспекторов. День близился к концу, а еще столько нужно было успеть…

Наконец, выбрались. Двигатель свободнее вздохнул в общем потоке на широком шоссе.

– Послушай, она таки пробила два раза кальмаров! – в сердцах воскликнула молодая женщина на заднем сидении, оторвавшись от чека, и раздраженно скомкала в руке длинную ленту.

– Что? – спросил он, и оба одновременно взглянули в зеркало заднего вида.

– Вы кто?! – воскликнули в унисон. И добавили одновременно:

– А где мой муж?

– А где моя жена?

– Вы сели не в ту машину!

– А вы не видите, кого везете?!

Назад к супермаркету возвращались молча. Потребовалось некоторое время, чтобы найти полосу для разворота. Приблизившись ко въезду в зону супермаркета, издали заметили каждый свое: ее муж, оказывается, стоял все там же на парковке, а его жена с двумя свертками кружила рядом в поисках своей «Тойоты». Ее муж с улыбкой наблюдал за молодой взбалмошной шатенкой с поклажей – женой шофера чужой «Тойоты».

– С началом лета вас! – вдруг сказал водитель, не оборачиваясь назад, где его незнакомая случайная попутчица, надув губы, молча пялилась в окно, и впервые как-то грустно улыбнулся. Она посмотрела на него в зеркало со своего чужого заднего сиденья.

– Извините, – сказала она, улыбнувшись в ответ.

Между тем его жена подошла к машине ее мужа и что-то спросила. Тот что-то ответил. Рядом все парковочные места были заняты. Обе «Тойоты» разделяли два плотных ряда безликих автомобилей.

Она – та, что на заднем сидении, – почему-то не спешила выходить из не своего автомобиля, хотя пешком можно было бы дойти до машины мужа гораздо быстрее; и чужой водитель тоже молча наблюдал за разговором тех двоих, других, у другой такой же белой «Тойоты». Он флегматично ожидал своей очереди подъехать к дальним парковочным местам – туда, где стояла его жена. Он видел через лобовое стекло, как она улыбалась незнакомцу неведомой доселе улыбкой, и как незнакомец вышел из своего автомобиля, что-то говоря ей и поглядывая на выход из супермаркета – ожидая женщину, которая в этот момент сидела на заднем сидении другой «Тойоты», водитель которой не знал, что собеседник его жены – муж этой незнакомой женщины сзади, а эта женщина не догадывалась, что собеседница ее мужа – супруга ее случайного водителя, сидящего теперь впереди за рулем.

Или делали вид, что не догадываются. А надо ли было?

Женщина на улице кивнула в ответ на очередную реплику молодого человека у белой «Тойоты» и рассмеялась. Тот продолжал нервно поглядывать на выход из супермаркета.

– А вы куда направлялись? – нарушил, наконец, молчание незнакомец за рулем чужой «Тойоты».

– Да, в общем-то… – сказала она и посмотрела в его грустные глаза.

Возле той, другой «Тойоты» на парковке молодой человек достал мобильник и занес новый номер в справочник.

– …Тут, наверно, недалеко, – сказала она со своего заднего сиденья незнакомцу за рулем, отключив в кармане пальто свой телефон.

Он посмотрел в ее темные и несколько усталые глаза.

… И они поехали прочь…

Третье кольцо

Теперь он знал, что на него наступили.

Это произошло вскоре после его затуманенной синхронизации с противоположностью, когда он насильно подчинил и взбодрил чужой половой дух, метавшийся во хмелю по пространству и времени. Поймал и подчинил.

И вот на него тоже наступили. До наступления на себя он просто был, теперь же вдруг он как-то стал. Стал частью чего-то большого, совершенно необъятного.

И еще он стал перемещаться. Перемещение обычно случалось настолько стремительно, что дух захватывало. Хм, если бы дух еще присутствовал. Но после Большого Наступления-на-Него постепенно его стали одолевать сомнения, что дух сохранился. Но что-то захватывало все равно.

До Большого Наступления, конечно, случались и мелкие – что-то иногда прижимало, вдавливало, порой что-то даже пыталось размазать его по поверхности, на которой он был, но это и близко не стояло с тем, какой драйв он получал после своего становления. Наступательного становления. Он определил, что на него наступили, именно по этому захватывающему дух – или что там у него осталось – перемещению относительно прежнего своего состояния: быстро, без напряжения и усталости, определенно по времени и в конкретно заданном направлении. Такое перемещение сопровождалось приятным ощущением сопричастности: ведь то, что на него наступило, теперь стало частью его самого, а он – частью Большого Наступления. И не важно, что прежний дух мог не сохраниться, – сопричастность с перемещением давала возможность получить новый дух, причем в каждой новой точке, куда он перемещался, такой дух отличался специфическими феромонами, присутствие которых он также физически осязал. Но не видел. И присутствовало ощущение, что его не любили. Колкое ощущение.

Только это, пожалуй, и причиняло ему некоторое беспокойство. Смена среды при перемещении: феромоны промежуточной точки порой имели весьма неприятную мягкую, податливую консистенцию, и он так и норовил отогнать их от себя, но собственного духу уже – увы! – не хватало. Приходилось терпеть. Хорошо еще, если среда не характеризовалась жидкой составляющей с массой агрессивных феромонов, буквально сводивших с ума своей едкой, бурлящей и кишащей иными субъектами конъектурой, разбросанных по волокнистой и липкой поверхности. Такие промежуточные точки он просто не переносил и энергично взмаливался наступившей на него сфере о скорейшем перемещении в другое, более комфортное пространство и состояние. С более положительными феромонами. Лояльными к Наступлению.

И такие случались. Причем не редко. Кто-то – такой же, как он сам, – то и дело оказывался счастливой жертвой Наступления-на-Себя, незаметно со временем растворяясь в наступившей на него сфере. Со стороны такая ассимиляция казалась ему неприличной, поскольку намекала на собственную потерю его бывшего духа – полностью или частично, не важно, – и он старался отогнать от себя осязание сращивания с Наступателем, кем был тот ни был. Гордыня? Навряд ли. Скорее, остатки от прошлого был в сравнении с нынешним стал.

Но не это главное. И даже не то, что с возникновением постоянного перемещения отпала нужда в поиске пищи – она всегда была тут же; ну, быть может, за редким исключением – и то только когда точкой продолжительной остановки оказывалось ровное сухое покрытие, и пища оставалась за пределами досягаемости на какое-то время. Главное же заключалось в его приобретенной способности хоть и не часто, но зато самому наступать посредством вдавливания самим собой неуклюжих особей, напоминавших ему прошлого себя и тоже вдруг попавших под сферу Большого Наступления. А кому какое дело, что случайно? Ведь факт. А если еще отбросить и прочие мелкие предрассудки, то, по сути, все одно придешь к выводу, что на самом деле Наступление – это он и есть, ха!

– Я – Большое Наступление!!! – хотелось крикнуть ему, но, как ни старался, духу не хватало. Видимо, дух реально покинул его при Наступлении: что ж, чем-то надо жертвовать. Не то чтобы был тогда выбор, когда он сам был. В себе. А был ли он вообще в себе? Хотя…

Другое дело с самоделением. Эта природная потребность переросла бы в социальную забаву прямо на поверхности Наступателя, если б не сделанное им недавно и, в общем-то, невзначай открытие, что размножение прекратилось как-то само собой, как раньше оно так же само собой осуществлялось. До Наступления-на-Него он просто знал, что в неволе самоделение проблематично, или насильственно, а тут пришлось с полным удовлетворением констатировать, что он реально и не хочет даже заниматься этим природным актом – зачем? Пища, перемещение, лояльные и ласкающие осязание феромоны… в основном. Потребность отпала. Теперь насиловали его.

И затем отпал он. Буквально.

Трагедия наступила неожиданно – Наступление просто перестало быть. Вот он ощущал свою сопричастность… и вот ее нет. Вдруг.

Вначале он отказывался верить, что произошла перемена. Просто осязание изменилось – но редко ль оно менялось во время его стремительных перемещений в сладкий период сопричастности? Существенным признаком перемены явилось неожиданное отсутствие сращивания с Большим Наступлением, однобокая пустота там, где раньше была надежная сфера. Теперь сфера оказалась с другого бока, чужая и агрессивная.

Липкая, кишащая и втягивающая в себя. Обеззараживающая. От кого? Он не имел представления, но знал на генетическом уровне, что обеззараживание близко.

– Где мой дух? – спросил он себя. – Теперь я опять тут!

Но дух был безнадежно утрачен за ненадобностью, как и его способность наслаждаться делением. Да и само деление после Наступления и некоторого сплющивания представлялось не таким уж эстетичным в физиологическом отношении.

Постепенно пришло осязание пустоты и никчемности. И голода. Вместо того, чтобы искать пищу, он начал искать, кто на него опять наступит.

– Зачем мне дух, если нет сопричастности? – горько вздыхал он.

Он уже не помнил, что когда он был, то его дух и он сам и являлись той качественной сопричастностью друг другу, позволявшей ему Быть. Раздавленный же и прилипший, он хоть и стал, но уже не БЫЛ.

– …А вы не могли бы на меня наступить, плиииз?..

Насилие порождает насилие. Оставшиеся с духом продолжают жить.

Четвертое кольцо

Каждую среду он наблюдал ее по телевизору: она вела спортивное обозрение на одном из местных каналов. Сам он был заядлым фанатом, и как-то на хоккейном матче прилетела ему шайба – трофейная, с символикой «КХЛ». Да так удачно прилетела, что фингал уже бодренько светился к концу второго периода – и не под глазом, а на подбородке. А в перерыве она подошла к нему с микрофоном: «Прокомментируйте ход встречи и свои впечатления, пожалуйста». Тогда он и сказал, прикрывая той шайбой фингал, что живьем она выглядит гораздо симпатичнее, чем на телевизионном мониторе. Этот фрагмент, впрочем, потом вырезали: матч показывали в записи.

Через неделю у него случился вызов на место дорожно-транспортного происшествия: тогда он подрабатывал фельдшером в бригаде «Скорой помощи». Приезжают – а там опять она, теперь уже в качестве потерпевшей: так, ничего серьезного. Ну, тогда уже он попросил ее прокомментировать и поделиться впечатлениями. Не обиделась – вспомнила его, рассмеялась. Вновь разбежались.

Через пару дней поехал он с компанией на лыжную базу покуражиться да с горки покататься на тюбинге. Катится вниз, а у кромки девушка стоит, боты чистит. Он ее случайно совершенно как-то так зацепил, что она навалилась на него сверху – вместе и докатились на той тубе до подножия горки. Встали, чертыхаясь, посмотрели друг на друга: бывает же такое! Но ногу в этот раз вывихнула. Вправил, конечно, оставив очередной комментарий с улыбкой: «Вы меня преследуете, однако, барышня». Она в ответ, расстроенная: «Это вы меня, а я тут репортаж готовлю!»

На Рождество, за полчаса до полуночи, вышел он на площадку покурить – а она там уже. Он даже не удивился. Полгода как снимал квартиру, а она соседкой оказалась. В повседневной суете они ни разу не пересеклись ни возле дома, ни в подъезде, ни на остановке, ни в паркинге. Он тогда подумал: «А если б завязал курить на Рождество, то чего бы нам еще всевышний подкинул, чтоб глаза раскрылись? Даже страшно подумать…»

Поженились быстро. И прожили несколько месяцев вместе тоже очень быстро и очень счастливо, ни разу не поссорившись. Как-то возвращаясь усталым с дежурства, он уснул за рулем, и его машину вынесло на мосту за ограждение: падение с шестиметровой высоты он не пережил. А она еще долго ходила без слез и ждала его возвращения. Взял и ушел. Первый раз, что ли? Вернется. Он всегда к ней возвращался – неожиданно и всегда такой радостный и живой…

* * *

Сергей раздал молодым женщинам кольца.

– Я не уверен. Энергетика кольца – очень интимная.

Он не знал еще, как правильно ограждать себя от чужих судеб. Знания только начинали открываться ему в самый неожиданный момент и в самой неожиданной форме. В такие мгновения необходимо быть максимально «заземленным», чтобы ненароком не затянуло в ту же самую пространственную реальность, куда он осмеливался заглядывать время от времени на протяжении вот уже нескольких недель с неведомой ему доселе настойчивостью и порой пугающей его самого регулярностью. Внутри же себя он словно на физическом уровне ощущал неподдающееся описанию интуитивное просветление.

Глава 8

– Не бойся, – мягко сказала она, – я научу тебя слышать и понимать нас, но ты должен доверять лишь первому голосу, что услышишь, ибо вскоре иные голоса обязательно поймут, кто ты, и захотят говорить через тебя.

Медиум: в поисках жизни, Александр Шепс

Как-то во время съемок «Битвы» мы с Кристиной пригласили Намтара к себе в гости. Посидели, поболтали и, помимо прочего, развлеклись тем, что попытались считать информацию с колец, имевшихся в изобилии и у него, и у нас. Дело было недели за две или за три до соответствующего испытания в проекте на ТНТ, о котором мы, конечно, не имели тогда понятия – все вышло вполне спонтанно. Должен признаться, что Кристина нас тогда всех переплюнула: мы поставили для себя цель – привести минимум десять фактов, основанных на информации, запечатленной в украшениях. Так вот, у нее рейтинг был наиболее высоким… в некоторых случаях. Но о выдающихся способностях своей супруги я уже говорил выше – собственно, и не перестаю восхищаться ею самой каждый день, проведенный нами вместе.

На самом же испытании, как затем признался мне Намтар, наша «домашняя разминка» ему весьма пригодилась: очень важно в момент сосредоточения научиться в голове у себя сортировать истинную информацию от ложной, которая потоком может идти по всем каналам восприятия, включая Извечную Логику. В конкретном случае с кольцами: их внешний блеск – обручальные, они же тоже все качественно разные – может выступать в виде такого вот отвлекающего фактора, когда на ум вдруг начинают приходить мысли о дорогой машине, богатом женихе и тому подобная сопутствующая мишура, которая по своей сути – не о чем. Сопоставлять такие образы с обликом одной из женщин перед вами здесь и сейчас, которой, возможно, принадлежит то или иное украшение, – неблагодарное занятие. Истинное знание, как правило, поступает в виде какой-либо картинки с одновременным притяжением к ауре носителя кольца. Опытные медиумы, получив начальный толчок, могут развить ощущение сопричастности с предметом, связать все в целостную картину или эпизод посредством умело сформулированных Мирозданию быстрых вопросов, и уровень сконцентрированности, или, иначе говоря, глубина транса экстрасенса, имеет значение. Как и способность быстро в него входить и так же быстро выходить, не забывая поблагодарить свои источники за совместную творческую работу. Иногда со стороны это может выглядеть как мгновенная трансформация по образу и подобию доктора Джекилла и мистера Хайда – так ведь не случайно сам Стивенсон подпитывался сеансами спиритуализма, и в то же самое время в Лондоне сэр Артур Конан-Дойл ставил опыты с медиумами – он тоже был известным в своих кругах спиритуалом, и порой мне даже кажется, что откровения Ватсона о Холмсе – всего лишь попытка логически прикрыть то, что Шерлок получал в виде яснознания и ясновидения. Чтобы знаменитый сыщик не выглядел шарлатаном – в конце девятнадцатого века в Европе как раз наблюдался бум на этой почве. А вам самим никогда разве не приходила подобная мысль на ум?

А по мне так это очевидно.

Многое можно прочесть по глазам человека, особенно если в этот момент вы держите его за руку. Но что делать, если перед вами только глаза на экране, а сам человек – неведомо где и зачем?

Помню, как на съемках очередного испытания, вглядываясь в увеличенное на большом белом полотнище экрана замершее видеоизображение чужого мужского взгляда, я почувствовал сильный немой тревожный посыл, который сопровождался очень глубинным опытом трагических переживаний, – как застывшая энергетика поиска причин какого-то потока событий и выхода из патовой ситуации.

Первый пришедший в голову образ был неразборчивым, но потом я четко увидел… Зираддина Рзаева. Его глаза, видимые мной раньше на экране телевизора, почти в точности повторяли эмоции, которые я видел здесь и сейчас на стоп-кадре в студии: оба ментально-эмоциональных потока словно ассимилировались друг с другом, и я произнес, помнится, свои ощущения вслух. Зря произнес, не стоило бы торопиться, но не в этом дело. Никто из нас не обладает страховым полисом за печатью Абсолютной Истины, а в отношении виденных и пережитых мной в тот момент эмоций я до сих пор остаюсь при своем мнении – по сути накала и причины они практически идентичны. Рознятся по первоисточнику и обстоятельствам – факт.

Интересные последствия имел данный эпизод для меня и Кристины: Зираддин выразил интерес к скромной персоне вепса, и в один из последующих дней после выхода этой передачи в эфир мы с ним познакомились. Это удивительный человек: врач, певец, музыкант – это помимо его обостренного восприятия вибраций иных миров и плоскостных параллелей. Он дал нам с супругой один очень востребованный и нужный – я бы даже сказал, весьма своевременный! – прогноз, за что мы ему очень признательны.

Его взгляд будто проникает в суть явлений, и это удивительно.

Конверт восьмой

…насколько же тебе должно быть плохо, пусто, никчемно, больно для того, чтобы посвящать свое время, а значит, и жизнь, которая к тому же, как они полагают, у них одна… именно эту жизнь втаптывать в полное дерьмо…

Никак. Нигде. Никогда, Джулия Ванг

Замерший взгляд с экрана уже не такой самоуверенный и надменный, каким я привыкла его видеть, будучи рядом с ним последние свои пять земных лет. Витос уже и не vitas вовсе. Жизнь не прибавляет ему очков. Я с нетерпением жду его здесь. Только, боюсь, не пересечемся.

Маленькая рыжая белочка с сильной закаленной через собственную боль волей описывает меня верно – я есть оболочка, растворившаяся в сжатых, скрюченных на моей шее пальцах этого красавчика. Каждое слово доброй ведьмочки возвращает меня все ближе и ближе к временному отпечатку того этапа моего пребывания в Вечности, словно подтягивая на незримой веревке к поверхности, где на многих действует гравитация. На его жену тоже действует. Его гравитация. В тот временной период. Она все еще хотела бы видеть в нем жгучего и неотразимого мсье, который увезет ее – куда? на Гавайи? Галапагосы? – впрочем, безразлично, – наивная. Но ее иллюзии недолговечны: не пройдет и года, как она уже перестанет называться его женой. Это будет ее личный выбор, а не его добрая воля.

Искренне ли она защищает его перед себе подобными? Люди, вы удивительны: искренне бывает только ради себя любимой или ради веры в то, что в итоге и получаешь по мере, себе же отмеренной. Все остальное – ваша социальная зашоренность, то есть удобный управляемый мираж. Если я есть теперь часть Общего Хаоса – так то и было задумано, выходит: каждому свое и в нужный момент. Но если моим хаосом всегда управляет Мироздание, то вашим – вы сами через себе же подобных, но якобы избранных, причем не всегда вами. А если и вами, то не всегда демократично – еще одна земная химера, впрочем.

Мой дух – как воздушный змей в свободном парении: его удерживает только земное обращение и направленный призыв. Освободив меня однажды, Витос полагал, что избавился от назойливого прошлого никчемной земной части своей кармы. Он не осмелился рассказать ни своему богу, ни своей новой жене в самые откровенные моменты интимного с ними сопряжения о наших встречах на грани преломления реальностей: в первые моменты своего перехода я спрашивала его постоянно, где я, и почему он так изменился, равно как и изменилось вокруг все прочее? Высвободив мою душу без прямого указания на то свыше, он преступил один из десяти очень важных порогов, о чем прочувственно познает в отведенное на то время, но моей душе в момент перехода было действительно тяжело постичь неподготовленное изменение: резкий разрыв разных планов материальности бытия выбивает дух из астрального равновесия. И я не могу понять, отчего в его глазах появляется такой дикий ужас всякий раз, когда я лишь пытаюсь приблизиться к нему в том самом жилище в центре Владивостока, где мы провели много времени вместе, или в тюрьме, где ему еще долго находиться; хотелось бы взять его за руку, погладить по курчавым длинным волосам и утонуть в его очень земных карих глазах, как бывало раньше. При жизни. Но теперь это ни о чем – так, отпечаток человеческой эмоции.

Духу неведомо ни одно из переживаний, упомянутых в семи смертных грехах, включая месть, ревность, злобу, – они, собственно, лишь оттенки все тех же семи; хранить верность Вечной Гармонии бытия в свободном энергетическом полете – это есть главная цель, только в этом заложен истинный смысл и назначение.

Черноволосая жрица культа предков, схожая по имени с Витосом, знает намного больше, чем ей позволено произнести вслух. А ее собственная душа – как хранилище в заповедном лесу: множество переплетенных знаний и отработанного опыта, и все это под надежной тенью развесистой ивы. Ива не всегда и не всем раздвигает свои ветви и пускает внутрь, в свои закрома: ведь кому-то лучше оставаться в счастливом и солнечном моменте снаружи.

Распоряжение печатью молчания – еще один из видов власти, используемых в миру. Истинное Знание проходит через определенный фильтр, в итоге получая термин «информация». Именно ею оперируют направо и налево, либо порабощая, либо освобождая.

Основная людская масса, лишенная по тем или иным причинам Духовного Наследия кармы в виде устойчивой веры в Вечность, подвержена целенаправленной обработке, называемой социальной либо гражданской адаптацией. Хотя закон у нас один – Божий.

В тот момент, когда Коллективное Бессознательное людей окончательно трансформируется из духовного начала в материальную земную плоскость обмена информацией, тогда и наступит то, что принято именовать концом света: вы просто перестанете быть духовной составляющей единого энергетического движения Мироздания, превратившись в древесную кору – а кому она нужна, отставшая от дерева? И чего тогда будет стоить ваша «бесценная» информация, при помощи которой кто-то якобы владеет миром? Если только вам в тот момент будет небезралична, конечно, последняя сплетня о соседском пуделе. Или чирье на шее жены какого-нибудь президента.

Подтягивая воздушного змея к поверхности кистью руки за тонкую, но прочную нить, ему тем самым предоставляется возможность снова различать мелкие фрагменты на поверхности, которая его удерживает, – и чем ближе, тем различимее детали. Также и душа, удалившаяся когда-то на волю и вдруг притянутая обратно значимым словом и мыслью, лишенная земных воспоминаний, вновь начинает видеть на ленте времени события, случившиеся в тот или иной отрезок ее земного пребывания. Как на старой фотопленке, развернутой на столе перед глазами, – одни негативы, отлежавшие свой срок в обязательном позитиве. Проявились.

И вот я уже вижу море, Владивосток, Алеутскую и Светланскую улицы – самый центр, недалеко от Морвокзала. А вот знаменитая бухта «Стекляшка», пляж которой – сплошь из битого и годами отшлифованного морем бутылочного стекла, я никогда и не знала-то официального названия этого места; вот пролетаю над Горностаем – здесь всегда пахнет горящей помойкой, потому что тут сжигают мусор; Шамора… такая… засиженная чайками и людьми бухта Шамора – когда-то символ пляжного приморского разгуляя. Но это на другом негативе, более раннем.

Возвращаюсь назад – вот где-то здесь, на склоне одной из лесистых владивостокских сопочек, груда таких же автомобильных покрышек, на которых он сжигал мои останки. Я не могу даже назвать их телом – до того скрупулезно Витос выскоблил в ванной мои косточки, старательно отделив плоть от ее основания. Я вижу, как он трудится: специально купленным для этой цели ножом поддевает краешек моего скальпа в районе левого виска, просовывает широкое лезвие вглубь и проводит им вдоль черепной коробки. Кожа у затылка рвется, он чертыхается: надо же, его огорчает эта несуразность. По щекам текут слезы. Не плачь, дорогой. Не сейчас. Доделай свою работу. Потом будет тебе еще слез до конца пребывания тут, будь уверен.

Он скидывает мой окровавленный скальп в большое ведро, стоящее подле, – тоже заботливо купленное для меня специально, «по случаю». Так вот я и уместилась в своих трех пластиковых двадцатилитровых гробах, ни больше и ни меньше.

Он возит гробы по Владивостоку в багажнике. День или два – отсюда теперь трудно разобрать. Наконец, мы попадаем на место превращения моей бывшей плоти в прах: солярка, огонь, черный дым, потрескивание резины, кусочки мяса. Это мое тело, или когда-то им было. Говорили даже, что потрясающее тело – я желала им пользоваться, оно должно было увезти меня из этого морского залива на берегу Нигде у кромки Тихого океана в какое-то другое Никуда, которое представлялось мне тогда лучше и светлее, и свободнее. Глупая. Теперь я действительно свободна и как-то некстати вспоминаю, что Витос всегда сам разделывал баранину на шашлыки – ему это доставляло удовольствие: контроль над процессом.

Вот я приближаюсь к нему и – да, да, да! – он видит меня отчетливо в огне, хоть я лишь зависаю на противоположной от него стороне высокого пламени. Его глаза расширяются от неописуемого ужаса, и он роняет ведро.

Страх. Я не хотела его пугать вовсе – неужели видеть меня сквозь огонь страшнее разделывания моего тела в полном одиночестве в запертой квартире, где мы когда-то, по всей вероятности, были в полной гармонии – счастливы? Или смотреть в мои полусонные и опухшие глаза, судорожно сжимая мое горло… – за то лишь, что раздражала его в последние недели без всякой меры и отвлекала от новой будущей жены, а в то утро вытащила его из ее постели… Я была не ангелом, когда во плоти, да, но вам свойственны определенные слабости, особенно в женской экооболочке. А лишать жизни кого бы то ни было – это возомнить себя Раскольниковым, по меньшей мере: на роль бога Витос никогда не претендовал, да и не дотягивал по многим параметрам, если уж откровенно.

А кто-то из живущих дотягивает? Удивите меня именем и датой рождения. Или себя, для начала.

Я вижу, как Витос говорит следователю, разбавляя свою речь для пущей убедительности эмоциональным набором бессмысленных грубых междометий, сидя в узкой длинной комнате с высоким потолком:

– Разделывать не страшно. Ты просто отключаешь свой мозг от процесса и делаешь все на автомате. А убивать страшно, я бы уже не смог во второй раз, клянусь тебе.

Он просит следователя не сообщать о своем признании в моем убийстве начальству. Под своими словами подписываться не хочет. Снова страх.

– А как, ты думаешь, все это можно скрыть? – спрашивает его следователь.

– А как, ты думаешь, я могу прилюдно признать, что грохнул ее и размельчил в мясорубке? Это же пятно на всю жизнь, ты не понимаешь разве? Все мои родственники, друзья, знакомые будут знать, что это я ее замочил и разделал.

Страх у людей бывает разный. Дай-ка, дорогой, я посмотрю на тебя вот здесь: ты сидишь на деревянном стуле, такой уверенный в своих прошлых показаниях на полиграфе, и заходит большой человек со странными глазами. Глаза не круглые – другие. Но не об этом сейчас: резкий неожиданный удар в ухо, и ты летишь на пол, и я вижу сейчас в твоих глазах другой страх – имя ему, скорее, смятение. И еще я вижу твои мысли:

«Галка, Галка, зачем я!.. Господи боже…»

А, вот поэтому я здесь с тобой сейчас, дорогой, как птичка: только позови. Видишь меня? Звал же. Скажи, ты видишь меня?

– Я не хотел.

– Что вы говорите там, гражданин? – наклоняется над Витосом большой мужчина со странными черными глазами и снова ударяет его каким-то предметом по спине – бутылкой. Да, бутылкой с водой.

Гражданин падает на пол. Пол на удивление чист – выскоблен. А пахнет кровью. На кровь слетятся неупокоенные души, как вороны, если прикормить правильно. Но в полиции прикармливать духов некому, и Витос больше меня не зовет – занят своими страхами: о себе и своей новой боли в ухе и в спине. Слышать этим ухом данный гражданин уже не будет, с одной из почек тоже разовьется проблема, я это знаю; на суде через два земных года я вижу: стоит в звериной клетке, поникший и затравленный, окончательно осужденный и сломленный. И смотрит понуро на цветы. Не он ли, бывало, такой бодрый и агрессивный, удивлял мое тело в постели? Какова теперь всему этому цена, кому будет нужно в ближайшие десять лет? Странно, что вы на земле не думаете о последствиях некоторых своих поступков на уровне стоп-сигналов: ведь тормозите же перед чужим бампером впереди накоротке, так отчего же не притормозить в куда более ответственных ситуациях, да заблаговременно? Ситуаций-то всего – как пальцев по проекту на обеих руках. Ровно.

И жены его новой больше нет рядом с ним. И это навсегда. А цветы, на которые он смотрит, – не живые: они в форме рисунка на ее платье. Должно быть, есть для них повод.

В дальнейшем его тоже бьют, уже в тюрьме. Бьют и любят, любят и бьют – дорогой, твоя карма не такая уж плохая; ты, главное, не испорть ее петлей или ржавым гвоздем, ибо при таком раскладе будет еще хуже. Но я вижу: нет, ты выходишь назад в это гражданское общество, в итоге-то. И не через десять лет – раньше: люди такие непостоянные, они даже не могут выдержать ими же самими установленные рамки, зачем тогда им время? Я уже не помню.

Я смотрю на свою маму. Она очень мягкий и заботливый человек, и она делала в моем случае все, что позволяла ей я сама. Очень капризная девочка, очень своенравная. По-земному красивая. Я всегда хотела намного больше, чем могла в действительности получить. Это привело меня к порталу на земле – из него выходишь в параллельку, тебя начинает кружить и завихренивать, и ты улетаешь. Многие в ней и остаются, не замечая, как сваливаются на уровень самоубийц: вливание в себя неограниченного количества сильного алкоголя равносильно принятию любого вида отравляющего вещества – когда сие происходит по доброй воле, со знанием дела и примерной оценки последствий. Если в итоге передоз и смерть, то такая душа – самоубийца.

Я отношусь ко всему очень ровно теперь, и у каждой души свой путь, но и земной выбор тоже никто вам не ограничивает: плоть есть один из уровней возмужания духа; и испытание души плотью необходимо и полезно с точки зрения Вечности – у нас тут тоже есть о чем заботиться, верьте мне.

Я заглядываю в свою иную параллель и вижу, что в утро своего убийства я безудержно веселюсь, буквально до умопомрачения, в одном из ночных притонов Владивостока, и критичным становится последний недопитый коктейль. Печень уже напрямую вбрасывает алкоголь в кровь, а сознание переключается на уровень интуиции. Интуиция в критических ситуациях работает по принципу выбора наименьшего зла для своего субъекта, когда иного управления телом нет. В ту ночь моя интуиция позволяет мне звонить Витосу, пытаясь забронировать себе безбедное будущее за его счет – через обвинения, угрозы и мольбы пьяной барышни, – взвинчивая тем самым и без того неуравновешенную психику мужчины до очевидного коллапса: он приезжает в наш дом рано утром и прекращает мое пребывание среди ему подобных, попросту задушив.

Это есть Истина в несколько развернутом виде. Налицо череда событий, приведших к тому финалу, где его собственная душа обречена.

