Виктор Ремизов

Искушение

1

Наступила осень. Тепло стояло, деревья едва пожелтели, а вода в реке была еще вполне, и захлебывающиеся крики мальчишек неслись из затона и с другой стороны, от старой пристани, с крыши которой они и прыгали.

Но осень наступила. В садах появились синицы, которых летом никогда не видно, и наблюдательный человек, заслышав их тонкие посвисты, опирался на черенок граблей и задумчиво глядел в небо, на осенние уже, рябые перышки облаков.

Уехали из Белореченска студенты и студентки, гостившие на каникулах, притихли и местные. С улиц исчезли крутые, набитые вечерней молодью черно-тонированные «девятки», глушившие своей музыкой все живое вокруг.

Стало потише, иная хозяйка недоверчиво выходила за вечерние ворота и долго стояла, слушая деревенскую тишину и глядя на свое бабье лето, неотвратимо уплывающее от нее по Ангаре, то рукой, то тапком почесывая комариные поцелуи.

Белореченск деревянный по преимуществу, частные домики с огородами и банями облепили просторный, разрезанный оврагом холм, который с одного бока омывает широкая Ангара, с другого – ее правый приток, таежная Белая, когда-то и давшая названье городку.

С высоты белореченского холма, особенно с облезлой церковной колокольни, на три стороны от жилья раскинулась голая степь, на север же, за устьем Белой и по Ангаре маняще и весело дыбятся зеленые таежные просторы.

Жителей в городке девятнадцать тысяч – крупный по российским меркам райцентр. В остальном же – всё, как и по всей нашей необъятной Родине. Небольшие предприятия: маслозавод, дореволюционной еще посторойки «кирпичный» и валяльная фабричка заросли бурьяном. От больших когда-то, областного значения рыбзавода и «молочки» тоже немного осталось. Работы нет, наверное, и для трех тысяч. Кто помоложе, ездят на сторону, большинство же кормится огородами, с реки да из леса. Хлеб и бензин покупают на пенсии стариков.

Катя с отцом, матерью и двухлетним братишкой жила на Прибрежной, как раз над высоким мысом, где встречались реки.

Кате двадцать лет, она стройна, хорошо сложена, по-девичьи тонкая как будто, но крепкие бедра, округлая грудь… уже ясно чувствуется в ней юная женщина. Русые волосы обычно заплетены в тяжелую косу, но бывают и просто вольным длинным хвостом почти до пояса. У нее карие, ясные и умные глаза. Лицо смуглое с едва заметными брызгами веснушек по холмику носа.

Заглядевшись на нее, встретившись с ней взглядом, чувствуешь вдруг какую-то беспричинную радость и даже удовольствие и начинаешь сам улыбаться, да так, что не можешь глаз отвести. Как бывает, пьешь воду в тенистом таежном ключике, и такая она чистая и вкусная, что никак не напьешься… и даже самому смешно и весело делается, что напиться не можешь. Так вот с Катей. На красивых девушек часто ведь смотреть неудобно почему-то, на нее же наоборот. Катя не вызывала смущения, и чаще всего люди, даже хмурые, даже толстые и всем и всегда недовольные тетки отчего-то начинали невольно и осторожно щериться в ответ на ее приветливый взгляд.

В клубы, а их в Белореченске в новые времена открылось целых три, Катя не ходила, ночью не визжала под пивко у речки и вообще публичной райцентровской жизни по возможности избегала. Она была жизнерадостна, но от природы умна и сдержана, как будто знала о жизни что-то важное, что делало ее спокойной и позволяло без усилий избегать мелкой и ленивой пошлоты, так легко убивающей и мозги, и душу.

Сегодня она встала в шесть, кроликов накормила, кур выпустила в огород. Там уже выкопали картошку, и куры, со страстью поднимая пыль, выискивали что-то в желто-бурой ботве. Петух Портос, недовольно и строго поглядывая, вышагивал чуть поодаль, вдоль забора, оберегая свои яркие одежды. Катя замешивала оладьи в летней кухне. Спящего маленького брата слушала сквозь трудовое сопенье стиральной машины. Вместо брата услышала голос отца из дома:

– Катюша!

– Иду, пап! – брякнув рукомойником, быстро вытерла руки и побежала через небольшой двор в дом.

Отец лежал в первой же маленькой комнате, направо от входа, где он всегда и работал. Здесь помещались только кровать и небольшой письменный стол. Над кроватью, вокруг окна и всю противоположную стену до самого потолка занимали книги. Книгами здесь и пахло, да лекарствами в последнее время. Отец, улыбаясь Кате такими же, как у нее темно-карими глазами, поднял руку к дочери. Катя скинула с него одеяло, майка задралась и обнажила пожелтевший уже гипсовый корсет, охватывающий низ спины. Катя присела на колено, быстро поцеловала отца в колючую седеющую щеку.

– Будешь завтракать?

– Пойдем, посижу с тобой…

Отец, приноравливаясь, обнял дочь одной рукой за шею, и она стала аккуратно поднимать его и пересаживать в инвалидную коляску. Отец очень похудел за последние два года и был легкий, он морщился, молча терпел боль, руки привычно взялись за колеса, и он торопливо покатился из комнаты, будто можно было уехать от опостылевших кровати и стен.

Учителя математики второй Белореченской школы Георгия Ивановича Рождественского придавило два года назад. В июле. Было такое же вот утро, еще не садились завтракать, пришел сосед, попросил помочь закатить бревна на сруб.

Солнце давно уже взошло, но еще не жарило. Новый сруб был поднят на десять венцов, и они вчетвером затягивали подготовленные восьмиметровые сосновые бревна по косо уложенным направляющим. Наверху бревно укладывали в чашу, просматривали, плотно ли легло, потом прокладывали пазы сухим мхом и переходили на другую сторону. Поднимали следующее. Двое помоложе сверху тянули поочередно концы бревна, Григорий же Иванович с соседом, каждый со своей стороны помогали снизу, удерживали подпорками или крепили скобами. Перед последним тринадцатым венцом мужики перекурили:

– Ты чего Георгий Иванович зеваешь сегодня все утро? – улыбаясь и попыхивая сигаретой, спрашивал Иван Данилыч, сосед, так же, как и Георгий Иванович, пришедший помочь.

– Не спалось… – Катин отец не курил, он сидел в тени сруба и смотрел на свои стоптанные ботинки.

– А я думал, на рыбалку бегал… – невысокий и крепко сбитый Иван Данилыч присел рядом на мокрые от утренней росы щепки.

– Да нет, – Георгий Иванович улыбнулся и покачал головой.

– Задачки, наверное, решает! – предположил сверху хозяин строящегося дома, дети которого учились у Катиного отца.

Георгий Иванович не ответил, смотрел в сторону реки, он и вправду был сегодня крепко расстроен.

Взялись за последний венец, затянули, легло неровно, надо было подтесать. Мужики наверху завозились с тяжелым бревном, а Георгий Иванович, поджидая их, поглядывал на Ангару. К пристани как раз подходил тупоносый буксир, загудел громко. И гудок этот будто и спихнул незаметно конец бревна.

– Георгий! – заорал Иван Данилыч.

Георгий Иванович машинально обернулся, все еще думая о чем-то, сделал шаг в сторону. Удар пришелся в низ спины и потом под ноги. Георгий Иванович распластался на земле, на сосновых отёсках и стружках. С двойным переломом позвоночника.

На часок-полтора пошел отец, а вернулся через полтора месяца после нескольких операций.

Случилось это два года назад и с тех пор в доме многое поменялось.

Катя любила это утреннее время вдвоем с отцом. Всю жизнь проработавший учителем, по утрам он был немногословен и чаще они молчали, просто чувствуя друг друга, ощущая присутствие и тепло родного человека. После операции из-за болей и неудобного корсета отец спал плохо, они с матерью обкладывали его подушками и он читал ночами напролет или просто лежал, думая сосредоточенно или записывая что-то карандашом в толстую тетрадь. Иногда Катя видела, как ему хочется поделиться.

– «Госпожу Бовари» перечитывал. Странная вещь, вроде про любовь, а любви-то и нет как будто, одни деньги, долги да хлопоты пустые… Знаешь, – заговорил он совсем доверительно, – хочу понять, что такое любовь. И вообще, и между мужчиной и женщиной… про нас с матерью думал, про нас с тобой, про тебя, классику вот перечитываю… – он замолчал, застыв, только светлые ресницы помаргивали, – совершенно невозможно описать это строго… ничего не определяется прямо, все через какие-то несчастья, через нарушения целого… никаких очевидных интегральных закономерностей. Очень странно! Ты не думала об этом? Ты думаешь, это несерьезная задача?

Дверь скрипнула аккуратно, Иван Данилыч заглянул вежливо и вошел. Судя по блеску глаз и деликатности, с какой двигался, похмелившийся:

– Можно? Здравствуй, Георгий Иваныч, здравствуй, Катюша. Я на минутку, ребята, по-соседски, вот занес деньжата, вчера брал у Иры.

Ивану Данилычу было шестьдесят, он никогда не бывал пьяным, но частенько поддатым – работал столяром, и с ним обычно расплачивались самогоночкой. Две сотенные бумажки на столе расправил.

– Проведать… Как живете? – Подержал-погладил Катю любовно большой рукой с пальцем, замотанным серым запыленным бинтом.

– Садитесь, Иван Данилыч, – Катя встала, освобождая табуретку.

– Что ты, золотце мое, я на минуту, отдать только, у меня там работа разложена. День сегодня хороший будет! – То ли предупредил, то ли предложил вместе порадоваться сосед. – Ну, давайте, ребята, не буду мешать.

Он приподнял затертую кепку, попятился к двери и чуть не наступил на коротконогого уличного бобика, заглядывавшего в приоткрытую дверь. – От, ты беда, ты куда? – Иван Данилыч присел, погладил кудлатого и репьястого пса по спине и, взяв его поперек под мышку, шагнул на улицу. – Ну что же ты, к Шарику в гости шел? – слышался удаляющийся благодушный голос.

Отец недоверчиво наблюдал, как Иван Данилыч переставляет по земле ноги. Казалось, хочет понять, как это происходит, и сейчас попытается сделать так же. Худощавое, строгое и умное лицо его было напряжено.

Сидеть ему было больно, ходить же в туалет или помыться самостоятельно не мог совсем, стеснялся даже жены и тихо страдал. Отцу было всего сорок восемь, он слабел без движения и старился на глазах.

Едва затих неторопливый басок Ивана Данилыча, брякнула щеколдой уличная калитка. С большой сумкой в руках в кухню вошла мать Кати, Ирина. Глянула на своих и стала молча разбирать сумку. Небольшие, по-мужски крепкие руки уверенно и привычно решали, что в морозилку, что в холодильник или в шкаф. Продуктов было немного, под ними лежали копченые омули. В жирные коричневые брюшки вставлены распорочки, Ирина достала одну рыбину, обнюхала и, положив обратно в сумку, сказала Кате:

– Отнеси, развесь в сарае.

Ирина была главной в семье. Она никогда ни у кого не спрашивала, что делать, и молча тянула всех. Несмотря на троих детей, аккуратная, крепкая, почти не раздавшаяся, с острым взглядом и недлинным хвостом опрятно зачесанных волос. Когда-то красивые черты лица огрубели от жизни; всегда сосредоточенная, улыбалась Ирина редко, скорее из вежливости.

Всю жизнь проработала Ирина Рождественская бригадиром на Белореченском рыбзаводе. Она и сейчас работала на рыбзаводской коптильне – единственное, что осталось от большого когда-то, всесоюзного значения комбината. Платили так мало, что не понятно было, зачем она туда ходит – столько же она получала продуктами – мыла полы в магазинчике местного коммерсанта.

С весны до осени Ирина уходила в пять утра – принимала рыбу у рыбаков, солила ее с бабами в больших чанах и, убравшись в магазине, успевала вернуться домой к половине девятого, как раз, чтобы отпустить на работу Катю.

Вечером, в окне уже засинело, Ирина доваривала щи. В кухне вкусно пахло пережаренной заправкой. Большая кастрюля тихо булькала на плите.

– Здрасьте, теть Ир, – Настя Еремина, племянница и известная в городе красотка вошла в летнюю кухню в шлепанцах с большими помпонами и сощурилась на свет лампочки быстрыми красивыми глазами.

Юбка – выше некуда, совсем не скрывала стройных, загорелых ног, с длинной, уже зажившей ссадиной на ляжке, из-под короткой фиолетовой маечки выглядывала весело-наглая дырочка пупка. – Катька дома?

– У кроликов убирает. – Ирина штопала локоть мужниного свитера, иголку вставляла, щурилась и отодвигала руки.

Андрюшка, такой же белобрысенький, как и Настюха, увидев девицу, встал от своей машинки и вперился в нее с интересом.

– Ой, какой! – запричитала Настя, присела на корточки у порога и потянула к нему руки.

Андрюшка внимательно ее изучал, с места не двигался. Оба белобрысые до невозможности и оба красавчики, у Насти, несмотря на ее двадцать четыре, лицо было по-детски нежное, и ее решительные почти мужские интонации часто казались просто забавными.

– Прямо двойняшки! – сказала без улыбки Ирина, перекусывая нитку.

– Ой-ёй-ёй! Иди ко мне, ты мой хоросый! Ну! – Настюха раскрыла руки с тонкими ладошками.

Но виднa была в Настькином тоне какая-то подозрительная неисправность. Андрюшка прямо по-стариковски не обратил на протянутые руки никакого внимания, снова присел к своей «Феллали» и «поехал» в гараж за рукомойник.