Попробуем взглянуть на иную параллель, где коктейлей в ту ночь на два меньше, – и вот меня сбивает большая черная машина на крутом спуске с проспекта Красоты. Как я туда попадаю? А меня на то место привозит Витос, как ни странно, и выталкивает из своей «Джемини». Смотрю на год вперед, и все равно он в тюрьме, но уже невинно осужденный за мое убийство. Через три года он участвует в повешении одного из заключенных, и все становится на круги своя.

А вот параллель, в которой мне звонит подружка и зовет на встречу с азиатами в одном из закрытых мини-отелей при яхт-клубе. Встреча деловая. Деловая настолько, что необходимо выглядеть очень представительно и звездно, не аляписто. Я соглашаюсь, привожу себя в нужный формат, и мы едем. На обсуждение условий сотрудничества с представителями этого забавного бизнеса уходит максимум три бокала красного бордо урожая две тысячи первого года, и мы договариваемся, затем нам тут же выплачивают приличный аванс. В одном из номеров отеля нас фотографируют на паспорта, и к утру мы имеем новые документы, с новыми именами и открытыми визами в одну из экзотических стран. Я на радостях звоню своему бывшему, не ориентируясь во времени в обуявшей меня эйфории. Он груб спросонья. Моя интуиция отключена полностью, связь с подсознанием отсутствует. Немного сна, затем снова макияж, самолет, калейдоскоп лиц, официальных приемов и приемов приватных, шампанское и много… белых-белых облаков, которые в итоге приводят меня на дно бассейна с очень чистой и прозрачной водой. Грубые руки удерживают мою белокурую голову в пучине звенящей пустоты – без причины, без эмоций: просто ради любопытства. Вода смывает все мои прошлые жизненные испытания, я свободна от своего тела точно так же, как и теперь. И я так же навещаю потом того, кому принадлежат эти грубые руки в бассейне. А где же в этот момент Витос? Вот он. В тюрьме. Дорогой, это твоя карма. И я даже вижу, что тебе есть за что там быть, по вашим земным законам – даже если не за мое убийство.

Смотрим еще?

Вариантов телодвижений много, а судьба в любом случае у каждого своя. Наверно, кто-то ее может изменить. Но для этого очень желательно прежде воспитать свой дух, и Творец вам дал все необходимое, включая мануал: так пользуйтесь же.

* * *

Замерший взгляд на экране вдруг оживает, и зритель видит контекст этого события: зачитывается приговор. Молодой человек с большими впавшими глазами из-за решетки сокрушенно смотрит в зрительный зал – там его близкие, друзья и мама пропавшей девушки, которая не верит в справедливость вынесенного приговора. Она не верит, что этот молодой человек мог хладнокровно убить ее дочь, ведь они вместе прожили целых пять лет. А дочь-то и впрямь непутевая была, чего уж там! И никого не просила раскрывать убийство – мать не готова хоронить свою пропавшую дочь, – ведь та просто в очередной раз уехала на гастроли за лучшей долей, забыв предупредить близких: не впервой.

Через полгода приговор отменят. Кто-то ради этого жертвует своим кармическим равновесием, чтобы через казуальный канал сдвига пространства восстановить субъективно осязаемую справедливость. Это очень сильно и очень самоотверженно. Но примет ли такой поворот Мироздание? В этом обряде был личный подтекст, связанный с собственным опытом мага в одном отдаленном отрезке прошлого прижизненного опыта. Но теперь в результате такого сдвига некий баланс оказался нарушенным.

Еще через полгода другой суд утвердил ранее вынесенный приговор, и молодой человек вновь осужден. Из тюрьмы он не выходил.

Из нее целостным он так и не выйдет – таким, каков он был до чрезмерного потворства своим демоническим прихотям; прежнего беззаботного Витоса более не существует.

Открывать душу низменной материальности плотских потребностей чревато расплатой – все имеет свою цену, а человеческий организм прекрасно справляется с задачей бесперебойного функционирования и без дополнительных воздействий внешних стимуляторов – так заложено природой.

Жизненный мануал доступен во всех форматах, на всех языках и в разных интерпретациях, и повсеместно.

Более того: его можно скачать онлайн бесплатно.

Глава 9

Несвоевременное знание сильно мешает жить. Ищи сам.

Выше Бога не буду, Александр Литвин

Последние недели своего участия в проекте на ТНТ я провел практически безвыездно в Москве. Ближе узнал столицу, прикоснулся к ее динамичному драйву. Это очень многогранный мегаполис. Помимо внешнего лоска и внутренней модельной инфраструктуры, созданных людьми, его наполняют реальные человеческие судьбы тех самых людей, большинство из которых приехали с разных частей света в попытке заработать: кто-то на хлеб насущный, а кто-то еще и на масло к хлебушку – те стремятся реализовать свои многомиллионные амбиции и задумки. Поэтому внутренний ритм Москвы определяется высококонкурентной и достаточно агрессивной профессиональной динамикой: если ты не поспеваешь за размеренностью выработанного поступательного движения, тебя просто выбрасывает на обочину. Выбрасывает не кто-то конкретно, а сама матрица местного алгоритма жизни. Да-да, именно матрица – тут все подчинено определенным негласным законам, которые вырабатываются повседневно пульсирующими спросом и предложением: Котлер в чистом виде. Хорошо, если есть уже состоявшиеся по жизни дядя или тетя, которые подкинут непыльную работенку за некий символический гонорар, когда тебя временно «бортануло» по доходам, но что он, символический, в этом городе, наполненном возможностей и соблазнов? Если человек в рассвете амбиций не может здесь позволить себе автомобиль класса выше среднего, то многими это воспринимается как однозначное свидетельство того, что данный чел как бы не в тренде – жестоко и цинично, порой неоправданно с точки зрения духовной рациональности, но есть как есть. Может, этот чел принципиально пеший или эколог – ан нет, батенька, не лукавь – ты не в танцах!

Даже культурная сфера зачастую заполняется не потребностью приобщиться и насладиться первоисточником, а из-за необходимости встретить там и сям нужных людей, которые, возможно, будут потенциально полезны для того или иного проекта. Я могу, в принципе, понять «этнических» москвичей, которые уже и не ропщут по поводу «понаехали тут», потому что изменить этим ничего уже нельзя в нынешней Москве, только нервы себе портить пустыми причитаниями, но опять же – всегда есть выбор, и многие им пользуются: либо уезжают, но недалеко; либо, наоборот, приезжают, но ненадолго.

И Москва ведь не только вся в бизнесе и коммуникациях – есть еще совершенно дивные парки, музеи, пруды, общественные культурные начинания и первопрестольные артефакты, и в них именно сила и красота этого города, его необычайная аура.

Собственно, такой распорядок присущ всем крупным мегаполисам мира, и было бы, наверно, глупо и несправедливо давать оценку Москве откровенно полярно – «жестокая и перемалывающая» или «просто кайфовая и обалденная». И то присутствует, и это, и для каждого – в своей оболочке, определяемой внутренними ожиданиями и предпочтениями. Ну, и возможностями, конечно.

Вот случай, который, на мой взгляд, предельно емко характеризует здесь переход из одного состояния мирского бытия в другое.

Кто гостил в Петербурге, тот знает, что у нас есть множество относительно доступных по ценнику мест, как в центре по Невскому, так и в прилегающих слободках, – где можно недорого и качественно позавтракать, пообедать или поужинать. И у меня голова, соответственно, работала в рамках таких же представлений и ожиданий, когда я вынужденно «командировался» на длительный срок в Москву. Но здесь мне пришлось довольно-таки долго приспосабливаться то к одному месту для бизнес-ланча, то к другому, потому что и цены, прямо скажем, не питерские, ну и качество блюд пропорционально их стоимости – этого не отнять, хотя меня всегда удивлял такой расклад в отношении пищи: надо ж умудриться приготовить котлету из одного и того же фарша так, чтобы чувствовалась вкусовая разница, когда ты проглатываешь ее за пятьдесят рублей или наслаждаешься за пятьсот. А очень качественные в этом плане рестораны и кафе я, признаюсь, не мог себе позволить на регулярной основе. Не в тренде был, в общем. Но в итоге все-таки нашел на территории одного из столичных бизнес-центров вполне приемлемую столовую, куда чаще всего забегал перекусить. После нескольких месяцев съемок на телепроекте меня стали даже узнавать в округе – не до фанатизма, разумеется, но тоже приятно щекотало где-то в области третьей чакры.

Познакомился я в том кафе-столовой с одним из сотрудников, должность его так и осталась для меня загадкой – то ли смотритель за общим порядком, то ли администратор некоего сервисного характера, то ли просто «тот самый племянник» – не суть важно, но, присев как-то ко мне за столик и выразив приличествующее случаю любопытство по поводу того, как «там все в экстрасенсах заваривается», поведал такую историю:

– Вот какая фишка в жизни случилась, Сергей, вы-то уж точно поверите. Один мой хороший знакомый, Семеном зовут, в прошлом – философ, скажем так. Не великий, нет. Проще говоря, из бомжей. Знаете, да? – сословие такое. В бочке не сидел, но в лихие девяностые попал под общую раздачу ваучеров с легкой руки Чубайса, как и все в то время, и обзавелся собственным канализационным люком. Вместо просранной, простите, «двушки» у моря. Конечно, хотел избушку лубяную, а получил ледяную. Но это другая тема. В общем, сидит однажды под Новый год на краешке своего колодца, у дороги, соображает, где каплю шампанского раздобыть, чтоб хотя бы для приличия сопричастность с остальным российским народом почувствовать, и тут вдруг «мерин» с разворота его окатывает снежно-соляной жижей – припорошил слегка и метров в десяти остановился. Выскакивают братки в малиновых костюмах да при бабочках – игра слов, однако! – а Семен – шасть к себе вниз, от греха. Они к люку – пьяные, веселятся, кричат ему: «Вылезай, бродяга, шампуси нальем». А он сидит впотьмах, ни гу-гу, забился в дальний угол, крестится только. Те склонились над люком и давай ему кидать вниз чего не попадя, прямо на матрац его холостяцкий – покуражились вдоволь, ну, и восвояси. Сеня переждал, пока затихло все наверху, зажег свечку и стал разгребать свалившееся на него сверху добро да классифицировать его в соответствии, так сказать, с полученными навыками заведующего в свою бытность советского хозяйства – «завхоз» по-старорусски, им он и был в прошлой своей жизни, как говорят. В общем, разложил все, как по номенклатурной ведомости, примерно в таком порядке:

• бутыль спирта питьевого «Рояль» початый;

• кепка норковая иноземная слегка помятая;

• стаканы пластиковые разноцветные, пользованные;

• бутерброды разрозненные – где сыр, где ветчина с зеленью, навалом;

• цепь золотая, с мизинец другана-дворника Вольдемара, длиннющая;

• салфетки одноразовые пользованные, слава богу, не в туалете;

• колечко маленькое золотое, вроде женское;

• часы с браслетом, надпись «Rolex» с короной, похожи на золотые;

• удостоверение водительское нового образца на красотку Машу Попову, жгучую брюнетку с голубыми глазами – ну, е-оо-мое;

• перчатка кожаная одна;

• пачки зелени тугие в банковской упаковке ненарушенной – две.

… И звездное московское небо, конечно, над головой. Семен, понятное дело, не стал в ту ночь дожидаться поздравлений от Президента и мигом сменил дислокацию, от греха подальше: очевидно же было, что «бабки» и дорогие вещицы выпали из карманов золотой молодежи случайно, и что те могут повторно наведаться к нему в любой момент, если вспомнят, конечно, где, что да как с ними приключилось, – в те времена народ безбашенный совсем был, и долго-то молодые такие и горячие не жили, если помните. Но второй раз на те же грабли Сеня, понятное дело, не стал наступать: зарекся на недвижимость, хватило ему одной проср… простите, «двушки». Теперь он, знаете, кто? Именно – хозяин этой самой сети кафешек, дядька мой. Вот вы, Сергей, как знаменитый, можно сказать, экстрасенс, можете сказать, как зовут его нынешнюю жену?

Я, помню, вздохнул и улыбнулся в ответ. Тут и экстрасенсом быть не нужно для вариантов:

– Марией, я думаю. И вместе они, видимо, более пятнадцати лет.

Мужчина протянул мне свою «пять» со словами:

– Вот теперь я верю.

А я не знал, верить ли в такую чужую звезду или нет. Допускаю, что легенда обросла обязательными в таких случаях непременными подробностями, но на пустом месте они тоже не возникают. Собственно, это дело каждого – верить или нет, ведь объективная реальность от этого не меняется. Но с профессиональной точки зрения я был заинтригован.

Следующие несколько дней я бессознательно искал повод и возможность получить дополнительное Знание – мне было безумно интересно подтвердить или опровергнуть эту историю моего нового знакомого. Слушая тогда его, сидящего напротив меня, я удостоверился, что человек искренне верит в то, что говорит, и для него эта легенда – абсолютная правда. Но насколько человек может заблуждаться в своих домыслах, способен был продемонстрировать только непосредственный носитель истины, то есть первоисточник информации. Мне нужно было его увидеть.

Наконец, под каким-то ничем не примечательным предлогом я узнал, что Семена Григорьевича ожидают в маленьком офисе этого кафе ближе к вечеру в среду. Я очень надеялся, что в этот день не буду занят на съемках в «Битве экстрасенсов» и смогу каким-то образом пересечься с бизнесменом.

Так оно и вышло.

Я сидел в дальнем конце зала возле окошка и пил чай, перечитывая какие-то материалы по эзотерике от коллег по «Битве», когда мимо в сторону парковки проехал BMW – тот самый, как я предварительно разузнал. Семен Григорьевич зайдет в офис кафе через служебный вход, поэтому у меня будет возможность с ним пересечься только по его пути туда с парковки: он не давал интервью начинающим целителям и любопытствующим магам и вообще не общался с ними, просто потому что не было на то ни времени, ни интереса, – это мне с предельной откровенностью сообщили в его офисе на Павелецкой площади, куда я предварительно позвонил с наивным намерением просто организовать с ним встречу. В Москве есть и ограничения, однако, помимо возможностей.

Я выскочил наружу и направился в сторону паркинга. Но, блин, поздно: он уже быстро направлялся ко входу в здание, а его «семерка» стояла рядом на персональном парковочном месте. Что-то, тем не менее, толкало меня вперед, и я подошел к автомобилю, когда его хозяин уже скрылся внутри бизнес-центра. Черный вычищенный до блеска капот, белый кожаный салон. Возле водительской двери все еще колыхался легкий и еле различимый запах кожи – я много работал с этим материалом и никогда не спутаю с чем-либо его уникальный терпкий аромат: даже выдубленная и предварительно обработанная натуральная кожа способна хранить оттиски информации, запечатлевшейся в ее животных волокнах.

Запах материален. В нем присутствуют феромоны – летучие биологические продукты секреции, способные моделировать поведенческие реакции. Вы наверняка замечали, как порой какой-то запах может вызвать в голове волну воспоминаний или эмоций. Так же как и определенная музыка – это все ягоды с одного поля, так сказать: волновые вибрации тонкой материи, вызывающие ментальные образы.

Я глубоко вздохнул, полной грудью, и медленно выдохнул. При этом мой взгляд самопроизвольно уперся в землю, а там, в шаге от автомобильной дверцы, – запонка. Я наклонился за ней, поднял и тут же определил, что на моей ладони в серебряном обрамлении лежит кусочек необработанного аметиста: с природными камушками я тоже знаком не понаслышке. Да, Семен Григорьевич совсем непростой человек, если носит запонки «не в тренде», – ценность этого предмета как раз не в его монетарной стоимости и не во внешней форме, хотя дизайн, безусловно, имеет значение, уж кому-кому не знать, как не…

– Позвольте?.. – вывел меня из оцепенения низкий глуховатый голос.

Я обернулся. Он стоял рядом, напряженно улыбаясь. Справа от него, покачиваясь, мерцала фигура то ли маленького мужчины, то ли подростка. Или старичка? Человек при жизни был сгорбленный, тщедушный, в разорванной на плече куртке. В руках он держал дешевую зажигалку, чиркая колесиком. «Они сломали ее», – угрюмо прошептал он. Или мне это показалось.

Бизнесмен не имел понятия о присутствии рядом с ним этого фантома. Он протянул правую руку ладонью кверху, приглашая меня поделиться находкой. Рука не скрипача и не учителя младших классов. Я молча вернул ему запонку, взглянув при этом в глаза.

– Благодарю вас. – Он повернулся и быстро удалился.

Когда дверь за ним уже закрылась, я вдруг крикнул ему вслед:

– Митя говорит, что…

Но Мити уже тоже не было, и что он хотел передать в этот мир, я так и не узнал. С тех пор я больше никогда не видел Семена Григорьевича.

Но кое-что информативное все-таки он оставил при этом нашем мимолетном «пересечении», помимо моего контакта с Митей – теперь я был уверен, что очень большая доля в легенде об источнике его благосостояния соответствует истине. По крайней мере, свой колодец он действительно отшлифовал теми самыми ладонями в отведенное ему для этих целей время.

Конверт девятый

Чтобы пришло что-то новое, нужно куда-то деть старое, желательно перечеркнуть его раз и навсегда.

Экстрасенсорика. Ответы на вопросы здесь, Нонна Хидирян

– Бежим, Митька, бежим!!! Убьют же…

Камень с острыми краями, размером с куриное яйцо, с гулким звуком ударился о спину чуть ниже лопатки. Семен краем глаза увидел, как Митька, вскинув руки, чуть не упал, чертыхнувшись, но удержал равновесие и с обезумевшими от страха глазами ринулся дальше вперед, шваркая разбитыми кроссовками по искореженному асфальту. Его собственные ботинки не по размеру были настолько тяжелы, что стоило огромного напряжения перемещать их в беге, и он опасался, что в итоге совсем потеряет их, но времени на заботу об удобствах сейчас не было: Сеня что есть сил бежал вперед, стараясь увеличить разрыв между собой и преследователями, уже не глядя на приятеля, который заметно отставал, тяжело дыша позади. Вдруг над своей головой он скорее почувствовал, чем услышал резкое движение воздуха и звук, похожий на свист, и еще один камень ударился о землю прямо перед ним, чудом не задев голову.

Семен глядел вперед сквозь патлы, в которые превратились за последнюю неделю его волосы: он знал это место. Еще метров тридцать – и за углом старого кирпичного общежития покажется заброшенная котельная, а недалеко от завалившегося входа есть колодец, и если они успеют добраться до него до того, как настигнут их преследователи, то в нем можно будет схорониться – туда за ними никто не решится спрыгнуть.

Митя пыхтел в двух метрах позади, но не отставал. Они оба уже почти задыхались, когда, наконец, обогнув угол из красного потрескавшегося кирпича, увидели перед собой одноэтажную постройку такого же типа, как и полуживое общежитие, с зияющими проемами вместо окон.

– Сюда, сюда! – крикнул Семен, направляясь к проему, который раньше был дверью.

Митька, ничего не соображающий от боли, страха и усталости, покорно влетел вслед за ним в смердящее помоями и испражнениями место. Семен замер на мгновение, опершись рукой о мелованную стену, переводя дух и озираясь по сторонам. В дальнем углу заваленного мусором помещения на стене виднелась красная стрелка, указывающая вниз, с какими-то буквами, до которых ему не было дела, – он интуитивно ринулся туда, перескакивая через старые коробки и пакеты, наполненные битым стеклом, пустыми консервными банками и еще бог весть чем. В углу, под ворохом тряпья, которое он отпихнул ногой в сторону, его глазам предстал люк.

– Помогай… давай! – крикнул он через плечо, пытаясь сдвинуть тяжелую чугунную крышку с гравировкой «1975».

Митя, сложившись чуть ли не вдвое, добавил своих усилий, и они на одном адреналине спихнули в сторону тяжелый люк, когда услышали у входа матерные выкрики и возбужденные возгласы:

– Вон они, братва! Там, в углу копошатся!

Митька первым проскользнул в черное отверстие, и Семен услышал, как тот с грохотом приземлился на твердый пол. В угол, где он оставался еще на поверхности, с треском канонады посыпались камни и обломки предметов, валявшихся в изобилии на полу.

– Фу, вонь какая! – неслось со стороны нападавших.

Семен, прикрывая рукой голову, протиснулся в узкое отверстие, нашарил ногой ступеньку, оперся о нее и, скрючившись, из всей силы уперся спиной и затылком в наполовину сдвинутый в сторону чугунный диск. Тот поддался усилиям и сдвинулся назад в пазы, оставив Семена в кромешной тьме. Откуда-то снизу раздался запоздалый Митькин окрик:

– Осторожно!!!

Нога Семена соскользнула с выемки колодца, и он больно грохнулся на пол, подняв столб пыли, которую не видел, но почувствовал в носу и на потрескавшихся губах.

– Сенька, ты живой? – спросил его товарищ в темноту, а тот, пошарив в карманах, достал зажигалку и чиркнул ею, осветив пространство вокруг.

Затем с трудом поднялся на ноги, потирая ушибленное колено, и поднес пламя к свечке, которую тоже вынул из кармана, и та зардела, отбрасывая плавающие тени на стены коллектора. Митька сидел, оторопело глядя на товарища.

– Чего делать-то будем? Там, кажись, проход какой-то есть.

Семен медленно подошел к отверстию в стене, сквозь которое можно было пройти, лишь слегка пригнув голову: оно было широкое и темное. Где-то в его недрах был слышен шум воды, и пахло сыростью.

Сверху послышались приглушенные голоса, явно раздосадованные их исчезновением, буквально, под землю. Митька поднял голову вверх по направлению к беспорядочным шагам и истерическим выкрикам, доносившимся извне.

– Быдло, – прошептал он.

Его приятель усмехнулся, почесав щетину.

– Быдло, – повторил он, – без мыслей и понятий. А сожалеть начинают, только когда к их горлу острие стекла приставишь, и сожалеют только о том, что первыми тебя не придушили. А за что меня душить, или тебя, скажи! Потому что мы не живем в квартирах? Шаримся по помойкам?

– Мы воняем, – как-то неуклюже предложил свою версию Семен, осторожно вступая в темный проход тоннеля. Сверху суета уже была где-то вокруг люка.

– Собаки бездомные тоже воняют, – резонно заметил Митя, поднимаясь. – А их жалеют.

Под ногами у них хлюпала жижа из пыли и конденсата.

– Тебе же бросают в шляпу мелочь – значит, тоже жалеют.

– Хрен там. Это они у бога грехи отмаливают, сейчас же все в веру ударились, – не унимался Митька.

– Глупости. Милостыню на улицах как раз и дают те, кому не жалко. А не жалко тому, кому и терять-то особо нечего. Сам не замечал разве?

– Замеча-ал, как же, – согласился Митя.

Он оперся о бетонную стену, покачнувшись: она была холодной и скользкой. Семен, ссутулившись, уверенно шлепал вперед, как будто по дороге на работу, куда ходил каждое утро последние пять лет кряду.

– А эти, шпана, – они просто боятся.

– Чего меня боятся-то?

– Да они не тебя боятся, Митька, ну кто тебя забоится, сам подумай! Они боятся неизвестности, которую ты, мы, для них олицетворяем, вот и все. Неизведанная сторона жизни. Так же и покойников боятся.

– Во, блин, сравнил!

– Ну, уголовников, если тебе так легче.

– Не легче.

– Поодиночке они ж не нападают, а только так, стаей – командный дух вырабатывают, видать.

– Это точно.

Чем дальше они углублялись, тем теплее становилось. Семену стало казаться, что направление их движения уклоняется вниз: он смотрел на отблески свечи, отбрасываемой на сырой потолок с проглядывавшей местами ржавой арматурой, и замечал искривление света относительно воображаемого горизонта. Сквозняка не чувствовалось, но дышать можно было свободно.

Они приблизились к месту, где начиналось разветвление: вправо уходил такой же по размерам бетонный туб, а влево шел рукав, пониже и более узкий.

– Куда пойдем? – спросил Семен. – Отшагали уже метров тридцать, наверно.

– Направо пойдешь – в дерьме утонешь, пойдешь налево – туфлю потеряешь: выбор-то небогат.

Сзади раздался скрежет металла.

– Они что, решили все-таки спуститься? – спросил Митя, напряженно вглядываясь через плечо назад.

Там, откуда они только что вышли, забрезжил свет. Семен тоже остановился, обернувшись в сторону коллектора.

– Не думаю. Навряд ли у них с собой фонари, а свечки они точно в карманах не таскают, уж будь уверен.

– А вдруг хватит дури с зажигалками?

Они услышали крики:

– Эй, уроды, вы здесь?

Митька вознамерился было что-то ответить, но Семен схватил его за руку чуть повыше локтя, приложив палец к губам, и прошептал:

– Тоже умничать собрался?

Наверху не унимались:

– Уроды, мы вас выкурим – выползайте из своей норы по-хорошему. Попинаем слегка, да отпустим.

Митя стоял, понуро опустив плечи, вслушиваясь в голоса. Он нервно поглаживал пальцами скуденькую бороденку. Семен показал ему жестом на правый рукав канализационного прохода, и они двинулись дальше. Он сказал приглушенным голосом:

– Не обращай внимания. Тебе это надо? Или что-то новое и полезное хочешь услышать?

Товарищ пожал в полумраке плечами и покорно пошел за Сенькой вперед.

Выбранный ими рукав вскоре привел к небольшой округлой площадке, в центре которой накрененная лестница поднималась к очередному люку.

– Ты знаешь, где мы? – спросил Митя.

– Думаю, что отмахали метров сто уже от котельной, – ответил Семен, вглядываясь в потолок. – Я посвечу, а ты приложи ухо к крышке – может, услышишь что-нибудь.

– А сам-то чего?

– Ты легче, Митяй, посмотри на перекладины. – Сеня потрогал влажный металл, покрытый ржавчиной. – Меня могут и не выдержать.

– Меня, значит, выдержат, – проворчал тот, пробуя ногой нижнюю ступеньку.

– Тебя ловить легче. Давай, я поддержу!

Митька с опаской начал медленно подниматься кверху. Посредине он замер и спросил:

– А чего слушать-то?

– Да хоть что-нибудь: машины, голоса, шаги, чтобы определить, где мы. Что не понятно-то? Может, мы бродим вокруг общаги, и сейчас выползем прямо перед теми ублюдками. Хочешь повстречать их снова?

– Не-а. – С этим лаконичным ответом Митя как-то бодрее продолжил свое самозабвенное восхождение кверху.

Перекладины лестницы под его тщедушными шестьюдесятью килограммами недружелюбно скрежетали, и на самом верху он притаился, опасаясь слететь вниз, но сподобился все-таки приложить ухо к чугуну.

С полминуты он вслушивался в происходящее над его головой, а потом объявил:

– Тихо, как в могиле.

– Сплюнь.

– Может, просто не слыхать ничего?

– Да этот чугунный диск над твоей башкой – он как локатор в небе: все должен принимать и отражать.

– Откуда тебе на фиг знать?

– Да так… знаю, и все.

– Ну и чего делать-то будем?

Семен помолчал, раздумывая, затем ответил:

– Подождать нужно. Сейчас сколько времени? Около десяти вечера, наверно. Там уже похолодало, так чего нам вообще туда выползать?

– Так на базу надо, там же и жрачка, и манатки все…

– Да ладно, помрешь, что ли, если не поужинаешь? А на манатки твои никто и не позарится.

Митя попробовал было плечом приподнять крышку, но сил у него оказалось маловато для такой затеи, и он ее оставил, спустившись осторожно вниз. Оглядевшись, Семен обнаружил у стены сваленные в кучу алюминиевые и фанерные коробки из-под каких-то деталей: видимо, недавно в этом тубе что-то ремонтировали и, как всегда, оставили после себя реквизит. Он перевернул пару ящиков, смастерив своеобразное кресло, и растянулся на них, разминая уставшие ноги. Товарищ последовал его примеру.

– А сколько ждать-то будем? – спросил он, располагаясь рядом.

– Да отдохнем маленько и двинем дальше, – заверил его Сеня, закрывая глаза. Свеча мерно горела на полу между ними, откидывая на стены причудливые тени.

– Ты сам откуда? – немного погодя спросил Семен.

– Из Павшино, – откликнулся Митька.

– А как на улице очутился?

– А как мы все сюда попали? Кого водка, кого жадность, кого что…

– Жадность-то при чем тут?

– Да при всем: хотелось подороже продать и подешевле купить. Квартиру-то. Тогда не знал еще, что для таких предприимчивых уже специальная бригада рыщет по объявлениям, на вид все вроде как порядочные, приличные люди, понимаешь? Мне вот, например, втюхали покупателя, который якобы хотел обменять свою хату в Москве на частный дом. Дескать, любовь у него к женщине, так он хочет поближе к ней быть. Даже показали мне бабу на улице и хахаля этого. Конечно, у меня глаза от такой удачи на лоб полезли, сам посуди: обменять барак на отдельную квартиру с чисто символической доплатой! Это потом только я прочухал, что специально для меня они спектакль разыграли: женщина-то настоящая, а мужик подставной: прилично одетый, с сединой и бородкой такой, профессорской. Он просто на моих глазах, видать, клеился к ней, а со стороны впечатление было, что ухаживает: цветы дарит, под ручку водит. А потом и ко мне на переговоры пришел: выручай, мол, я уже год здесь сторожу жилье на продажу, и ты – находка и спасение всей жизни. Могут они, конечно, найти гнилушку в человеке: не лестью, так деньгами, не деньгами, так напором. В общем, ударили мы с ним по рукам. У меня были, конечно, кое-какие сомнения, я даже к юристам хотел сходить, но риэлторша сказала, что, типа, давай-давай, ты на сделке хорошо заработаешь, как раз хватит на гонорар юристу; вот я и не пошел. В те времена все через конторы какие-то делали.

– Ну а бумаги-то сам подписывал? Не глядя, что ли?

– Да ведь они у меня доверенность взяли, вроде как на ведение дел по подбору вариантов, к нотариусу какому-то водили. А потом оказалось, что – фьють! – свою-то продал, а взамен купил квартиру в… Да ну, не хочу вспоминать больше.

– А родственники твои?

– Жена ушла еще в молодости, дочь где-то с ней есть… Но кому я сейчас такой нужен? Не жене, это уж точно, а дочке сейчас семнадцать только, а как я приду к ней бомжом и скажу: вот, родная, принимай отца-археолога, только что из-под земли вернулся; а все, что мать про меня нагородила, – фигня. Так, что ли?

– Пожалуй, так не прокатит.

– Да никак не прокатит. Думаешь, я не ломал себе голову? И к одним сунулся, и к другим, и к третьим, да кому на фиг это надо? На работе жить пытался, барахло в служебном гараже пристроил, так его растащили, не мог же я дежурить там круглосуточно.

– А ты кем работал?

– Водителем.

– И что, уволили?

– Три месяца тормошили с пропиской, а потом извинились, сказали, прости, Петрович, хороший ты человек, но без штампика. А меня потом все это так достало, сил не было – хотел удавиться, да не смог: жадность опять остановила, жадность до жизни, ради нее только и не удавился тогда. А человек – он ко всему привыкает. И к колодцам тоже.