Настя была настоящая природная блондинка. Лицо светлое с тонкой, чуть ли не прозрачной кожей, с идеально вычерченными линиями серо-голубых глаз, бровей и аккуратного носа. Волосы всегда прямым пробором, с недлинной, не сильно ухоженной косой или с двумя косичками. К такому бы лицу да мягкий, приветливый характер… Настя была иной. К природным достоинствам своим относилась с показным небрежением и принципиально не украшала себя никакими прическами или побрякушками, а губы красила только по большим праздникам.

Выросшая без отца, Настя как будто стремилась ко всему мужскому, бабских соплей терпеть не могла, дружила по большей части с пацанами, и это ее портило. Она часто делала, а потом думала, никогда, даже самой себе не признаваясь, что не права. Все это, понятное дело, совсем не шло к ней.

– Ты чего хотела? – спросила Ирина, раздергивая-расправляя рукав, оценивая работу. Она недолюбливала племянницу, как и Настину мать, свою двоюродную сестру.

– Катьку с собой хочу сманить! – Настя скинула тапочки и села на табурет, задрав ноги. – В Москву собралась.

– Ты уж который год собираешься?

– Теперь всё, еду, надоели эти копейки!

– А там тебе приготовили…

– Ой, теть Ир, никто не вернулся пока! Ты компьютер открой! Люди вон заграницу едут насовсем, и ничего… Сюйкина пишет – пятьдесят тысяч уже получает! А она кто? Сюйкина-то?

– Написать можно, что-то мать у нее… на резиновые сапоги денег нет, в рваных-то в рассоле постой! – Ирина поднялась с табуретки, повесила куртку на вешалку и стала наливать черпаком воду в кастрюлю.

– Официантом устроиться вообще не вопрос! От тридцати до семидесяти тысяч! И чаевые еще! Тьма предложений!

– Какие еще официанты? – недовольно нахмурилась Ирина, – не поедет она, здесь дел невпроворот! – Но глазами все же стрельнула Насте по лицу, сильно ли врет? – Что у тебя – подружек мало?

– Подружек много, да они дуры все, двух слов, блин, без мата связать не могут. А с Катькой мы все-таки сестры… – Настя застыла, наблюдая, как тетка черпает воду из фляги, – мало ли что, там английский очень ценится, а я его не знаю.

Помолчали. Настя все же малость побаивалась столицы. Ей не раз уже прямо снилось, как выходит она в Москве из поезда, а там кругом иностранцы, делегации, и москвичи с ними разговаривают запросто на их языках. А она стоит и ничего не понимает. И так весь сон неприятный.

– Теть Ир, ты про водопровод слышала? И про канализацию тоже знаешь? В Москве это все есть! – Настя смотрела с ехидством. – А мы здесь задницу соломой всё подтираем! Сколько уж можно? Отпустила бы ты Катьку, с ее талантами она легко сто тыщ в месяц будет иметь! Что ты смотришь?! Там так люди живут! – она развела руки: – А я за ней присмотрю. Вдвоем-то… Даже сорок тысяч возьми на первое время…

– Да что ты с твоими тысячами! Тут-то кто будет?! – Ирина недобро распрямилась на Настю, будто та и была виновата во всем. – Или не знаешь, как у нас…

– Ты что хочешь думай, теть Ир, но у тебя Катька через пару лет… – Настя смотрела пренебрежительно, даже высокомерно, фразу не заканчивала, будто не хотела обидеть. – А может, и быстрее…

– Что? В меня превратится?

– Хуже, теть Ир, посадят вас обоих за вашу рыбу!

– А чего делать, племяшка, посоветуй?! Может, повеситься? За это денег не дают!

На этих словах в кухню вошла Катя, стряхнула с ног галоши и посадила на стол пухленький коричневатый с желтенькими пятнышками комочек. Цыпленок пробежал несколько шажков по выцветшей клеенке, замер у края, переступил неуверенно и осторожно посмотрел вниз, не очень понимая, что это и можно ли ему дальше.

– Это откуда? – не поняла мать.

– Рябая вывела, за кроликами в траве. На одном яйце сидела! – Катя присела к столу и осторожно вблизи рассматривала пушистого птенчика.

– Что не согнала? – спросила недовольно мать.

– Не заметила, а потом поздно было. Пусть в коробке поживет? – попросила.

– Вот так она у тебя и будет цыплят… – Настя не подобрала слова, что Катя будет делать с цыплятами, и развела руками.

– Ты чего, Насть? Пойдем ко мне! – Катя осторожно поймала незаконнорожденного, посадила в коробку и шагнула из кухни.

Девчонки общались, поскольку жили через два дома. Если бы не это обстоятельство, скорее всего и не знались бы, мало чего общего было. Настя на четыре года старше, и жизнь ее в Белореченске совсем иначе текла. «В нашей Настьке ума нету, одна прыть!» – говорила ее языкатая баба Дина. Примерно так у Насти и шли дела.

Сели в комнате. Катя у письменного стола, Настя на кровать забралась, подушку под спину пристроила. Бровки свои ровные скривила строго, глядя на сестру, как на маленькую.

– В прошлом году поехали бы, вообще не вопрос был устроиться, а сейчас кризис, санкции-манкции – в Москве почти пятьсот ресторанов закрылись. Зато квартиру за копейки можно снять. – Настя говорила возбужденно, все продолжая спорить с Катиной матерью. – Ехать надо! Тебя же уволили!

Катя кивнула.

– А теперь и больницы вашей не будет, из нее стационар делают дневной, опять сокращают… – Настя ехидно подняла одну бровь, – ночных уборщиц, медсестер… кучу народа увольняют! Им там наверху все бабла мало!

– Ты откуда про больницу знаешь? – с тревогой спросила Катя.

– С бабой Диной ходила сегодня, а там ничего не работает. Из кабинета в кабинет ходят, обсуждают все. Надо валить отсюда, сеструха! Себя не уважать – тут жить!

Катя сидела, не шевелясь и не реагируя, думала о чем-то.

– Ну ты странная! У тебя работы нет… – Настя встала и подошла к окну. Вгляделась в слабо освещенную улицу.

– Не могу я ехать, Насть, мать здесь одна, – Катя покачала головой, – я поэтому и в институт не поехала.

– Ага, давай в институт! Врачей тоже сокращают! Надо… – Настя отвернулась от окна, сморщилась упрямо и уверенно, – надо к деньгам поближе, подруга! Просто и ясно!

Это был не первый их разговор. Катя раньше и не задумывалась никогда над Настиными мечтами, а теперь слушала как будто внимательно. Настя это видела и говорила с нажимом:

– Вообще не понимаю, как вы тут крутитесь? Федору много еще сидеть?

– Два года…

– И что? Деньги тянет с матери?

Катя не ответила, посмотрела только – что, мол, и спрашивать.

– Ну, да… все у вас… – Настя подняла на сестру жалеющий взгляд. – Дядь Жоре-то, не будут уже операцию делать?

Катя молчала.

– Вы же на очереди стояли? – не отставала Настя.

– Второй год уже на очереди, – пробормотала Катя.

Она посмотрела с тоской и хотела сказать что-то еще, но не сказала, а отвернулась в темное окно. Потом подняла вдруг хмурое лицо на Настю.

– Его до Нового года надо прооперировать, потом поздно будет. Раньше только сроки сдвигали, а в июле матери прямо сказали, что финансирование на такие операции совсем срезали. Предложили искать частную клинику, и чтобы какой-нибудь благотворительный фонд оплатил.

– Вот козлы! – зло прищурилась Настя. – У нас тут не то что… Какие, на хрен, фонды-монды! Тут вообще ни хрена нет! У нас глава администрации, придурок косоглазый, он только воровать умеет… Да водку жрать!

– Ну… – недовольно нахмурилась Катя.

– Чего ну? У тебя отец вон… погибает, можно сказать! А?! Получается, ему здесь хана! – Настя недоговорила, поджав губы. – Тебе надо ехать, Катька! Я тебе точно говорю! Вам деньги нужны!

Катя сидела, все так же напряженно глядя в никуда, нервно сжав кулачки на коленях.

– Что молчишь?

– Не заработать мне таких денег!

– Сколько?! – решительно и даже небрежно спросила Настя.

– В Москве операция от восьмисот тысяч стоит…

– Фи-фу! – присвистнула Настя ошарашено. – Восемьсот тысяч! Ни хрена себе! И ты еще думаешь… Вы вообще на что живете? На рыбу?

В комнате стало тихо, будильник тикал, Андрюшка громко разговаривал за стеной. Катя нервно вытерла платком глаза, но на них снова выступили слезы, губы у нее задрожали, она еле держалась:

– Ради Федора мать рыбу носит. Никогда такого не было, ты же знаешь! – Слезы потекли сильнее. – Сколько Федька ни попросит, она обязательно насобирает. Мы все в долгах…

– Да видно же, – Настя кивнула на подушку, – белье вон до дыр стерлось.

Катя глянула удивленно, сквозь белую наволочку в прорешках просвечивал зеленоватый наперник.

– Ехать тебе надо, тут и решать нечего!

– Я бы поехала, даже если бы мать не пускала. Но столько денег… – Катя замолчала, глядя мимо Насти, – я все перебрала! – Катя зло вытерла опять навернувшиеся слезы, еле держалась, чтобы не зареветь. – Отец… два года уже лежит! И я ничего не могу! Как столько заработать?! Я искала в интернете… можно продать какой-нибудь орган, я же здорова, у меня все органы в порядке! Но там все непонятно, я звонила, какие-то люди странные… – Она отвернулась.

– Эй, подруга, ты что? Катюня, ты кончай это! – Настя с удивленьем на нее смотрела. – Ты о чем думаешь? Хрень какая!

– Отец – хрень?! – Катя вытаращила глаза и, отвернувшись, прикрыла лицо.

– Всю жизнь слезомойка, – Настя уселась на колени к Кате, обняла за голову, поглаживая по спине. – Чуть что, уже ревешь втихушку, так нельзя…

Катя обняла Настю за пояс, уткнулась в грудь и уже, не сдерживаясь, заплакала.

– Ну ладно, ладно, заработаем как-нибудь. – Настя щекотала концом Катиной косы Катину шею и свой нос. – Я тебе помогу, мне много не надо, мне главное из этой дыры свалить! Никогда не вернусь!

– Я даже, знаешь, что думала? – Катя вытерлась совсем уже мокрым платком, глянула на него удивленно и бросила на стол. – Нет, правда, я разные способы искала… есть же порнографические, ну… – она брезгливо сморщилась, – сайты, студии… Там приглашают. Я смогла бы сниматься… Так, чтоб лица не было видно.

Настя с острым любопытством смотрела на сестру.

– Там трахаются все время… тебе что, нравится порнушка? – выдавила, наконец, весело прищурившись.

– Да нет же… – брезгливо отстранилась Катя, – гадость ужасная! Я нечаянно… – она сильно покраснела.

– А чего же ты, звонила туда? – не отставала Настя, снова перебираясь на кровать.

– Нет, я вообще всякое думала, чтобы денег заработать… – Катя успокаивалась, вздохнула судорожно, закусив губу, хмуро смотрела мимо сестры. – Даже думала наемником поехать, там платят много.

– Наемником? – переспросила Настя.

Катя ее не слушала. Вспоминала, застыв в одну точку.

– Ну да, наемником завербоваться, это же почти официально, я санитаркой могла бы, но у меня образования нет и возраста не хватает… Пишут, правда, что можно и без…

– Там же убить могут?!

Катя беспокойно, слегка сумасшедше как будто посмотрела на сестру, сама все думала о чем-то.

– Да-да, я читала переписку тех, кто там бывал… это ужасно, я бы не смогла ни за какие деньги. Даже если бы сказали, что, вот, убей одного человека, и твой отец сразу станет здоров… Я много думала об этом. Это как кошмар ночной, мне часто про отца снится. Как он выздоравливает…

– Ну и херни у тебя в мозгах, никогда не думала. Вот, тихоня!

Будильник все тикал в тишине. Мать в коридоре закладывала дрова в печку.

– Так что, сестра-наемница, едем или как? – спросила Настя безо всякого уже нажима и устало встала с кровати.

Катя молчала.

– Ну ладно, ты тут думай, а я точно еду!

Ни на другой день, ни позже, как, впрочем, ни разу раньше, Катя не смогла начать этот разговор с матерью. Дел было так много, что у нее язык не поворачивался сказать: мама, я в Москву… Да и не верила она в эти заработки. Последним местом ее работы была поликлиника, санитарка на полставки, семь тысяч рублей.

2

Они ехали на рейсовом автобусе из Иркутска. Был вечер субботы, солнце впереди низко висело над степными пологими холмами. Федеральная трасса М-53 «Байкал», связывающая два края бескрайней России, устало извивалась вдаль, превращаясь в нитку, по которой двигались точки машин. Автобус качало и подбрасывало на разбитом, каждый год латаемом асфальте, ехать было три с половиной, а то и четыре часа, и большинство пассажиров уже спали, только на заднем сиденье хохотала и дурачилась компания молодежи.

Мать сидела у прохода, она подсчитала выручку и задумчиво глядела то куда-то вдоль автобуса, то себе под ноги. Катя щурилась в окно, но ничего не видела, а воображала, как сдает экзамены. Два года подряд она готовилась в мединститут в Москву, и это стало у нее привычной игрой. Когда нечего было делать, как сейчас, или когда не спалось, она выбирала предмет, мысленно входила в аудиторию, брала билет, сосредотачивалась и отвечала сама себе.