– Да-а…

Митя продолжал:

– А мне иногда охота в тюрьму – по зиме особенно.

Семен взглянул на него с интересом:

– И как – получалось?

– Не-е, в самый последний момент думаю: ты, дурак, что собрался сделать? И все, на месяц успокаиваюсь. Потом опять то же самое, и так уже четыре года.

– Е-е, – протянул Семен, – я столько не выдержу.

– А куда ты денешься? – спокойно ответил приятель. – Я тоже поначалу думал, что не выдержу и месяца, а потом… – Он махнул рукой и отвернулся.

Семену показалось, что его товарищ плачет – тихо, по-собачьи. Он ничего не стал больше говорить и молча лежал, перебирая в голове обрывки своих детских воспоминаний: двор, детский садик, футбол, что-то из школы. Это было похоже на калейдоскоп, переворачиваемый в руке: кусочки мозаики складывались в разнообразные картинки, но цельного сюжета не проявлялось. Он снова лег на спину и увидел на потолке каплю конденсата, собирающуюся оторваться от поверхности и устремиться вниз, прямо к его лицу. Семен закрыл глаза и напряг изнутри свое зрение, пытаясь сквозь веки уловить очертания этой капли, заставить ее замереть, в то же время ожидая ощутить на своем лбу легкий «чпок» от ее прикосновения, но ничего не происходило.

Он помолчал минуту, а потом произнес:

– Мить, а ты не переживай особо-то – живы, и слава богу, у многих и этого нет.

– Да я привык уже, чего тут переживать? Гнобит только, что до конца дней своих по колодцам придется шастать, – это ли жизнь? А так сидел бы я сейчас на кухне в своей берлоге, ругался бы с Люськой, ворчал на бабу Свету: вечно она надымит папиросами на всю квартиру – ей уже под девяносто, а пыхтит, как паровоз.

– А ты курил?

– Да попробовал пару раз – ничего интересного, лучше стакан водки накатить. А ты?

– Нет. Да и где бы теперь на это еще деньги брать: на пожрать бы чего наскрести, не до сигарет уже.

– Это точно. У меня тут, кстати сказать, от батона немного осталось. – Митя достал из кармана куртки кусок батона, завернутый в целлофановый пакетик. – Перекусим, может?

– Давай, – с благодарностью согласился Семен и подсел поближе.

Батон пах выпечкой, и его приятно было ощущать у себя во рту, тем более в контрасте с окружающей плесенью.

– А ты что все молчком да молчком? Или думаешь, мне не понять? – спросил Митька, жуя свой кусок.

– Ничего я не думаю. Это в тюрьме за жизнь трепятся, а мы вроде как на свободе. У тебя свое, у меня – мое.

– Типа как в Библии?

– Типа как в Бухенвальде.

Помолчали. Вдруг Семен сам начал рассказывать:

– Я сам с Таганрога, слыхал о таком, на Азовском море? После техникума там сперва и работал. Но с перестройкой совсем туго стало, я и подался на заработки на Дальний Восток, повертелся в коммерции одно время во Владике, потом перебрался в Хабаровск, японскую машину купил – с этим там вообще тогда было просто. Устроился сперва страховым агентом, но не клеилось особо, через полгода на продукты питания перешел. Еще не так давно был представителем одной московской конторы. Работа-то в принципе не пыльная: развивай клиентскую базу по рынкам да торговым центрам, собирай заявки на бакалею, пересылай в головной офис, потом товар приходит, ты его встречаешь, организовываешь доставку… в общем, если язык на месте, а не там, где обычно у тебя, Митька, то можно зарабатывать приличные деньги. А чем больше зарабатываешь, тем выше потребности. Тут еще кредиты на всех обрушились: «бери-не-хочу-все-равно-возьмешь». Богадельня по всей стране, в общем. Через два года я уже оформил ипотеку на «вторичке»…

– Это что?

– «Вторичка»-то? Это все, что не новостройка. Дешевле, да и банки под них легче на кредитование идут. Но, понимаешь, не в голой же да разбитой квартире жить? Нужен ремонт, нужна мебель…

– Да? То-то она нам теперь прямо-таки необходима.

– Теперь… да что теперь! Год назад и теперь – это как две разные жизни. Если ты только одеколон советский пил и заборы на дрова разбирал в своем Запашкино или где там… – то, собственно, какая тебе разница: там же прозябать или здесь, в коллекторе? Поменял шило на мыло. А свобода с деньгами, да в бизнесе… Тоже палка о двух концах – кого-то вытягивает наружу, а кого – закапывает в землю.

– Денег много у тебя было?

– Митя, деньги сами по себе – это бумажка с картинками. И много этих бумаг или мало – тоже относительно. Для деловых людей важна перспектива: как эти бумажки обернуть, чтоб они приросли сами по себе, как снежный ком. Это игра, в какой-то степени.

– Только в колодце в нее не особо-то поиграешь.

– Да уж, тут точно не развернуться.

– А ты, видать, не за тот конец свою палку держал, когда бумажки с картинками ворошил.

– Не тем? – повторил Семен. – Верно, не тем. Кредитов понахапал, сделал ремонт, прикупили мебели, а тут… компания закрыла представительство, логистика с Запада на Дальний Восток им стала дорого обходиться, местные производители тоже засуетились, поднялись, цены посбивали… а тут еще кризис. Новую работу не найти практически, все издержки сокращают, от балласта избавляются. Полная засада, короче. Чтобы не потерять квартиру, продал машину, даже мебель по объявлению за полцены спихнул, новую! Все думал, пронесет…

Семен замолчал, уставившись в потолок.

– Не пронесло?

– Я должен был собрать дебиторку с мелких клиентов и переслать в головной офис.

– Что это такое?

– Ну… клиентам поставили товар в долг, они за него рассчитываются постепенно, по договору, или на реализацию кому-то выставили… разные варианты по отсрочке платежей бывают.

– А ты с них деньги собрал и… того?

– Вот именно – «того». В центральном офисе через два месяца хватились, да и то случайно: один из моих клиентов был в Москве и зашел к ним в бухгалтерию за сверкой. По его данным, долг за товар сто тысяч, а по бумагам фирмы – сто пятьдесят. Начали проверку по всем моим клиентам, прислали паренька из коллекторского бюро…

– Сантехника что ли? – не понял Митя.

Семен покосился на него, но объяснять не стал:

– Вроде того, с большими кулаками и связями в местном обэпе.

– Бил?

Семен усмехнулся:

– Теперь не бьют, все культурно. За квартиру я уже досрочно рассчитался к тому времени, но по другим долгам… думал, кредитами в других банках перекинуться, но эти лавочки к тому времени уже тоже прикрылись, да на меня спустили информацию по своим каким-то каналам… В общем, приперли к стенке конкретно – передавай им квартиру за долги… Да и живой я им потом нужен и не был: нет человека – нет проблемы.

Семен тяжело вздохнул.

– Куда деваться было? Привезли в Москву, тут оформили все: в Хабаре не такой беспредел, уж поверь, хотя…

Семен замолчал, а Митя больше не задавал вопросов. Полежав еще немного, они решили продвинуться дальше по проходу – целее будут, да и стемнеет уже к тому времени, когда они подойдут к очередному выходу на поверхность. Семен шел впереди, держа в руке огарок свечи. Метров через двадцать в покатой стене показалось углубление.

Приблизившись, они обнаружили металлическую дверь, вмонтированную в бетон чуть выше уровня дна, по которому они двигались. Ржавчина уже коснулась своим грязно-рыжим покровом ее поверхности, а огромный амбарный замок просто болтался в петлях, не запертый.

– Митька, ты у нас любопытный? – спросил Семен, освещая высокий порог перед входом.

– Думаешь, там выход есть?

Они оба одновременно потянули на себя дверь, и та, со скрипом, подалась. Семен протянул внутрь руку со свечей, и в отблесках пламени высветилось небольшое замкнутое помещение, похожее на предбанник, а справа в дальнем углу – еще одна дверь, из-под которой пробивалась полоса света.

– Да мы тут не одни, – прошептал Сеня, аккуратно ступая по цементному полу. Он осветил низкий потолок: в полуметре над их головами вверх уходила широкая металлическая труба с наваренными ступенями, которые вели к люку.

– Легко подпрыгнуть, зацепиться за перекладины, и ты на улице, – прошептал Митя, задрав голову кверху.

– Возможно, – пробормотал Семен, приближаясь к внутренней двери.

Она оказалась из тонкого листового железа, в разных местах изрешеченного мелкими отверстиями, то ли от гвоздей, то ли от старости, сквозь которые и попадал свет в этот предбанник. Он заглянул в дырочку пошире и увидел длинное узкое помещение, вдоль стен которого шли трубы разного диаметра, перемежаемые тут и там вентилями внушительных размеров. На левой стене под потолком одиноко висела лампочка, которая и освещала тусклым светом этот подвал, довольно ухоженный и чистый. Судя по всему, они попали в цокольный этаж какого-то здания, но не общежития, мимо которого пробегали, – то должно было быть сейчас в другой стороне и подальше. Подвал сообщался с остальным миром через обычную фанерную дверь, чуть приотворенную, прямо под лампочкой. Дверь открывалась в их сторону, внутрь, а потому загораживала собой внутреннее содержание того, куда вела.

– Вот тебе и парадный выход, – сказал Семен, давая товарищу пространство, чтобы заглянуть сквозь дырочку внутрь.

– О-о, мечта бомжей, – удовлетворенно протянул тот, осматривая «хоромы» опытным хозяйским оком. – Как сюда еще наши коллеги не добрались – удивительно.

Не успел Семен и глазом моргнуть, как его спутник поддел рукой металлический лист снизу, потянул на себя и сорвал нижнюю его половину со стального каркаса двери, на котором тот держался, наверно, последние лет сорок. Уверенно просунув голову внутрь, Митька осмотрелся и быстро проник в помещение. Семен, недолго думая, последовал его примеру.

Внутри было тепло и сухо. Справа, незамеченные ими ранее из «глазка», торчали два крана от труб: с холодной и горячей водой, вероятно; в полу темным отверстием зиял сток, который выходил, без сомнения, прямо в канализационный туб.

– Еще бы полотенце с мылом, – размечтался Митя, но мыло он, впрочем, нашел тут же, у сточного бордюра. – Вот же люди живут!

Семен подошел к приотворенной двери и прислушался. Там было тихо. Он заглянул за нее и обнаружил деревянную лестницу, по спирали уходившую вверх. Здесь же, на стене прохода, он заметил двойной выключатель: вторая клавиша, должно быть, предназначалась для лампочки, освещающей лестницу, которая сейчас была погружена в полумрак, и наверху тоже не видно было света. Сеня оглянулся на товарища, настороженно следившего за ним, и сделал ему знак помолчать и не шуметь, потом медленно поставил ногу на первую ступеньку, перешел на вторую – не скрипели. Он легко взошел по винтовой лестнице наверх и очутился в небольшом холле, по углам которого стояли кадки с кустарниками, тени от них еле различались в полумгле. Напротив, с другой стороны холла, по всей видимости, был центральный вход в здание, сквозь стеклянные двери которого внутрь проникал слабый отблеск от уличного освещения, отражаясь на хромированных перилах ограждения и пропускной «вертушки». Слева от входа располагалось помещение дежурного, следившего за пропускной системой, и Семен увидел тень склонившегося над столом человека – охранник ужинал, глядя в маленький экран портативного телевизора. Рядом с входом в подвал была дверь в туалет.

Вернувшись назад к ожидавшему его товарищу, Семен сказал:

– Пришли. Там охранник. Можно через туалет попробовать выбраться наружу.

Митя утвердительно закивал головой. Они вышли в холл, прошмыгнули в туалет, мягко придерживая дверь, чтоб не скрипнула ненароком, осмотрелись. В помещении действительно было матовое окно в пластиковой раме, с белой уродливой ручкой. Семен легко открыл его и сразу перемахнул через подоконник, очутившись в какой-то подворотне, рядом с мусорными баками. Митька тоже начал спускаться, свесив вперед ноги. Семен вдруг замер, услышав где-то недалеко, в арке:

– Братва, да это ж те самые уроды!..

Недолго думая и не глядя на Митьку, Сеня крикнул:

– Попали, бежим! – и ринулся в противоположную сторону, к другой арке, которая выходила на широкую проезжую улицу и где сновали автомобили, – там бы их не тронули, побоялись бы свидетелей.

Но Митя, видимо, замешкался. Добежав до угла арки, Сеня вылетел на тротуар, обогнул угол, остановился и, тяжело дыша, оперся спиной о стену высокого дома. Прислушался. Из подворотни доносились крики и глухая возня. Он осторожно выглянул и в полумраке увидел кучу сгрудившейся шпаны, усердствовавшей над чем-то, лежащим на земле, прямо под окном, из которого они выпрыгнули: этим «чем-то» был, наверно, Митя.

«Не успел, бедолага», – пронеслось в голове. В таких случаях полицию в Москве никто не вызывает. А на призывы о помощи прохожие шарахаются, как от чумы. Не то чтобы это была их вина…

– Эх, Митька, – пробормотал Семен, перекрестившись. – Лучше бы ты все-таки сел в тюрьму.

Еще раз украдкой глянув в подворотню, он быстро засеменил прочь от темнеющего полукруга арки. Наступила ночь.

Глава 10

Для Вселенной нет невозможного сценария, это правило мироздания: дать человеку ровно то, о чем он мечтал.

Истина внутри нас: знание, которое исцеляет, Владимир Муранов

Популярность – не самоцель; не для меня, по крайней мере. Но явление это, без лишнего лукавства, вполне приемлемое, если в меру. Интересна и ощутима в этом плане разница по восприятию «селебрити» в двух городах: в Москве ко мне открыто подходили на улице и задавали вопросы, интересовались подробностями, а в родном Питере предпочитали шушукаться за спиной, иногда даже указывая пальцем – вон, мол, этот экстрасенс идет, из «Битвы». Забавно, честное слово! Не могу сказать, впрочем, что моя жизнь круто и в одночасье изменилась после участия в телевизионном проекте, если судить по обилию фанатеющих поклонников, налетающих в самых неожиданных местах с просьбой о селфи или автографе, – нет, запасными входами и выходами в общественные места я не пользовался и в лифтах не скрывал пол-лица за огромными темными очками, но приглашения участвовать в том или ином профилирующем фрагменте периодически поступают.

Часто вспоминается забавный случай с ведущей ТНТ Ксенией Бородиной: в период ее второй беременности мне позвонила главный редактор журнала «Дом-2» по поводу прогнозов для ведущих этого телешоу, и в отношении ее я увидел самым недвусмысленным образом прибавление в ее семье – будет девочка. На меня тогда, помню, обрушился поток насмешек, поскольку все обследования давали определенную уверенность в том, что родится мальчик. Вплоть до последнего дня перед ее родами. Но, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется вместе с вепсом последний: не прошло и недели после моего интервью, как все неравнодушные в итоге поздравляли Ксению с девочкой. Так что всякое бывает не только в головах магов и колдунов, но и в предсказаниях медицинских светил и иных генераторов волн, включая ультразвуковые.

Несколько месяцев работы вдали от дома и семьи сильно выматывают эмоционально: и мне, и Кристине к концу осени было уже морально тяжело переносить вынужденную разлуку, и это, конечно, не могло не сказываться на внутренней мотивации и общем настрое. К тому же в каждом сезоне «Битвы экстрасенсов» после пересечения определенного невидимого экватора проекта становится очевидным как для телезрителей, так и для организаторов, кто из участников уже является фаворитом, а кто, грубо говоря, формирует фон для всего шоу.

Выше уже говорилось о том, как можно манипулировать информацией для того, чтобы сформировать определенный имидж или колорит любому действию, явлению или, скажем, участнику президентской гонки. Как в классическом примере с вином в бокале, который либо наполовину уже пуст, либо наполовину еще полон. Или если, скажем, иной пример: «Войска вчера переместились на сто километров к югу», то этот факт публике можно подать минимум с двумя полярными оттенками, имеющими критическое суждение, влияющее на формирование мнения слушателя, например: «Войска вынужденно откатились с ранее занимаемых позиций на юг» и «Войска успешно выполнили маневр по рекогносцировке в южном направлении» – оба эти утверждения фактически не противоречат истине, но как, однако, они далеки от объективности! Вообще, любое знание, прошедшее чью-либо обработку эпитетами, уже становится субъективным мнением, а истина остается в качестве перечня определенных действий в прошлом, совершенных в заданной последовательности с конкретным усилием для их материализации – и не более того.

Показательно в этом плане испытание на выявление человека, имеющего алкогольную зависимость, из шести участников эксперимента – для меня открылись на площадке ауры всех присутствовавших, и я дал им всем предельно исчерпывающие характеристики, в итоге верно указав единственного зависимого, молодую девушку. «Вы угадали», – сказала она, поднимаясь с высокого табурета, на что я резонно ей ответил: «Я не угадал! Я с вами работал». Ведь это действительно была для меня уже тогда настоящая работа, а не гадание: я концентрировал свое внимание на каждом участнике, вглядываясь на уровне сенсорных ощущений в личные биологические поля этих людей, и те ощущения, которые в итоге я получил, позволили мне интерпретировать явившиеся знания в совершенно конкретный вывод. В отличие от меня, например, кто-то смог выдать много информации интимного плана, почерпнув ее на ином ментальном уровне, но в итоге не выполнить задание, однако, произведя должное впечатление при этом – на телезрителей. В таких случаях один из моих учителей в художественной школе, в которую мой отец определил меня еще в пятилетнем возрасте, помню, говаривал: «Эффектно, коллега, но не эффективно».

Я к чему клоню: при нарастании давления отвлекающих факторов человеку сложнее становится сосредоточиться на своей цели, и если такое состояние еще усугубляется неким потенциально реализуемым сценарием, исход которого более или менее предсказуем, то все в итоге начинает казаться уже не стоящим тех усилий и напряжения, которые мы затрачиваем на выполнение своих заданий, согласитесь? Это вполне понятно и закономерно, тем более когда речь идет о дилетантах-любителях, испытывающих прежде всего свои собственные силы в новом для них амплуа. Примерно так я себя ощущал в конце осени, на финальном для меня отрезке шестнадцатой «Битвы экстрасенсов».

Кристина, не скрою, уговаривала меня тогда же и завершить с «Битвой», причем просила так же настойчиво, как в самом начале – принять участие в проекте. К тому времени я уже знал свои сильные и слабые стороны, а главное – имел точное представление о собственных зонах развития и совершенствования обнаруженных вдруг на проекте навыков, доселе скрытых под искусственной мантией неверия в собственные возможности. Нужно было еще многое понять и изучить, закрепить на практике. Но не в моих правилах бросать начатое или нарушать принятые на себя обязательства на каком-то отрезке, да и знал я вполне определенно, когда вернусь в родной Петербург.

После упомянутого испытания в тот день ко мне подошла одна из служащих организаторов проекта и попросила выслушать ее. Сейчас, по прошествии времени и завершения череды связанных между собой событий, я уже могу рассказать, о чем шла речь: она показала мне свадебную фотографию довольно-таки молодой и очень эффектной пары, и также у нее находились некоторые личные вещи супругов.

– Сергей, прошу вас!.. У моей подруги Ирины пропал муж – уехал в командировку на машине, и третью неделю его нет. Вот, не могли бы вы… – Она показала то, что у нее имелось с собой, помимо фотографии.

После испытания на съемочной площадке я еще находился в том состоянии, которое психиатры называют страшным словом «пограничное», но, слава создателю, все прекрасно помнил и осознавал, ощущая себя одним целым и в гармонии с Мирозданием. Присев где-то возле подоконника, я взял личные вещи супружеской пары – носовой платок, кожаный брелок со связки ключей, и, помнится, был серебряный перстень, весь набор сугубо мужской, – и вновь вернул себя на уровень другой реальности.

Я просидел, вслушиваясь в свои ощущения, не менее получаса, как мне показалось. Девушка, попросившая меня об этой услуге, терпеливо находилась все это время рядом, периодически подскакивая и нервно измеряя мелкими шажками крохотный пятак перед подоконником. Полученная тогда мною информация шокировала даже меня своей определенностью и недвусмысленностью, и я в итоге сказал ей:

– Забавно, что она называет его обычно по фамилии. Что-то на «А», мне кажется – Аркадий? Нет, погодите, Акул… Аким… что-то в этом роде. Он где-то недалеко, на самом деле.

– Он жив? – Она судорожно схватила меня за рукав стеганого пальто, которое я к тому времени распахнул: стало жарко.

– Я, по правде сказать, не готов определить его в другой мир. Не вижу его там. И на фото – хорошая аура, живая, по крайней мере. Ирина – ваша сестра?

Девушка сглотнула и кивнула молча в ответ.

– Вы просто по фото похожи, – попробовал я пошутить. – Вашего папу звать Олег?

Она неуверенно улыбнулась и снова кивнула.

– Очень тесные кровные узы. Это даже удивительно, честное слово, блин. Точно знаю, что она сейчас несет на себе что-то большое… совсем ей не свойственное, мне кажется. Подношу ладонь к ее изображению, и мне видится сразу муравей с огромным куском сахара на спине. А кусочек, знаете, такой не слабый, нерафинированный – сахар тот кусковой, как будто.

– Она из домохозяек сразу в гендиректоры попала. Вдруг. Случайно.

– Да ладно!..

Девушка снова кивнула.

– Потому что муж уехал? Видимо, так, да. И это не здесь, не в Москве. Там холоднее. Я, правда, боюсь вас понапрасну обнадежить, но мне почему-то кажется, что он по собственной воле, сознательно, словно под землю ушел – как в подполье. И появится, когда все… придет в то состояние, которого он ожидает. Он планирует. Манипулирует, как кукловод, – за ниточки марионеток дергает. Точно могу сказать, что он это и для нее делает. В том числе. Ирине нужно быть осмотрительной, возможна чья-то смерть в ближайший месяц-два, совсем рядом с ней – что-то, связанное с работой.

– Она не пострадает?

– Морально – да. Деньги на кону какие-то большие. Бизнес. Это же его бизнес, которым она теперь, как вы говорите, управляет?

– Это его бизнес. Их совместный, точнее. Семейный.

– Да, верно, совместный. Семейный. Странно, вижу вот, как будто такую же фотографию, только они втроем на ней. С сыном – у них сын родится! Хм, скоро вернется муж, стало быть…

Конверт десятый

Что есть одиночество? Быть одному телом в пустой комнате? Гораздо страшней быть одному среди тысяч пустых тел…

Никак. Нигде. Никогда, Джулия Ванг

Конец октября выдался в том году снежный. Солнце не успевало до конца растопить лежавший на зеленых газонах снег, как выпадал новый. Затем опять казалось: ну все, по-прежнему золотая осень, но в пятницу снова метель, и снова сугробы, и уже конца и краю этому было не видно – небо будто измывалось над людьми, компенсируя свою инертность на протяжении минувшего изнуряющего своей бескомпромиссностью лета.

И вот снова солнечный денек.

Ирина встала из-за широкого стола и подошла к окну, раздвинув бежевые жалюзи. За окном сияло солнце, на тротуарах, вымощенных фигурной плиткой, блестели лужи, и было заметно раздражение прохожих, то и дело обходивших испаряющиеся бурые пятна. Она в задумчивости постучала длинным ухоженным ногтем по пластику подоконника и снова вернулась к столу, где ее ожидала кипа счетов: за коммуналку, за Интернет, за междугородние переговоры, за аренду – мама дорогая, она и не представляла себе, что придется заниматься всей этой белибердой с утра до вечера, отслеживая при этом доходность фирмы. Ведь нужно было соразмерять поступающие средства с необходимостью гашения кредиторской задолженности – иными словами, выдерживать баланс между бюджетом доходов и расходов. Раньше со стороны это казалось все так естественно и просто: поступают деньги, ты платишь своим людям зарплату, а остальное все как бы и есть прибыль фирмы – только успевай распределять. На деле выходило совсем не все так гладко: периодически увольняются сотрудники, приходят пожарные инспектора, теряются важные документы где-то в почте, таскаются проверяющие из всевозможных комитетов, напрягают партнеры; и всем нужны результаты и деньги, деньги и результаты, и как заставить все это, называемое бизнесом, вертеться динамично и без сбоев?

Раньше все дела вел ее муж.

Ее муж… Три месяца назад он уехал в командировку – как обычно, на своей машине, во второй раз за тот месяц, и недалеко, всего каких-нибудь триста пятьдесят километров по трассе. Его телефон практически сразу был недоступен. Ирина связалась с филиалом, и оказалось, что он там так и не появился. Дальнейшие поиски результатов не дали: ни следов его белого «Тахо», ни звонков с мобильного – ничего, как в воду. И ни от кого никаких требований. Она не могла находиться больше одна дома и тащить всю прежнюю рутину, которая оказалась совершенно бессмысленной в отсутствии Акимова. Через неделю после его исчезновения она появилась в офисе, созвала общее совещание и объявила, что впредь берет на себя контроль за текущей операционной деятельностью – на правах законной супруги единственного собственника и генерального директора компании, которую они когда-то вместе открыли. Ну, вместе – это сильно сказано, конечно, но моральную посильную помощь она ему всегда оказывала.

За дверью послышались шаги, и Ирина быстро оправила юбку и откинула назад огненно-рыжую прядь волос, свесившуюся на лоб. Постучались.

– Входите! – ответила она, углубляясь в кипу бумаг на своем столе.

Это была Галина Ивановна, которая с порога затараторила:

– Ирина, мы во что бы то ни стало должны оплатить американцам за последнюю нашу реализацию – их курорт хоть и новый, но уже начинает пользоваться спросом, а при наличии просроченной задолженности, согласно договору, они нам могут отказать в последующем выделении периодов и апартаментов, а это, вы сами понимаете, скажется на нашем общем пакете предложений для потенциальных клиентов: он и без того не густ, откровенно говоря, а Флорида всегда пользовалась повышенным спросом, несмотря на их цены, поэтому давайте все-таки отложим оплату за Ла Мар и сделаем перевод вначале за Палм Бич. Это будет правильней с точки зрения общей стратегии: испанцы от нас все равно никуда не денутся, как вы считаете? Везде кризис.

Ирина перевела дух, выслушав эту тираду, и ответила:

– Галина Ивановна, вы – самый опытный сотрудник, но Антонина Васильевна, например, настаивает на обратном варианте.

– Но она же бухгалтер, причем здесь ее мнение? Я уважаю, разумеется, ее опыт, да и ее лично, вы же сами знаете, но в вопросах коммерции, простите, я бы не стала полагаться на суждения Антонины Васильевны.

– Она просмотрела договора…

– Я их тоже просмотрела, поверьте, и должна вам сказать, что договоры – договорами, а личные контакты с партнерами – тоже вещь важная. Я уверена, что смогу договориться с Фернандо об отсрочке, а вот Брайан для нас пока фигура новая, и договориться с ним будет просто невозможно, хотя бы потому, что он – американец, а они в вопросах оплаты, сами знаете, непробиваемые: нарушил – пеня, еще раз нарушил – до свидания, и не посмотрят, что им свой курорт продвигать надо. Они же себя не иначе как пупами земли считают, и надо им подыграть, хотя бы на начальном этапе. Ну, разве я не права?

– Звучит логично. – Ирина вздохнула: с мужчинами ей работать было проще – они редко с ней спорили.

– Конечно, логично, а Антонина Васильевна, несмотря на всю свою прозорливость, могла бы со мной вначале проконсультироваться по вопросам очередности оплат, это же моя задача – координировать наши взаимодействия с зарубежными партнерами.

– Я согласна с вами, в принципе. – Ирина все же подняла трубку и набрала номер бухгалтерии: ей не хотелось бы вставать между двумя суперкомпетентными женщинами в вопросах бизнеса, оставаясь в итоге крайней. С другой стороны, это был теперь ее бизнес, и, помимо защищенности с точки зрения бухгалтерского и налогового учета, она желала еще и процветания коммерческой деятельности предприятия.

– Бухгалтерия, – услышала она голос в трубке.

– Антонина Васильевна, я хочу уточнить, почему мы в оплатах на первое место ставим испанцев, а не Флориду.

– Ирина Олеговна, мы им должны более значимую сумму, это же очевидно.

– Но просрочка идет и по контракту с американцами, не так ли?

– Да, но я думаю, что, если мы затянем с оплатой в Испанию, то можем получить в итоге эффект снежного кома.

– Я вас поняла, спасибо. – Она положила трубку и посмотрела на старшего менеджера. – Мы сделаем так: оплатим восемьдесят пять процентов за Палм Бич, а остальные деньги, которые сейчас есть на счете, переведем за Ла Мар, – это получится где-то, наверно, процентов шестьдесят от нашей им задолженности. Когда Брайан удивится и сделает запрос, то извинимся, скажем, мол, бухгалтерия запуталась – в общем, наврите ему чего-нибудь: пока суть да дело, опять появятся поступления, и мы тут же закроем остаток долга по Флориде. И Ла Мару будет приятно – оплатили больше половины: это же большие деньги, в конце-то концов, Галина Ивановна! Вы же мудрая женщина, придумайте что-нибудь, что им сказать, а сделаем именно так, как я сейчас озвучила.

Ирина расписала на голубых и оранжевых листах суммы к оплате и передала их старшему менеджеру, которая между тем говорила, стоя у директорского стола:

– Ну, не знаю, мы раньше так не делали, хотя, по большому счету, почему бы и нет: может, это и пройдет – попробуем.

– Конечно, попробуем, Галина Ивановна. Держите меня в курсе событий, мне интересно, какая будет реакция и у тех, и у других.

– Да, конечно, – сказала Галина Ивановна и покинула кабинет.

Через некоторое время и Ирина вышла в зал для работы с клиентами, понаблюдала немного за работой персонала, затем – в фойе бизнес-центра, где располагались автоматы с напитками и снэками. Ей вдруг дико захотелось печенья в шоколаде, сдобренного карамелью. И мороженого. Эээх. Когда Андрей вернется, он ее может и не узнать, если потворствовать всем своим хочу. Поэтому нужно просто выкинуть из головы эти глупости про мороженое и печенье.

В том, что он вернется, она ни минуты не сомневалась.

В коридорах бизнес-центра стояла суета: люди сновали туда-сюда, и этот муравейник ей напоминал кулуары почитаемого альма-матер, даже пришлось встать в очередь к одному из автоматов, но, простояв некоторое время, она решила, что может с таким же успехом помыть пока руки и вообще привести себя в порядок. Пройдя дальше по коридору и не встретив в массе встречного потока ни одного знакомого лица, что было совершенно неудивительно, она вошла в женскую комнату и, прислонив сумочку к стене на тумбочке рядом с умывальником, открыла воду, вглядываясь в зеркало. Ее рыжая копна волос в детстве доставляла ей множество неприятностей, но после двадцати Ирина обнаружила, что это, оказывается, колоссальное преимущество перед всеми остальными – она была естественно рыжей; и тонкие черты лица придавали ей особую пикантность, которую невозможно встретить ни в блондинках, ни в брюнетках, ни в шатенках, – так, по крайней мере, ей внушили еще в университете. И она с этим согласилась, не тратя времени и нервы на выискивание противоположной точки зрения ни внутри себя, ни снаружи.