Учиться она хотела, ей всегда нравилось, и давалось все легко, и биолог и школьная химичка были в ней уверены, но, видно, не суждено было попасть в институт. В год окончания школы в мае родился Андрюшка, хлопот прибавилось, а в июле искалечило отца, и жизнь стала совсем трудной. В этом году она опять готовилась, но уже по привычке, ни на что особо не надеясь, а скорее, стараясь развлечь отца, который лежа экзаменовал ее. Ситуация в семье становилась все хуже, и Катя никуда не поехала. Даже и разговор с матерью об этом не зашел.

Мать рядом неудержимо и нечаянно зевнула, так что слезы навернулись на глаза. Повернулась к Кате, вытираясь:

– На семь тысяч наторговали сегодня… – она опять сдержала зевок, – пятьсот отдала за место, шестьсот – сержанту, тысячу на автобус. – Мать нагнулась ближе к Кате и, улыбаясь, зашептала. – Да этот поддатый парень пять тысяч дал, а сдачу взял с тысячи.

Катя кивнула, но радости, что была на лице матери, не поддержала. Чуть растерянно на нее смотрела. Мать это увидела и нахмурилась:

– Он сам так… я ему сдачу даю с пяти, а он: «Проторгуешься, тетка!»… взял триста рублей и пошел… – мать, поджав губы, посмотрела на дочь, потом нагнулась к ее уху. – Ты видала, сколько у него в кошельке было?! – Она машинально пощупала-прижала к себе черную мужскую барсетку с деньгами и документами. – Ему ничего, а у нас больше десяти тысяч получилось в этот раз. В следующий выходной килограмм тридцать возьмем, даст Бог. Омуль с икрой весь… цены на рыбу везде растут, мы только, как дуры.

Катя согласно кивала головой. Замолчали. Мать опять о чем-то тяжело задумалась. Возможно о том, что дочь ее никогда не разделяла этих ее мелких радостей. Ездила покорно с ней на рынок и за прилавком стояла с такой вот тихой улыбкой. Она покачала головой и, вздохнув, повернулась к Кате:

– Иван Данилычу хочу хоть половину отдать. Он не спрашивает, а мы с зимы должны. – Мать замолчала, глядя мимо Кати куда-то в степь.

– Он позавчера приходил утром, двести рублей отдал, – вспомнила Катя.

Мать смотрела на нее, закусив губу, потом сокрушенно качнула головой:

– Мы ему сорок тысяч должны полгода, а он ходит у нас занимает… и потом отдает. Просит тут у меня взаймы… Я прямо красная сделалась, говорю, как же Иван Данилыч… а он – не переживай, Ириша, то деньги стратегические, если, говорит, околею, а эти тактические – в лавку пойду за поллитрой. И смеется еще.

Мать помолчала, продолжая думать о терпеливом соседе и рассчитывая свои возможности. Потом сказала решительно:

– В следующие выходные рыбу продадим, сразу отдам ему… сколько смогу. Надо отдать и все. – Она опять задумалась, нахмурившись. – Отцу анализы первого августа должны были сделать, уже сентябрь…

Солнце село, в автобусе стало темнеть, его все так же подбрасывало и качало из стороны в сторону, толстый мужик перед ними храпел громко и переваливался с боку на бок, молодежь сзади притихла. Устали, видно. Или пиво кончилось.

– Ты когда-нибудь о деньгах мечтаешь? – спросила мать, глядя мимо Кати.

– Нет.

– А я… – мать доверительно склонилась к щеке дочери, – я только о них и думаю. Представляю, будто у нас их много… Вчера засыпала и увидела, как будто поплыла за грибами за реку, и прямо в лесу, на краю болота «Уазик» стоит, а в нем мешки с деньгами. Пятитысячные все. А водитель убитый. И я стою и думаю, куда же этого водителя девать… А потом долго уснуть не могла, придумывала, что соседям сказать про эти деньги. – Мать с искренним удивлением посмотрела в глаза дочери. – По-настоящему придумывала, как людям наврать. Так и не смогла потратить. Их так много было, что я не понимала ничего… привыкла – сто рублей да пятьсот, ну тысяча, а там много было… целый мешок с красными пачками. – Мать растерянно потерла подбородок. – Даже отцу за операцию не смогла заплатить. Заграница какая-то привиделась, и меня спрашивают: откуда у тебя, тетка, столько денег? И смотрят! За Федора понесла, они деньги взяли и хохочут: ворованные, говорят, хочешь, тебя рядом с сынком определим! Очнулась от этого сна – мокрая вся! Я, наверное, с ума уже схожу. А? Утром проснулась и вспомнила про мужика убитого в том «Уазике». Я ведь его в болото утащила, и он там утонул. А у него дети, наверное, жена…

– Мам, – Катя чуть заметно улыбалась, – это же сон, ты, наверное, сериал смотрела…

– Может, и сон… а может, я на самом деле такая… деньги уже дороже людей стали…

Она закрыла глаза и откинулась на спинку. Но видно было по лицу, по рукам, напряженно сжимавшим потертую барсетку, видно было, что не спит. Катя отвлеклась от своей биологии, солнце село, за окном стало серо и холодно. Мать вдруг открыла глаза:

– Два года назад все было нормально, Федя в Иркутск поступал… он такой умница, он бы поступил… тебя в Москву собирали… Мы с отцом горевали, что вдвоем останемся с Андрюшкой. Где все это?

К дому подходили уже ночью. На бряканье калитки отец открыл дверь летней кухни. Выглянул радостно и виновато:

– Девушки наши… как раз мы вам нажарили!

Ирина подозрительно посмотрела на мужа.

– Ты зачем это? – спросила тревожно. Из кухни на весь дворик вкусно разносился запах жареной картошки с луком.

– Да ничего, Ира, мне Андрюша помогал… – Руки отца крепко сжимали колеса каталки, на лбу выступили капельки пота, – устали?

– Что случилось? – Ирина остановилась и в упор смотрела на мужа. – Говори, Жора!

– От Федора приезжали… опять письмо тебе, – лицо отца из нарочито-веселого каменело.

На газовой плите еще шипела картошка в сковородке, картошка же была разбросана вокруг конфорки и на полу у плиты, видно непросто далось отцу жарить из каталки. Мать машинально замела все веником в одну кучку, села к столу и раскрыла письмо.

«Мама, здравствуй, я под следствием, обещают добавить пять лет и перевести в другую колонию. Приезжай, поговори с начальником, он триста тысяч обозначил, он злой на меня, а тебе должен сбавить. Приезжай, поговори сама с ним. Привет Кате, Андрюшке, бабуле и отцу. Федор»

Мать одна сидела в летней кухне. Письмо на коленях. Взгляд в темном окне. Катя занесла осторожно сумки. Дверь прикрыла.

– Вот и отдали Иван Данилычу… – немые слезы текли по мокрым щекам.

Появление Кати вывело ее из оцепенения. Она склонилась к столу, закрыла ладонями глаза, еще сильнее нагнулась, втянула голову в плечи. Давила тяжелые рыдания, но они прорывались и вскоре мать уже ойкала непроизвольно, задыхалась, рука судорожно комкала бумагу:

– Ой-й, за что такое? Ну, за что-о-о?! Что я не так делаю?! – Она выронила письмо и вцепилась себе в волосы. – Я морду этого начальника видеть уже не могу, ну откуда у меня деньги! Они же сами наркотики в зону приносят! Федор говорил, ты же помнишь?! Помнишь?!! Господи, ну к кому я могу пойти?!

– Мама! – Катя сделала шаг к матери, но не дошла.

Замерла неловко среди кухни с сумками в руках, в такой же нелепой позе, как и вся эта неразрешимая и дикая история. Возможно, что Федор и нарушил какие-то тюремные правила, но скорее, он опять проигрался в карты, и ему нужны были деньги. Федор жил одной жизнью с теми, кто его охранял – они использовали его, а он – их. Это было давно понятно, но с матерью это нельзя было обсуждать. Ирина сидела, чуть склонив голову и глядя бездумно в угол кухни, где валялись Андрюшкины игрушки. Подняла на дочь тяжелый некрасивый взгляд:

– Видела этих сегодня на рынке? – Она пристально и почти зло смотрела на дочь, продолжая серьезно думать о чем-то. – Можно было б пойти блядовать, я бы пошла! Я давно уже всю душу со всеми потрохами продала, о чем уж жалеть…

Катя осторожно села на стул. Они долго сидели молча. Ирина думала о чем-то напряженно, потом с интересом посмотрела на Катю. Взгляд осмысленный вдруг сделался. Она отвернулась в сторону, на стол оперлась, посидела так и сказала тихо и твердо:

– Уезжай отсюда, Катька. Мы здесь хуже скота! И ты такой станешь. Родилась ты, умница такая … нельзя тебе здесь.

– Мам, ну что ты говоришь? – Катя присела к коленям матери, заглянула ей в глаза.

– Я серьезно! – Мать решительно нахмурилась сквозь накатившиеся слезы, положила руку на голову дочери. – Учиться езжай!

– Ладно, мам, в этом году уже поздно, вот полегче станет…

– Легче не станет! – отстранилась мать. – Управимся как-нибудь, мать помрет, дом ее продадим. – Ирина замолчала, задумалась на секунду. – О Федоре не думай, это моя беда! Да не в Иркутск, в Москву езжай, может, хоть там люди как люди живут…

Петух неурочно проорал коротко в ночи и замолчал, снова тихо стало, только муха билась и билась, и жужжала по стеклу.

– Я когда-то так гордилась твоим отцом… – задумчиво проговорила Ирина. – Все девчонки завидовали, что я вышла за Жору Рождественского. Он активный был, в комсомоле чем-то руководил, спортсмен, во всех сборных играл. Школу с золотой медалью окончил! Потом университет… – Ирина будто очнулась, – и дети умные получились, я так радовалась всегда! И ты, и Федор, считай, на одни пятерки учились… – усмехнулась горько, – а тебя еще и любят все.

Ирина замолчала. Потом подняла на дочь грустные глаза:

– Вдруг выбьешься. Нам больше и надеяться не на кого…

Дверь тихо скрипнула, это был отец, он шире распахнул ее и вкатился через порог. Достал очки из очешника. Надел.

– Я прошу прощенья, но я все слышал… езжай, Катя, это правильно, на следующий год поступишь. Мы тут с матерью перебьемся. – Отец пытался улыбаться, но смотрел твердо.

Замолчали. В кухню вошел Андрюшка. Тер кулачками глаза, зевая сладко, лег к матери головой на колени.

– Что с Федором, думаешь? – спросил отец.

– Поеду завтра в колонию, упаду в ноги, может, отступится… – Ирина замолчала, раздумывая о чем-то, гладила Андрюшку по голове, – а скажет… подол задрать – задеру! Прости, Жора, такая уж жизнь! – она прямо смотрела на своего мужа.

– Не сделаешь ты так! – нахмурился отец, – зачем это?!

– Сделаю! – мать смотрела серьезно, – этот начальник давно на меня косится.

– Мама! – Катя опять присела и прижалась к матери, обнимая Андрюшку.

– Калтоска! – Андрюшка вспомнил, видно, бросил мать, отпихиваясь, освободился от рук сестры, подтащил табуретку к плите и, ловко забравшись, показал всем сковородку и объявил радостно и звонко: – Калтоску залили! Десять стук! Лас, два, тли, четыле…

Катя не спала всю ночь, а утром, уставшая от слез, позвонила Насте.

3

Девчонки стояли у лифта, как оплеванные. Дорожные сумки, покупки у ног, из пакета, что держала Настя, торчали два золотых горлышка шампанского. Курицей-гриль пахло на всю лестничную клетку. Катя смущенно поглядывала то на подругу, то на дверь, куда их только что не пустили и откуда выставили вещи.

– Ни хрена себе, подружка, блин… даже не сказала ничего! – Настя, громыхнув бутылками, решительно поставила на пол пакет с гостинцами, выпрямилась и подняла нахмуренный взгляд на Катю. – Живите, сколько хотите! А?! Ну и хахаля себе Сюйкина оторвала… – растерянность все более овладевала лицом Насти, видно было, что у нее нет никаких вариантов насчет их сегодняшнего вечера и ночлега, – он и ее выгонит! – кивнула в сторону двери.

За высоким грязным окном подъезда чернела осенняя московская ночь, дождь струился по стеклам. Девушки были мокрые, целый день гуляли по городу, вернулись с покупками, едой… и вот теперь им надо было куда-то идти, ехать… где-то ночевать. Денег на гостиницу не было.

Соседская дверь металлически залязгала запорами, приоткрылась вороватой щелью и замерла. Катя, стоявшая к ней спиной, повернулась и виновато, и насколько можно весело, улыбнулась. Немолодая соседка, в пожеванном халате и с таким же лицом, приходившая два дня назад скандалить, не мигая, смотрела в щель.

– Ну и что не видела? – Взгляд красивого Настиного лица тоже заострился крысиным штычком, не обещая ничего хорошего. – Вот, выгнали нас, радуйся давай! Пойдем! – подтолкнула замеревшую Катю и, нажав кнопку лифта, стала набирать вещи в руки.

– Давно пора, сучки деревенские… – сипло прошипела дверь и сузила щель.

– Кто тут деревенские?! – Настя грозно развернулась от лифта.

Щель быстро исчезла, замок клацнул торопливым оборотом, женщина замерла за дверью, слушая ответ. В глазок, наверное, смотрела.

– Ты! Московская! – загремела Настя на весь подъезд, – ты в зеркало глянь?! Ты ведь и на сучку не похожа!

– Это я не похожа?! Ха-ха-ха! А ты похожа?! Езжайте, езжайте! – Слышалось глухо, визгливо и радостно, казалось, она там пляшет от восторга.

Подтянулся, залязгал дверцами лифт, Катя, с полными руками, вошла внутрь. Щеки потемнели от прихлынувшей крови, но глаза поблескивали по-прежнему весело. Настя, с перекошенным лицом, обернулась что-то ответить, но не нашлась, сверкнув глазами на подругу, решительно сунулась в лифт со всем добром. И споткнувшись: «А-а-а!!!» – грохнулась лицом в грудь присевшей ловить ее Кате. Загремели бутылки, освободившиеся дверки захлопнулись, и лифт стал подниматься наверх.

Настя выправилась, они расхохотались, обнимаясь невольно.

– Ой, хорошо у тебя титьки большие! На себя падала б, лоб разбила бы! – стонала Настя от смеха.

Двери открылись. На них безразлично и озабоченно одновременно глядел мужчина с большим животом, в золотых очках и с гладкими щеками. Маленькая собачка на руках выглядела, как бант на груди. Живот же был так велик, что если бы мужчина вошел в лифт, задавил бы девчонок.

– Ого!!! Занято, дядя! – нагло выдала Настя в лицо толстяку и нажала на кнопку первого этажа.

Они поехали вниз.

– Дядя Вася, я снялася, – бормотала Настя, присаживаясь и ощупывая свои туфли. – Блин! Катька! Всё! Каблук сломала!

Доскакала на одной ножке до лавочки у подъезда. Сняли сапог с маленькой Настиной ножки. Высокий каблук отклеился и висел на коже, идти было нельзя.

– Та-ак, – Настькины щеки были малиновые от злости, – все из-за суки этой! Ну, блин, Москва! У меня других нет. Только кроссовки старые.

Из подъезда вышел пузан. Песик на тонком красивом поводке путался в ногах, дрожал высокими ножками и поглядывал на дождливое небо умными испуганными глазами. Дядька, пытаясь увидеть кобелька, заглядывал то вправо, то влево вокруг живота, но не видел его.

– Э-э-э, нет ли у вас… вот… – Настя говорила пришибленным голосом и показывала испорченный сапог, – клея нет у вас?! Мы не местные…

Мужчина, опасаясь наступить на собачку, все поддергивал поводок, подошел осторожно, как к заразным, и бессмысленно пожевал губами. Возможно, это должно было означать вежливость, по лицу же его было видно, что он очень занят и вообще не знает, что такое клей. Нахмурился озабоченно через очки.

– Гм-гм, Фарфалло? – дернул поводком. Пес стоял на задних лапках и скреб штанину, просился на руки. – Фарфалло, сделай пи-пи, детка! Он не пописил? – Толстяк просительно поглядел на девчонок. У всех были свои проблемы.

Настя брезгливо отвернулась и, устав стоять на одной ноге, опустилась на лавку.

– У тебя кроссовки глубоко? – Катя стала расстегивать Настину сумку.

Настя достала сигареты, взяла последнюю и, по-мужицки скомкав пустую пачку, бросила в сторону урны.

– Все, и курить больше нет, – чиркнула зажигалкой. – Куда поедем-то?

4

Две очень симпатичные девушки сидели на изящно выгнутых холодных металлических лавочках в зале ожидания Ярославского вокзала. На этот вокзал они приехали несколько дней назад из Белореченска. У ног сумки и пакеты с накупленными московскими шмотками.

Москва покрутила их в своем сверкающем промывочном лотке и, не обнаружив золота, выплеснула обратно.

Вокзал, по приездe показавшийся дворцом блистающим, выглядел холодно и неуютно. Высокие потолки, модерновый дизайн, да и все устройство как будто предлагали не задерживаться здесь. Пассажиров было немного, свободных мест полно на скамейках, но от всей этой равнодушной современной красоты и удобств почему-то делалось тоскливее, чем даже просто под пасмурным небом.

Четыре дня назад девчонки были счастливы через край. Вытащив из вагона тяжелую сумку и грохнув ее на асфальт, Настюха растопырила руки, не обращая внимания на обтекающую толпу, завопила своим тоненьким наглым голосом: Ну, столица, смотри у меня! И сделала не сильно приличный жест.

Всю дорогу в поезде Настя составляла раскладки – она ехала заводить свой бизнес, делать карьеру какой-нибудь секретарши в банке или крутой инофирме, или наконец можно было выйти замуж за крутого… выбор был велик, подходило все, что показывали по телеку! Надо было торгануть своей красотой на всю катушку, и что-то из задуманного, не сомневалась Настя ни минуты, очень даже должно было сработать.

Счастливые от свободы, растревоженные новой жизнью, охватившей их со всех сторон, они поселились у Ольги Сюйкиной, Настюхиной однокашницы, третий год уже жившей в Москве. Квартира была на окраине, однокомнатная, Сюйкина обрадовалась, раскричались на лестничной клетке, побежали в магазин – вина накупили, просидели до утра и даже всплакнули раз несколько. Всё вспоминали безмятежную жизнь в привольной Сибири. Ольга ругалась на кризис, на санкции, на иностранцев, сворачивающих бизнес в России, и тут же хвасталась несметными московскими возможностями, блатной работой, легкими и большими заработками, которые были еще год назад, рассказывала случаи, когда человек за полгода поднимался до трехсот тысяч в месяц. Девчонки слушали про московские трудности и не слышали. По сравнению с Белореченском… Если так все плохо, возвращайся, – хохотала Настя, – будешь грибы сушить и на трассе продавать! Катя тоже улыбалась, вспоминая красивые дома, больнично-чистые тротуары в центре, роскошные витрины, потоки машин, в которых совсем не было «жигулей», а еще сверкающие вечерние лимузины, театры, рестораны… и тоже не верила Сюйкиной.

Москва ошеломила, за эти дни они ничего не успели сделать. У них было припасено несколько адресов с недорогими квартирами и куча предложений по работе, но все эти почти за так сдаваемые квартиры оказались липой. Они заехали в одну риэлтерскую контору и прозвонили несколько адресов. По работе даже не звонили. Зато две обзорные экскурсии по всему городу проехали, в ГУМе-ЦУМе были, на Арбате, на Тверской по витринам рты поразевали, на Красной площади гуляли. Настя кайфовала по полной, у нее на радостях расходные деньги кончились и пошли уже отложенные на квартиру. И тут Ольгин хахарь, с кем она впополам снимала квартиру, выставил их за дверь. Трезвый. Без предупреждения. Надоели и все, идите на хрен! Езжайте в свой Мухосранск!

Переложились. Растолкали в дорожные сумки вещи из пакетов и дотащили их до кафе. Взяли чаю, поели холодную курицу-гриль, что покупали в дом Сюйкиной, шампанское открывать не стали. Бутылки теперь только неприятно громко брякали друг о друга и об пол, да оттягивали руки. Снова сели на лавочки. Зал был просторный, длинные ряды новеньких, не порезанных и не ободранных еще кресел стояли в центре, вокруг закрытые на ночь магазинчики, да несколько заведений: трактир, чайхана и бистро.

После часа ночи народ попритих, полицейские пару раз прошли, рассматривая, у кого-то проверили документы. Последний раз встали втроем напротив девчонок, один нагло стал их изучать, другие тоже поглядывали и улыбались между собой. Молодые совсем, лет по двадцать пять. Настя, отвернувшись, достала старые билеты, так, чтобы они видели, повернулась к Кате и, тыча пальцем в билеты, зашептала:

– Сейчас привяжутся, козлы, – сунула билеты в сумочку и снова улеглась на плечо Кате.

Полицейские удалились неторопливо. Три проститутки поднялись с первого этажа на эскалаторе. В коротких юбках, распахнутых декольте, накрашенные. Толстуха в зеленых колготках, шедшая последней, с вызовом глянула на девчонок.

– Видала, лярвы! Разоделись… – Настя внимательно провожала их глазами. – Слушай, а где они работают? Может, в комнате матери и ребенка?

Проститутки стояли у рамок металлоискателя и спокойно о чем-то разговаривали с полицейскими.

– Клиентов нет и ментяры сойдут, – улыбалась презрительно Настя… – Черная юбка с зелеными колготками! Прикинь!

– У нас утро. – Катя смотрела на часы. – Мать уже встала, она сегодня к Федору едет. Ты по дому скучаешь?

– Нет, – отмахнулась Настя, – у меня баба Дина одна, чего мне скучать, я ей звоню каждый день…

– Отец почти не спал перед моим отъездом. – Катя виновато глядела на сестру.

– Знаешь, что?! Я никогда не буду скучать! Никогда! Вот я… Нет, ну совок, короче, чего говорить! – Настя заводилась. – Ты видела, как здесь?! А там?! И почему я именно там должна жить?!

Катя молчала.

– Прямо перед нашим отъездом в администрации встречу устроили с молодежью. Ну мы с девчонками пошли для прикола. Школьников в парадной форме нагнали! В президиуме – глава администрации, замы его, по культуре, по воспитанию молодежи, ну все, короче! И давай свою туфту гнать – про грязь на улице кто-то спросил, мол, мусор в центре, урн нету, никто не убирает. А глава встает так, улыбается, будто он всем брат родной… – а вы сами-то не сорите, товарищи, – Настя изобразила главу администрации, страдавшего косоглазием, – и тех, кто сорит, укоряйте. Оперотряды, говорит, создавайте, с грубостью и хамством боритесь! И давай свою песню без остановки! Идиот косой! А школа? – ему школьники вопрос задают: когда, мол, школу новую закончат? Восемь лет мимо фундамента ходим! Он, – Настя опять скосила свои голубые глаза к переносице, – тут виноваты, товарищи, с плохой организацией заключили договор, сейчас ищем нового подрядчика. А-а?!! Восемь лет на нее деньги выделяют и сами воруют! Ему хоть ссы в глаза, все божья роса. И все сидят и молчат! Это что такое? Почему я там должна жить?!

– Да я не про это… – Катя улыбнулась растерянно, – я про отца думаю… Не получится, наверное, мы тут ничего не знаем… Точно, что дурочки деревенские…

– Ну ладно, почему дурочки?! Все нормально будет. Устроимся, мы же еще не искали… – Она задумалась на секунду, потом зевнула, прикрывая рот рукой. – Куда завтра попрем?

Не спалось, время тянулось медленно, в полтретьего ночи опять сели в чайхану за приятные новенькие столики из серого пластика. Посетителей не было. Смуглый симпатичный буфетчик яркой восточной внешности подошел к ним, молча вытер и без того чистый стол, они ничего не заказывали, просто следили за его движениями, и он не стал ничего спрашивать.

– Давай хоть чаю возьмем, неудобно… – предложила Катя, когда парень вернулся за свою стойку.

– Перебьется! Тут чай по цене коньяка, небось! – Настя достала большой ежедневник, оттуда выпала газетная вырезка. – О! видела?

– Что? – Катя взяла вырезку.

Газета была на серой бумаге, на снимке плохого цвета изображена девица в купальнике.

– Вот, бабец приехала из Черемховского района и выскочила за миллионера! На Рублевке живет! Вон, смотри тут дом ее… – показывала Настя.

– И что?

– Да ты посмотри, какая корова?! И морда, глянь, да еще губы себе раздула. У нас таких пацаны по посадкам таскают, когда сильно пьяные. Представь, если бы меня этот миллионер увидел! – Настя кокетливо склонила голову к плечику и стрельнула глазами.

– Ты красивая, – согласилась Катя.

– А то! И ты не дурнуха! Мы тебя еще пристроим, Катюня! Миллионеры и таких тихонь любят!

Она полистала ежедневник:

– Так… Что у нас? Однушки за пятнадцать-двадцать в центре – забыли!

– На окраине тоже, – добавила Катя.

– На окраине – то же, – Настя вычеркивала ручкой. – Хорошо, не купились… Не, ну совсем лохов ищут. Ты им предоплату, а они тебе хрен с маслом! Ты им деньги на оформление документов…

– Насть, не кричи так, – чуть нагнувшись к сестре, тихо сказала Катя.

– А чего?

– Этот парень все время на тебя смотрит. – Катя показала глазами на буфетчика.

– Киргиз-миргиз? – обернулась Настя, – пусть смотрит, от этого не беременеют. Слушай, ну эти риэлторы! Тут же просек, что у нас нет таких денег. На твою куртку только глянул, она, кстати, тебе мала, сразу все понял! – Настя решительно перечеркнула что-то в ежедневнике. – На залог и месячную оплату нужно не меньше сорока тысяч, у нас их уже нет…

– Чайку будете? – возле них стоял и сладко улыбался буфетчик. – Без денег?

– Спасибо, не надо, – испуганно улыбнулась Катя.

– Давай! – в один голос с сестрой распорядилась Настя, и они поглядели друг на друга.

– Давай, давай, – подтвердила Настя.

– У меня дэвушка такой же, как ты! – весело и наивно засмеялся официант, двумя раскрытыми ладошками показывая на Настю, – только волосы черные! – и он пошел к буфету.

– И этот врубается, что у нас денег нет, всем про нас всё известно!

Официант вернулся с чайником и чашками.

– Ты киргиз? – спросила Настя.

– Нет! Таджик! – с удивлением и гордостью ответил официант.

– Давно здесь работаешь?

– Второй год. А вы… не такие девушки. – Непонятно было по его наивно улыбающемуся лицу, спрашивает он или утверждает.

– Не какие? – насмешливо и с вызовом спросила Настя.