Она подняла рычажок крана и тут только заметила по отражению в зеркале, что находится здесь не одна – в одной из кабинок позади нее явно кто-то присутствовал, только почему-то хотел скрыть это: насторожила одинокая туфля, краешек которой неестественно, с точки зрения функционального предназначения этой кабинки, высовывался из-под дверцы, словно женщина пряталась за тонкой перегородкой. Ирина подошла ближе, и интуиция подсказала вдруг ей, что здесь не все в порядке. Сердце забилось быстрее, кончики пальцев похолодели, и ей внезапно захотелось выбежать и позвать кого-нибудь на помощь, но здравый смысл не позволял двинуться с места, не удостоверившись, что с тем, кто находился внутри, все нормально.

Медленно опустившись на корточки, она попыталась разглядеть, что происходит внутри, и увидела краешек серой юбки и вторую ногу: женщина, по всей видимости, стояла, прислонившись спиной к перегородке. Только стояла она на самых носочках, так что второй туфель почти сполз с ноги, обнажив пятку. Теперь до нее дошло, что и эти туфли, и эта юбка уже были сегодня в ее кабинете – на Галине Ивановне. Она резко выпрямилась и нервно спросила:

– Галина Ивановна, вы… там?

Ей никто не ответил, а в ушах она скорее ощутила, чем услышала протяжный металлический звон, который нарастал по мере того, как она опасливо стала приближаться к белой матовой двери. Как назло, никому не приспичило войти в этот момент, а было бы кстати: неожиданно одной ей здесь стало не по себе, а звон в ушах раздражал ее, потому что она знала, что это от страха.

– Галина Ивановна, что за шутки: я же знаю, что вы внутри, – снова произнесла Ирина.

Она в нерешительности остановилась в метре от круглой хромовой ручки, рассуждая про себя, зачем бы Галине Ивановне понадобилось прятаться от кого бы то ни было в туалетной кабинке – это же полный абсурд! Да она и не могла себе вообразить старшего менеджера притаившейся возле сливного бачка между пластиковой перегородкой, разделявшей кабинки, и унитазом. Представив себе эту картинку, она даже нервно улыбнулась и решительно взялась за ручку, пытаясь повернуть ее. Но оказалось, что дверь заперта изнутри. Теперь Ирина уже не сомневалась, что произошло что-то неладное, и забарабанила по пластику, повторяя:

– Галина Ивановна, что с вами? Почему вы молчите, Галина Ивановна? Откройте дверь, я вам помогу! Вы меня слышите?!

Тут она догадалась броситься к соседней кабинке, о стенку которой, судя по всему, оперлась женщина. И, распахнув дверь, Ирина застыла в оцепенении: сверху, перекинутая через металлический бордюр, венчавший пластиковую перегородку, натянутой струной вниз тянулась тонкая металлическая нить, привязанная концом к отводу трубы возле сливного бачка. Ирина мысленно дорисовала себе другой конец удавки: он должен обвивать шею несчастной женщины за этой тонкой перегородкой, врезаясь в тонкую кожу. Подвешена?! Оттого и туфли с ее ног почти спадают. От этой мысли колени Ирины подогнулись, и ей стоило большого усилия удержать равновесие, опершись одной рукой о стену, а другой машинально прикрыть рот, чтобы подавить в себе готовый вырваться из груди крик ужаса. Глаза ее расширились, а сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание.

Тут только она вспомнила недавнее предостережение сестры.

Пять секунд, пятнадцать… Ирина заставила себя выровняться и расправить плечи, вдыхая в легкие поток спертого воздуха.

«Зачем она это сделала? Зачем она это сделала? Господи, зачем?» – проносилось в голове, пока она медленно переставляла ноги к выходу. «Нужно позвать на помощь, нужно вызвать скорую…» Но вместо этого, неожиданно для себя, Ирина обернулась и снова взглянула на натянутую нить и тут только поняла, что сама Галина этого сделать не могла. Просто физически было невозможно прикрепить веревку в одной кабинке и пройти повеситься в другую. Или…

Она вдруг прочувствовала, что только что находилась именно на том месте, где всего несколько минут назад суетился убийца, набрасывая удавку на шею женщины, и от осознания этого ей стало еще хуже и захотелось прислониться спиной к холодной керамической стене, чтобы удержаться на ногах и подавить в себе подступившую дурноту. Но через мгновение она очередным усилием заставила себя подойти к умывальнику, поплескать в лицо холодной водой и, промокнув капли бумажным полотенцем, замереть на миг, приходя в себя. «Вдруг она еще жива, и ей можно помочь?» – подумалось, но снова приблизиться к тому месту у нее уже не хватало духу. Нужно было позвать людей, но что-то сдерживало, и она поняла, что это было чувство самосохранения, – ведь выходило, что она последняя была в той, соседней, кабинке, и именно она открыла дверь, и именно ее отпечатки пальцев там остались. Мотив? Да кому нужен в наше время мотив для назначения виноватых, в целях повышения раскрываемости-то.

«И никто не вошел, пока я…» Она импульсивно оторвала кусок бумажного полотенца и, подбежав к кабинке, быстро протерла шарообразную ручку, косяк и торцевую часть дверцы, за которую – она не помнила точно – могла взяться. Потом так же бегом, на цыпочках, подбежала к умывальнику, бросила скомканный кусок бумажного полотенца в урну и, посмотрев на себя еще раз в зеркало, решительно вышла из туалета, наклонив голову, чтобы не встретиться случайно с кем-нибудь взглядом, ибо в ее глазах отражалось полное смятение и непременное чувство… вины.

Возле автомата стояла одна лишь девушка, выбиравшая сорт кофе, за которой Ирина, перед тем как отойти, и занимала очередь. Она постаралась незаметно приблизиться сзади, чтобы создать впечатление, будто и не отлучалась никуда вовсе.

– Не горячий? – поинтересовалась она, вроде как невзначай.

Девушка обернулась и, улыбнувшись, ответила:

– Горячий, обжигает прямо.

– Как же вы его до кабинета донесете? – с сочувствием покачала головой Ирина.

– Да мне тут два шага – мы же с вами соседи.

– Да, правда, вы же из…

– …Из медиа-лаборатории.

– Верно. Не обожгитесь!

– Спасибо.

Девушка отошла от автомата, а у Ирины несколько отлегло от сердца: ее видели и запомнили стоящей в очереди у автомата. Она выбрала первый попавшийся на глаза пакет с печеньем и, забрав его, направилась в свой офис. В душе ее теплилась надежда, что, открыв дверь, увидит через всю комнату старшего менеджера, как ни в чем не бывало беседующую с клиентом. Но ее ожидания не оправдались, и она увидела пустое кресло, а рядом – Вадима, который неожиданно спросил:

– Ирина Олеговна, вы Галину там не встретили случайно?

– Н-нет, я ее не видела… А что, она не на месте? – Ее голос дрожал от волнения, и она всеми силами пыталась подавить эту предательскую дрожь. – Вадим, как она вернется, пусть зайдет ко мне.

– Хорошо, Ирина Олеговна, – ответил он, отведя взгляд в сторону. Или ей это показалось? Паранойя какая-то.

В своем кабинете она достала из бара сухой мартини и плеснула каплю в бокал. До вечера выветрится.

Не прошло и десяти минут, как в ее кабинет влетела Яна. Она была бледна и еле сдерживала рыдания:

– Ирина Олеговна, там… Галина… она…

– Что, Яна? Что случилось? – Ирина вскочила из-за стола. – Да говори же!

– Я не могу… сказать это… в туалете… Все в коридоре… и вы тоже пойдите… – И с этими словами девушка выбежала из кабинета.

Ирина решительно направилась к выходу. В офисе никого не было, входная дверь стояла нараспашку, а из коридора доносился гул от возбужденных голосов. Возле бухгалтерии она вдруг остановилась и заглянула внутрь.

– Антонина Васильевна!

Ей никто не ответил, и она вошла в кабинет, оставив дверь приоткрытой.

«Зачем я здесь?» – пронеслось в ее сознании, но, несмотря на кажущуюся нелепость своих поступков, женщина машинально прошла через внутреннюю перегородку к столу главного бухгалтера и окинула его взглядом: тут в полном порядке были разложены стопки документов. Справа, под монитором, лежали два остро отточенных карандаша и красная ручка, рядом ножницы, в углу стояли сапоги.

Ира встряхнула головой, словно сбрасывая наваждение, и быстро вышла из офиса.

В коридоре, возле женского туалета, уже собралось много народу. Она заметила Вадима, возвышавшегося над прочими, а навстречу ей спешила Антонина Васильевна:

– Ирина Олеговна, вам лучше не ходить туда!

– Почему? Что там такое?

– Там Галя… она, понимаете… мертва.

Ирина боялась услышать эту фразу.

– Но… как же так? Что значит «мертва»… Я же с ней недавно разговаривала – не больше часа тому назад. Антонина Васильевна, как это… произошло?

– Не знаю, не знаю, говорят, повесилась. – Антонина Васильевна, оказавшаяся тут же, увлекла ее назад по коридору.

– Да ну, бред какой! Она была жива и здорова и полна энергии, а вы говорите – повесилась!

– Да мало ли чего случается. Человек ходит, разговаривает, а потом – раз! – и нет его.

Ирина позволила усадить себя на диван в своем кабинете и попросила оставить ее одну. Молча сидела, уставившись в карту мира на противоположной стене, потеряв счет минутам. Из оцепенения ее вывел легкий стук в дверь, и на пороге появились два незнакомых молодых человека. Впрочем, она сразу определила, что они из органов: быстрый взгляд по сторонам, дежурная улыбка на губах и холодные пронизывающие глаза, пытающиеся найти очертания пистолета под ее лифчиком, угловатые движения…

– Ирина Олеговна, вы не могли бы уделить нам несколько минут? – осведомился старший из них после официального знакомства с предъявлением служебных удостоверений.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила она, придвигая свое кресло ближе к столу. – Как я понимаю, разговор будет о Галине Ушаковой.

После исчезновения Андрея ей была знакома процедура. Она рассказала им все, что относилось к событиям этого дня. Они слушали, не перебивая, делая пометки в своих блокнотах, иногда вставляя уточняющие вопросы. Потом один из них спросил:

– Извините, а это не ваш родственник находится в розыске?

– Да, это мой муж.

Выражения лиц посетителей оставались непроницаемыми. Тот, что казался главным, спросил:

– Вы связываете как-то два этих… неординарных происшествия?

– Знаете, я недавно только взялась за ведение дел фирмы, поэтому пока не могу с уверенностью сказать, что здесь странно, а что – обычное явление. Но, конечно, это наводит на некоторые мысли, поэтому ваша помощь была бы очень кстати.

Про себя она отметила, что эти ребята уже собрали достаточно информации, потому что не стали долго допекать ее расспросами, предупредив, однако, что при необходимости еще свяжутся с ней. После их ухода она почувствовала усталость: в висках стучало, на душе тяжелым грузом лежало ощущение вины перед Галиной Ивановной, хотя она не могла себя упрекнуть в чем-либо конкретно – не она же, в конце концов, набрасывала ей петлю на шею. Как было бы здорово поехать сейчас домой, лечь в теплую ванну и расслабиться, скинуть с себя проблемы и забыть про всех, а потом почитать что-нибудь легкое, съесть наскоро приготовленный ужин и улечься перед телевизором – и чтобы ни забот, ни тревог. И Акимов рядом. Она уже даже и не помнила это непередаваемое по своей востребованности чувство полной удовлетворенности и внутренней гармонии. Подзабыла с тех самых пор, когда муж последний раз, приобняв привычным движением, поцеловал ее в щеку и ушел рано утром на работу. Только потом уже, в тысячный раз прокручивая в памяти эти последние мгновения общения с ним, ей стало казаться, что он на секунду дольше, чем всегда, удержал ее в своем теплом и таком мимолетном объятии, окутав своим личным интимным ароматом, который она так хорошо знала! И в глаза ей глядел дольше и даже с подзабытой уже толикой нежности и… тревоги? Это была тревога? Впрочем, в последние дни он постоянно был на взводе. А теперь она просто-напросто романтизирует в своих фантазиях. Все было, как обычно! Дождешься от него…

Почти до восьми вечера она оставалась в офисе, общаясь с партнерами на своем ломаном английском, убеждая и себя, и их в правоте своих утренних решений. Брайан оказался словоохотливым мужчиной среднего возраста, готовый принять ее доводы по оплате, но лишь только она пыталась подтвердить его согласие реальными словами, как неизменно в ответ слышала непреклонное «no way», и ей приходилось заново объяснять сложившуюся ситуацию. В итоге они все же нашли компромисс, и из офиса она выходила с чувством исполненного долга. Наконец.

Ее автомобиль одиноко стоял на своем персональном парковочном месте, и Ирина не стала дожидаться, пока прогреется двигатель, а сразу поехала домой. На стоянке ее встретили, как обычно, приветливыми и ласкающими ниже спины взглядами, но от усталости ни этих взглядов, ни своих ног она уже не чувствовала. Она шла домой по тускло освещенной улице между домами и вдруг поймала себя на ощущении, что за ней кто-то следует. Она обернулась, но никого не увидела: тротуар был пуст, легкий ветерок гонял мусор по обочинам, из окон падал свет на бесформенную жижу, в которую предсказуемо превратился недавний снег. Ирина прибавила шагу, но тревожное чувство ее не покидало: это не было отзвуком шагов, это не было чьим-то дыханием за ее спиной, но в голове засело ощущение, что за ней наблюдают, пристально смотрят, со всех сторон сразу, и она не в силах была укрыться от этого преследования, избежать пронизывающего ока, готового, казалось, проникнуть внутрь ее сути.

Почти бегом она вбежала в свой подъезд и вызвала лифт, и пока он мучительно медленно спускался, ей все казалось, что вот-вот распахнется парадная дверь, и вслед за ней ворвется в подъезд нечто, и ей некуда будет скрыться, негде искать спасения, и даже крикнуть «Пожар!» не останется ни времени, ни сил; да и кто ее услышит, если квартиры в доме располагались только со второго этажа. Она заворожено смотрела на входную дверь подъезда, сосредоточив взгляд на тускло горевшем красном глазке домофона, прислушиваясь к звукам извне, а потом буквально вломилась в не успевшую до конца раздвинуться дверь лифта и остервенело стала нажимать на кнопку своего этажа; и даже внутри кабины, ползущей вверх, Ирина не могла сбросить с себя охватившую ее панику, а перед глазами вдруг всплыли туфли и краешек серой юбки, и она, стиснув зубы, начала умолять свой мозг не показывать ей остальное – она не хотела представлять себе искаженное в агонии лицо Галины, высунутый в предсмертной судороге язык, закатившиеся глаза и скрюченные пальцы, пытающиеся сбросить с себя острую, как лезвие, тонкую металлическую нить, разорвавшую тонкую белую кожу на хрупкой женской шее. Ее руки тряслись, когда она доставала ключи, а потом не могла попасть в замочную скважину, постоянно оглядываясь на темный лестничный пролет, словно ожидая, что вот-вот откуда-то сверху из полумрака вдруг вывалится безжизненное тело, которое будет раскачиваться на веревке в посмертном ритме бесстрастного маятника.

Дома она с облегчением выдохнула. А, пройдя в гостиную и включив свет, вздрогнула – в кресле сидел Акимов.

Он выглядел похудевшим и осунувшимся, с щетиной и нечесаными светлыми волосами, доходившими почти до плеч. В глазах был блеск ожидания и неуверенности.

– Не пугайся. Это я.

Ирина молча сползла по стене на пол. В который раз за сегодня?

– Это ты.

Он молча кивнул.

– Сегодня Галя… – начала было зачем-то она.

Он встал с кресла, подошел и уселся рядом на пол. Ирина смотрела на мужа и не могла понять, что же происходит в ее душе – усталость, отчуждение, радость?

– Ты где был? – спросила, словно он просто вернулся под утро после встречи с одноклассниками накануне. Только на этот раз Андрей был совершенно не похож на подгулявшего муженька.

Он посмотрел на нее долго. Как тогда, в последний день. С любовью. Нет, ей действительно это не привиделось. Потом обнял ее, прижал к себе.

– Уже не важно. Я не был с другой женщиной, и не был с другим бизнесом. – Акимов погладил ее по щеке. На кончиках его пальцев застарелые заусенцы легонько цепляли ее кожу. Но было приятно. И тепло.

– Я стала настоящей бизнес-леди. Только ничего не получается, – сказала она тихо.

Он поцеловал ее волосы.

– Ты молодец.

Она в этом искренне сомневалась. Но это было, впрочем, не важно.

– Ты больше не уедешь в филиал?

Он помолчал и ответил:

– Я больше никуда не уеду. Без тебя.

На душе у Ирины стало спокойно. Она почему-то была уверена, что так оно и будет – он никуда больше не уедет.

– А Галя?..

– Я знаю. Но ничего не мог сделать. Ты мне веришь?

– Да.

– Тебе страшно?

– Уже нет.

Ирина вдохнула аромат своего мужа. От него пахло потом и луком – он давно не был в душе.

Теперь она знала, что все будет нормально. Только дома сидеть ей уже не придется. Дома она уже не высидит. А завтра Акимов наверняка разрешит все вопросы.

Он поднялся на ноги, затем подхватил ее и понес из комнаты по коридору.

– Я сто лет не принимал ванны…

– Я тоже, – ответила она и впервые за многие месяцы расслабленно улыбнулась…

… Через час он сидел в кухне напротив нее, макая в сметану наспех сваренные дежурные пельмени, отправлял их в рот и между делом рассказывал:

– У меня просто не было возможности ни передать сообщение, ни как-то иначе с тобой связаться. И нельзя было: если бы они заподозрили, что ты в курсе происходящего, тебя бы просто убрали. Пока Галина имела доступ ко всей информации, я не мог и носа показать из той норы.

– А много она… вывезла?

– С каждого нашего платежа, по моим сведениям, от десяти до пятнадцати процентов. Эти ребята контролировали треть всех операторов на рынке, и я подозреваю, что наш Вадим тоже не так прост, как кажется, но им чуть позже займемся. Те двое «оперов», что к тебе заходили сегодня, – это так, честно сказать… я попросил, чтоб убедиться, что с тобой все гуд.

– То есть Ушакова сама выбирала, какие платежи куда в первую очередь направлять? А я, дура наивная…

Он поцеловал ее, перегнувшись через стол.

– Все было под контролем, уверяю тебя! За исключением этого последнего эпизода: мы не знаем того, кто накинул ей на шею петлю, но это, в общем-то, теперь дело техники выяснить – круг причастных лиц, что называется, лимитирован, вчера практически всех накрыли одной тихой волной. Кто-то успел выскользнуть… Ее убрали как лишнего свидетеля. Но, в общем-то, поздно и довольно-таки коряво.

– А если и до нас доберутся? – Она поежилась. При этом про себя отметила, что полгода назад вместо «нас» в этой фразе фигурировало бы местоимение «тебя».

– Уже нет. Башмак папы Карло приземлился. Шушеры по норам. Теперь это полностью только наш бизнес.

Она встала и подошла сзади к его стулу, положила свои тонкие руки на спинку.

– А мы сможем переехать в дом, где парковка для машин тут же, в цоколе?

Он беззвучно рассмеялся, поставив на стол фужер с яблочным соком.

– Думаю, что сэкономленных… после Галины… процентов нам должно хватить на такое мероприятие.

– Мне ее жаль, – призналась Ирина. – Но почему ее убрали именно там, в офисе? Мог же и… кирпич сверху прилететь? Надежнее… Ой, как цинично я заговорила.

Акимов улыбнулся и пожал плечами:

– Стиль такой. Предупреждение для остальных. Демонстрация силы. В этом деле без пиара никак. Сама посуди – кому и какой был бы прок, если б она тихо-мирно в своей постели испустила дух от пилюли, которая и следа в крови не оставляет? Даже в газете не упомянули бы. А так – двух зайцев одним ударом.

– Может, нам не нужен этот… наш бизнес?

Он обнял ее руками, закинув их за спинку своего стула.

– Ириш, я больше ничего не умею. Да и свое ведь…

Она взъерошила его отросшие за последние месяцы волосы и в их шелковистой массе наткнулась на седину. Ирина была уверена, что раньше седых волос у мужа было значительно меньше. На глаза непроизвольно выступили слезы. Она моргнула, и два тонких ручейка скатились вниз по ее щекам. Ирина не замечала их и продолжала гладить Акимова по голове, бережно перебирая чистые пряди.

А он уснул. Наш ли бизнес, не наш… Похудевший и небритый, он сидел на стуле в неудобной позе и тревожно вздрагивал.

Из окна на них бесстыдно пялилась тонкая полоска месяца, и она вдруг поймала себя на мысли, что не может отсюда разобрать – то ли молодой, то ли уже старик.

Глава 11

Для Вселенной нет невозможного сценария, это правило мироздания: дать человеку ровно то, о чем он мечтал.

Истина внутри нас: знание, которое исцеляет, Владимир Муранов

Однажды мы с Намтаром Энзигалем, с которым довольно тесно сдружились за период работы в проекте, решили съездить на Ваганьковское кладбище посетить могилы известных людей, оставивших отпечаток в истории. Оно, расположенное практически в центре Москвы, протянулось вдоль Звенигородского шоссе, и до него достаточно просто добраться на метро, доехав до станции «Улица Тысяча девятьсот пятого года», а затем немного пройти пешком.

Как я и ожидал, при входе на погост меня сразу охватил благоговейный трепет: столько известнейших имен! Практически сразу упираешься в монумент Владимиру Высоцкому – а ведь Малая Грузинская улица, где он жил в последние годы и умер, совсем недалеко от кладбища, и впоследствии я нашел время дойти до его дома и там еще засвидетельствовать свое уважение этой яркой и уникальной личности. Центральная аллея изобилует известнейшими именами великих спортсменов, тренеров, актеров театра и кино, писателей и поэтов, ученых – эти имена произносили вслух несчетное количество раз сотни миллионов людей: представьте только, какая энергетика сконцентрирована в этом месте! Мы ходили между надгробий и вчитывались в надписи на плитах, датах рождения и смерти: некоторые – просто цифры, а иные – реальный отпечаток изгибов мировой истории.

Очень сильно поразило место с надгробием Сергею Есенину. Моя супруга – страстная почитательница его творчества (у нас дома даже имеется маленький бюст поэта), и, хотя место захоронения расположено несколько в стороне от главной аллеи, мы не смогли не зайти к великому соотечественнику: здесь всегда есть посетители, а на памятнике – свежие цветы. Намтар долго стоял подле, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, не произнося ни слова, затем так же молча пошел прочь. Много легенд сказывают об этом месте, много мистики связано с могилой, и не я первый из своих коллег по «Битве» о нем пишу – так, должно быть, притягателен дух Есенина. Не стану пересказывать здесь видения Намтара, которыми он, конечно же, со мной поделился, – это уже его история. Скажу лишь, что они меня поразили своей остротой.

Через тридцать-сорок минут пребывания на Ваганьковском кладбище я начал ощущать сильную тяжесть в области солнечного сплетения и даже головную боль. Наверно, это и не удивительно для такого места. На выходе случилась преинтереснейшая ситуация: в небе над нами постоянно раздавалось карканье. В какой-то момент Намтар встал, расставив широко ноги и взметнув в небо руки с разведенными пальцами. Вы не поверите: через какое-то время вороны стали собираться в стаю прямо над нашими головами. Более того, они начали кружить вокруг этого места, словно избрав осью своего вращения высокую фигуру некроманта! Я затаил дыхание: птицы действительно слышали его ментальный призыв? Количество воронов все прибавлялось и прибавлялось, и они стали опускаться ниже к земле, образуя темное вращающееся пятно в небе, и в какой-то момент мне стало не по себе, и я тронул товарища за рукав его кожаной куртки:

– Намтар!..

Он, как мне показалось, вышел из оцепенения, сделал резкое вращательное движение руками над головой, и птицы вдруг рассыпались в разные стороны.

Не верите? Зря. Впрочем, верить или не верить – святое право выбора каждого. Но я описываю здесь только то, чему стал свидетелем. Да и, согласитесь, вся эта книжка – совсем не то место, где авторам было бы дозволено с вальяжностью и пренебрежением говорить о фактах взаимодействия разных форм материй.

Тогда, в ходе шестнадцатой «Битвы экстрасенсов», для меня еще оставалось сакральной тайной результативное общение с миром мертвых, в чем Намтар как раз и является сведущим практиком. Но время идет, все мы развиваемся, и теперь ситуация, да и тот мир в целом, для меня представляется иначе. Впрочем, это предмет уже иного места и времени – это уже период, когда я буквально очутился между Ковеном и… наковальней.

А в тот день, покидая с Намтаром Ваганьковское кладбище, я был точно уверен, что все для меня, в который уже раз, только начинается.

Необходимо было запастись терпением.

* * *

Испытание с погибшим юношей, футболистом, найденным с намотанным вокруг шеи старым шлангом от душа на участке его старого дома в Краснодарском крае, было очередной проверкой на эмоциональную устойчивость: лишь бы не бросить все на полпути. Я смог почувствовать панику молодого человека незадолго перед тем, как духовная связь его с родными прервалась. Я увидел блики сценических огней и чувствовал низкие ухающие децибелы колонок в ночном клубе, где он провел свою последнюю ночь. Мне также пришло знание из обрывочных цифр – я их принял тогда почему-то за показания каких-то счетчиков, хотя в действительности это были результаты состязаний, на которые он ставил деньги, играя на нелегальном тотализаторе, и суммы займов для личных расчетов. Тоже ведь счетчики, своего рода. Но все это мне уже сказали позже, а обрывки мелькавших огней за стеклом автомобиля, полоску узкого прохода, по которому он бежал, задыхаясь, к месту своей смерти, – я не смог в тот день связать воедино. Я не осмелился сказать сидевшей напротив меня матери, что ее сына нет в живых, – потому что не был до конца уверен. Но то, что он не самоубийца, – вне всяких сомнений, поэтому я выбрал наименьшее из зол, выдвинув предположение, что молодой человек пропал без вести. То, что с ним жестоко расправились за долги, – вполне возможный кармический исход в данном случае.

Нам всем нужно постоянно помнить, что каждое действие обязательно влечет за собой некие последствия, и если кто-то по наивности полагает, что многого можно достичь в обход законов Божиих, то это не игра с законом даже, и не игра с огнем – это вполне определенная заявка на изменение своей собственной предначертанности: в момент совершения чего-либо мы направляем линию своей судьбы в заданный сектор. Если этот сектор, образно говоря, в зоне действия «мошеннической» сети, то, соответственно, с каждым новым шагом вперед возможно только еще большее увязание в заданном направлении, и это есть сознательный выбор. Многие смотрят на абрамовичей, рокфеллеров и ибн-намиров, принимая весь их внешний лоск за главную цель на все времена для каждого живущего, при этом даже понятия не имея, на что те готовы были бы обменять всю свою власть и капиталы, будь у них такая возможность.

Проще научиться извлекать личное счастье там, где вы сейчас, и просто использовать те возможности и шансы, которые направляет в вашу сторону Мироздание. А если не направляет – ну, сорри, не ваш черед; но вы можете дышать, а это тоже многого стоит, хотя бы по сравнению с другой альтернативой, верно?

Когда нас привезли на съемки недалеко от Тамбова в недавно отстроенный и часто пустующий в последнее время дом бывшего «бандита», по словам супруги хозяина, замаливающего в текущем периоде своей жизни грехи прошлого, то с самой прихожей энергетика поражала изобилием так называемых «черных пятен». Если закрыть на некоторое время глаза и представить себе старый экран из полотнища, на котором всплывают и жутко разрастаются тепловые пятна, ретранслируемые перегревшимся кинопроектором с заряженной в нем кинолентой, то эта картинка примерно отразит тот эфирный фон, которым мне запомнилось это место в Котовске.

Очень гнетущая атмосфера. Постороннее невидимое присутствие. Каждое из тех эфирных «пятен» само по себе могло бы служить порталом для хождения разного рода сущностей туда-сюда. Немудрено поэтому, что даже многоопытные медиумы дружно хоть и отметили очевидный факт присутствия в доме некоей сущности самого низшего порядка, по классификации того же Ледбитера, но при этом кардинально разошлись в первопричине и источнике появления данного энергетического сгустка. Напомню, что это не фантом, не астральное и не эфирное тело, и уж тем более не ментальное и никакое другое, представляющее более высокоорганизованную материю. Такие сгустки образуются из сильного эмоционального посыла либо по совокупности эмпатически отраженных деяний: черные – из выраженного негатива, людской греховности, постоянных причитаний, ругательств и проклятий; светлые – как правило, сформировавшиеся «по мотивам молитв», – это то, что принято именовать ангелами-хранителями, в упрощенной трактовке, или «домовенком».

Черная сущность может зацепиться за место, где она сформировалась, и высасывать из всего живого, включая природные элементалии и стихии, энергию, этим и поддерживать свое бренное существование, сродни паразитам на теле касатки. Но, в отличие от последних, эти сущности не защищают тем или иным образом своих кормильцев, а, напротив, усугубляют весь потенциально доступный негатив, отражая от себя в усиленной пропорции собственную суть – то, из чего они и появились изначально: вдыхают одно и выдыхают примерно то же самое, но с учетом уже проактивной обработки, так сказать.

Мне в том доме явился старец и указал на принадлежавшую ему ранее старинную вещь, за которой он являлся в последнее время и пугал своим появлением живых обитателей. Старинную вещь я обнаружил по его прямой наводке в чулане – ею оказалась деревянная прялка, перешедшая к хозяевам от своих предков. Старец не был сущностью – он мне показался, скорее, эдаким заплутавшим фантомом, и он, я уверен, не был единственным потусторонним «прохожим» в этом изрешеченном дырами месте, и присутствие иных обитателей я не исключил, но и не получил явных тому свидетельств.

То, что бывший возлюбленный хозяйки, покончивший задолго до описываемых событий жизнь самоубийством, как-то причастен к шорохам, шагам, теням и прочим проявлениям сверхъестественного в судьбе домочадцев, не подлежит сомнению. Но роль его при формировании физической реальности в том конкретном энергетическом блоке, состоящем из определенных людских судеб и их переплетения, мне так и осталась закрытой. Не могу добавить тут «к сожалению», впрочем: всему свое время, а несвоевременное знание, как сказал один из магистров интуиции, зачастую сильно мешает жить.

Маленький мальчик, проживавший в том же доме, на удивление взрослых довольно-таки спокойно воспринимал все происходящее. Оно и понятно: детский опыт не зашорен еще всеми социальными и эстетическими «фишками», то бишь нормами поведения в обществе, и мы только начинаем в таком возрасте обрабатывать детей ими, этими нормами, в рамках общепринятого процесса воспитания. Я не с сарказмом употребляю здесь подобный тон, а с некоторым сожалением, поскольку и сам являюсь носителем отблеска эволюции человека в собственную эпоху, и мои родители меня воспитали в рамках своей эпохи, и я своих детей буду воспитывать так, чтобы у них не возникало очевидных проблем в коммуникациях с себе подобными, – и это верно; но как все-таки хотелось бы немного сдвинуть планку человеческого восприятия окружающей нас всех истины от теоремы многоуважаемого Пифагора и иже с ним в сторону десяти элементарных правил, определяющих все наше бытие! К ним прилагаются всего лишь семь обыденных пояснений, не требующих доказательств, – это же так просто.