– Нэ такие, как те, в носках… – показал таджик на зал ожидания и радостно заулыбался.

– Кто ее знает, какие мы девушки? А, Катюха?

Часы на табло показывали три часа ночи. Два полицейских с лейтенантскими звездочками, один коренастый, другой щуплый и лопоухий, подошли к буфету. Коренастый картинно оперся локтем о стойку и повернулся к девчонкам:

– Что окучил уже, Сапар? Смотри, мы – первые! Мы их давно подсекли, да, девчонки?! Чего кислые?

– Лимонов объелись! – не задумываясь, по привычке съязвила Настя.

– Перестань, – шепнула и сжала ее руку Катя.

– О! Боевая, мне такие нравятся, – коренастый смотрел на Настю не мигая, говорил, почти не открывая рта, и видно было, что он что-то решает. Или делал вид, что решает. – Ты откуда будешь, блондиночка? Документы… а пойдемте-ка с нами, у нас ориентировочка имеется. Блондинка и потемнее! Пройдемте!

Коренастый подошел вплотную. Катька вцепилась в Настин рукав.

– Встали, провинция, чего смотрим!

Рация на его нагрудном ремне заговорила неожиданно и неразборчиво. Он снял, отвернулся, прибавляя громкость:

– Слушаю, второй!

– На шестую платформу! Быстро! – рявкнула рация.

– Все! Приняли!

Лопоухий лейтенант, что все время молчал, сразу пошел к выходу.

– Так, здесь нас ждете! – приказал девчонкам крепыш, – документы… Сапар, башкой за них отвечаешь, чайком их напои за мой счет. – И он косолапо побежал догонять товарища.

Сапар проводил его глазами.

– Вам идти надо, чай пейте и идите, – он, соображая что-то быстро, затряс своим чубом, – не надо с ними ходить!

– Ладно, чего ты разволновался? У нас документы в порядке. Мы студентки, поступать приехали, – соврала Настя. – Слушай, а ты где живешь?

– В общежитии.

– В каком? – обрадовалась Настя, – там мест нет? Нам бы на пару ночей?

– Нэ-эт, – развеселился вдруг Сапар, – там вам нельзя. Там одни мужики такие-всякие! Ой-ой! Вещи нэсите в камеру хранения, там Камиль работает, пусть деньги не берет, скажите, Сапар просит, и на Казанский идите, здесь не надо.

Они сдали вещи в камеру хранения и вышли на улицу. Моросило. Редкие машины проносились по широкой пустой площади, подымая в желтый свет фонарей шлейфы водяной пыли. Пошли просто так, Настя взяла Катю под руку. Какие-то магазинчики еще работали, они заходили погреться, подсохнуть, рассматривали витрины, Настя все сравнивала цены.

– О, смотри… хотель? – Настя ткнула пальцем в объявление «Хостел от 300 рублей. 300 метров!»

В хостеле хотели по тысяче рублей с носа, дешевых номеров уже не было, или их «разводили». Девчонки, поджав губы, развернулись.

На Казанском вокзале было полно утреннего усталого и мрачного народа. Они нашли два места на проходе, холодом тянуло по ногам. Девчонки прислонились друг к другу через железный поручень. Позевывали от усталости, но не спалось. Про завтра они все уже переговорили.

– Кать, не спишь?

– Нет.

– Я про этих ментов подумала… завели бы к себе, я думаю, у них должны быть комнаты такие под вокзалом, где ничего не слышно. Затащили бы нас туда и привет! Беспредельщики они, что у нас, что тут! – Настя широко и судорожно зевнула. – Трахнули бы, там их сколько народу? Мне Юлька Карамышева рассказывала, знаешь же ее? На год старше тебя, в «Б» училась, она после восьмого в Иркутск уехала к брату…

Катя кивнула.

– Она… короче, там ее брата могли посадить… ее трое ментов полночи утюжили.

– Что? – не поняла Катя.

– Что, что?! И так и сяк ее ставили. Втроем, говорю трахали!

– У нас? – Катя смотрела тревожно.

– Да нет, где-то на даче под Иркутском, она девка, красавица… да ты помнишь ее?

– Помню, – Катя села прямо, – она тоже танцами занималась.

– Ну, вот, это она! Втроем, бухие! Короче, они специально все подстроили… Брата сразу выпустили, он вообще не виноват был. У него магазинчик был на рынке, а Юлька у него работала… – Настя помолчала. – А что сделаешь? Не дашь? Брата посадят! Они бы ее все равно трахнули, специально так все подстроили. Такая уж видно у нее доля! Да?

– Не знаю. – Катя сидела напряженная.

Настя тоже села ровно, с интересом поглядела на сестру:

– А ты с Петькой своим жила?

– В каком смысле? – засмущалась Катя.

– Ну, в каком?! В таком! – Настя резко раздвинула ноги.

– Что ты болтаешь? – Катя еще больше покраснела.

– Да ладно? – не поверила Настя и вызывающе отстранилась. – Даже не целовались?

– Ну, хватит…

– Дак ты, правда, целка?! – уставилась на нее Настя.

– Хватит уже!

– А я думаю, что тебя пацаны так… Да-а-а! Ну ты даешь! – Настя весело и недоверчиво смотрела на сестру.

Катя достала книжку из пакета. Раскрыла, но света было мало, и она ее убрала.

– Ладно, ладно, не буду. – Настя, примиряясь, села поближе, обняла одну Катину руку и притянула ее к себе, – нет, слушай, неужели неинтересно? Что, тебя никогда не колбасило, что ли… – зашептала, – ну от какого-нибудь крутого парня?

Катя молча смотрела на сестру.

– А порнуха? – продолжала сладострастно Настя, – ты же смотрела?

– Не смотрела!

– Как же?! Нет, ну я сейчас тоже редко смотрю, но вообще меня заводит конкретно! А ты же смотрела, ты мне говорила… Не, ну честно?!

– Видела, но не смотрела, мне противно!

– Ну, подруга, так не пойдет! Ты в Москве уже! Тут… гм… надо заняться твоим воспитанием. Ты так при виде мужской пиписьки в обморок рухнешь!

– Все, Настя! – Катя говорила тихо, но решительно. – Сегодня двадцатое, мы уже пятый день здесь!

Настя сидела, не слушая Катю, думала о чем-то.

– Ладно, не боись! Я завтра по ресторанам пойду – официанты везде нужны, кстати, во многих платят поденно.

5

Утром переоделись в вокзальном туалете.

– Убирались ведь недавно, полы вон еще мокрые, а вонь, как в конюшне, – громко сопела Настя в соседней кабинке, – еще по двадцать пять рублей взяли. Ты всё?

Катя не ответила, слышно было, как она застегивает молнию на сумке. Постояли перед длинным зеркалом. Настя расчесывала волосы и собирала их в пучок.

– Слушай, я как? Ничего? Морда не очень что-то! – Настя смешно посопела, проверяя нос, зубы выпятила ровные.

– Ничего вроде…

– Пойдем к Сапару чайку попьем? – предложила Настя, пряча косметичку, – ты чего смурная?!

– Надо сегодня обязательно устроиться. – Катя твердо смотрела на сестру. – Мои там совсем без денег.

Сапар разогрел остатки их курицы, добавил жареной картошки, йогурты и опять не взял денег. Все улыбался. Глаза темные, большие и блестящие, ресницы длинные.

– Сапар, ты похож на черного барашка, у нас у соседей был черный один барашек такой. Симпатичный! Глаза вот такие, как у тебя! – Настя засмеялась, вытерлась салфеткой и встала.

Они были очень разные. Она на полголовы ниже, веселая блондиночка с серо-голубыми глазами, он – темнолицый, с пышными волнистыми волосами, наивный, немодный чуб смешно возвышался надо лбом. Плечи узкие, лицо вытянутое, как с картинки из «Тысячи и одной ночи». Сапар улыбался простодушно и глуповато-счастливо, и все косил глаза на Настю. На ее сравнение с барашком потемнел слегка смуглыми щеками и от растерянности стал собирать посуду со стола, забрал Катину тарелку, хотя она не доела. Ничего не сказал. Но по взгляду видно было, что страдает. И рад, что Настя обращается к нему, и не понимает, почему смеется. С глупым бараном разве хорошо сравнивать…

Девочки разделились. Катя поехала в риэлторскую контору, Настя – искать работу.

Плана у Насти никакого не было, она просто вышла из метро в центре и пошла пешком. Погода была пасмурная и теплая, после бессонной ночи не охота было ни на какую работу, а хотелось в койку. Она села в скверике у метро понаблюдать за москвичами, но взгляд ее почему-то сразу выделял приезжих. Они и одеты были как будто одинаково, с большими сумками, и двигались медленнее и неувереннее москвичей. Горбились, косолапили, озирались по сторонам, иногда смешно и свирепо ругались, размахивая руками, и мешали тем, кто торопился.

Больше же всего было азиатов – прямо Ташкент какой-то! И у них, и особенно в Иркутске их тоже хватало, но столько не было. Настя невольно хмурила серые глаза и чуть заметно качала головой – она ехала в другой город. В столицу. Будь ее воля, она, конечно, убрала бы всех этих темных и узкоглазых с московских улиц.

Газет купила с объявлениями, аж четыре штуки, и пошла неторопливо, как настоящая москвичка. Ей это очень понравилось, даже улыбаться научилась снисходительно. Добродушно смотрела на спешащих мимо.

Так же солидно, прямо ощущая собственное достоинство, села в кафе с большими затемненными окнами до самой земли. Чтобы и улицу, и ее в этом окне хорошо было видно. Она впервые сидела в таком роскошном месте. И эта ее роль, и шик вокруг, вся эта новая жизнь… Настя прямо сдерживаться себя заставляла, чтобы не разулыбаться, как последней дуре. Рассматривала свое отражение в окне и не видела ни старых высоких кроссовок с яркими салатовыми шнурками, которых тут никто не носил, ни китайских вареных джинсов и как следует уже потертой кожаной куртки. Видела только красивое лицо в светящемся обрамлении светлых волос. «Утро. Умный, благородный взгляд в окне. Одинокая красивая леди кушает в шикарном ресторане!» – вспоминала Настя собственные грезы, подсмотренные в каком-то кино. Грезы исполнялись.

Полистала меню, есть не хотелось, а кофе стоил, как десять буханок хлеба. Настя аккуратно проследила пальцем, к чему относятся цифры. Это был кофе, блин, ошибки не было. В Белореченске за такие деньги можно было полтора литра вина купить в пакетах или литр спирта у цыган. Чай тоже стоил неслабо – сто двадцать рублей. Настя покосилась на публику. Мужик в шляпе, с шелковым кремовым шарфом на шее, сидел спиной и читал «Ведомости», две стильно одетые телки тихо, но оживленно разговаривали в углу. Часть столов накрыты белыми скатертями и сервированы, Настин же был без скатерти. Официанты в белых рубашках и черных брюках перетирали посуду за длинной стойкой, сверкающей полировкой и подсветками. Один улыбнулся Насте по-приятельски, как будто узнал, она отвернулась от неожиданности. Напряглась, не понимая, где она могла с ним видеться, поскребла нервно пальцем по столу, чувствуя какую-то совсем уж серьезную неловкость. Ей не хотелось никаких старых знакомых сейчас, да еще и цены эти – все было невпопад. Надо было выйти отсюда, она уже злилась на кого-то, может, и на себя… Вздрогнула. Над ней чуть сбоку стоял тот официант.

– Выбрали? – Парень был незнакомый, с модной и дурацкой бородкой-косичкой, смотрел все так же, Настя расслабилась и снисходительно улыбнулась.

– Кофе! – небрежно, как в кино, шмякнула кожаную книжицу меню на стол. Книжка проехалась по лакированной поверхности и чуть не свалилась, парень поймал.

– Капучино, кафелатте, кафефреддо, эсспрессо, ристретто? – произнес официант так быстро, что и не понять было, и тоже снисходительно.

Уже понял, козел, что денег у меня мало и что я из райцентра. Правильно было бы сказать, принеси, мол, милый, какой подешевле, или вообще попросить чаю, но получалось «в грязь лицом».

– Мне вот это! – заявила уверенно и потыкала пальцем в воздухе, высоко над книжкой, будто показывая нужную строчку.

– Кафефреддо? – уточнил официант.

– Ну! – косо усмехнулась на него Настя, чувствуя, как краснеет.

Дождик пошел сильнее, потек ручейками по стеклу, зонты раскрылись. Большие и не очень, черные, цветные… Зонты тоже спешили, но уже не так, цеплялись друг за друга, извинялись, выбегали на проезжую часть, заваливались набок, уступая дорогу или обгоняя. Этот нехолодный еще осенний дождик немного подружил людей, у них появилась уважительная причина, чтобы увидеть друг друга. И чтобы немножко опоздать на работу, прийти мокрыми, отряхиваться весело, извиняться и просить кого-то в офисе сварить кофейку.

Настя, опершись лбом на руку, подсматривала за девушками. Лицом к ней сидела симпатичная остроносенькая блондинка с простеньким пучком, лица другой Настя не видела. Та была брюнетка, тоже очень просто причесана и подколота, но на самом деле, Настя хорошо рассмотрела: самой такую прическу никогда не придумать. И одеты были так, что лучше не смотреть. Все на них было простое с виду и неброских цветов, но стоило, видно, кучу денег. Возможно, это были какие-то не очень пока известные актрисы или модели. Не красотки, кстати, но появись они в Белореченске, ревниво прикидывала Настя, парни, как бараны, за ними толпами ходили бы.

Настя мысленно скинула с себя тяжеловатую, несвеже попахивающую чем-то кислым черную куртку, сняла кофточку и примерила с блондинки легкую, нежно-серую блузку с открытой шеей и ключицами, телесные бретельки лифчика доверчиво вели с плечей вниз. Настя подумала, что обязательно надо купить такой же бесцветный лифчик, а пока примерила чужой… сверху блузки надела короткую красновато-коричневую кожаную курточку, оставив блондинку совсем топлесс. Посмотрела на свое отражение в окне – ей не просто это шло, это была обложка журнала, от которой невозможно было отвести глаз! На блондинке были темно-серые брюки и такие же лакированные мокасины. Настя ничего не тронула, к ее стройным ногам лучше пошла бы короткая юбка, которая была на брюнетке. Сбросив кроссовки и джинсы, Настя надела юбку и высокие сапоги с узкой щиколоткой и низким каблуком.

Все так же мысленно встала, прошлась, одета она была шикарно, сидело все хорошо, но по снисходительно-вежливым взглядам официантов было понятно, что чего-то не хватает. Она еще раз внимательно рассмотрела девушек, которые мирно болтали, не подозревая, что одна из них голая сверху, а другая снизу. Золота, украшений на них не было, разговаривали тихо, руками не размахивали, иногда только склонялись друг к другу или аккуратно трогали руки. Осторожно подносили чашки ко рту.

Эти чертовы куклы тут каждый день сидят, а я первый раз, – поняла Настя, – она раздала девчонкам их шмотки и, довольно шмыгнув носом, повернулась к окну. К своему отражению. Это пока единственное, что у нее было.

И к этому отражению в окне подходил парень. В модном плаще до пола, лет тридцати… Спокойный, уверенный, подходил, брал ее за руку и уводил! Когда она ехала в Москву и наблюдала в окно – в нем, кстати, тоже было ее отражение – скучные осенние сибирские степи, она прямо чувствовала, как приближается к этой главной своей мечте.

И вот она сидела в московском кафе, полдела было сделано, и ей одновременно было и радостно и досадно. Никто не то что не обращал на нее внимания, никто даже не входил в это чертово кафе. Она в который раз пыталась представить себе, какой он? Что-то безжизненное выходило: высокий, стройный, красиво причесанный и с мелкой небрежностью в одежде и движениях… этот парень был из бабских журналов. И, как и журналы, не имел никакого отношения к жизни. Она посмотрела на мужчину в шарфе, лица его не было видно, но по жирноватой, сутулой спине было понятно, что это совсем, нафиг, не то.

Кофе оказался холодный. Большой стакан был завален льдом. Настя нахмурилась, и, глянув по сторонам, попробовала. Блин, ледяной был, а хотелось горячего! Она решительно отодвинула его в сторону и стала смотреть в окно.

Пока ей все нравилось в Москве. Более-менее. Хотя много непонятного было. Что же касается работы, то она не умела работать. У них с матерью даже хозяйства своего толком не было. Без отца выросла, мать всю жизнь простояла за прилавком в коопторговском магазине. Настя и в детстве от нечего делать помогала ей, и потом, когда выросла, иногда ее заменяла. Работа была несложной – стой, подавай товар, да деньги считай, но она ее не любила. Детской еще нелюбовью – хорошо помнила свои горящие щеки, визгливую ругань и ложь, когда мать обвешивала или обсчитывала.

Хотелось свое что-то: кафе или ресторан. Чтобы не надо было обманывать, чтобы там все было честно, она даже с матерью об этом говорила. Но та не слушала, мать вообще мало что интересовало в жизни. Все, что она зарабатывала, уходило на ее поганых моложавых дружков. На стареющем лице, красивом когда-то, становилось все больше макияжа. Может, поэтому Настя и ненавидела краситься. Из-за этих мужиков – некоторые начинали липнуть к Насте в первый же день – она постоянно жила с бабушкой и с матерью виделась редко.

Думая о работе, она на самом деле думала о том, как иметь деньги. Их всегда не хватало, жили на бабушкину пенсию, мать иногда подбрасывала на шмотки, когда же становилось совсем туго, шла на рынок на неделю-другую – хозяева торговых точек охотно брали ее за прилавок.

Этот ледяной кофе стоил дурных денег, еще за какую-то сервировку стола взяли почти столько же, у Настюхи уши покраснели от негодования.

– Понравился кофе? – спросил этот козлорожий разводила, когда она, неверной от злости рукой, выложила деньги.

Настя встала, в минуты возмущения на ее лице автоматом появлялось материно высокомерное и скандальное выражение:

– Ты откуда такой умный? Не из Иркутска, случайно? Что-то мне твоя рожа знакомая?! – Хотела добавить «сука», но перетерпела и, громко отодвинув стул, пошла к выходу.

Бросила в урну газеты, что так и не открыла, и просто пошла по старой московской улице с невысокими двух и трехэтажными домами, остро жалея о тупо потраченных деньгах и о том, что родилась в такой глуши. Дождик кончился, солнце проглядывало. Объявления о работе зазывали домработниц, нянь, мужчину-повара, уборщиц в офисы, в метро, в парикмахерскую. Это внушало кое-какой оптимизм, про уборщицу в офис Насте даже понравилось, она, конечно, ни за что не пошла бы, но – двадцать тысяч за уборку утром и вечером! За такие деньги она месяц без выходных стояла в Белореченске на рынке. С восьми утра до восьми вечера. У нее даже настроение поднялось.

– Слушай, – остановилась она возле совсем молоденькой девчонки, раздающей листовки у парикмахерской. – А что это стоит?

– Что? – улыбнулась вежливая девочка.

– Вот так вот раздавать? Мне надо бы тоже, чтобы раздавали… мои… бумажечки. У меня небольшой бизнес. Ресторан… чик небольшой. – Добавила небрежно.

– Здесь – сто пятьдесят рублей в час, бывает – двести или сто, как повезет! – она отвернулась от Насти и протянула кому-то яркую зазывалочку.

Настя тоже взяла рекламку и пошла было, но вернулась.

– А как ты, просто зашла и тебе дали раздавать?

– Ну да, это парикмахерская моей мамы.

– И что, она тебе платит сто пятьдесят рублей? – поразилась Настя.

– Ну, да! – Теперь уже удивилась девочка, – час работаю – сто пятьдесят, два – триста, три – в кафе сидим с девчонками!

– За четыреста рублей в кафе? – не поверила Настя.

– А что такого? – Девочка успевала отвечать Насте и выбирать глазами, кому дать листовку.

«А уроки ты когда делаешь, коза?!» – весело подумала Настя.

Быстрые деньги грели душу, но стоять так вот, как эта малявка – это нафиг, это не для нас, самодовольно утешалась Настя, но на всякий случай оторвала телефончики с объявления. За раздачу листовок предлагали «Полторы тысячи в день. Ежедневные выплаты, плюс проездной. Постоянно или как подработка…» Требовалась симпатичная раздатчица. Улица кончилась, впереди через большую площадь, то в одном, то в другом направлении устремлялись резвые стаи машин, справа был вход в метро. Настя спустилась, ей нравилось в метро.

Вышла наобум на метро «Аэропорт». В подземном переходе была масса недорогих и приличных, как ей показалось, магазинчиков. Она купила красную сумочку «Гуччи», с большим золотым запором в виде двух колец, ощупала ее внимательно, повесила на локоть и, хорошо поторговавшись, отдала полторы тысячи.

У выхода из перехода на широкой лестнице женщины торговали вязаными носками, варежками, осенними цветами, одна телка Настиного примерно возраста продавала сушеных лещей. Одета была, как в театр собралась, в короткой юбке и на высоких каблуках. Настя вспоминала свою торговлю на рынке, пощупала леща, рыба была пересушена, такую брали неохотно, хорошо шла подвяленная. Хотела спросить, что, мол, подрабатываешь? Девица тоже ее изучала накрашенными глазами, и Настя пошла от метро, кося глаза на свою новую сумочку. Солнце светило. Кольца «Гуччи» сияли, как золотые.

– Мальчик, а рынок тут есть? – остановила высокого пацана лет пятнадцати-шестнадцати с длинным чубом, свисающим до носа.

– Так пойдешь, на перекрестке налево, на следующем направо, за кинотеатром… – Пацан достал сигарету, небрежно сунул в рот, без стеснения оценивая Настину фигуру. – Но я уже не мальчик, чикуля! Квартира рядом, травка есть… – он смотрел, не мигая.

– Вот ты… наглый! – тихо взъярилась, а больше растерялась Настя.

Тот прикурил спокойно, отвернулся и пошел дальше. Сигаретой дымил. Настя двинулась за ним, ей нужно было в том же направлении. Она вроде и опешила, но вскоре уже усмехалась довольно – она такими себе и представляла москвичей. Наглыми, расслабленными, циничными. Ей что-то нравилось в таких людях. Свобода, наверное, вот так подошел и предложил, не то, что наши, пока не накривляются, не упьются до потери пульса, рта не откроют. Она все следила за тем парнишкой. Был бы он постарше, а она посмелее – догнала и согласилась бы. Ей все было интересно. Взять вот так и предложить! – восхищалась Настя.

Рынок был большой, непривычно чистый и такой красивый, что Настя прямо остановилась от изумления. В метро было не так красиво, как здесь. Овощи и фрукты выложены разноцветными рядами, горками, все сверкало спелостью. Покупателей было немного. Мужики-продавцы на фруктах и зелени все южные, темные и почему-то пожилые. Женщины на мясе и молочных продуктах наоборот – все славянки. Много было толстых и весело улыбающихся теток. В Белореченске все было по-другому. Некрасиво, грязно, маленькие лавочки или холодные металлические контейнеры со сквозняками, хмурые покупатели и продавцы. Настя, растерянно осматриваясь, шла между рядами.

Три азербайджанца, два толстых и один худощавый, явно не продавцы, стояли на краю молочного ряда и разговаривали с молодой рыжей женщиной в белом халате поверх куртки. Держались так, будто весь этот рынок их личный и у них еще два таких есть. Настя сняла куртку, взяла ее на руку, в витрину посмотрелась, увидела белобрысое, расплывшееся по кривой поверхности личико, кофточку сиреневую с двумя неброскими бугорками впереди. Красная сумка не очень шла к сиреневому, и она прикрыла ее курткой. Расправила плечи, выпятила грудь, воздуху набрала… помогло мало, и она снова надела куртку.

– Я прошу прощения… не нужны ли вам продавцы? – Настя начала уверенно и солидно, но на последнем слове голос ее дрогнул, пискнул и почти пропал.

Два сытых удава изучали беленького кролика. Не улыбались. Самый толстый, взял ее за плечо, чуть повернул к себе и, выискивая что-то в ее глазах, спросил с акцентом:

– А паспорт у тебя есть? Голливуд?!

Настя терпела руку на плече, понимая, что так надо.

– Есть, – ответила, как можно скромнее.

– Какой?

– Обычный… – не поняла Настя.

– Украинский? – с нажимом переспросил или даже утвердил толстяк.

– Российский! – ответила Настя и убрала плечо из-под руки.

– Да без разницы, – заключил второй толстяк благодушно, – возьми ее, Мурад, на место Оксаны.

Третий, молодой и самый симпатичный, улыбнулся и кивнул в сторону:

– Пойдем со мной!

Мурад был выше Насти, чуть вихлястый с копной густых черных волос. За золотыми очками щурились хитроватые, весело поблескивающие и, в общем, добрые глаза. Вежливо направляя ее, то за плечо, то за локоть, привел в подсобку, выдал чистый халат, показал, где что брать, назвал цены, научил, что говорить про творог и сметану – из какого она района Рязанской области и от каких коров, и определил в ряд. С соседкой познакомил.

Настя стояла, удивляясь, как все легко и быстро получилось, поправляла длинноватые рукава халата, подравнивала банки со сметаной, старалась улыбаться и отвечала о цене. Рынок был так не похож на их, что она все продолжала робеть и рассеянно думала о своих новых хозяевах. Азербайджанцы, которых она недолюбливала и побаивалась в Белореченске и с которыми у пацанов регулярно возникали разборки, тут не были ни наглыми, ни грубыми, они, конечно, рассматривали ее, но никто не пытался унизить.

Зарплата зависела от выручки, тысячи три-четыре выйдет за день, когда привыкнешь, – спокойно поделилась соседка. Она была украинка, светло-рыжая, с приятными чертами лица, звали Оля. Оля подсказывала, Мурад несколько раз подходил, когда не было покупателей, снимал очки, протирал их чистым носовым платком, сам весело и по-приятельски щурился на Настю большими близорукими глазами и подбадривал. К вечеру Настя освоилась, шутила с покупателями и рассказала Ольге про их с Катей московские приключения.

Она неплохо наторговала. В полвосьмого, когда все убрали, Мурад, округлив в ее пользу, вернул из выручки две с половиной тысячи, и, улыбнувшись довольно, добавил еще пятисотенную. В руках у него была толстенная пачка денег.

– Ты точно будешь работать? – спросил, любуясь очень откровенно.

– Ну! – удивленно подтвердила Настя. – А что?

– У меня таких продавцов еще не было! – Мурад лукаво щурился. Протянул деньги. – Держи, винца выпей сегодня! Ты пье-ошь?