В человеке патологически заложена потребность в передаче своего опыта и знаний и клинически – стремление быть сопричастным с миром, с людьми, с потомством.

Как-то вечером, листая ничем не примечательный журнал в холле гостиницы, где я проживал на момент съемок вручения главного приза победителю шестнадцатого сезона «Битвы экстрасенсов», незадолго до Нового года, я обратил внимание на очень одинокого с виду мужчину, нервно заполнявшего какие-то бумаги в двух метрах от меня. Почему он мне показался одиноким? Наверно, из-за взлохмаченных волос, небрежно выглаженной рубашки, легкой щетины с одного края подбородка и достаточно резких, безапелляционных, я бы сказал, жестов. Это то, что мне шептал Извечный Логик. А подсознание просто сказало: человек в поиске смысла. Человеку не нужна жена как таковая. Или дополнительная жилплощадь. Но ему нужен смысл. Если жена к этому смыслу будет прилагаться, как бонус – отлично. А с жилплощадью – просто супер. Но для этого нужно приложить усилия.

И как раз в этот момент, сидя за журнальным столиком в фойе ничем не примечательной московской гостиницы, он вот тут готовит какие-то документы, связанные именно с реализацией своего стремления, наконец-то, обрести нечто большее, чем наполненная пустой суетой повседневная жизнь. Он и не поднялся-то в свой номер, чтобы спокойно там пописать, лишь из-за боязни снова очутиться в одиночестве.

Человек может треть или даже полжизни прожить ради чего-то, наслаждаясь вроде бы ее радостями и беззаботностью, в окружении каких-то друзей и событий, как вдруг в один день – бац! – вопрос: «А зачем все это? Сколько оно еще продлится? А что потом? И с кем? А надо ли вообще?»

В такой момент и приходит осознание своего одинокого эго в круговерти меняющихся декораций, лиц, профессий и транспорта. Сидит человек и грузит себя: в лучшем случае поиском вариантов выхода, в худшем – жалостью к собственному паразитирующему на себе самом несчастью.

Тот мужчина рядом со мной в гостинице принадлежал к группе увидевших в отдалении свет и готовых ухватиться за предложенный Мирозданием маршрут. Но для начала, как обычно, всегда требуется что-то оформить.

Вот, теперь сидит, заполняет формуляры. В гостинице в Москве. Незадолго до Нового года. Видимо, порядок такой. Всего-то.

Конверт одиннадцатый

Рождение в боли, которую мы забываем, является своего рода показательной экзекуцией для потустороннего мира и напоминанием о стремлении к очищению и совершенству.

Медиум: в поисках жизни, Александр Шепс

Он смотрел на мелькавшие за окном автомобиля постройки, запорошенные недавним снегопадом, и окна, в которых кое-где уже начинали включать освещение. Темнело.

В салоне автомобиля было изрядно натоплено, и Виктор почувствовал, как футболка под его дед-морозовой бархатной мантией на синтепоновой подстежке стала пропитываться потом.

– Виталик, а нельзя ли убавить печку? – попросил он водителя.

Тот молча что-то повернул на приборной панели.

«Не хватало только сейчас выйти мокрым наружу и схватить пневмонию», – подумал Виктор, перекладывая свой «рабочий» посох в другую руку. Реквизит длиною был под метр семьдесят и в машину входил лишь по диагонали с пассажирского переднего сиденья, а потому путешествовать с ним было не ахти как удобно. Хорошо хоть мешок умещался в багажнике. Снегурочку бы еще туда упаковать…

– Вит, долго еще? – подала она голос рядом.

Наде было за тридцать, и врожденная статность и миловидность помогали ей удерживаться в «новогоднем» бизнесе уже несколько лет после того, как из него выпорхнула ее последняя коллега-ровесница. Но на заднем сидении с ней и с посохом было все-таки тесновато, а переднее пассажирское занимал электронно-технический реквизит, который в багажник не упакуешь.

– Навигатор показывает: сейчас, за этим поворотом, – ответил водитель.

Виктор впервые в своей дед-морозовой карьере ехал на праздник в интернат для детей-сирот. Как-то раньше не сподобилось: все больше частные садики, школы, иногда даже мелкие фирмы, а вот в детдоме бывать еще не приходилось.

С Надей работать было легко: опытная, артистичная, двое своих малышей – Виктор с ней словно наяву становился реальным Дедом Морозом, так она могла увлечь. Сразу все получалось, все само клеилось, даже импровизации не зависали. Но в жизни они не особо ладили. С другой стороны, и повода не было ладить-то: встретились, отрепетировали, разбежались; встретились, отработали, разошлись – чего им делить? «Оформите, пожалуйста!» – вот и все коммуникации. После отработанных часов она всегда спешила домой, часто за ней муж приезжал к последней адресной «точке», где они давали представление.

А Виктору сильно спешить было и некуда – семьи не было; при этом пить – так он не пил, курить – не курил, молчун молчуном, когда вне образа, а стало быть, и повода задерживаться на работе для себя не видел. Нечисть дома была в зимней спячке, и за нее он не беспокоился. Пойти по гостям – да не к кому. И не с кем. Как-то не складывалось. Иногда ему казалось, что те роли, которые он играл на сцене в маленьком театре их городища и в залах по «коммерческим» приглашениям, – они и были его сутью, его многоликим «я». Глаза зрителей служили наградой, глазки Нечисти – признанием, а глазок в дверях – ожиданием, которое вот-вот грозилось перерасти в вечное…

– Приехали! Парадный здесь. Не забудьте оформить.

Интерьер детского дома разительно отличался от тех, что он привык посещать по работе. В первое же мгновение в нос ударил запах: аромат кухни, где всегда готовили много. Вперемежку с запахом чистого белья. И каких-то лекарств. Этот запах странным образом его тут же будто окутал и вызвал в памяти такой же примерно маленький коридорчик, лестницу с низкими перилами и маму, которая уговаривала: «Витя, ты уже взрослый и понимаешь, что, когда дети болеют, их оставляют в изоляторе. Я после работы обязательно тебя заберу!» И он – совершенно не желающий ничего понимать, совершенно не желающий никаких изоляторов и никаких болезней, – он просто хочет быть с мамой, дома. И поэтому гундосит сквозь сопли и слезы: «Мамочка, не уходи, ну пожалуйста, мамочка моя..!»

– Виктор, чего встал? – вдруг вывел его из оцепенения голос позади.

– А? Да, да, иду…

И здесь, в этом кирпичном теплом здании брежневских времен, было на удивление тихо: никто не бежал их встречать, никто не свешивался с перил крохотных межэтажных площадок, никто не спрашивал про подарки. На стенах висели детские рисунки – где-то яркие и красочные, а где-то хмурые и очень-очень-о-своем. Стены выкрашены в светло-голубой цвет, как и в его детстве.

Но их ждали! Он это чувствовал всеми фибрами своей одинокой артистичной натуры.

Надежда, по традиции, начинала первой. Здесь, в детдоме, они должны были отработать по несколько сокращенной, «бюджетной», на их профессиональном сленге, программе, поэтому Виктор просто постоял несколько минут в ожидании своего выхода за дверью, облокотившись на чисто выкрашенную стену, с трепетом вдыхая давно забытый запах советских яслей. А когда настал его черед явиться этой самой требовательной в мире публике, то был встречен удивительной внутренней теплотой, царившей по ту сторону двери.

В просторном и по-праздничному прибранном зале стояла невысокая, но со вкусом наряженная елочка: без излишеств, с минимумом необходимой мишуры, переливающаяся веселыми огоньками. Дети сидели на стульчиках и в креслах вдоль двух разрисованных снежинками стен и дружно захлопали при его появлении. Вначале он никак не мог сообразить, что же выбивалось из общего привычного фона, и с воодушевлением наслаждался ролью доброго и заботливого Деда Мороза. Детские глаза, как обычно, были полны простодушного восторга. Ребята дружно водили хоровод, прыгали, смеялись, как и все дети из самых обычных детских групп, лишь возраст не был у всех одинаковый, но и это в их специфичной среде дед-морозов считалось нормальным, при нынешнем обилии-то частных садиков «урезанных» форматов.

Только к концу представления его осенило – резко, неожиданно, он даже запнулся на какой-то фразе, но при профессиональной поддержке Снегурочки это вышло не то чтобы незаметно, а вполне в тему и очень забавно.

В этом зале не было искренне улыбающихся, слегка озабоченных успехом каждого из маленьких участников, лиц. Тех самых лиц, помимо детишек, которые обычно присутствовали на всех новогодних, да и прочих, представлениях.

Дед Мороз готов был вскричать размеренным речитативом: «А-где-же-ва-ши-ро-ди-те-ли?! Ну-ка-да-вай-те-ка-мы-их…»

Но вовремя осекся и выкрутился, заменив фразу какой-то…

… ничего не значащей…

… в этой…

… игровой ситуации…

… репликой.

Позже, сидя в детской раздевалке на низкой скамеечке и переводя дух, посреди деревянных, покрытых светлым лаком кабинок, он заново прокрутил в памяти этот эпизод, и последовавший восхищенный взгляд Нади, который, казалось, говорил: «Браво, маэстро! Браво, ты гений! Выкрутился!»

Выкрутился.

Ребят после представления увлекли в столовую, Снегурочка пошла оформлять акты в директорский кабинет, а он, движимый непонятной и жгучей до слез ностальгией, заскочил в эту пропитанную детскими надеждами комнатушку и сидел, рассматривая сиротливо выставленные для чьего-то обозрения поделки: пластилиновую лепку, комбинированные натюрморты, вклейки, раскраски. Кто их тут оценивал, гладил преувеличенно-восхищенными взглядами, хвалил?..

Неожиданно в одной из кабинок что-то зашуршало, и дверца медленно приотворилась. Сквозь образовавшуюся щель Виктор различил маленький нос и блестящий глаз, пытливо уставившийся на него.

Борода, парик и шапка Деда Мороза лежали рядом на низенькой скамеечке, посох с мешком еще раньше унес в машину Виталий. Глаз словно в одно мгновение воспринял, оценил и передал по назначению всю эту информацию, потому что тут же последовал результат анализа, в качестве констатации:

– А я же знал, что ты не Дед Мороз.

Виктор понял, что самое глупое, что он мог сейчас сделать, так это нахлобучить назад реквизит и прикинуться, что так и было задумано. Поэтому он просто почесал вспотевшие под париком свои настоящие и только начавшие седеть на висках волосы и ответил:

– А на кого я тогда похож?

Дверца медленно отворилась, из кабинки появился мальчик – маленький. Судя по правильной речи из щелочки, Виктор почему-то ожидал увидеть кого-нибудь повзрослее. Или, по крайней мере, повыше ростом. А мальчик будто бы и ненамного был крупнее домашней Нечисти Виктора, которая, как и все черепахи, казалось, постоянно занимала все свободное пространство в квартире.

– Ты похож на моего… папу, – сказал черепашонок, неподвижно стоя в трех шагах от несостоявшегося на сей раз Деда Мороза.

Виктор замер.

Он был похож на папу.

Но у этого мальчугана ведь и папы-то никогда…

Мужчина, не мигая, глядел малышу в глаза и будто погружался в пучину невысказанных пожеланий, неподаренных трансформеров и вечного ожидания, такого знакомого и беспощадного. Уже ставшего давно привычным. Как прозрачный кружочек на входной двери его квартиры.

Он был похож на папу этого мальчугана.

Вдруг малыш засуетился: он подскочил на лавочку, достал с крышки одной из кабинок пластилиновое чудовище и затараторил:

– Ты знаешь, это трицератопс, они обитали в мезозое, я его недавно только слепил – представляешь, у них по три рога на морде были, и костяной воротник из шеи торчал! А вся морда – ну, лицо, значит, по-ихнему, – сплошной панцирь, как непробиваемая стальная маска. А еще они воевали с тираннозаврами – это были са-мы-е-пре-са-мы-е в мире хищные динозавры! А трицератопсы питались только травой и листьями с кустарников – ну, откуда у них взяться мускулам-то? Но все равно они стойко переносили наскоки хищников и оборонялись, как могли, а часто даже побеждали…

Ребенок говорил и говорил, словно опасаясь, что его остановят, и это разрушит возникшую на мгновение простодушную детскую иллюзию. Виктор видел, что на самом деле малышу, наверно, некому было поведать удивительную историю о динозаврах – все уже слышали ее сотни раз. И еще ему, наверно, хотелось передать, что этот запах, переполнивший Деда Мороза давно забытыми ощущениями и переживаниями, в реальности совсем не настоящий, не домашний, а казенный, пропитанный тоской и повторяющийся изо дня в день…

– …Ты меня слышишь?

– Да. Да, слышу… Конечно, я тебя слышу.

Виктор был однажды женат, но как-то не сложилось. И детей у них не было. Неожиданно для себя самого он спросил:

– Откуда ты узнал? Ну, про то, что… я…

Мальчик, наконец, посмотрел на взрослого прямо и открыто и ответил:

– Я тебя уже пятый Новый год здесь жду. Кем же ты еще можешь быть?

Виктор закрыл лицо руками, затем тут же опустил их и тихо произнес, словно глубоко изнутри себя:

– А я все дорогу искал и никак не мог найти.

Мальчик еще постоял мгновение, затем нерешительно сделал шаг в его сторону, потом другой. Виктор как-то неуклюже раскрыл руки, и ребенок, бережно поставив свое изделие на скамейку, доверчиво прижался к его бархатной красной мантии, обхватив ручками за шею:

– Я тоже недавно заблудился. Тут, в интернате. Но это не страшно. Я знал, что ты придешь. Уже не страшно.

Виктор сильнее прижал к себе малыша.

Где-то открылась дверь, и до них донесся свежий, ни с чем несравнимый аромат новогодней елки, перемешанный с запахом мандариновой кожуры.

Детские мечты – они сбываются. Обязательно. Даже если кто-то давно перестал быть ребенком, но сохранил их в себе. Если верить хотя бы в это, то жизнь вдруг окажется не такой уж и пластилиновой.

– Я познакомлю тебя со своей черепахой.

– О, а ты знаешь, что они еще древнее, чем динозавры?

– Да ладно!

– Ну, может, ровесники, но ведь они ДО СИХ ПОР ЖИВЫ!!!

– Это точно, еще как живы! Не верь, если кто-то скажет, что они медлительные, – моя Нечисть – так ее зовут, хм! – всегда оказывается впереди меня и на кухне, и в туалете, и даже в ванной, представляешь? – всегда под ногами!

– А правда, что у нее красные уши?

– Надо бы приглядеться…

– А правда, что она зимой спит?

– Не проблема – к ней всегда постучаться можно: дверь-то круглый год у нее на спине!

– И она проснется?

– Было бы неприлично не поздороваться с новым хозяином, как считаешь?

– А… правда?..

В проеме двери мелькнула высокая фигура Надежды, затем Виктор услышал ее удаляющийся вниз по лестнице голос:

– Я все оформила!

Он крикнул ей вслед:

– Классно! Теперь моя очередь!

Нужно все оформить. Позволят ли ему? Он даже не знал правил. Да и откуда ему было знать-то их? Ну, местный директор наверняка разъяснит.

Взявшись за руки, они с малышом двинулись в сторону директорского кабинета.

– Ты думаешь, панцирь черепахи сохранился в том же виде, что и был в мезозое? Как воротник цератопсов?

– Мне кажется, что он стал даже еще более прочным – сколько им пришлось пережить за все это время!

– Закалился, что ли?

– Типа того, ага… А ты закаляешься?

– Конечно! Каждое утро влажные обтирания махровой рукавичкой. А ты?

– Я-то? Да, вот, как-то, знаешь…

– Ничего, я тебя научу, это не страшно! У тебя же найдется махровая рукавичка? Ну, или полотенце сойдет, на крайний случай…

Новогодняя елка щедро дарила свой свежий, ни с чем несравнимый аромат – запах скрытых надежд и загаданных добрых желаний.

Глава 12

Многие полагают, что созвездия названы так, потому что можно соединить звезды, и получится фигура, например, весов. Но каким же надо быть фантазером, чтобы соединить точки в таком порядке? Я видел эти точки на карте…

Четыре касты. Кто вы? Алексей Похабов

Ближе к концу своего участия в проекте я начал осознавать одну очень важную особенность всего происходящего в плоскости эзотерики и экстрасенсорики: здесь о счастливых воспоминаниях обычно говорят очень редко и вскользь. Маги, профессионально занимающиеся проблемами людей на уровне иной духовной реальности, с утра до вечера окунаются в пучину чужого горя, слез, мало объяснимых с точки зрения обычной логики явлений и вообще зачастую парадоксальных причинно-следственных связей. Мне трудно представить эдакую веселую бабулю, окруженную всеобщей любовью, достатком, заботой и состоявшимися по жизни детьми, внуками и обратившуюся к экстрасенсу с ярко выраженной озабоченностью-просьбой разъяснить ей природу свалившегося на нее благополучия. Но, право слово, хотелось бы таких людей побольше!

Наверно, идеально сбалансированный мир, к которому мы стремимся, выглядит именно так, и в одном из своих следующих воплощений у нас будет возможность им насладиться. В этой же многим из нас, к сожалению, помимо повседневных забот и проблем, приходится порой сталкиваться и с так называемыми обстоятельствами непреодолимой силы – катастрофами, сметающими на своем пути все живое. Примечательно, что к катастрофам мы обычно относим и природные явления: ураганы, наводнения, пожары, то есть первородные стихии воздуха, огня и воды, имеющие особое, сакральное, значение в эзотерике. До сих пор среди теософов нет единого мнения на очевидность причинно-следственной взаимосвязи между плоскостными вибрациями: насколько физические манифестации людской греховности влияют посредством духовного преломления в ментальном или казуальном планах на образование более мощных физических проявлений в стихиях в качестве корректирующей силы – энергии, исправляющей, попросту говоря, наши ошибки. Иными словами, наказание Господне огнем и водой для живущих – есть оно или нет? Думаю, это вопрос веры, вопрос, открытый для каждого – индивидуально.

Но нередки и техногенные катастрофы. Я читал о таких специфических исследованиях американской журналистки Аманды Рипли – пообщавшись с сотнями выживших, в одной из своих работ она сопоставляет различные факторы, влияющие на поведение человека в смертельно опасной ситуации, и пришел к выводу, что при наличии общесвойственных моделей поведения и этапов их проявления при экстриме определенно нельзя утверждать, что все погибающие и все выжившие – несут наказание, либо избавление, за собственные земные деяния. Отнюдь.

Но это как раз может означать иное, а именно:

Ранний уход из жизни в силу подобных обстоятельств – это проявление кровной родовой кармы, и мы, хотим ли того или нет, вынуждены нести ответ за ошибки своих предков.

Это ли не повод в очередной раз задуматься здесь и сейчас о собственной праведности во избежание негатива для своих внуков и правнуков? Знаменитая формула «сын за отца не в ответе», как мы теперь знаем, не есть догма, соблюдается не всеми сильнейшими мирами, а если и соблюдается, то далеко не всегда. Так что ж говорить о законах мироздания, которые вообще лишены избирательности – едины для всех.

На одном из последних для меня испытаний в шестнадцатом сезоне «Битвы экстрасенсов» нам представили трех разных людей. Выживших. Чудом. Божьим провидением. И потому что еще не время. А еще оно явилось одним из тех редчайших случаев на съемочной площадке, когда мы могли работать с поистине счастливыми людьми.

Первая катастрофа

Их стюардессой на этом рейсе была миловидная молодая женщина с черными волосами до плеч. Воздушное судно казалось новым, было небольшое и без турбин – в иллюминатор Жанна видела винты. Не то чтобы она шибко разбиралась в этом. Одного-двух членов экипажа на салон было, конечно, достаточно, к тому же и питание пассажиров во время полета не было предусмотрено, лететь всего полтора часа.

Посадка закончилась, дверь закрыли. Самолет был не полным: в третьем ряду, недалеко от кабины пилотов, оставались свободные места, и Жанна, поднявшись со своего места в проходе в самом центре салона, направилась было к носу, но вторая стюардесса, высокая и рыжеволосая, тут же оказалась возле нее с обычными в таких случаях словами:

– Извините, девушка, но командир корабля уже разместил команду «Сесть на свои места и пристегнуть ремни», поэтому вам придется вернуться на свое место.

– Я понимаю, что разместил, но сидеть в этих ваших креслах совершенно неудобно, посмотрите сами, а там впереди есть свободные места – я там сяду и сразу же пристегнусь.

– Простите, но вы не можете уже перемещаться по салону, мы уже начинаем движение. Прошу вас немедленно занять свое место.

– Но я…

– Я вас прошу немедленно вернуться, сесть и пристегнуть ремень.

Откуда их таких берут, скажите на милость! Жанна с недовольным видом вернулась на свое место рядом с проходом: спорить с ними бесполезно – еще и высадить могут, и попробуй потом докажи, что ты не террорист.

Вскоре самолет побежал по взлетно-посадочной полосе и как-то неуклюже оторвался от земли, как показалось Жанне. Летала она часто и поэтому особого внимания уже не обращала на мелкие огрехи полетов – но во время взлета и посадки исправно проговаривала про себя «Отче наш».

На всякий случай.

«Черненькая» стюардесса говорила в микрофон про продолжительность полета и другие обычные на взлете информативные штучки, когда лайнер вдруг стало потряхивать. Причем не как обычно при турбулентности – они еще не успели взлететь-то, собственно. Впрочем, погода стояла мерзкая – снег с дождем, порывистый ветер. Жанна с некоторым беспокойством нагнулась вперед, чтобы заглянуть через сидящего рядом соседа в иллюминатор, и в этот момент почувствовала, что самолет словно завис на какой-то миг неподвижно в воздухе, а затем накренился вправо и затем дальше, к земле. Она все-таки увидела в окно крыло и на нем пропеллеры, которые вроде бы нормально вращались. Только самолет определенно больше не набирал высоту. И не разворачивался в обратную сторону – ведь если пилот передумал по каким-то соображениям продолжать взлет и начал садиться, то посадить машину, по логике, он должен был там же, откуда ее поднял в воздух. То есть вначале развернуться. Ну, если, конечно, в пяти минутах лета не было другого аэропорта.

А его ведь не было.

Их все сильнее трясло и кренило, и это стали замечать остальные пассажиры. Многие в недоумении озирались на своих местах по сторонам, словно ища поддержки. Стюардесса ничего больше не говорила по внутренней связи.

«Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да прибудет царствие твое…»

Самолет неожиданно перебросило влево, и она уже чувствовала, что они не снижаются – они несутся к земле, до которой было не более двухсот метров. Ее вжало в кресло, и стало трудно дышать, сердце заколотилось так, словно выскочит вот-вот из груди. Вокруг послышались первые крики запаниковавших пассажиров – скорее, они напоминали стоны. «Именно так происходят авиакатастрофы?» – успела подумать.

«… яко же и мы отпускаем должником нашим…»

И – бац! – все, тишина.

Мрак.

Сколько он длился – она не могла сказать ни тогда, ни после. Время там не имеет значения.

Вдруг – яркий свет. В нем какие-то полупрозрачные тени. Отзвук голосов:

– Никита, что это было?

– Обледенение, командир. Мы же не обработали судно перед вылетом. Дорого.

– Вышло дороже, кажется.

Тени плавно удалились. Или растаяли, она не поняла до конца. Мимо нее, по направлению вверх, проплыла еще одна, озираясь. Жанна спросила:

– Где мы?

Женский голос ей ответил:

– Летим. Я лечу. А вы?

Жанна не успела подумать. Она вдруг ясно различила черноволосую стюардессу – та ведь должна была знать, что происходит. Она прокричала свой вопрос в ее сторону.

– Мы просто подменяем Димку в этом рейсе. Откуда мне знать? Я из декрета только…

Свет погас. Снова полный мрак.

И вот она сидит в снегу. Холода не ощущает. Снег ли это, вообще? Да еще в разорванных колготках. Вот же!.. По дороге из аэропорта придется заезжать куда-нибудь, покупать что-то на замену – парни ее прикончат за такой крюк!

Она повернула голову и увидела то, что недавно было их самолетом: разломленный остов и куча обломков вокруг. Ей показалось, что она видит тот иллюминатор, в который секундами ранее вглядывалась в стремительно приближавшуюся к ним землю. Секунды прошли или часы?

– Что происходит?

В метре от себя она вдруг заметила неподвижную копну рыжих волос. Когда-то рыжих. Сейчас они были сплошь в крови. Это лежала та стюардесса, которая не дала ей поменять место. Не позволила пересесть ей ближе к кабине пилотов.

Жанна снова глянула на развалины – кабины пилотов, как таковой, не было вовсе. И стюардессы этой, которая твердо и совершенно невозмутимо вернула Жанну на выделенное ей при регистрации место в воздушном судне тоже не было; и «черненькой» больше не было, которая только что из декрета…

Огонь она скорее почувствовала, чем увидела.

Потом снова мрак. Надолго. Очень долго. Но не навсегда. Нужно было приглядеться тогда к рыжей стюардессе – никого за ее плечами не стояло ли больше в узком проходе самолета? Еле различимого, с нимбом? Но Жанна, ослепленная в тот момент раздражением, граничащим с гневом, просто вернулась на свое место и резко защелкнула ремень безопасности.

А через два года, день в день, у нее должна была родиться дочь.

Но родилась днем позже.

Вторая катастрофа

Душа пела, руки плясали, а ноги мерно вышагивали нестройный ритм по шпалам. Чуть позади поспевал Толик – тоже в приподнятом настроении: маленький флакончик дешевого коньячка им придал с утра бодрости и хорошо подлечил после вчерашнего.

– Буч, не лети так, успеем же! – подал голос приятель.

Буч обернулся – тот был в нескольких метрах, спотыкался. Вчера его качало посильнее даже, бедолагу. Ничего, догонит.

Впереди железнодорожные пути расширялись – они подходили к сортировочной станции, откуда можно было сесть на пригородную электричку, минуя «вертушку» с валидатором.

– Идем, Толян, идем!

Он даже прибавил шагу. Впереди, левее, маневровый цеплял товарный состав. Грохот стоял неимоверный. Как эти ребята могут выдерживать этот постоянный металлический скрежет, режущий уши изнутри? Говорят, неплохо зарабатывают. И чего он в «железку» не подался после техникума?

По встречным путям приближался какой-то пассажирский состав. Проходящий, по всей вероятности, – он шел, не сбавляя скорости у ближайшего полустанка, постоянно сигналя. Буч решил уступить ему дорогу, отклонившись еще больше в сторону, со словами:

– Чего разгуделся-то?

Он поднял голову. В стеклах пролетавшей мимо кабины машиниста отражалось голубое небо и что-то белое, ватное – облака. Его обдало чугунным жаром и запахом машинного масла, когда локомотив проносился мимо, сбивая его собственный ритм своим размеренным «тата-тата, тата-тата, тата-тата». Эх, заскочить бы в последний вагон, и на юга, к морю! Песочек, свежий ветерок, мини-бикини, все дела… И чего он все гудит-то, не переставая?!

Вдруг его как током прошибло: а ведь помимо облаков в окне мелькнуло и что-то другое, белое. Лицо. Лицо с выпученными глазами и открытым ртом. Как-то неестественно…

Он обернулся – не машет ли машинист кому? А то вызовет еще полицию, ненароком.

Нет, машинист не махал. Но и Толика не было видно.

– Толян! – позвал Буч.

Мимо промчался последний вагон встречного.

Там, где в последний раз Буч видел спешившего за ним товарища, уже никого не было. Но вот немного в стороне, совсем на других путях, он увидел какой-то светлый мешок. Или не мешок? На солнце явно виднелись красные – алые – пятна. Кровь. Это, должно быть, кровь такая. На солнце. Толькина.

Буч рванул с места. В три-четыре прыжка он оказался возле товарища. Окровавленный, тот лежал головой в сторону перелеска, на ржавом рельсе запасного пути, руки неестественно подобраны под себя, ноги вразлет. И столько много крови на его одежде! Буч никогда в жизни не видел столько крови.

– Так, трогать нельзя, – сказал он сам себе.

Потом достал мобильный.

– А какой номер скорой-то? Блин!..

Наконец, он выудил из файла контактов номера, которые сотовый оператор всегда сохраняет на сим-карте для экстренных случаев.

Пока ждал скорую, пытался говорить с Толиком. Но тот лежал неподвижно. Буч не решался проверить, дышит ли товарищ. На вид он был совсем мертвый. Он так и сказал в трубку, когда его спросили в «скорой», в каком состоянии мужчина на путях.

Буч не ломал себе голову догадками, как и почему это произошло. Они с Толькой сотню раз пробирались по путям до станций, чтобы доехать электричкой до нужного места. Пару раз удачно уворачивались от проносящихся поездов. Не то чтобы тридцатку на билет жалко было – а оно так им удобней просто. Никто ж не думал… Если бы с утра не… А если б и вчера не…

Толик пролежал месяц в реанимации. Его собирали врачи буквально по частям. Внутренним. Собрали. Сшили заново. А после выписки из больницы он не мог переносить даже запах спиртного. Тряхнуло его тогда основательно. Жив остался на удивление всем. Если б не Буч…

В дальнейшем их пути-дороги разошлись как-то.

Как те чугунные рельсы, убегающие каждый к своему пункту назначения.

Третья катастрофа

Ее подруга погибла сразу. Девочка сидела в нескольких шагах от бомбы, и взрыв моментально унес ее юную душу на небеса. Вот она только что дышала, и в ее глазах был страх, но то был живой страх. А теперь не было ничего. И гул в ушах. Вместе с ней погибло еще много детей.

Вика не понимала, почему эти бородачи с оружием их мучают. Не дают ни есть, ни пить, нельзя было вдохнуть хотя бы глоточек свежего воздуха. Она интуитивно осознавала, что к ней лично ни у кого из них не было никакой злости или тем более ненависти, и к другим детям тоже, так зачем все это нужно? Они напоминали ей гоблинов.

Гоблины постоянно выкрикивали что-то, словно сумасшедшие, ходили туда-сюда, порой даже смеялись. В самом начале ей представлялось, что они играют в какую-то свою игру, только почему-то всех детей вместе с учителями в этот первый учебный день не предупредили о правилах, и все они теперь сидели, скрючившись, или лежали в изнеможении на полу в свежевыкрашенном к первому сентября спортивном зале, не имея представления, чей и каким будет следующий ход. Но то, что он может закончиться для кого-то смертью, было понятно всем.