Настя сделала гримаску, типа: кто же теперь не пьет? Она была не просто рада, ей хотелось побежать на улицу, чтобы никто не слышал, и нахвастаться бабе Дине по телефону. Три тысячи заработала! За полдня! Она, впрочем, такого и ждала, просто боялась, что обманут, даже подсчитать успела: пусть будет по четыре тысячи за день выходить, за месяц могло получиться около сотни. Оля сказала спокойно, что в праздники выручка доходит до десятки в день. Голова кругом шла. Настя глуповато улыбалась всем подряд, плохо слышала, во сколько надо приходить завтра. Деньги были очень хорошие, а работа привычная и даже чистая. Вот-вот должна была подъехать Катя. Настя ее вызвала, хотелось похвалиться и новым местом, и новыми знакомыми. Рынок казался ей нарядным и почти родным. У нее в Москве появилось место, которое она понимала и не боялась.

– Пойдем к нам, посидим, если хочешь… у нас у одной день рожденья… – позвала Оля.

Телефон зазвонил в сумочке.

– Ой, сейчас… Да, Катька, ты где? Ага! Иди прямо-прямо до светофора, потом налево – кинотеатр большой увидишь… я навстречу пойду! Оля, а с подругой можно?

– Можно, можно, – Мурад стоял сзади, улыбаясь, – если такая же красавица, с меня бакшиш! – Он вежливо приобнял Настю.

Мурад уже переоделся и был как с иголочки, новенькие коричневые туфли, джинсы с большим лейблом «Армани», свежая белая рубашка и черный летний пиджак, может и не очень подходящий к джинсам, а может, и ничего. У Мурада были нежные, почти женские руки с длинными пальцами и ухоженными ногтями. Насте хотелось потрогать этого глазастого, он был симпатичный, может, даже и красивый. Она радостно поймала руку Мурада на своем плече и, шалея от своей смелости, пожала ее с улыбкой.

Квартира была трехкомнатная, жили в ней четверо украинок и трое молдаван – две девушки и Ваня – скромный парень лет тридцати. Все работали на рынке. Украинки накрывали на стол, у одной из них и был день рождения.

Окна квартиры выходили на Ленинградский проспект, по которому в двадцать быстрых рядов двигались машины. Настя возбужденно и, хвастливо приукрашивая, рассказывала Кате, как все вышло, и даже показала деньги, как будто они были особенные.

– Я сегодня больше всех наторговала, – понизив голос, приврала Настя, – эти девки мне завидуют, я слышала, как они обсуждали… Вообще устроиться очень сложно! Это не у нас, тут такие деньги! Я нечаянно на глаза их шефу попалась, он так: девушка, вы не из Голливуда? Ну, то-се, сами предложили, короче. Тебе Мурад понравился?

– Не знаю… я не обратила внимания. – Катя удивленно глянула на сестру.

– Он, похоже, меня клеит. Такой весь! – Настя томно прикрыла глаза. – Специально для меня вырядился! Я такие штуки чую! Ну что ты смотришь, он тебе что, не понравился?

– У него волосы очень торчат на груди! Много! – виновато и чуть брезгливо улыбаясь, призналась Катя.

– Волосы на груди – это настоящий мужик! – Настя повернулась от окна и посмотрела на Мурада. – Может, мне замутить с ним? Он тут крутой! – Настя, как уверенный в себе охотник, небрежно изучала развалившегося в кресле Мурада.

Сели за стол, Мурад говорил длинные восточные тосты, выпил брудершафт, обнимал и по-братски аккуратно целовал невысокую и пухленькую именинницу-хохлушку.

Катя за день побывала в двух риэлторских конторах и успела посмотреть три адреса в разных концах Москвы, им подходил только один – небольшая отдельная комната в квартире – но там хотели три оплаты вперед, что было подозрительно, да и денег не хватало. Катя пересказала все сестре и сидела тихо, устало, наблюдала необычное застолье. С одной стороны от нее через угол стоял стул Мурада, который не сидел на месте, а все время картинно вскакивал с бокалом в руке, с другой – толкала локтями подвыпившая разгоряченная Настя.

– Может, останемся, здесь переночуем? – зашептала Настя, – Ольга говорит, раскладушки есть. Ты что не пьешь?! Пей, сейчас спать ляжем, все устроится, деньги будут, видишь, сколько за полдня… Занять можно, если что, хочешь я у Мурада попрошу. У него сегодня… такой пакет бабла был! – Настя вытаращила глаза. – А, может, вообще здесь жить можно, надо поговорить с девчатами.

Ночевать было негде, и Катя только неуверенно жала плечами. Она была благодарна хозяевам за тепло и еду, но ей здесь не очень нравилось. Что-то было искусственное и даже нездоровое в этом веселье. Все преувеличенно громко смеялись на не всегда смешные шутки Мурада и потом еще качали головами, как им смешно.

Стол был простой: колбаса, сало, жареные окорочка, да свежие овощи, нарезанные «огородом». Пили водку, Катя поднимала и ставила свою рюмку. Мурад, обнаружив обман, попытался заставить, но Катя не сдалась. Тогда Мурад отправил молдаванина за сладким вином и тортом.

Настя на радостях набралась, стреляла у Мурада сигареты, трясла пепел в крышечку из-под водки и на край своей тарелки, все громко смеялись, разговаривали, перебивая друг друга, молдаванин Ваня в пятый раз объяснял Насте, как правильно держать стакан, как пьют у них в Молдове. Мурад много курил, громко хвастался и показывал на айфоне свой большой дом в Баку, свою яхту и своих коней. У него были кони в горах, их пасли пастухи. Его не особо слушали, видно, он не впервые это говорил, и он стал показывать свои богатства Кате. Придвинулся совсем близко, так что касался ее ног коленями, прямо перед Катей приставил айфон к тарелке и требовал, чтобы она листала фотки. Самого Мурада не разобрать было на этих яхтах и конях, Катя вздохнула, подняла свои вежливо улыбающиеся бархатные глаза навстречу не очень приятному водочному и табачному запаху изо рта Мурада и… почувствовала его руку у себя на джинсах. Мурад продолжал улыбаться прямо в глаза, а рука уверенно раздвигала ей ноги и лезла дальше. Другая его рука властно вцепилась в Катину талию, а эта гладила, мяла и лезла. Катя замерла, пораженная, уверенная рука достигла джинсового тупика, Катя вздрогнула, очнулась, схватила руку и встала, отталкивая Мурада. Будто скидывала с себя мохнатого паука, упавшего на голый живот, стол шатнулся, бутылка грохнулась, водка полилась толчками. Ваня вскочил, подхватил бутылку, все засмеялись, не глядя на Мурада, лица сделались напряженные и растерянные.

– Извините, – Катя, все еще чувствуя руку Мурада у себя на ногах и вцепившись в Настю, стала выбираться из-за стола.

– Что случилось? – дружеским озабоченным голосом спрашивал сзади Мурад. – Катя, простите, это я виноват! Я толкнул бутылку! – И он расслабленно рассмеялся, виновато разводя руки в стороны и вверх, показывая всем, что это он виноват. Что вот они, его красивые руки, они совсем не под столом.

Девчонки ехали в метро по зеленой ветке. Было тепло, вагоны полупустые. На конечной вышли и пересели в обратную сторону. Настя все сокрушалась и вздыхала по поводу Мурада, все пыталась выяснить, дыша на сестру спиртным, как именно он к ней лез. Потом жаловалась, что ноги устали ужасно, стояла целый день, потом тихо уснула, привалившись к Кате. В первом часу вышли на все том же, опустевшем к ночи Ярославском вокзале.

Черненький жилистый и неулыбчивый парнишка из камеры хранения, не спрашивая номерков, принес их сумки и сел, отвернувшись в экранчик айфона.

– У меня последние трусы остались, – тихо ужаснулась Катька.

– Мои наденешь!

– Не налезут!

– Вот эти налезут! – Настя растянула до плеч бежевые трусики, на которых болталась этикетка.

Достали теплые вещи, остальное засунули обратно в сумки, Настя заглянула в окно камеры хранения:

– Э-э, парень… – Настя внимательно его изучала, – ты тоже таджик?

– Нет, я узбек! – угрюмо ответил парнишка.

– А-а-а, ну, молодец… я тоже узбеком скоро стану!

Парень с любопытством глянул на Настю, вроде спросить что-то хотел, но не спросил и забрал сумки. Пошли к эскалатору.

– Помыться охота, прямо не знаю… В баню, что ли, сходить? Есть же в Москве баня какая-нибудь? Для узбеков! Мы с тобой как второсортные – Сапар-мапар, Мурад-пурад! У меня башка что-то побаливает, вино с водкой мешала.

Сапар как будто ждал их, заулыбался радостно, пожал им руки двумя руками, склоняя голову, и тут же стал накрывать.

– Прямо цветет, – прошептала громко Настя, когда он отошел за стойку. – В кого же он втюрился, в тебя или в меня?

– В тебя! Он с тебя глаз не сводит… – Катя тоже радостно улыбалась Сапару.

Народу не было, двое только пили пиво в углу и тихо разговаривали. Катя была не голодна, а Настя после выпивки хотела есть. Сапар приносил еще еды, рядом присаживался. Настя наелась и начала сладко зевать, Катя тоже давила зевки, прикрываясь рукой – день вышел длинный и нервный, их прямо валило в сон. Настя прилегла на руку:

– Ой, я посплю малость.

Сапар исчез куда-то, потом вернулся и, внимательно глянув на пьющих в углу, поманил Катю за собой. В соседнем кафе, в кладовочке, между стеллажами с коробками, впритык к ним стояла раскладушка с матрасом, заправленная бельем:

– Вот здесь, хотите? Мы здесь спим иногда ночью, когда народу нет. Тут чистое все, ложитесь. Я на моей точке буду, вас запру, если полиция будет обходить… немножко посидите тихо. Можно, можно, давайте, – подбодрил он растерявшуюся Катю.

Они так устали, что думали недолго. Легли валетом. Было тесно, раскладушка металлически кряхтела, отзываясь на их движения. Вскоре те двое допили свое пиво, задвигали стульями и ушли. Вокзал затихал, иногда только кашель слышался, да громкий информатор объявлял. Катя начала падать в сон, а, может, уже и заснула, но вдруг услышала, как кто-то зычно окликнул Сапара:

– Что у тебя тут? Все тихо? – Властный голос раздавался не от столиков, а откуда-то сзади.

– Все в порядке, – Сапар говорил громче обычного, гремел посудой в мойке, – там закрыто, идите сюда, чайку попейте… ой! – Что-то звонко упало у него на пол.

В ответ засмеялись, заговорили неразборчиво, голоса приближались, железные набойки на ботинках позвякивали о кафельный пол. Девчонки не дышали, Катя чувствовала, как Настя прижалась к ней, от малейшего движения под ними скрипело.

– Математик! Кто там у тебя? – раздался совсем рядом, над их головами сиплый бас. Кто-то через стойку заглядывал в их кафе.

– Кто там? Нету никого! У меня ключей нету, Валя не оставила… – отвечал Сапар.

– Гм, – хрюкнула негромко Настя, давясь от смеха и, зажимая рукой рот, опять скрипнула раскладушкой.

– Сапар, сука! – Бас выронил что-то на кафельный пол, нагнулся, закряхтел. – Крысы что ли?!

– Ага, таджикские… – пошутил другой голос и сам заржал над своей шуткой.

«Уважаемые граждане встречающие, – заглушая все, заговорил информатор, – поезд «Улан-Батор – Москва» ожидается на второй путь. Нумерация вагонов с хвоста поезда».

– Нету крысы! Зачем обижаешь? Чайку будете? – Сапар продолжать громко греметь посудой.

Полицейские, тяжело позванивая набойками, направились к выходу, затих и Сапар, только ровный гул доносился из зала ожидания.

– Ты спишь? – тихо позвала Катя через некоторое время. Она перепугалась и теперь не могла уснуть.

Настя не ответила. Посапывала равномерными всхлипами. Кто-то пришел, сел за столик и стал негромко говорить по телефону. С Дальним Востоком разговаривал человек, там уже был день, с женой… или не с женой… с любимой женщиной, – поняла Катя и нечаянно улыбнулась. В Белореченске было семь утра, восьмой, тоже можно было позвонить. Мысли о доме расстраивали, она вспоминала сегодняшний день, трогала рукой гладкие коробки с корейской лапшой, возле которых лежала, и ей хотелось домой в свою кровать и вообще становилось грустно.

Утром Сапар накормил их. Катя попыталась заплатить, но он не взял:

– Я такой буду, мне тоже кто-то даст хлеб.

– Какой такой? – заинтересовалась Настя полным ртом.

– Денег нет, дом нет… я такой был. Два года назад, когда сюда приехал, в подвале на трубах спал. И еще деньги полиции давал! – Сапар говорил важно, словно гордился, что он все это вынес.

– Кто тебе помог? – спросила Катя.

– У нас много народу. Родственники, земляки из нашего города. Много!

– Ты тоже из города?! – удивилась Настя.

– Да-а! – Сапар посмотрел на Настю, как на маленькую. – Курган-тюбе – древний город! В три раза старше Москвы! Таджики вообще древний народ! Я в Душанбе университет закончил, математику в школе преподавал.

– О как! – удивилась Настя.

– Почему уехал? – спросила Катя.

– Денег совсем мало… – он подумал, – и жизнь никакой нету. У нас президент как царь или даже хуже! Все у него слуги, все бегают, как шакалы… он еще сказать не успел, а они уже бегут выполнять! В школе очень тяжело работать, все время всякие глупости заставляют детям говорить. А дети умные – они смотрят на меня…

– А у нас что, не так, что ли? – скривилась Настя.

– Не-ет, у нас один человек над всеми людьми, поэтому все плохо! Все очень дорого!