Это стало понятно сразу после того, как гоблины постреляли много взрослых мужчин. Оставшиеся в живых отдельной группой стояли на коленях с сомкнутыми за головами в замок руками. А одного убитого протащили за ногу через весь зал. Разве могут люди просто так убивать других людей, а еще при этом смеяться? Наверно, это все-таки не люди были, и даже не гоблины – те хоть и сказочные монстры, но они никогда бы не смогли с улыбкой забрать Настиного папу, который так замечательно пел на многих вечеринках, и повесить его за ноги в проеме окна, раскачивать и кидать в него чем попало. Вика была уверена к вечеру первого дня, что эти бородатые люди с автоматами и ведерочными бомбами вползли в их светлый мир из какой-то неведомой страшной книжки без картинок, и застряли тут в ожидании своей двери обратно. Скорее бы появилась эта дверь и забрала их назад к своему «лахе-кбару», про которого они то и дело истошно кричали, или куда угодно в другое место.

К вечеру другого дня она уже настолько устала от происходящего, что ей стало безразлично, уберутся ли гоблины восвояси, или останутся тут жить навсегда. Поэтому, когда в какой-то момент третьего дня ее пребывания в этом аду раздался взрыв, затем другой, снова началась стрельба и поднялся общий шум и гам, ее как будто что-то неведомое подняло на ноги и потащило сквозь невесть откуда появившийся едкий дым, не обращая внимания на кровь, стоны, фрагменты человеческих тел, то и дело попадавших под ноги; и притащило в небольшую комнатушку, где уже было несколько детей, сгрудившихся в углу. Многие были раздеты – в аду дышать совсем нечем, это же пекло. В их глазах была немая обреченность и ожидание. Очень грустные и уставшие детские лица, такие же, наверно, как и ее собственное, лишенное эмоций – слез уже не было, не было и страха; было только ожидание: скорее бы уже!

Когда в эту комнатушку – туалет, где они прятались, вошли солдаты, она даже и не разобрала – гоблины или кто иной? Было без разницы. Ноги уже не держали. Ее выносили на руках на свежий воздух, и это было оживляюще, но при этом от солдат пахло все равно так же, как и от тех гоблинов в школе.

Это был запах камуфляжа и экипировки; запах войны, запах террора.

Каждая катастрофа, наверно, имеет свой, одной ей присущий феромон.

* * *

Со съемок я уходил с двойственными ощущениями: с одной стороны, люди остались живы после, казалось бы, неминуемой обреченности, и это главное; с другой же – пережить такое случается единицам, и, отмеченные таким образом Мирозданием, они безусловно олицетворяют собой принцип высшей справедливости: ушедшим людям, находившимся рядом, суждено было уйти, а этим – остаться. Именно этот фактор стал для меня очевидным, когда я вглядывался в лица всех троих: их объединяли ушедшие близкие люди.

Проследить Божий промысел в каждом конкретном случае или какую-либо закономерность возможно только в ретроспективе, то есть пристально наблюдая со стороны повседневную жизнь каждого персоналия в естественной среде и анализируя рутинные ежедневные ситуации, сопоставляя каждый из миллионов жизненных эпизодов друг с другом в настоящем и прошлом. Боюсь, что это ни одному земному компьютеру не под силу, и вы со мной согласитесь.

Уверен, что, помимо земного компьютера с его ограниченными возможностями, каким бы мощным он не казался, всегда существует что-то помощнее в той необъятной Вселенной, микроэлементом которой мы являемся. Единственное, что эти машины может объединять, – это их абсолютная беспристрастность, и не более того.

Но стихия – одно, это действительно неподвластно нашим желаниям и предпочтениям, а войны – совершенно другое. Они не возникают из атмосферных противоборств. Вначале они обязательно вызревают в чьих-то умах – через мысли, слова и, наконец, конкретные действия. Толчком может послужить любая негативная эмоция или жизненный эпизод, интерпретированные одной из сторон неверно. Или, как раз наоборот, – верно, чтобы у другой стороны появился повод начать. При уровне развития информационных инфраструктур по всему миру, как мы видели с вами ранее, это, в принципе, не представляет особого труда – повод отыщется легко и, главное, грамотно донесется до основной части публики. Следствием же всего этого становится нечто такое, что даже не может быть впоследствии толком ни управляемо, ни предсказуемо по своему итогу. Что касается жертв – в тех «несущих свет и освобождение» умах им место, как правило, не находится. Зачем? Бога не судят.

В тот вечер, находясь под впечатлением услышанных на том испытании историй, мне вдруг припомнилась моя собственная, первая и сознательно спланированная драка в школе. И я попробовал заново, вроде как с позиций взрослого рационального мужчины, проследить развитие той детской по своей сути ситуации, но уже с точки зрения причины и следствия и тех преференций «на поляне», которые в итоге кто-то должен был получить.

Четвертая катастрофа, вне сценария

Произошло все сразу после летних каникул. Помню, как тяжело было снова начинать учиться. Тогда я приступал к этому уже в восьмой раз. А тот сентябрь выдался для меня особенный: еще в мае мы договорились с Кузей, что первого числа будем биться. Раньше я никогда ни с кем толком и не бился – не было соперника.

Учился я хорошо, можно даже сказать – отлично: за седьмой класс всего несколько четверок. И в школе меня тоже все знали, и в целой округе – парень я был очень общительный; спортсмен, регулярно выступавший на различных соревнованиях.

А бегать научился еще в раннем детстве, во дворе, когда убегал от старшего брата Маринки, с которой мы сидели тогда, в первом классе, за одной партой, и я чем-то ей не угодил – она и пожаловалась брату. Помню, как только я увидел его, выходящего из подъезда, вечерком, сразу понял: сейчас бить будет, и дожидаться этого не стал – как припустил со всей прыти! Он на шесть лет старше меня, но догнать тогда не смог, и я впервые понял, что вся прыть, оказывается, в кончиках пальцев ног: если бежать только пальцами, а не всей ступней, то можно обойтись без синяков и подзатыльников. Оттого и пятки, говорят, сверкают. Тогда они у меня, наверно, сверкали так, что и освещения во дворе не требовалось. Позднее, в школе, он меня все равно прижал к стенке в туалете, но бить не стал – я с Маринкой к тому времени уже помирился, сразу после бегового упражнения, потому что подозревал, что долго в этом упражняться все равно не выйдет, так что лучше какой-никакой мир, чем регулярные пробежки от кулаков взрослого детины, да с препятствиями.

В общем, рос я парнем не конфликтным и очень коммуникабельным, не тихоней; несмотря на очевидные успехи в творчестве и науках, участие в различных олимпиадах и школьных конференциях, «ботаном» не был. И силы, и ума всегда хватало, а это прибавляет уверенности и, конечно, лидерских рейтингов среди друзей и сотоварищей. Не могу сказать, что класс у нас был супердружный – у каждого свои андроиды в голове маячили. Родители у многих выросли из пионеров и комсомольцев, и я тоже наслышался баек у костра, но в реальности нас особо этим никто не напрягал, и как с нами было бороться в эпоху побежденного социализма – тоже никто толком-то не знал, по большому счету, потому как капиталистической матрицы воспитания школьников в России тогда, в восьмидесятых, еще не придумали: все были заняты перестройкой.

Кузя – Колька Кузьмин – пришел к нам в начале седьмого класса. Конечно, дурак дураком, простите: учиться лень, развиваться – нет мотивации, шастал по улицам, покуривал втихаря от всех, дежурил на заправках с ведром, гонял шпану малолетнюю – в общем, в наши четырнадцать с небольшим это был очень асоциальный тип, и в классе его даже побаивались. Вместе с этим, он вокруг себя за год умудрился собрать кучку примерно его уровня пентиумов, у кого герцы как раз были настроены на Кузины. Учителя, понятное дело, были не в восторге, да и у них, бедных, выбора-то и нет: кому-то же надо было заниматься в этой стране Кузиным образованием. До этого уже в трех разных местах занимались, но толку, судя по Кольке, особого не добились.

По правде сказать, я все-таки надеялся, что уговор за лето забудется. Не то чтобы я побаивался. Совершенно нет: я просто испытывал дикий ужас от предстоящего противостояния. Я смотрел на свои ладони, сжимал их в кулаки и представлял, как это так – вот такими же кулаками какой-то свалившийся из третьего андеграунда Кузя станет обхаживать мой нос! А то еще и уши в придачу. Это, должно быть, очень неприятно и даже, наверно, больно. Ранее мне не доводилось испытывать эти ощущения.

Первого сентября, весь в цветах и галстуке – как положено, я стоял с группой одноклассников во дворе школы и видел по их довольным лицам, что они ничего не забыли. Иначе с чего им было быть такими довольными и улыбающимися, первого-то сентября? Не та дата. Немного поодаль, тоже в стороне от девчонок, стоял Кузя в еще более тесном и улыбающемся кругу, и тоже весь в цветах и при галстуке – надо же, подготовился! Но лицо его было серьезным, длинные волосы небрежно откинуты назад, и, что самое страшное, за минувшее лето он вымахал на полголовы выше меня. Неожиданно мне представился я сам, распластанный после второго урока на газоне за школьными гаражами: кровь хлещет отовсюду, и жестоко улыбающийся Кузя склоняется над моим бездыханным телом и зловеще шепчет:

– С завтрашнего дня приносишь мне каждый день по полтиннику, уяснил, спортсмен?

Или еще хуже, со зловонным придыханием от папирос:

– С сегодняшнего дня каждый день будешь носить за меня мою «сменку» по школе, понял, чувак?

Между тем от его группы отделился один мальчишка, Сенька Лысков, который медленно подошел к нам и сказал как ни в чем не бывало:

– Привет, граждане тунеядцы! Как настроение? Чего летом мутили?

Я очнулся от своих кошмарных видений, но ничего не сказал – боялся, что дрожь в голосе выдаст мое внутреннее состояние. После того как мама все-таки заставила меня летом одолеть трилогию о мушкетерах, я так и думал, что от Кузи будут секунданты, но почему-то Лысый совершенно не подходил на эту роль. Мы с ним никогда не «чатились», да и товарищами нас трудно было назвать, но в этот момент мне хотелось отчего-то пожать ему руку, поинтересоваться, как там его сноуборд поживает, и вообще, чтоб он передал привет Кузе и пожелал ему всех благ в новом учебном году, от меня лично. И что б не поминал лихом.

Мы все же люди, в конце концов.

Парни лениво болтали под веселую музыку, лившуюся из динамиков в разношерстный школьный двор, директор готовился к непременной приветственной речи, и я кивал в такт разговору, украдкой поглядывая в сторону Кузьмина.

Кузя делал то же самое.

Значит, он тоже не забыл.

И кто меня за что дернул в мае, что я тогда так безответственно-беззаботно согласился на Кузин вызов? Еще и рассмеялся ему в лицо, процедив сквозь зубы: «Готовься, Кузя!» Кузя подготовился – вон, на целые полголовы.

Положение лидера все-таки обязывает. Несмотря на тревожный холодок в груди, я спросил Сеньку, слегка прищурившись, чтоб бегающие глаза не так заметны были:

– Как там Кузя, отчего не поздоровается с товарищами по несчастью? – И, как мне казалось, зловеще добавил: – …Первого-то сентября?

Моя самоуверенность должна была добавить мне веса и недостающие полголовы, я надеялся. По крайней мере, в глазах одноклассников, если не в килограммах и сантиметрах.

– А-а, Кузя… ты ж помнишь, о чем вы с ним договаривались?

Вот оно, наступило.

Я сделал вид, что ухмыльнулся. Имидж – все: эта ухмылка должна была всем показать, что я-то, мол, не забыл. Злости, однако, на Кузю у меня не было, как ни странно, только на свою собственную глупость и бесшабашность. И как я его собирался дубасить, ума не приложу. И, главное, за что? Но тут же я сообразил, что это он собирался дубасить меня, но тоже, собственно, за что? Мы с ним практически нигде не пересекались, а где нам можно было пересечься? Уж явно не на школьной олимпиаде и не на стадионе. В Интернете тоже невозможно – ни у кого тогда не было даже домашних компьютеров, и о них писали только фантасты в книжках. Поговаривали, что Колька увлекался этим сильно – фантастикой, и все заработанные мойкой машин деньги тратил на книжки, читал запоями, поэтому и прогуливал частенько уроки.

Я не верил.

И тут я вспомнил, как весенним теплым вечером мы с компанией возвращались после скейт-раунда, а Кузя сидел на трубе с какой-то симпатичной девчонкой, в руке у него была книга, и я тогда не удержался и съязвил:

– Кузька, знакомые картинки нашел, что ли?

В общем-то, и не со злости сказал-то, а так, чтоб перед его девчонкой выпендриться. Да и товарищей повеселить, а они оценили – захохотали дружно.

Помнится, он покраснел, как креветка вареная, и выпалил:

– Ты… я тебе пятак начищу, спортсмен!

Я тогда ухмыльнулся на него сверху вниз:

– Ну, давай, – и подмигнул своим товарищам.

Те еще громче зашлись. Кузя обернулся к девчонке, которая с некоторым волнением наблюдала за происходящим, потом снова на меня:

– Первого сентября, жди!

– А чего не сейчас-то?

– Подготовиться надо, – прямо проинформировал меня он.

Тогда-то я и прошипел:

– Ну, готовься, Кузя.

И, кинув самодовольный взгляд на его девчонку, я двинулся дальше. Мне тогда даже показалось, что она с восхищением проводила меня большими светлыми глазами.

Сейчас, первого сентября, я уже не был в этом уверен, да и не видел я ее никогда больше с тех пор – говорили потом, что это Кузина двоюродная сестра как раз гостила у них в семье: их сельскую школу раньше времени распустили на каникулы из-за вынужденного ремонта, вот она и рванула в город.

На следующий же день после разговора на трубах все наши мальчишки знали о предстоящей битве первого сентября.

– Так ты не забыл? – вывел меня из воспоминаний кто-то из одноклассников.

– Вот еще! – бодро ответил я. – Когда приступим?

Ясно – они все только и ждали этого момента. Какое им дело, кто и с кем и из-за чего? Родители с волнением наблюдают по телеку передел власти между этническими группировками, мы – делим большинство на меньшинство по своим понятиям в пределах собственных территорий.

– Сегодня будет один урок только, давайте после него сразу, за гаражами – туда в это время никто не сунется. – Какой-то умник из толпы выдвинул идею. Конечно, все поддержали, и я в первую очередь.

Лысый направился назад к своим, и через мгновение Кузя открыто посмотрел в мою сторону. Я отчего-то предполагал, что он начнет прыгать по двору, бить себя кулаками в грудь, показывать на меня пальцем и орать, как про-активный тайсон, нечто вроде: «Я тебя сделаю, спортсмен! Я тебе ухо откушу, недоносок, ты у меня кроссовки только со спицами в костях надевать будешь на босу ногу, потому что носки свои до старости находить будешь в собственной…» – ну и так далее. Но нет, Кузя лишь молча мне кивнул и… улыбнулся.

Урок Мира – он мне казался самым замечательным уроком во всей жизни, и так хотелось, чтобы он никогда не заканчивался, я готов был слушать до вечера, и даже до утра, только бы сложенные на столе руки Кольки Кузьмина в соседнем ряду не выглядели такими чудовищно огромными, а плечи не заслоняли окно. Но спина моя оставалась ровной, дыхание лишь слегка учащенным, а бледность лица выдавала благородные цели отважного Атоса. Хотя кому и что мне нужно было доказывать?

Наверно, я был все же неправ тем майским вечером. Но признать это во всеуслышание я не мог. Да никто этого и не ждал – все бы решили, что цирк уехал, собрав деньги и не показав представления, а обманутые ожидания публики всегда чреваты недоверием в будущем, а мне еще ого-го сколько лет вместе с ним предстояло учиться.

После урока, все по плану, мы мелкими перебежками и окольными путями, в целях полной конспирации, стали стекаться в условленное место. У моей группы поддержки было приподнятое настроение, и со всех сторон на меня неслось:

– Он вымахал за лето, чувак, да-а-а! Его сейчас просто так на понт не возьмешь, никак!

– Держи его на короткой, не то он своими длиннющими руками тебя прямой достанет!

– Старайся снизу апперкотом, иначе сверху от него кувалдой получишь, мало не покажется.

– В корпус его молоти, у него там брюхо одно, а ты жилистый, увернешься, если что.

Вот этого «если что» я и опасался. И как они не додумались еще и одноклассниц позвать в коротких юбчонках и с букетиками в руках, для полноты ощущений.

Место выбрали приличное, за стареньким гаражом. Прошлись все по полянке, собирая камни и стекла, чтоб мы с Кузей раньше времени не выбыли из строя. Потом стали договариваться об условиях: никаких посторонних предметов, только кулаки, голова, ноги и локти могут участвовать в побоище. Все мои одноклассники выглядели бодро, настроены друг к другу весьма дружелюбно и наверняка мысленно поздравляли себя с таким захватывающим началом нового учебного года. Я ждал, когда у меня откроется второе дыхание, потому что первое осталось на уроке Мира. Коленки немного подергивались, но в широких брюках не было заметно. Кузя тоже выглядел сосредоточенным и бесстрашным и даже снял пиджак и галстук. Тут я увидел, что брюхом у него даже и не пахнет – подтянутый и крепкий, как гвардеец кардинала. Да ладно! Блииин.

Нужно было ответить за свои слова. Рано или поздно – это, оказывается, происходит наяву.

Тут я спохватился:

– А до каких пор молотить-то его?

Со всех сторон понеслось:

– До победы! До самого конца! Пока кто-нибудь не упадет!

Весело. Кузя, судя по всему, и до вечера не упадет, у меня тоже ноги сильные, и дыхалка в порядке, но…

– Давай до первой крови! – пришла мне в голову идея. Нос у него точно слабый. – А то поскользнешься на траве – и все.

– Точно!

– Верно, до крови!

– Давай, вперед!

Наконец, нас выставили друг против друга. Кузя смотрел мне в глаза. Я смотрел в его. Нужно было найти в себе злость и ненависть, но я их не чувствовал. Не видел я их и в его глазах, лишь какое-то сдержанное любопытство – дескать, давай-ка посмотрим, что там у тебя под кожей. Мы некоторое время покачивались из стороны в сторону, как два тополя на пригорке, и всех сочувствующих вокруг это начало явно раздражать. Послышались неодобрительное ворчание и призывы к активным боевым действиям. Я парень ответственный, не хотел выглядеть уж совсем клоуном, и сделал первый выпад – резко ударил Кузю в грудь, и он пропустил, качнувшись назад, но устоял. Потом я зачем-то стал поправлять сбившиеся от резкого движения волосы, и мне даже захотелось в какой-то момент обернуться к своим и поинтересоваться, как я выгляжу, но мой противник, который, видимо, только и ждал моей первой атаки, чтобы обрести моральное право на ответный удар, быстро сориентировался и вмазал мне прямо в ухо.

Хорошо, что в ухо, – это я в последний момент успел увернуться, а то бы нос сплющился, как сардина в масле; да и то сказать, что хорошо, – неверно, поскольку всю следующую неделю мне пришлось ходить с таким бордовым локатором, что кто-то даже про новую модель встроенного блютуза мог бы поинтересоваться, изобрети к тому времени мобилы.

Тут нас прорвало: мы принялись окучивать друг друга беспорядочными ударами, но как-то уж совсем без злобы – крови не появлялось. Я старательно оберегал лицо, чтобы не проиграть поединок в целом, и в какой-то момент даже сделал удачную подсечку, и Кузя грохнулся навзничь. У меня мелькнула мысль наброситься на него сверху – в правилах про это ничего не оговаривалось, – но вспомнилась добросердечная мама с тремя мушкетерами по лету с их чертовыми принципами, и я удержался и дал ему возможность подскочить вновь на ноги и еще мне пару раз вмазать куда-то в корпус. Он пыхтел и скрежетал что-то типа: «Ну-ты-чо, а, ну-ты-чо, кабан?!»

Я даже не заметил толком, как мы очутились на траве, отбиваясь и время от времени нанося друг другу смачные оплеухи, пытаясь добраться до носа соперника или уж, на худой конец, разодрать другому кожу, лишь бы появилась эта первая кровь. Нам-то надоела уже вся эта возня, обоим. Но публика неистовствовала.

Наконец, мне удалось это – случайно локтем двинул ему прямо в нос, и она выступила. Почти одновременно я пропустил скользящий удар по челюсти, и у меня треснула губа. Мы с Кузей застыли, стоя на четвереньках, глядя друг на друга и тяжело дыша, не слыша со всех сторон трубящих призывов продолжать «до конца» и «быть мужиками». Может, они все ожидали увидеть поединок двух ван-даммов или костей-дзю, но никаких взмывающих вверх ног, умопомрачительных прыжков и режущих насмерть пике между нами с Кузей не получилось.

– Надоел ты мне, – выдохнул я, – у тебя кровь.

– У тебя тоже!

Я привстал, провел рукой по подбородку и действительно размазал кровь. Кузя напряженно смотрел на меня, видимо, ожидая какой-нибудь пакости. Но у меня совершенно неожиданно вырвалось:

– Ты знаешь, Николайка, я тогда, весной, был неправ.

– Знаю.

Он немного помолчал, глядя мне прямо в глаза, не мигая, потом вдруг протянул руку, и я, не задумываясь, пожал ее.

Народ скандировал:

– Ни-чья! Ни-чья! Ни-чья!

Может, это и была ничья, но мы с Кузей стали добрыми друзьями. Я приобщил его к сноуборду, а он меня научил, как не ломаться и зарабатывать деньги на карманные расходы. Его кузина (просто игра слова с ударением, однако – или просто знак?) стала моей тайной первой любовью, и я периодически вновь и вновь испытывал дрожь в коленях, когда она приезжала к нам в гости и часто смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, и мне порой казалось, что я полный олух и ботан, несмотря на все мои рейтинги и лайки в очередной минувшей четверти.

* * *

Все войны заканчиваются, рано или поздно.

И у меня были другие войны – и более жестокие, и менее продолжительные. И с другим исходом. Вероятно, это неотъемлемая часть нашего бытия. Но в них, в своих битвах, я всегда нес ответственность за себя сам и помнил о соразмерности своих обид возможному исходу очередной битвы.

Сейчас воюю реже, слава Всевышнему – просветил, наконец.

Те же, кто, прячась за стенами кабинетов с высокими потолками, манипулируют чужими судьбами в масштабах целых народов и наций – интересно, какие же сущности подселились к их аурам и мозгам, и что ждет их при переходе, если они запускают безумные по своим масштабам и целям проекты передела мира, пренебрегая основами мироздания, нарушая баланс и гармонию существования?

Заглянуть бы в их глаза…

Конверт двенадцатый

Мы ожидали, что он будет в гневе, но он повел себя иначе. Он сказал: «У нас проблема. Все должны постараться помочь».

Меня зовут Вит Мано, Вит Мано

Когда перед тобой вдруг обнаруживается вертолет, который плавно зависает, разглядывая тебя пристально своими выпуклыми глазищами и покачивая при этом многоствольными пулеметами, – ты невольно замираешь и лишь пялишься заворожено в его холодные и бездушные веки. Или в то, что ты за них принимаешь, – стекла кабины пилотов. Сами пилоты и их глаза проявляются, как изображения на полароиде, мгновениями позже. Но Митя слышал от некоторых своих друзей, и старшего брата тоже, что иногда ты даже не видишь их глаза – не потому, что они избегают прямого взгляда, а потому, как правило, что просто не успеваешь: эти люди смотрят поверх тебя, куда-то вдаль, ты инстинктивно сбрасываешь оцепенение, оглядываешься и тут же падаешь, отброшенный чудовищной силой навзничь: кто-то из тех людей в «вертушке» незаметно для тебя нажал на какую-то кнопку. И ты уже мертв. Всего-то кнопка – не педаль даже.

Каково это – быть мертвым – Тамерлан не представлял. Иса сказал не думать – значит, не надо: он старший, он разбирается, и у него есть свой «калаш». За последние два месяца Мите попадалось много неподвижных людей вдоль дороги между Грозным и Урус-Мартаном, и они не производили впечатление тех, кто испытывал хоть какой-то дискомфорт, несмотря на нелепые позы, застывшую мимику или недостающие, обожженные некоторые части тел. Впрочем, и на чрезмерные удобства по ту сторону бытия такое зрелище тоже не очень-то указывало. Но парнишке не верилось, что Аллах их сделал бессмертными, как говорил отец, или что Иисус теперь молится за них, как шептала мать. Просто не верилось, глядя на эти предметы, бывшие когда-то такими же человеками, как и он.

– Вот уж не думал, что снова доведется отступать к Москве, – прохрипел дед Кирилл из темноты своего угла. Он сильно болел эти дни, почти не вставал с постели, и бабушка кормила его, как еще недавно Адама, – с ложечки. Митя про себя посмеивался иногда, наблюдая за бабой Галей, подносящей ложку к отросшей седой бороде.

– Почему опять, деда? – спросил он.

– Да в сорок первом-то… – дед Кирилл закашлялся, – ох ты ж, господи. Тьфу!.. Я примерно такой ж был, как Иса наш, – вот мы драпали от фрицев…

– Да ну! Ты ж говорил, вы били их!

– Это в сорок четвертом били их, да в сорок пятом… Били. И нас били. Так не свои же!

– Ладно уже, Кирилл, опять за свое! – всплеснула руками бабушка.

– Ма-ам, давай другую свечку зажжем, – предложила бабушке мама Ира, входя в комнату из недостроенной кухни. В руках у нее был старый эмалированный тазик, полный спелой черешни. – Тамерланчик, бери ягодку, вот только набрала, с дерева прямо.

Тамерланчиком его звала только мама, а бабушка с дедушкой – Митей: им так больше нравилось. Старший брат частенько дразнил Митю Там-Тамом, да и то так, чтобы отец не слышал, который обращался к нему не иначе, как по полной форме – Тамерлан. Ему это нравилось гораздо больше, чем Там-Там. Но ласковое «Митя» тоже ценил.

Электричества в Урус-Мартане давно не было, «федералы» все станции подорвали. Митя вспомнил, как отец на днях сказал, что свой новый дом они уже не успеют достроить. При этом мама на него посмотрела как-то странно и, отведя глаза, пробормотала еле слышно: «Самим бы ноги успеть унести».

– Дед, а ты тоже «федерал»? – спросил Тамерлан, отправляя в рот спелую ягоду из тазика.

– Чего это вдруг я «федерал»? – откликнулся Кирилл Федорович, переворачиваясь на бок.

– Тогда папка мой – «федерал»?

– Аслан не «федерал», уж точно.

– Он в такой же форме на фотографиях, когда в армии служил, как и эти «федералы», – авторитетно заявил Тамерлан, кивнув неопределенно в сторону завешенного одеялом окна. – И твоя форма на войне тоже на их очень похожа. Там, где ты возле флага. На фотке той, помнишь?

– Помню, – тихо ответил дед.

Фоток больше не было. И кителя его армейского парадного тоже не было – как и не было их квартиры на втором этаже пятиэтажного дома на Фабричной в Грозном. Да и то, что осталось от той «хрущевки», и домом-то уже назвать было сложно.

Мальчик подсел на краешек кровати к деду, пока баба Галя с мамой вышли из комнаты, – они не разрешали ему приставать к больному.

– Я тебе кое-что расскажу, по большому-большому секрету, только ты никому не говори, обещаешь? – заговорщически спросил Митя.

Дед Кирилл молча кивнул.

– Нет, ты скажи: «Клянусь аллахом!»

– Я не знаю никакого Аллаха, Митька, и Иисуса тоже, – в ответ прошипел дед. – С чего я ими клясться-то буду?

– Так… порядок такой. Поклянись, а то не скажу ничего! – не унимался мальчик, то и дело оглядываясь на темный проем двери. Пока все было спокойно: старший брат с отцом что-то копали в погребе, «федералы» с ичкерами, видимо, и сами уже оглохли от своей стрельбы – потому и молчали, а женщины занимались с Адамом.

– Ну, клянусь, клянусь, – пробормотал Кирилл Федорович.

– Аллахом? – поднял брови Митя.

– Аллахом и Буддой, и Христом-богом, – заверил его дед.

– Перекрестись.

Перекрестился.

– Палец вверх подними. Да нет, указательный давай, не хлюзди – большой не пойдет!

Дед поменял пальцы. Митя непроизвольно взглянул на потолок, но в свете отбрасываемого отблеска свечи разглядеть там ни Христа, ни Магомеда не смог: значит, можно! – сделал он вывод.

– Скажи сперва, ты видел на войне фрицев в вертолете? Чтобы вот так прямо перед тобой, как этот… лист перед травой.

Дед невесело усмехнулся.

– Фрицев-то видел, конечно.

– Нет, а вот чтобы лопасти перед носом: вжих-вжих – прям как из-под земли, вдруг? И пулеметы – настоящие, боевые, как… как змеи пучком уставятся на тебя и смотрят, смотрят…

– В Отечественную не было еще вертолетов, Мить.

Тамерлан озадаченно посмотрел на старичка. Как так – не было вертолетов? «Ми-24» были всегда: двуглазые циклопы, один глаз над другим – побольше и пошире.

– У нас танки зато были, – продолжил Кирилл Федорович. – Ты же слышал про Курскую битву, про Жукова, Рокоссовского, Гудериана? Я к инженерному батальону тогда приписан был, после контузии. Довелось столкнуться с фашистским «тигром» нос к носу. Он, представляешь, заплутал, видимо – от своих отбился и к нам прямо в тыл вышел.

– Да ну? Что он, баран, что ли, чтобы от своих отбиться? – засомневался Митя.

Тигр ему представлялся умным и вполне воспитанным хищником. Пусть даже и фашистским. Хотя бабушка рассказывала только про уссурийских – Боголюбовы в Грозный перебрались из Владивостока больше пятнадцати лет назад, когда мама Ира вышла замуж за папу Аслана. Тамерлану представлялось, что тигров там – как баранов в Урус-Мартане: ходят себе важно между Хабаровском и Владивостоком, охраняют свою территорию. Да-а-а, это тебе не бараны, не шиш-галыш!

– Клянусь тебе всеми ими! – Дед поднял глаза кверху. Митя тоже – там никого, чисто: можно больного деда помучить еще немного.

– Представляешь, вытаскиваю из блиндажа корзину с провиантом, а он, «тигр» ихний – на-ка тебе! Как лист перед травой, ага: заворачивает с просеки прямо на нашу опушку.

– Так ты б с «калаша» его!.. Та-та-та-та-та!!! Загрызет же иначе, я знаю!

– А винтарь мой у поленницы прислонен остался. Да и проку-то стрелять: «тигровая» броня – там сотня тонн весу.

Баба Галя про броню ничего не говорила: шкура – да, хорошая папаха могла бы выйти.

– А танк-то ваш где был?

– Наши все на Дуге уже стояли.

– Ну, деда, а из танка по тигру… Мокрое место, наверно, потом – клочки по закоулочкам!

Кирилл Федорович засомневался: о том же самом ли они с внуком говорят?

– «Тигры» фрицевские крепкие были, – уверенно провозгласил дед, откидываясь на подушку. – Завернул он, значит, и встал. Понял, что к чужим угодил, вот казус-то! И я встал, рот открыл.

– Ты б ему подкинул хлебца – может, и ушел бы, сытый, – предложил Митя.

Дед опять привстал на локте:

– О! Моя кровь, хоть и в чеченских жилах! Верно ведь: я от неожиданности-то сперва выронил все, а потом схватил сверху краюху – да в него! Да второй, и третьей…

Митя захихикал тихонько. В последние дни повышать голос в доме отец запретил.

– И не поверишь ведь: как дал фриц задний ход, и мигом – фьють! Только я его и видел. Даже не успел наш пост прозвонить. Так и не обнаружили его во всем радиусе – может, в речушке увяз там рядом.

Мальчик, оглянувшись на дверь, тихо прошептал:

– Деда, а тебе страшно было? Испугался? Да?

Кирилл Федорович почесал бороду, глянул на внука и ответил:

– Да, Мить, очень страшно.

– А ты… это… не написал в штаны?

Дед от неожиданности замер – уж не потешаться ли над ним вздумал этот шалопай черноглазый? Но парень смотрел на старшего с серьезным и несколько настороженным, как показалось деду, выражением.

– Нет, Митька, не вышло такого со мной – я ж на войне был. Мало ли чего там увидишь – так и портков не напасешься.

Мальчик тяжело вздохнул и отвернулся. Дед Кирилл насторожился:

– А ну-к, погоди, ты ж мне рассказать хотел что-то? Про «вертушку», небось? Давай, твоя очередь.

Митя немного помялся, потом выдавил из себя:

– Я тоже так вот, нос к носу… с «мишкой».

Дед ахнул:

– Гималайским?!

– Нет, – помотал головой мальчик, – с «двадцать четвертым».

Кирилл Федорович сообразил, что гималайские остались на Дальнем Востоке, а тут речь может идти только о «Ми-24». Их в Грозном узнавали все.

– Как так? Тебе ж отец запретил ходить со двора? А если брат узнает? Иса тебе голову оторвет сразу.

– Тсс! – испуганно приложил палец к губам Тамерлан. – Не оторвет, а отрежет, между прочим. Но ты же поклялся не говорить!

– Поклялся, как же… Теперь ты мне клянись, что ни шагу впредь отсюда.

Митя перекрестился, затем направил указательный палец вверх, одновременно поклонившись и омыв ладонями лик свой, при этом пробормотав что-то под нос. Глянул вверх – верно: там его, уж на этот раз, должно быть, заметили непременно. Значит, можно продолжать.

– За домом Муслима – у них, знаешь ведь, овражек такой, и забор кирпичный, красный.

– Ну?

– Я на минутку только: хотел добежать, поменять ему кассету «Рэмбо» на «Рокки», и сразу назад. Представляешь, только подбежал к воротам, а тут из-за забора, снизу из оврага как будто – «мишка». Прям на меня. И, как твой тигр: замер, будто сам меня испугался, понимаешь? А я… вот… в общем, штаны мои потом мокрые оказались. Деда, скажи: я теперь трус, значит?

В глазах мальчика Кирилл Федорович видел крошечное отражение мягко колышущегося пламени свечи, стоявшей тут же на столе, рядом с черешней, про которую Митька совершенно забыл. На миг даже показалось, что отражение как-то поплыло вниз в Митиных глазах, к длинной реснице, и растаяло… Парень отвернулся, шмыгнув носом.

– Мить, честное ветеранское: это не имеет никакого отношение к храбрости…

– Но ты-то ведь тогда один на один с целым тигром оказался, и ничего – сам сказал!..

Митя осекся, потому что где-то за окном послышался нарастающий свист. Кирилл Федорович скорее по его выражению лица догадался, чем сам услышал, что началось все по кругу: опять и опять, снова и снова, в который уже раз за минувшие сутки.

За минувшие годы.

Снаряд разорвался, наверно, в трех-пяти домах вниз по переулку. Митя резко прижал ладони к своим ушам и зажмурился, прошептав:

– Хоть бы не в Мусика, хоть бы не в Мусика, хоть бы не в…

Из прихожей они услышали твердый голос Аслана:

– Так! Все в подвал по лестнице, быстро! Ира, ты первая с Адамом – там внизу Иса поддержит. Тещщща, вы где? Тамерлан?

Даже теперь дед Кирилл не мог не отметить про себя какой-то особой теплоты, прямо-таки шуршащей в голосе зятя, когда тот произносил слово «теща», и непроизвольно улыбнулся – ранее в своей жизни он не встречал ни у друзей, ни у знакомых такого бережного отношения к родне, особенно к женщинам. Всегда подтянутый, галантный и предупредительный Аслан порой вызывал у него тайное восхищение: ну, будущий кандидат наук, а как же! – им, видимо, по статусу положено такими быть. Вслух хвалить мужчин в семье было не принято: вызывать уважение и оказывать его окружающим у горцев, казалось, было в качестве дополнительной молекулы их ДНК. Впрочем, не только это, и не только позитивные молекулы – уж на этот счет умудренный войной и жизнью дед Кирилл иллюзий не строил.

Тамерлан подскочил на кровати, ринулся к дверям, потом резко замер и, обернувшись, спросил:

– Дед… ты?..

– Давай иди, иди, Митя, я тоже, я сейчас. – Он осторожно приподнялся на постели и перенес ноги на пол. Ох уж эта немощь, эта одышка, эта постоянная боль в груди. И это нескончаемое бегство.

Митя скрылся в проеме. Кириллу Федоровичу не нужно было одеваться – они давно уже все спали в одежде. Последние два-три месяца ноги все чаще отказывались ему подчиняться. «Лишь бы котелок продолжал варить, а то ведь всякое бывает», – часто думалось ему. На фоне регулярной в последнее время канонады он иногда ловил себя на ощущении, что находится в тревожном ожидании: вот сейчас к нему в траншею свалится сверху тяжелый продолговатый металлический предмет с массивным набалдашником, без чеки, без смысла, без шансов избежать неизбежное. Галка называла такие моменты приступами спутанности сознания, которые начинали его действительно пугать. Да, лишь бы котелок не продырявился – не время сейчас, до Пятигорска бы дотянуть.

Кирилл Федорович выпрямился во весь рост и вдруг замер, пробормотав:

– Старый пень… надо было сказать ему. Конечно, надо было, вот я…

– Тесть мой, как вы тут? – На пороге появился Аслан – высокий, худощавый, собранный, с умными и, как всегда, внимательными глазами.

Второй взрыв прогремел чуть дальше первого, но в той же стороне – значит, метили направленно в одну точку.

Недолго думая, Аслан двумя шагами преодолел разделявшее их пространство и, аккуратно обхватив тестя спереди, приподнял его с видимой легкостью, невзирая на протесты подопечного, и мелкими шажками направился со своей ношей обратно, через дверной проем к подполу, где их уже ждал Иса, старший сын – точная внешняя копия Аслана, только моложе гораздо.

Там, под их недостроенным домом, в земле, было все необходимое, чтобы переждать обстрелы и зачистки, – Кирилл Федорович сам еще в прошлом году укреплял свод и стены, возводил перегородки, даже вентиляцию с толком удалось проложить. Думали, урожай хранить будут. Сейчас провианта хватало, и теплых вещей, и топчанов. Жаль было все это оставлять тут на произвол и разграбление. Но детей и женщин нужно было эвакуировать.

Ту ночь они пережили, обошлось. Аслан утром ходил к брату узнать, как у тех прошло. За красным кирпичным забором, где еще три года назад они вместе возводили кладку, все оставалось по-прежнему, кроме одного – не было самого дома. Вместо него посреди широкого двора дымилась груда разбросанного кирпича, утвари и другого бесполезного теперь хлама. Никто из родных, слава богу, не пострадал, по крайней мере – физически, и лишь старый кот Джохар неподвижно лежал под сенью абрикосового деревца. Но он умер от старости, как заверил Митю отец.

А дед Кирилл умер в Пятигорске две недели спустя. Отступление к Москве совсем подорвало его силы, и в последние дни он находился между реальностью происходящего и какой-то другой, из своего далекого прошлого. Когда сознание ненадолго возвращалось к нему, он пытался что-то сказать Тамерлану, но Аллах лишил деда Кирилла дара речи после той ночи, когда не стало Джохара. Все, что у него получалось, это по-детски жалобно заглядывать в быстро повзрослевшие Митькины черты и нечленораздельно что-то мычать, немощно указывая на свои ноги. Все успокаивали его, пока, наконец, Тамерлан не положил конец никому непонятной суете деда, прошептав ему на ухо лишь несколько слов:

– Дедуля, я услышал. Ты рассказал мне тогда не всю правду про то, как с «тигром» повстречался. Но ведь к храбрости это не имеет никакого отношения, я знаю, ты мне сам говорил, поэтому не переживай. Все будет хорошо, скоро приедем в Москву.

Кирилл Федорович благодарно ему кивнул и нервно улыбнулся, сжав костлявыми пальцами узкую ладонь внука. С тех пор его и отпустило.

А через три дня Там-Там горько плакал на могиле деда в одиночестве, когда все уже вышли за ограду. Необычный блеск он видел и в глазах старшего брата, но Иса плакал молча, стиснув зубы. Адам же ревел вовсю – и по поводу, и без. Хотя к настоящему мужеству ничто из этого не имело никакого отношения.

Посмотреть бы только вот еще в глаза тем, кто деда снова заставил воевать…

Глава 13 (начало)

Интуицию, стоящую в иерархии чувств на последнем месте, я бы поставил на первое. Все остальные чувства важны, но они лишь дополнение к ней.

Выше Бога не буду, Александр Литвин

«Сапсан» очень комфортабельный способ сообщения между Петербургом и Москвой. Возвращаясь домой после церемонии награждения победителя шестнадцатой «Битвы экстрасенсов», я, наконец, с осознанием до конца выполненного долга откинулся на мягком сидении и на секунду прикрыл глаза. Должен признаться, что я устал. На столике передо мной лежала книга одного из моих коллег по проекту из более ранних сезонов, но я не мог тогда заставить себя открыть ее и почитать, чтобы время в пути пролетело быстрее.

Напротив, в кресле за нашим общим столиком сидел мужчина средних лет, в круглых дымчатых очках, с легкой сединой на висках и аккуратно подстриженной короткой бородкой треугольником. Щеки и скулы его были гладко выбриты, тонкие полоски усов скрупулезно выровнены. Он молча смотрел на отъезжающий перрон, держа в руке электронный покетбук. Я вдруг увидел его ауру: ровная, спокойная, без видимых разрывов и изъянов, весьма позитивная, светло-сиреневого оттенка – по виду напоминавшая аметист. Наверно, рожденный ранней весной. И его однозначно охраняют, подумалось тогда мне. Надо же – человек, видимо, абсолютно на своем месте в этой жизни.

А этот мужчина напротив сидел и думал: вот, с вепсом еду в Питер. В прошлый раз Константин Эрнст спутником был, теперь Сергей Романенко, а недавно с Джулией Ванг перекинулись несколькими фразами на одном из приемов в Москве. Бывает же! И непроизвольно улыбнулся. Затем посмотрел прямо в глаза вепсу:

– Здравствуйте, Сергей. Судя по всему, мы с вами в ближайшие часы будем соседями по путешествию.

Его прямое обращение было несколько неожиданным. Я улыбнулся в ответ:

– Здравствуйте! Мы с вами знакомы?

– Меня зовут Дмитрий. – Он протянул через столик руку.

Рукопожатие было твердое, сухое – ничего лишнего.

– Теперь мы знакомы. Я наблюдал за вами в последней «Битве».

Я, признаться, немного удивился – обычной аудиторией экстрасенсов были женщины, в большинстве своем. Мужчины, как правило, делали вид, что все эти «мистические дела» их совсем не касаются, и они заняты по жизни «реальным» делом. А Дмитрий производил впечатление серьезного, самоуверенного, знающего свое место в жизни человека. От этого вдвойне было приятно, что меня узнали, и я скромно поинтересовался:

– За мной, прямо-таки?

– В целом, за ходом баталий. У меня к этой области есть интерес… не скажу, что исключительно профессиональный – скорее, больше любительский.

– Вы, наверно, психиатр? – выдвинул я гипотезу.

Он от души рассмеялся.

– В некотором роде. Я профессиональный менеджер. Не по продажам, правда, а по корпоративному взаимодействию людей. Внутри бизнеса. Лечу мозги персоналу. Человеческие ресурсы – знакома формулировка?

– Да, конечно. С этими ресурсами я тоже имею дело, постоянно.

– Вот-вот, и я о том же: мы с вами имеем дело с одним и тем же исходным ресурсом, только в моей работе владельцы предприятий при упоминании вашей… хм… практики обычно отпускают замечания, типа, как из классики: «Шурик, вы комсомолец? Это же не наш метод!»

Теперь была моя очередь искренне рассмеяться – лучшего сравнения и не найти было.

– Ну, не все же такие черствые владельцы бизнесов! Очень многие к нам записываются на консультации.

– Да кто бы сомневался, – живо отреагировал Дмитрий. – Только их ведь, как правило, интересуют не механизмы, запускающие мотивацию тех или иных людей и их поступков, верно?

– Верно.

– А меня интересует как раз эта сторона медали. Зная скрытые индивидуальные стимулы и посылы конкретного исполнителя, можно прогнозировать наиболее вероятный исход того или иного начинания. Это что касается бизнеса. При этом психология, как наука, может констатировать лишь некоторые закономерности через общие поведенческие модели и матрицы, свойственные какой-то группе людей, а если берется прогнозировать ситуации – то с таким процентом погрешности, что проще сходить в ближайший салон «Таро». В общем, никакой конкретики. Желаете об этом поговорить?

Он хитро прищурился.

Я понял, куда он клонит, но для себя выбрал не реагировать на приманку. Вообще, Дмитрий представлялся мне одним из немногих, кого действительно, казалось, интересовал непосредственно мой предмет, а не его собственные перспективы личного плана в ином измерении в ближайшем будущем или далеком прошлом. Про себя он вообще не задавал никаких вопросов: или уже знал все ответы, или они его особо не занимали.

Завязавшийся разговор мне самому представлялся тоже весьма любопытным. Я ответил:

– Я не уверен в возможностях психологов, по правде сказать, сам я не психолог, но, скорее всего, да – они имеют мало общего с теми закономерностями, с которыми приходится работать «сэнсам». Между нами вообще нет ничего общего, если уж откровенно. По крайней мере, судя по методам работы.

– Если не секрет, планируете ли вы сейчас заняться практикой в этой области? Или назад, к своим прежним реалиям?

Он попал прямо в точку, надо признать: этот вопрос мучил меня уже долгое время, и не проходило дня, чтобы мы с Кристиной не прорабатывали различные ситуации на перспективу. То, что мое мироощущение и восприятие окружающего кардинально изменилось за последние месяцы, – факт. Но также непреложным фактом было и то, что необходимо было кормить семью, а на дворе кризис не только не рассасывался, а, напротив, даже очень бодренько укреплялся, и отказываться в такое время от привычного рода занятий, которыми я всегда зарабатывал себе и домочадцам на хлеб насущный, было сомнительным предприятием в плане конечного успеха. Супруга моя всегда отличалась профессиональной самостоятельностью, и у нее был свой небольшой бизнес, но смог ли он вытянуть всех нас на время моего становления и развития в новом качестве?

– Вы знаете, Дмитрий, это очень сложный вопрос. Не скрою, мы с женой много думали об этом. Пока нет окончательного решения.

Помолчав немного, он задумчиво ответил:

– Ни для кого не секрет, что попасть в такой проект и, более того, продемонстрировать определенные результаты – это шанс один на миллион.

– Или два на миллион, – уточнил я, имея в виду нескольких своих коллег по «Битве», упорно шедших к своей цели по сезонам.

– А, ну, да, – согласился он. – Я имею в виду, что зарекомендовать себя – это уже многого стоит. Конечно, случаются в шоу откровенные клоунады, но на то оно и шоу, и думающие люди, мне кажется, это прекрасно понимают. Как и то, что вы, например, не относитесь к этой категории участников – вы же настоящий.

Я на миг не понял по его интонации – вопрос это или утверждение. Вообще, это было в его манере говорить – иногда завышать интонацию на конце предложений, так что порой казалось, будто он просит подтвердить свои слова.

На этот раз, все ж таки, он ожидал от меня подтверждения собственного статуса, судя по его ироничному взгляду, и я уверенно кивнул в ответ:

– Понимание этой, так сказать, «настоящности» и пришло-то только на проекте. И я это всегда подчеркивал. Не поверите, но я сам еще недавно дал бы Сафронову фору в скептицизме.

– Так вы и не изучали ничего? И наставника в этом деле не было?

Я отрицательно покачал головой. Отец мой был увлеченным человеком, да, он много читал по эзотерике, а мама – просто практиковала целительство со знакомыми. Но чтобы у меня были наставники в этом…

– Но это же целая область удивительных вещей! – Он сам был явно воодушевлен этим предметом.

– Кто ж сомневается? – улыбнулся я в ответ. – Сейчас у меня наверняка появится время и, как вы говорите, внутренняя мотивация к изучению основ.

Он тут же уткнулся в свою электронную книгу, что-то в ней поискал и протянул ее мне со словами:

– Пожалуйста, посмотрите. Вам знакомы эти авторы?

В указанной папке его покетбука я увидел ряд файлов – электронных книг, несколько десятков, должно быть, – начинавшихся с имени автора. Некоторые были, как я понял, в оригинале на английском языке. И кому ж неизвестны имена Блаватской, Ошо, Ледбитера, Мессинга и ряд других, включая участников проектов на ТНТ в разные годы?

– Дмитрий, вы действительно плотно изучаете этот предмет, да?

– Он мне очень интересен, – подтвердил мой собеседник, откидываясь в своем кресле. – Этого я читал года два назад. – Он кивнул на принесенную мною книжку, лежащую на столике между нами.

Я кивнул, мол, так и подозревал с самого начала.

– Можно мне полистать? – полюбопытствовал я. Подборка литературы Дмитрия меня заинтриговала.

– Конечно, – сразу ответил он. – Я собирался вздремнуть по дороге, по правде сказать. Вчера выдалась короткая ночь.

Он закрыл глаза, а я начал просматривать материалы.

Книг действительно было собрано много, и все они различались по своей тематике – теософия, эзотерика, вуду, ясновидение, мистицизм, спиритуализм, телепатия и даже что-то попалось по научному атеизму. Много материалов было и по психологии, и даже попался Рон Хаббард в оригинале. Беглый взгляд по общему каталогу также дал мне понять, что в библиотеке хранится множество книг и в формате художественной литературы – фикшн разных жанров. Я открывал и просматривал одну за другой книги и в какой-то момент поймал себя на устойчивом ощущении постепенного втягивающего приобщения.

Закрыв глаза, я постарался определить источник этой новой для себя духовной манифестации. Через минуту-другую целенаправленной концентрации я знал с определенной уверенностью, что ощущения идут непосредственно от гаджета. До этого мне не приходилось держать в руках чужую электронную книгу – сама по себе вещь уникальная в силу своей информационной наполняемости: сколько в ней собрано идей, мыслей, проектов авторов, людей разных эпох, национальностей и вероисповедания! Если вобрать в себя все и сразу – с ума сойдешь непременно. Но дело было в другом.

Кожа.

Покетбук облегала обложка из натуральной белой кожи, и именно она мне пыталась что-то донести. Я положил гаджет между своих ладоней так, чтобы они обе соприкасались с этим природным органическим материалом, закрыл глаза и почти сразу… улетел.

Конверт тринадцатый

Раз в месяц-полтора, на сутки или на день уходите в информационную аскезу. Предупредите всех, что… вас нет.

Правила жизни «три К». Кризис, карма, кошелек, Фатима Хадуева

Весеннее солнце обещало еще один теплый погожий день: сквозь растворенные окна офиса веяло майской свежестью и расцветающими частицами новой зеленой жизни. Впрочем, в управлении информационных технологий рождение новых проектов не замирало и не прекращалось ни осенью, ни весной.

– Бесчастных, какие проекты у тебя в работе? – спросил шеф управления. – Что с текущими техзаданиями?

Глеб открыл ежедневник.

– «Тэ-зэ» от экономического департамента, еще «тэ-зэ» от финуправления, «тэ-зэ» от департамента продаж. Первое уже в стадии завершения, второе… пока только готов интерфейс. К третьему еще не приступал – это фактически «си-эр-эм» лепить с нуля нужно.

– По срокам уложимся?

– Должны – по двум первым. Ничего сложного, в принципе, нет. По третьему – не могу пока сказать определенно.

– Хорошо. Подготовь инфу по требуемым ресурсам.

Пройдя к своему столу, Глеб отхлебнул из чашки остывший кофе и направился дальше к выходу.

– Я на пять минут, – улыбнулся он Веронике, координатору управления.

Девушка тоже улыбнулась в ответ, но улыбка показалась ему больше четким отработанным мимическим жестом, нежели ответной симпатией. Стройная, со светлыми прямыми волосами, мягко падающими на хрупкие плечики; карие глаза иногда буквально обжигали взглядом его душу, пронизывая желанием утонуть в их завораживающем блеске. Глеб всегда чувствовал некоторое оцепенение, встречаясь с ней взглядом, а смотрела Вероника всегда прямо и, как ему казалось, с иронией, будто зная, какую реакцию ее внешность вызывала у мужчин.

Он бесшумно прикрыл за собой дверь, выйдя в общий холл. Выделенное место для курения, оборудованное вытяжкой и тяжелой красной лопатой, находилось на площадке пожарной лестницы и было свободно от коллег и вообще от кого бы то ни было. Это его не огорчило: хотелось просто постоять в одиночестве. Глеб закурил и прислонился к подоконнику, почувствовав при этом, будто придавил что-то своим весом. Обернувшись, он увидел белую пачку «Next». Машинальным движением пальцев он отодвинул ее ближе к окну и понял, что внутри содержалось что-то массивное, колыхнувшееся от перемещения. Часто в пачках оставляют зажигалки, он и сам не раз забывал их вынимать, чертыхаясь потом в поисках способа прикурить.

Глеб не без интереса взял пачку, раскрыл и обнаружил внутри миниатюрный мобильный телефон.

Гаджет оказался довольно необычный: вроде простая по функционалу, но явно имиджевая «звонилка» – строгая тяжелая прямоугольная панель из вороненой стали с золотой окантовкой, ровные ряды кнопок, темный, без единой царапины, экран, на задней панели – глазок камеры. Глеба заинтриговала и марка производителя: отчетливо виднелась гравировка «LiveD». Не встречал такого раньше. Он повертел телефон в руке, оглянулся по сторонам. В коридорах сновали люди, но они не производили впечатление потерявших или забывших что-либо.

Телефон был выключен. Глеб надавил и стал удерживать клавишу с красным символом. Экран осветился направленным изнутри пучком света, который, по мере разрастания из маленькой точки на плоской поверхности, создавал неповторимый по красоте эффект вспышки в трехмерном измерении, похожей на разрыв фейерверка, разноцветные концы которого образовывали одно за другим всплывающие и тут же исчезающие слова крупным шрифтом: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОЙ МИР. Глеб профессионально оценил качество матрицы и заставки – она просто завораживала: там, где обычно высвечивается наименование оператора сотовой сети, в верхнем правом углу красовалась трехмерная огненная надпись «LiveD» на ярком лиловом поле, которое венчало изображение обнаженной девушки, стоящей по пояс в анимированной кипящей и булькающей лаве, со сложенными в молитве ладонями, смиренно склонившей голову в немом почитании. Черные прямые волосы прядями слегка только прикрывали высокую грудь, на хрупкой грациозной шее висел круглый желтый медальон. Впечатление от этой одинокой фигуры в кипящем море страстей было настолько сильным и реальным, что Глеб несколько мгновений вглядывался в рисунок, прежде чем поймал себя на мысли, что пребывает в полном восторге от этого образа. В бурлящей лаве просматривались искаженные муками человеческие лица. Ничего подобного он никогда не видел.

Глеб набрал на клавиатуре собственный номер, и через мгновение его смартфон завибрировал: определившийся входящий набор цифр сбил его с толку: +123–123-123. Эта комбинация не принадлежала к принятым сочетаниям ни одного из сотовых операторов.

– Забавно, – пробормотал он и послал обратный вызов. Находка заерзала в его руке от вибрации. На дисплее выплыла надпись: «Глеб Бесчастных».

– Не понял… – пробормотал он.

Это было технически невозможно: если номер не введен под его именем в адресную книжку, то как оно отображается? Может, трубка принадлежала кому-либо из его знакомых? Отклонив вызов, Глеб судорожно нажал на кнопку вызова меню, отыскал телефонный справочник, открыл его – но тот был пуст.

Повернув телефон, он попытался отыскать съемную панель, где обычно располагается сим-карта под аккумулятором, но телефон представлял собой единый литой корпус без каких-либо видимых разъемов, лишь глазок цифровой камеры и сеточка динамика выделялись на гладкой металлической поверхности.

Он еще раз внимательно осмотрел торцевую часть телефона по всему периметру и озадаченно почесал затылок. Помимо отсутствия отсека для батареи и сим-карты, на телефоне не было ни одного гнезда для подключения зарядного устройства или каких-либо других разъемов для внешних источников. Телефон, по всей видимости, подзаряжался от иной энергии, нежели электрической.

«Солнечная, что ли?» – подумал Глеб.

* * *

– Вероника, я не увидел отчета по проектам Бесчастных за апрель, – занудил голос шефа по внутренней связи.

– Сейчас уточню, Сергей Валентинович. Насколько я знаю, Глеб его готовил. – Вероника встала из-за стола и направилась к выходу посмотреть, куда пропал Глеб.

На подоконнике в курилке лежала кем-то оставленная пустая пачка от сигарет, на полу пепел, в импровизированной пепельнице скрючилась пара окурков, но молодого человека среди всего этого хаоса не было. Девушка отыскала номер его мобильного. Автоматический голос оператора сообщил, что «абонентский номер занят, перезвоните, пожалуйста, позже». Она нажала на «повтор» – и опять занято. С третьего раза услышала голос Глеба:

– Да, Вероника?

– Ты отчет за апрель готовил?

– Да, он в общей папке на сервере.

– Шеф требует.

– Ты не могла бы распечатать для него, плиз?

– Без проблем. – Вероника пожала плечами.

Не успела она завершить разговор с Глебом, как пришло смс-сообщение: «Вероника Камова, привет, как дела? Глеб Бесчастных». Она тут же нажала на «Вызов отправителя», перезванивая Глебу, и вместо обычных в таких случаях тональных гудков или музыкальной заставки ее приветствовал низкий бархатистый женский голос автоответчика:

– Вероника Камова, благодарим за ваш звонок, Глеб Бесчастных ответит вам через секунду.

И следом голос Глеба, теперь уже несколько странный – неуверенный:

– Д-да? В-вероника?

– Глеб, что за шутки?

– Ка-акие шутки?

– Что за дурацкие сообщения ты мне посылаешь: «Вероника Камова, привет, как дела? Глеб Бесчастных». Это что?

– Я не… а-а… с какого номера пришло сообщение?

Вероника только сейчас сообразила, что и не обратила внимания, откуда пришло сообщение: оно было подписано «Глеб Бесчастных», ей этого было достаточно.

– Сейчас посмотрю, подожди.

Она зашла в меню телефона в раздел «Сообщения», отыскала последнее, просмотрела сводку: «От: LiveD +123–123-123».

– Алло, ты здесь? Сообщение от какого-то «Лайв-Ди», с номера 123–123-123. Так это не ты послал? Подожди, но я же на него тебе сейчас звоню… Алло, Глеб, ты?..

Он отключился.

Она вернулась в офис, нашла нужный файл и распечатала его. Затем отправила ему сообщение – свирепого пляшущего чертика.

* * *

Глеб откинулся в кресле своего автомобиля, забросив руки за подголовник. Оба телефона лежали на пассажирском сидении. Глеб чувствовал, что его мозг не поспевает осмысливать события последних тридцати минут, будто что-то мешало и давило в затылочной области. В мозгу был полный сумбур. Нужно сосредоточиться и разобраться по порядку.

Там, в коридоре, он услышал чьи-то приближающиеся голоса, импульсивно положил в карман найденный телефон и быстрым шагом покинул здание. Выйдя на улицу, он прошел до парковки, сел в свой автомобиль и принялся лихорадочно просматривать содержание меню странного гаджета. Оно было стандартным и ничем эксклюзивным не отличалось от прочих ретро-«звонилок»: сообщения, связь, настройки, контакты, игры, камера, блокнот, календарь. Глеб точно помнил, что лист контактов был пуст, когда просматривал его в «курилке». Сейчас лист контактов идентичен тому, что и в его старом телефоне. Он в этом убедился сразу после сообщения, которое прислала ему Вероника.

Еще она упомянула, что получила от него сообщение. Но он никаких сообщений ей не посылал! Выходит, сообщение ей с чужого телефона ушло самостоятельно? Значит, после контакта двух аппаратов новый гаджет самостоятельно вошел в меню вызываемого абонента и мгновенно считал с него информацию, загрузив в собственную память? Чушь какая. Или вирус? И зачем рассылать идентичные сообщения контактам сканированного телефона? Пока такое сообщение пришло только Веронике, но не исключено, что еще десяткам людей из его телефонной книги. Другого объяснения он придумать не мог.

Глеб открыл в меню смартфона папку с отправленными сообщениями, но она была пуста. Неожиданно аппарат ожил – на дисплее появилась надпись:

«Вам сообщение от LiveD +123–123-123. Прочитать сейчас?»

Глеб нажал на вариант «Да». Сообщение содержало предельно лаконичную информацию в форме бегущей строки: «В папке блокнота “Информация” содержатся контактные номера всех абонентов, получившим приветственные сообщения от Глеба Бесчастных. Ваш провайдер LiveD благодарит Вас за пользование его услугами».

Следом пришло другое сообщение бегущей строкой:

«Разослано приветственных сообщений: 42. Подтверждено прочтение немедленно: 15. Сохранено в папках абонентов Входящие: 24. Удалено абонентами без прочтения: 3 + 3 резерв. Итого Ваш баланс пополнен на (24 + 15) × $6 = $234 + 6 бонус. Ваш провайдер LiveD благодарит Вас за пользование его услугами».

Из полученной информации следовало, что, во-первых, помимо Вероники, еще четырнадцать человек получили сообщения типа «Привет, как дела»; во-вторых, двадцать четыре человека прочтут позже; а в-третьих, что наиболее интересно, за все зарегистрированные адресатами сообщения он получил на свой счет двести сорок долларов. По крайней мере, так было написано в сообщении провайдера! Двести сорок баксов за двадцать минут – не израсходованных, а пополненных! Нонсенс. Он дважды перечитал последнее сообщение от чудака LiveD, а затем быстро набрал и отправил текст:

«Сообщите точный баланс моего счета».

Ответ его обескуражил:

«Баланс Вашего счета составляет 1252 доллара США».

Он продолжил:

«Детализация баланса?».

«Подключение – $1,000. Приветственные смс-сообщения – $240. Входящее смс-сообщение: 1 – $6. Входящий звонок: 1 – $6».

Этот LiveD, выходит, весьма состоятельный провайдер, если позволяет себе не собирать со своих абонентов деньги, а, наоборот, класть им на счета. «Меценаты?» – усмехнулся Глеб, но он все равно не мог принимать за чистую монету весь этот бред – над ним глумится кто-то в сети, все предельно просто! Он нажал на кнопку «Вызвать абонента». Ему ответил очень сексуальный мягкий голос автоответчика:

– Сожалеем, но вы не можете вызвать самого себя. Ваш провайдер благодарит вас за пользование его услугами.

Оп-па, а кто ж его троллит, сам себя, получается? Все сообщения приходят от LiveD +123–123-123, это номер этой самой трубки и, получается, провайдера одновременно? Глеб снова набрал текст:

«Где ознакомиться с тарифами и прочими условиями?»

«Тариф один по всем операциям: $6 за единицу. Условие тоже одно – вы принимаете правила провайдера».

«Входит ли в правила провайдера выдача наличных?» – задал он провокационный вопрос. Если уж глумиться, то по полной!

«Вы можете совершать любые действия по переводу средств со своего счета от LiveD в любой банк в любой точке Земли, используя телефон в качестве аналога электронной системы расчетов Банк-Клиент».

«Как убедиться в реальности всего этого?»

«По Вашему запросу возможно связаться с учетной программой в Вашем офисе, войти в зарплатный проект, получить данные по Вашему банковскому счету и перевести на него требуемую сумму. Подтверждаете выполнение данных действий?»

Глеба это предложение развеселило вконец. Конечно, он подтверждает! Однако не успел он достать сигарету, как телефон уже выдал ему полную информацию о состоянии его банковского счета, на котором оставались еще копейки от прошлой зарплаты.

Похоже, это серьезно. Глеб судорожно закурил, пытаясь понять, как в чужой трубке могли оказаться подобного рода данные. Вероятно, тем же способом, что и копии контактных листов, если они все же есть. Он вошел в «Блокнот», открыл папку «Информация», нашел файл под именем «Вероника Камова» и еще с десяток. Открыв один, обнаружил списки с телефонными номерами, среди которых фигурировали знакомые фамилии, включая его собственную. Если все так серьезно, то этот гаджет, должно быть, очень дорог своему хозяину. За этот гаджет, пожалуй, можно и без башки остаться. Или…

«Введите сумму платежа для перевода на Ваш банковский счет в рублях, или отмените операцию».

Глеб автоматически набрал первое пришедшее в голову число – 10000, нажал на «Перевод». Через минуту получил подтверждение:

«Платеж на сумму 10000 российских рублей осуществлен на Ваш банковский счет. Для дальнейших операций с Вашим счетом в LiveD Вам необходимо заключить соглашение с провайдером».

Глеб бросил трубку на пассажирское сиденье, выскочил из машины, побежал к банкомату, стоявшему справа от входа в бизнес-центр, перескакивая по дороге через невысокие ограждения автостоянки. К счастью, в очереди за деньгами никого не было, и он, быстро достав пластиковую карту, вставил ее в разъем, набрал код доступа и нажал «Пополнить». Через несколько долгих, показавшихся ему бесконечными, секунд он увидел остаток на своем счете: «10 152 руб. 66 коп.». Не веря в происходящее, Глеб распорядился выдать десять тысяч рублей, которые банкомат с безучастным и невозмутимым жужжанием выбросил в лоток выдачи наличных. Глеб растерянно смотрел на деньги некоторое время, потом забрал карту из банкомата, сунул ее в карман и задумчиво побрел назад к машине. Голова его разрывалась от вереницы мыслей, роем рассерженных пчел нахлынувшим в одночасье. Тут он вдруг вспомнил, что оставил оба телефона в незапертой машине, и сорвался с места в сторону парковки. К счастью, трубки лежали там же, где он их и бросил. Глеб открыл дверцу и упал в кресло, вытирая со лба выступившую испарину.

Его старая трубка тихо пискнула, оповещая о пропущенном вызове. Глеб посмотрел – звонил его товарищ, наверняка с вопросами. Нет, сейчас он не в состоянии был с кем-либо общаться и что-то объяснять. Нужно посидеть и спокойно все обдумать. Что там было сказано в последнем сообщении от LiveD, про какое-то соглашение? Пожалуй, он готов был рассмотреть это соглашение. Но не здесь.

На лобовое стекло откуда-то сверху, как плевок, упал мутно-белый комок птичьего помета, распластавшись на поверхности, и Глеб вздрогнул от неожиданности.

– Соглашение, говоришь, – пробормотал он. – Давай посмотрим, что за соглашение. – И он напечатал сообщение:

«Куда подъехать для ознакомления с условиями».

Ответ не заставил себя ждать долго:

«Вы работаете с виртуальным офисом LiveD. Для принятия соглашения достаточно снять свое цифровое изображение на встроенную камеру и отправить провайдеру в виде вложения с текстом “Условие принимаю”».

«Каковы условия?»

«Условие соглашения одно: вы несете ответственность за все решения и действия, воплощенные в реальную действительность посредством услуг виртуального провайдера. Взамен получаете продемонстрированные Вам возможности для заработка, размеры которого ограничены исключительно Вашим воображением. С тарифом Вы ознакомлены – $6 за операцию, независимо от трафика».

Описание условия показалось Глебу достаточно расплывчатым и неопределенным. С другой стороны, ему не придется ничего подписывать, а посланные непонятно откуда и кому его фотография и текст не имеют ровным счетом никакой юридической силы. Однако еще один момент тревожил его:

«Где прежний хозяин телефона?»

«С ним расторгнуто соглашение».

«Почему?»

«Провайдер придерживается политики конфиденциальности в отношении своих клиентов».

Разумно. Он устроился поудобнее, улыбнулся в крошечный объектив и – снято! Остальные формальности, высказанные в требовании провайдера, были также быстро улажены.

Когда сообщение ушло, дисплей телефона вдруг погас, перезагружаясь, подобно мини-компьютеру. Затем на экране вновь появилась приветственная заставка, только на сей раз не в виде красочного фейерверка, а трехмерной спиралевидной воронки, выплывшей из крошечной точки и начавшей увлекать его сознание вглубь, словно внутрь телефона. Глеб даже физически ощутил нарастающий вихрь вращения – все быстрее и быстрее, пока перед глазами не зарябили стенки тоннеля, по которому, как ему казалось, его сущностное эго неслось навстречу чему-то неотвратимому и такому огромному и непознанному, как та Вселенная, в которую он мечтал окунуться всего час назад, когда, как и теперь, перед взором его вырастали и сразу гасли все те же магические слова: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОЙ МИР.

Он словно врывался в эти слова, поочередно в одно за другим, и они обволакивали его подобно клубам тумана; только сейчас ему уже не хотелось познавать этот мир: туман казался чужим, липким и холодным, он страшил своей непрозрачной пучиной, а воронка замедляла упорядоченное вращение, и Глеб чувствовал уже не вихрь, а легкое покачивание на белесых волнах безумия, окунувшись в которое, уже не было обратного пути. И он падал в густую и вязкую, темнеющую параллель – миг, другой, пока не забрезжил свет, который, по мере приближения, вырастал и превращался в безбрежное море кипящего огня, посреди которого стояла обнаженная красавица, сложив ладони в смиренной молитве. Она медленно подняла голову, и Глеб увидел, как она прекрасна; как, вместе с воздетыми к темно-лиловым небесам тонкими руками, гордо поднялись ее упругие груди, как сверкнули обжигающие ледяной синевой глаза, обращенные в немом восторге и почитании к Хозяину. Только Хозяином был не он, Глеб, а кто-то другой, когда-то живший и сотворивший этот Свой Мир, частью которого теперь стал и Глеб. Краем глаза он увидел всплывающие из огненной лавы профили мучеников, и он как-то не сомневался в их мучениях: настолько искажены страданиями были их черты. Они всплывали и вновь уходили в никуда, и Глеб был уверен, что именно один из этих образов заставил его вздрогнуть и выйти из транса, когда он впервые взял в руки телефон. Гротескным в этой массе выглядело и его собственное изображение – улыбающееся лицо, фото которого он сделал всего несколько минут назад, отослав в это самое Никуда. Были ли прочие лица в этом мире когда-то такими же беззаботными и улыбающимися, как его собственное?

Он впал в оцепенение. Сколько он так просидел, не двигаясь, отрешенный, – не мог потом сказать.

В какой-то момент его сознание стало медленно проясняться. Глеб начал снова осознавать себя сидящим, скрестив ноги, на берегу реки, вцепившись обеими руками в чертову трубку. На дисплее была та же фоновая заставка – обнаженная девушка в пучине огня под темно-лиловым небом, в правом верхнем углу мерцал огненными отблесками брэнд провайдера. И не мог понять Глеб, было ли ранее пришедшее ему видение наяву, или оно только всплыло в его воображении, изменив внутренние вибрации его души вместе с принятой неведомым провайдером электронной подписью.

Телефон перезагрузился, давая понять тем самым, что соглашение принято и подтверждено.

Теперь Глеб знал определенно, что у него, оказывается, было много работы, в которую он тут же и окунулся с наслаждением безумца: прежде всего, установить переадресацию всех вызовов со своего старого номера на новый. Затем он пройдется по всем контактам тех записных книжек, что хранятся в блокноте его телефона, и якобы ошибется номером. Тогда запаса телефонных книг для автоматической рассылки приветственных смс-сообщений ему хватит, пожалуй, на два «Лексуса». Но два ему незачем. Да и «Лексус», в общем-то, уровень – так себе. Про возвращение в офис он больше в этот день не вспоминал.

Он усердно трудился над панелью телефона, и большой палец правой руки отнимался уже через полчаса кропотливого набора текстов и номеров; на входящие звонки Глеб не обращал внимания, только отвечал механическим движением и тут же обрывал связь. В голове кружились имена, цифровые снимки знакомых и незнакомых людей, сохраненных в его трубке, номера телефонов – только теперь они представлялись для него лишь общей обезличенной массой, которая с каждым движением пальца приносила на его счет деньги, деньги, деньги. Сумма баланса за один час стараний выросла до семи тысяч долларов. Его глаза лихорадочно блестели, он непроизвольно раскачивался, стоя на коленях, или переминался из одной стороны в другую, высвобождая затекающие конечности, но остановиться не мог: азарт был всепоглощающим, ему хотелось больше и больше, ему чудились шикарные гостиницы и обнаженные красавицы в эксклюзивных кабриолетах, почтительные официанты в смокингах и толпы поклонников, готовых за один его автограф размозжить друг другу головы; он видел себя, облетающего на вертолете вокруг статуи Свободы и «плюющего с Эйфелевой башни на головы беспечных парижан», как сказал бессмертный Высоцкий – и это была полная эйфория, до которой рукой подать, только нужно немного поработать, открыть побольше банковских счетов и обеспечить свое будущее и будущее своих потомков, которые, как он верил, когда-нибудь появятся, – обеспечить всех и навсегда. Причем одним пальцем. Но большим.

Через час, совершенно разбитый и утомленный, со слезящимися от напряжения глазами, он, наконец, откинулся назад. Все тело ломило, будто он вагон с картошкой разгрузил. «Да, нелегкое это дело – зарабатывать деньги, – подумалось ему. – А небо-то какое голубое!» Ни единого облачка, только бесконечность и он, Глеб, с распухшим кошельком и безграничными возможностями.

В последнем подтверждении от провайдера говорилось о перечислении двухсот тысяч рублей на его банковский счет. Глеб точно знал, как их использовать: он всегда стремился к финансовой независимости.

Вдруг он вспомнил о том условии провайдера и еще раз перечитал его: вы несете ответственность за все решения и действия, воплощенные в реальную действительность посредством услуг виртуального провайдера.

Деньги-то были реальные.

* * *

Ближе к вечеру Вероника была заинтригована вызовом шефа в службу экономической безопасности – обычно те ребята сами к ним заходили в Управление, в основном за консультациями.

Вернулся Сергей Валентинович в полной прострации и, не заходя к себе в кабинет, обратился ко всем:

– Коллеги, у нас неприятность – идет слив информации по нашей клиентской базе и всей отчетной документации. Мы сейчас пробовали отследить канал, но он, похоже, радиочастотный. У кого есть какие соображения?

Все молчали.

– Где Глеб?

Снова молчание.

– У кого что появится – сразу ко мне. Сейчас отключаем питание от всех серверов.

«Значит, это серьезно», – подумала Вероника. На ее памяти еще не было прецедента, чтобы отключали сразу все серверы – филиалы останутся без поддержки, что грозило миллионными убытками. В принципе, информация могла уходить откуда угодно, из филиалов в том числе, и скоро наверняка вычислят источник.

Она взяла со стола свою кружку с недопитым чаем и направилась в умывальник. Проходя по коридору мимо комнаты релаксации персонала, которая работала исключительно по предварительным заявкам руководителей служб, она машинально дернула за ручку. Дверь открылась. От неожиданности Вероника сделала шаг назад, но потом вошла в комнату – светлую, мягкую, с камином и диванами и единственным компьютером в левом от двери углу, за которым сидел Бесчастных.

Он не слышал, как она вошла: на его голове был шлем, похожий на байкерский, с темным непроницаемым пластиком вместо лица, в правой руке Глеб держал сотовый телефон, подключенный кабелем к системнику, а на мониторе компьютера – сюрреалистическая заставка с изображением полуобнаженной черноволосой девушки. В левом верхнем углу монитора анимированным огнем горела трехмерная надпись «LiveD» – переливаясь и переворачиваясь в зеркальном формате, она превращалась в слово «DeviL» и затем обратно, при этом знакомый уже номер из «123–123-123» симметрично в правом углу превращался в «6–6-6». Внизу бегущей строкой мелькали бессмысленные символы. И только подойдя поближе и приглядевшись, Вероника поняла, что это были имена файлов, методично убегающие слева направо по монитору.

На столе, рядом с клавиатурой, она заметила флэшку с кричащим слоганом: «Кто владеет информацией – обладает миром!»

Судя по всему, Глеб здесь и провел весь день.

* * *

Он открыл дверцу машины – это был новенький «Lexus» – и неторопливо потянулся, разминая мышцы. Взглянув на часы, с удивлением обнаружил, что уже почти шесть.

«Вот и поработали! Каждый день бы так – сразу чувствуешь результат от своего труда», – подумал он. Его слегка подташнивало, и даже пришлось ухватиться за что-то, чтобы не упасть.

– Ничего себе! – вслух сказал Глеб. В глазах помутнело, в ушах нарастал шум.

– Вот именно! – услышал он позади себя и обернулся.

Перед ним стоял Сергей Валентинович. Лицо его было мрачным.

– О, Валентиныч… – начал было Глеб, но неожиданно свет в его глазах погас, и он рухнул навзничь, без сознания.

* * *

Вероника намеренно задержалась на работе, найдя самый благовидный предлог – обработка срочной корреспонденции от подразделений компании. Она то и дело шмыгала мимо кабинета шефа, улавливая доносившиеся оттуда обрывки фраз:

– …Ненамеренно. Пацан еще – решил в игрушку поиграть в комнате отдыха… я уверен, что не намеренно…

– …Высокотехнологичная настройка, да. Да, согласен, мы в любом случае определим объект передачи данных по «ай-пи» адресу. Думаю, завтра к утру – крайний срок.

– …Самоформатируемый, но восстановить с диска получится…

– …Технология новая, но очень даже элементарно все, с автоматической подгрузкой и запуском при включении…

– …Мой недосмотр, не снимаю с себя…

«Скорая» за Глебом приехала на удивление быстро, несмотря на обычные вечерние пробки на дорогах. Он был бледен и прерывисто дышал, а когда сознание на какое-то время возвращалось к нему, то нес какую-то околесицу про банковский счет и мобильный телефон. Когда она принесла стакан воды, Глеб как-то странно подмигнул и пробурчал что-то про ванну шампанского и кучу роз. Затем снова впал в забытье. Врач сказал, что это у него, скорее всего, от переутомления, на нервной почве, и через недельку снова будет в строю. Но Вероника сомневалась, что это будет их корпоративный строй.

Глава 13 (окончание)

Я претендую на истину.

Они найдут меня сами, (с) Александр Литвин

Я смотрел на вепса с изумлением. Он мне рассказал дивную историю и даже местами в деталях описал место и время событий.

Сергей откинул назад свои длинные светлые волосы, его голубые глаза буквально лучились счастливым вдохновением и поистине детским восторгом, когда он возбужденно говорил, отчаянно жестикулируя:

– Дмитрий, я только одного понять не могу: вы сказали, что работаете в сфере персонала, но я отчетливо видел сисадмина, «айтишника»! Вы раньше не были программистом?

Наконец, я вновь обрел дар речи, и до меня дошел смысл его вопроса.

– Погодите, Сергей, погодите… вы действительно считаете, что это я слил базу данных компании конкурентам?

– Ну, вы же сами согласились, что все правда! – воскликнул он, в недоумении уставившись на меня.

На нас начали пялиться попутчики с соседних кресел. Я еще в начале пути заметил, что Романенко многие узнали, а одна бойкая девчушка даже сделала с ним селфи, поэтому заявить на весь вагон… в бизнес-классе между Питером и Москвой… в самый, можно сказать, час пик… что я когда-то слил святая святых – чью-то базу «си-эр-эм» конкурентам… Мой преподаватель по экономической безопасности на курсе стратегического менеджмента МВА был бы, безусловно, озадачен таким заявлением узнаваемого в определенных кругах экстрасенса. И даже с сарказмом добавил бы, как сейчас его вижу: «Ну-с, Дмитрий, и чем вы можете аргументировать ошибочность заявлений вашего визави, э-э?»

Мне хотелось встать, принять позу усталого Великого Комбинатора, развести безапелляционно руками и заявить всем честным бизнесменам в вагоне: «Позвольте, господа, вы же не можете всерьез доверять утверждениям этого рыжего шарлатана с “тэ-эн-тэ”?»

«Шарлатан» между тем продолжал рассуждать, привлекая все больше внимание случайных вислоухих попутчиков:

– Другой момент, впрочем, немного смущает: хоть между вами и есть явная устойчивая ментальная и эмоциональная связь, и я точно знаю о присутствии в фамилии слога «ча» или даже «чар» – не покажете мне свой билетик на «Сапсан»? – но, вместе с тем, ваше отношение к этому «айтишнику» довольно-таки своеобразное: вы его воспринимаете как бы со стороны. То есть вы действия осуществляете вместе с ним, его руками, видите его глазами, думаете его мозгами и при этом наблюдаете себя словно со стороны! Думаю, что это в вас присутствует комплекс вины. Определенно. Поэтому вы как бы отстраняетесь от себя самого, как от… персонажа какого-то.

Я, наконец, вышел из ступора и… расхохотался. Это смутило Сергея. А я не мог остановиться – все услышанное было шоком с одной стороны, а с другой – неприкрытая радость признания! Только признание было несколько иного рода.

– Извините, Сергей, это непроизвольная реакция, честное слово. Вы во многом правы, и это воистину удивительно: и в том, что я думаю его мозгами, и своими глазами визуализирую действительность… Даже про персонаж верно все. Более того – без меня его бы и не было!

Он глядел на меня, не моргая, своими добрыми голубыми глазами. Потом широко улыбнулся, еще больше обозначив глубокие ямочки на щеках, которые даже отросшая борода не могла до конца скрыть, почесал темечко и сказал:

– В этом покетбуке есть такое произведение. И, вероятно, вы его автор.

Супер.

– Я сперва было отказался от идеи, что видение пришло из содержания книг, из файлов – там их сотни. Думал, что считал информацию с кожаной обложки – это почти такой же мощный проводник, как огонь и вода.

– Сергей, вам, как и на проекте, просто не надо было домысливать. Вы же уже опытный маг: интерпретировать можно только явные знаки. Но в целом-то – супер просто!

Но он выглядел очень расстроенным. Я продолжал:

– Вы верно считали информацию с обложки. Что касается электронных книг – там действительно есть мой первый роман, мистический триллер, и в нем схожий сюжет и действующие персонажи. Но концовка совершенно другая – не та, что вы описали здесь и сейчас. Знаете, почему? Потому что то, что вы мне… хм, всем нам здесь… поведали, – это реальные события, с которых писался роман. И «снять» эти, по сути, исходные данные можно было действительно только с меня самого или с вещи, принадлежащей мне лично, то есть с кожаной обложки, в данном случае. А не из файлов с чужими книгами – факт. Так что – все в точку! Позвольте выразить вам свой полный респект.

Он, казалось, немного просветлел, но продолжал упорствовать:

– Только там, где нужно было поставить плюс, я нарисовал минус. Где-то я уже это слышал?

– Ну, вы ж не в суде против меня свидетельствовали, – сказал я и обернулся по сторонам, но все как бы сразу уткнулись в свои телефоны, – так что я переживу, уверяю вас, ну а вам – еще один бесценный опыт. Полагаю, у вас и не один такой еще случится. Кстати, когда вы отправили на эшафот не того каскадера, и он повис в петле, вы действительно поверили, что – все, конец ему? Та-а-ак натурально огорчились! «Все! Умер!» – говорит. Станиславский сказал бы: «Вот этому я верю!» Непередаваемо.

Вепс улыбнулся.

– Я, конечно, сам был очень шокирован. А Мэрилин, помню, вообще вышла оттуда полуживой от эмоций.

– Ну, с ней-то вроде было что-то личное, связанное в воспоминаниях…

– Да, вроде.

Так мы с ним и проболтали всю дорогу до Питера – подремать мне так и не довелось. Романенко оказался очень словоохотливым и, что самое важное, не пустобрехом – рассказывал истории в тему, да с таким воодушевлением и, как я понял, присущей ему открытой непосредственностью, что буквально завораживал собеседника.

– Вам бы самому впору книги писать, – не удержался я от комплимента, когда мы уже подъезжали.

– Да ладно вам, Дмитрий, – отмахнулся он. – Придет время – придет и книга.

На том и расстались. Даже контактами не обменялись. И свой билет я так ему и не показал – смысл, когда и так все понятно?

Бог даст – свидимся!

Притча о счастье (Вместо эпилога)

Путь – вот что было важнее всего на свете, и он его нашел.

Колдун, Роман Фад

Его звали Рума. Сам он не помнил, как попал в этот зоосад где-то посреди тайги, – просто в один момент обнаружил, что сидит на углу высокого зеленого забора. Сидит и тихо скулит. Шерсть его толком еще тогда не отросла и больше напоминала пушок, а потому было очень зябко, и он даже переминался с лапки на лапку, попеременно отрывая их от жгуче-холодной земли, очищенной от снега перед входом в зверинец. В тот день к нему приблизилось усатое чудище в двух огромных валенках, погладило морщинистой рукой по головке, почесало под маленьким подбородком и произнесло:

– Ну надо же, он еще молоком материнским пахнет! Ты откуда тут взялся, бродяга?

Рума не знал, откуда он взялся. Так вот взялся на углу, и все. Чудищем оказался сторож зоосада, который отзывался на кличку Семеныч и на самом деле был человеком. Семеныч тогда взял его на руки, засунул за отворот собственной толстой шкуры, которую носил поверх своего тела, и отнес в конуру.

С тех пор Рума жил в той конуре, где иногда собирались другие люди – Наталья Петровна, например, и ее внучка Олеся, с которой они очень подружились. В первый же день девочка радостно сообщила, что скоро Новый год, когда сбываются самые заветные мечты и желания! Она даже ту елку, что росла у забора, нарядила разноцветными конфетами, потому что Дед Мороз охотнее приходит к тем, кто его ждет, и готовится к встрече. Правда, от конфет вскоре остались только яркие фантики, но Олеся уверяла, что не это важно, а важно верить и ждать, и чтобы весело было! Рума догадывался, что конфеты очень радовали Олесю, – причем каждый раз, когда она их кушала, по одной, прямо у елки. Сам он сладкое не ел: не нравилось.

У Олеси была своя мечта, и у Семеныча была, и даже у директора зоосада.

И у Румы тоже была мечта.

Всякий раз, когда он выбегал за огромными валенками наружу, то заворожено наблюдал, как неподалеку статный лось Григорий бережно обнюхивал своего сынишку Гошу, а пятнистая рысь Анастасия ласково направляла маленького Браса в нужную сторону своими большими лапами. Даже енот Крошка был под покровительством сородичей, и птицы на деревьях вместе весело щебетали, и тигры гордо расхаживали по вольеру. А еще Олеся говорила, что у спящих зимой мишек тоже в берлоге есть маленький детеныш.

А Рума рос один. Ему было тепло и уютно с добрыми людьми, но иногда представлялось, как же все-таки было бы лучше в своей, собственной, самой настоящей семье.

В последние дни Олеся очень много рассказывала про Снегурочку и Деда Мороза: какие они добрые и заботливые, как любят малышей и всегда дарят им подарки на Новый год, исполняют желания и воплощают мечты. Рума же про себя вздыхал в сомнениях: а придет ли к нему Дед Мороз, чтобы исполнить желание? И громко ли будет стучаться Новый год в двери, как обещала Олеся? И не проспит ли Рума это мгновение?

Наконец, однажды утром девочка радостно провозгласила:

– Все, Румчик, вечером Новый год! Мы с родителями будем встречать его дома, а к бабушке в гости придут тетя Света и деда Толя – они всегда вместе встречают… Ну-ка, дай мне посмотреть, чистые ли у тебя ушки? В носике ничего не скопилось? Давай вытрем глазки и расправим твои мохнатые усищи… – Девочка ворковала и смеялась, обеими руками теребя Руму, играючи заглядывая ему в глаза-бусинки, а щенок только моргал и думал про себя, что уже сегодня должна исполниться его заветная мечта.

Вечером, когда совсем стемнело, а люди разъехались по домам, Рума устроился у окошка и стал ждать. Он смотрел через стекло на звезды, на круглую желтоватую луну и представлял себе Деда Мороза, который в действительности окажется очень близким и родным ему существом; как они вместе станут прыгать и кувыркаться в свежем рыхлом снегу, выкапывать запрятанные кем-то ароматные косточки и носиться по полю за высоко парящим в небе ярким диском, который в итоге непременно окажется в крепких зубах того, кто первый его настигнет. У Румы появятся и братишки, и сестренки, и ему никогда уже не будет одиноко и неуютно, как время от времени случалось в этой большой человечьей конуре, пусть даже она и была ему самым родным и добрым пристанищем в его маленькой собачьей жизни.

Предаваясь так своим детским мечтаниям, Рума положил голову на передние лапки, закрыл глаза-бусинки и незаметно для себя уснул. Через какое-то время порыв ветра снаружи взметнул вверх снежинки и повалил навзничь прислоненную к стене широкую деревянную лопату, которая с гулким стуком упала рядом с дверью.

Рума вздрогнул, проснулся, навострил маленькие ушки. Что это было? Кто стучался? Новый год? Дед Мороз?

Тявкнув, щенок неуклюже спрыгнул с подоконника и подбежал к двери, обнюхивая ее и виляя маленьким хвостиком. Но никаких новых звуков больше не доносилось, а из-под порога по-прежнему пахло родным зверинцем. Но ведь и Дед Мороз тоже должен пахнуть зверями, а как же иначе? – У Румы даже сомнений не возникало.

«Неужели я проспал его? Эй, Новый год, Дед Мороз, не уходи, я сейчас тебя впущу!» – хотелось крикнуть Руме, и он заметался по полу возле двери, пытаясь отыскать лазейку. Не найдя, щенок припустил в дальний угол конуры – к узкой и едва приметной между шкафами дверце, которую Семеныч иногда отворял, чтобы вынести мусор. Оттуда всегда пахло чем-то чужим, и Рума старался избегать обычно этого места, но тут он из всех сил начал скрести под ней лапами и кусать за деревянные края своими не совсем еще окрепшими клыками.

Дверца поддалась, он прошмыгнул мимо чужих запахов и сырости и через щель в мусоросборнике выскочил наружу. А там мела настоящая пурга. Рума оглянулся по сторонам – вокруг никого: неужели Новый год прошел мимо, не дождавшись его, и Дед Мороз не исполнит его желание? А как же мечта?

Рума ринулся вдоль центральной аллеи зоосада мимо клеток, скамеек, ограждений и мусорных бачков. Он бежал так быстро, стараясь догнать Новый год, как никогда еще не бегал в своей жизни: ветер пытался сбить его с пути, снежинки залепляли глаза, неокрепшие лапы то и дело поскальзывались, но он упрямо летел по дороге вперед, за Дедом Морозом и своей мечтой.

С каждой секундой ему становилось все труднее и труднее. Через некоторое время Рума, замедляя движение, свернул от ветра на одну из узких боковых тропинок, где было поспокойнее. Прежде он никогда не бывал в этой части парка. Проковыляв до ближайшей металлической рамы, у кромки которой Рума заметил небольшое углубление в снегу, усталый и продрогший, он протиснулся в него и… оказался по другую сторону чьей-то клетки.

Сперва послышалось рычание, а потом он увидел пару желтых немигающих точек-зрачков, которые, казалось, готовы были пронзить его маленькое пушистое тельце насквозь. Еще через мгновение желтые точки стали к нему медленно приближаться, а свирепый предостерегающий рык – постепенно ослабевать.

Затем Рума увидел перед собой Деда Мороза.

Тот стоял гордо на четырех мощных лапах, выпятив вперед широкую сильную грудь, покрытую густой серой шерстью, и с неподдельным интересом сверху вниз смотрел на собачонку.

Руме не было страшно. Скорее, наоборот – спокойно и радостно. В этот самый момент он догадался, что вначале ошибся: перед ним был не Дед Мороз.

Щенок поднял свою мордочку вверх и доверчиво пискнул:

– Папа, ты за мной? Я так долго тебя ждал…

Волк склонил голову над маленьким пришельцем, обнюхал его, обернулся назад, к своим, откуда донеслось одобрительное шевеление мамы и приветливое повизгивание остального семейства. Затем он решительно и вместе с тем бережно обхватил своей широкой пастью Руму за его детский пушистый загривок, легко приподнял и понес в теплую и мягкую темноту их жилища.

Мерно покачиваясь под надежной защитой папиных клыков, Руме показалось, что его новая мама заботливо прошептала где-то совсем рядом:

– Осторожно, Амур, он еще такой маленький!

И Рума уже точно знал: мечты обязательно сбываются, если хотеть этого по-настоящему. Новый год не прошел мимо, Дед Мороз исполнил его мечту – теперь и у Румы появилась самая настоящая в мире семья.

А счастье – оно всегда внутри тебя.

Content

Сергей Романенко, Дмитрий Чарков
Черный конверт пуст… Как обрести истинную силу и тайные знания

Предисловие

Глава 1

Конверт первый

Глава 2

Конверт второй

Глава 3

Конверт третий

Глава 4

Конверт четвертый

Глава 5

Конверт пятый

Глава 6

Конверт шестой

Глава 7

Конверт седьмой

Глава 8

Конверт восьмой

Глава 9

Конверт девятый

Глава 10

Конверт десятый

Глава 11

Конверт одиннадцатый

Глава 12

Конверт двенадцатый

Глава 13 (начало)

Конверт тринадцатый

Глава 13 (окончание)

Притча о счастье (Вместо эпилога)