– А у нас два! – захохотала Настя. – У нас тоже скоро ничего не будет!

– Ты где сегодня спал, Сапар? – спросила Катя.

– Я не спал, работал… сейчас домой поеду.

6

На другой день Катя прошла собеседование на секретаря офиса в финской строительной фирме. Оклад предложили тридцать пять тысяч рублей, испытательный срок три месяца. Для окончательного утверждения надо было показаться управляющему, который приезжал через день.

В половине двенадцатого она уже была свободна, набрала сотовый матери, та не взяла трубку, Катя позвонила домой, там было все по-прежнему, отец бодрился, ничего особо не рассказывал, расспрашивал про Москву.

Встретились с Настей на «Пушкинской».

– На испытательном сроке стажерам вообще ничего не платят, только чаевые. Я с официантами перетерла, кто говорит – на чаевых ноги протянешь, кто – ничего вроде… один чувак сказал, до десятки в день чаевых рубит, – Настя посмотрела на Катю, – это он меня кадрил, врал, наверное. Но все говорят, что новичку столики самые плохие дают, куда народ не садится. Ну, это понятно… – Настя задумалась, вспоминая, – матерятся все, как собаки, официанты, повара… Короче, без оклада устроиться можно, но это – не вариант!

Вышли из подземного перехода. Солнышко светило мягко и даже чуть пекло, погода была приятная.

– Может тебе в дорогие рестораны попытаться?

– А ты-то что, не хочешь попробовать? – Настя остановилась и посмотрела на сестру. – Или ты вообще не хочешь в ресторан?

– Я в эту финскую фирму выйду, меня приняли вроде…

– Ну и что, что приняли, может, нас в один ресторан возьмут, вместе будем! Про иностранный, кстати, везде спрашивают.

Катя молчала.

– В дорогих ресторанах… слушай, такие крутые бывают, зайти страшно! – Настя вытаращила глаза, – В некоторые даже не пускают на собеседование… у меня на роже что-то написано? – повернулась к сестре.

– У всех написано, – улыбнулась Катя.

– И что у меня?! Читай!

– Ты, когда улыбаешься, о-о-очень красивая, а бываешь как парень. Тебе бы помягче как-то…

– В Москве помягче?! Ты через охранников, этих тупых амбалов, блин, не пройдешь! Я в один хороший ресторан зашла – объявление висело, – Настя подняла палец вверх, – берут официантов без опыта работы! Не взяли! Сам хозяин со мной разговаривал… ну, понты, конечно… откуда, такая милашка? Где такой говорок дают? Что за Белореченск? Все дела, короче… – Настя нахмурилась. – Может, я роста маленького? У меня же лицо красивее твоего?

– Красивее, – охотно согласилась Катя.

– Титек нет, правда, а задница ничего вроде…

– А какие вопросы задавал?

– Да ничего особенного… у нас высокие зарпла-а-аты! У нас пу-у-ублика! – передразнивала хозяина ресторана Настя. – Путин у них со своей братвой бухают каждый день! И еще спрашивает меня, назовите основных героев «Войны и мира». Прямо, как на уроке блин!

– Ну? – заинтересовалась Катя.

– Что?

– Кого назвала?

– Кого-кого, не помню я никого, кроме Кутузова, да Наполеона, я не читала… а он – это не главные герои! Нормально так, Наполеон не главный! Ну, поручика этого вспомнила и все. Короче, я сама ушла…

– Какого поручика?

– Ну, Ржевского!

Катя рассмеялась, прижимаясь к Насте.

– Что ты умничаешь?! Ты все каникулы в библиотеке работала, а у меня трояк был по литературе! И тот натянутый! И что? На работу меня не брать из-за этого?! Что, я на стол не накрою без твоей «Войны и мира»… Так, стоп! «Мукузани»! Красиво! Нам сюда!

У входа в ресторан была небольшая парковка, отгороженная гранитными тумбами с чугунными цепями. Швейцар в черной мохнатой грузинской папахе стоял у высоких дверей. Катя покачала головой:

– Нет, Насть, иди одна. Я уже обещала…

– Как хочешь, мяться здесь нельзя, – и она решительно стала подниматься по ступенькам мимо внимательно рассматривающей ее папахи. Катя постояла без дела, потом перешла дорогу, почитала афишу кинотеатра, ответила на эсэмэску из Белореченска. Перешла от нечего делать обратно к ресторану, присела на гранитную тумбу. Задумалась, куда ехать сегодня, насчет бани мысли пришли, голова уже начинала чесаться.

Дверь распахнулась, вышел крупный человек в черной рубашке, с длинными темными и тяжелыми волосами по плечам и большим фотоаппаратом в руках, швейцар нес за ним штатив. Фотограф отошел, рассматривая затейливую, в деревенском стиле, вывеску и высокие деревянные окна ресторана. Не обращая внимания на машины, медленно ползущие по переулку к Тверской, перешел на другую сторону дороги и стал смотреть издали. Солнце как раз освещало окна. Он сделал несколько кадров, вернулся, присел рядом с Катей и стал снимать:

– Дайте штатив! – махнул швейцару.

Катя начала подниматься, чтобы не мешать, она сидела почти в кадре.

– Стоп! Стоп! Сидите! – Тут фотограф впервые посмотрел на Катю пристально, – посидите, пожалуйста, – попросил, время от времени щелкая затвором аппарата, – дайте-ка вашу папаху!

Швейцар подал. Фотограф сунул папаху Кате, продолжая глядеть в глазок камеры и снимать:

– Сядьте на это, сейчас уже холодно!

Катя удивилась, глянула на папаху, на растерявшегося швейцара и вернула ему папаху. Фотограф, не обращая на них внимания, все снимал и снимал, чуть перемещаясь и присаживаясь.

Стал смотреть, что вышло.

– Хм! Вас как зовут? – спросил, все еще задумчивый.

– Катя, – Катя пересилила себя и улыбнулась в ответ.

– Ага, – теперь он изучал ее вживую, – давайте в интерьере попробуем.

Он стал подниматься по ступеням, обернулся на стоявшую в недоумении Катю:

– Пойдемте! – он разговаривал с ней так, будто они были знакомы.

Швейцар открыл дверь, Катя вошла внутрь, засмущалась, на них, на нее в основном, как ей казалось, смотрели повара в белых колпаках, официанты в национальных одеждах и даже клиенты из-за ближайших столиков.

– Вот здесь попробуем… – фотограф настроил фотоаппарат и посмотрел на Катю, – вы почему не в одежде?

– Я не знаю…

– Вы тут не работаете? – фотограф наконец понял свою ошибку и растерянно огляделся. – А вы не могли бы… поработать с нами. Вам могут заплатить! Слушайте, Андрей, – он повернулся к невысокому человеку в строгом костюме и галстуке.

Катерина огляделась, Насти нигде не было. Фотограф показывал господину в костюме ее изображения. Катя вздохнула, еще раз обвела взглядом зал – не было Насти.

– Девушка, меня Андрей Иваныч зовут, я… директор здесь, а вас? – обратился к ней невысокий в костюме.

– Катя.

– Вы работаете, учитесь? – Он был вежлив и улыбался скорее по привычке, сам внимательно ее изучал.

– Я устраиваюсь… – Катя не смутилась, ей хотелось уже освободиться.

– А к нам не хотите попробовать? Официанткой? Ребята зарабатывают неплохо. – Он подозвал невысокого худощавого парня, – Богдан, сколько у тебя в месяц выходит?

– Тысяч… пятьдесят, Андрей Иваныч.

– Ну… не прибедняйся…

– Иногда побольше, – согласился парень довольно.

Фотограф, колдовавший что-то на компьютере, развернул экран к Андрею Ивановичу:

– Как вам вот это?!

Катя мельком увидела себя крупным планом в черно-белом изображении, но смотреть не стала, а отступила на шаг, чтобы не мешать.

– Да, неплохо, – серьезно одобрил директор.

– Что вы, Андрей! Она очень интересная! Это просто удача! – фотограф смотрел на Андрея Ивановича недовольно, будто тот был в чем-то виноват. – Я думал, она у вас работает!

Андрей Иваныч взял Катю под руку и, чуть отойдя в сторону, заговорил негромко:

– Катя, на испытательный срок могу предложить оклад в сорок пять тысяч. Это очень хорошо для начала. Оставьте ваши координаты, вот мои. – Он подал визитку.

В это время откуда-то сбоку, из-за резной деревянной перегородки со старинными деревенскими кувшинами, связками лука и сухой кукурузы показалась Настя. Щеки ее были красные, шла решительно, но оказавшись в зале, не знала, куда дальше. Она всем своим недовольным видом показывала, что ищет выход и тут увидела Катю в окружении людей. Не так уже решительно шагнула к ней. Катя обрадовалась:

– Возьмите мою сестру, это моя сестра… Андрей Иванович!

Фотограф, пока она говорила фразу, сделал еще несколько снимков с близкого расстояния.

Андрей Иваныч посмотрел на Настю, поздоровался и опять повернулся к Кате. Дружески тронул ее локоть:

– Это может быть, но дело вот в чем… Стешин, – он кивнул на фотографа, – хочет сделать вас лицом ресторана. Подумайте! Позвоните, в любом случае!

– Спасибо, я подумаю, спасибо… – Катя вышла следом за Настей.

Они шли по людной Тверской. Настя громко и возмущенно рассказывала, она провалила и это собеседование.

– Все уже вроде, сервировку стола ответила, состав блюд она мне простила, ресторан же грузинский, всё, разговариваем нормально, я даже ей анекдот рассказала…

– Какой? – с испугом спросила Катя.

– Ну там, про Гиви… да нет, хороший анекдот, про Гиви и блондинку, я про себя, пошутить хотела! И вдруг – вы нам не подходите! Я ей в лоб – почему?! А она так: «Вы, говорит, девушка очень миловидная, но вульгарная, простите за прямоту!» Слушай, что это значит? – Настя остановилась и посмотрела на Катю. – Нет, я вообще-то понимаю, но все-таки? Вульгарная – это что?

– Простоватая… – смягчила Катя.

– Понятно, – Настя сокрушенно закусила губку… – А ты что там делала?

Катя рассказала. Настя смотрела на нее с подозрением, потом тряхнула головой:

– Ну ваще!!! Иди, чего думать! Сорок пять штук?! Это они по-богатому тебе! Да чаевые еще!

Вышли на Пушкинскую площадь. Близился час пик, пестрый, не сильно веселый московский народ тек в метро. Девчонки остановились, не зная, куда податься, Настя крутила головой:

– Я с голоду подыхаю, пойдем крошку-картошку хоть купим? Или, может, завалимся в какое-нибудь кафе, у меня уже эти пирожки Сапаровы из ушей торчат… не хочу больше на вокзал!

– Надо попробовать в общежитие, объявлений полно! – Согласилась Катя.

Телефон зазвонил.

– О, смотри, Сапар! – рассмеялась Настя, показывая телефон. – Как будто слышал! Здорово, друг! Что делаешь? А? Ну-ну… ну, круто! Слушай, сейчас Катьки нет, она на собеседовании… я тебе попозже перезвоню, ладно? Давай!

Она выключила телефон.

– Та-ак, в гости зовет, праздник, говорит, маленький будет, с сестрой мине хошет познакомисся, – Настя похоже передразнивала Сапара, – вот ослик наш… ну, что?

– Нет, неудобно! – тряхнула головой Катя.

– Да чего тут?! Ночевать, говорит, останетесь! Там можно!

Катя настороженно смотрела:

– Нет, Насть, надо отказаться.

– Отказаться можно, только где сегодня спать будем? На вокзале?

– Надо найти недорогую гостиницу…

– У тебя сколько денег осталось?

– Шестнадцать.

– И у меня девять… тут на одних метро, да троллейбусах кучу денег прокатаешь, а ты – гостиница! – Давай съездим, посмотрим, он же говорит, с сестрой хочет познакомить, значит, все нормально, если что – уедем! Полчаса, говорит, на электричке.

Большая семья таджиков – близкие и дальние родственники – снимали старый домик в Подмосковье. Домик был изрядно покосившийся, приземистый, с пристройками и, видно, только благодаря этому не падал. Весь огород занимали три самодельные теплицы из пленки. Дорожки были аккуратно выложены камнями и битым кирпичом. Две девушки колотили толстые одеяла, развешанные на заборе.

Заправляла всем старшая сестра Сапара Гульнара, улыбчивая и смешливая тетка в шелковом малиновом халате, из-под которого видны были ярко-желтые шальвары. Толстая, но быстрая и ловкая и в словах и движениях. Потолки в доме низкие, натоплено тепло, в большой комнате мебели не было, ковры на полу, подушки. Девочки вошли, осматриваясь. В углу на подушках сидел пожилой мужчина, в толстом таджикском халате и тюбетейке. Сапар познакомил со всеми, большинство были одеты обычно, в джинсы, спортивные трико и майки.

– Ай, красависы! – пела Гульнара, рассматривая девчонок, а Настю даже ощупала за бока и плечи, скривившись на ее худобу, и ласково погладила по щеке. – Руськи красависы! Ходите-ходите… руки мойте? Что хотите-е-е? А-а, это у нас на улиса ходить над-да!

Она что-то сказала по-таджикски маленькому мальчику, тот, быстро оглядываясь смышлеными глазками, повел их к туалету за домом. Открыл дверь, и когда Настя зашла, приник к щели. Катя позвала его, присела:

– Тебя как зовут? – Катя хотела обнять, но черноглазенький, стриженый налысо мальчишка не дался. Молча на нее смотрел, потом быстро побежал в дом. Тапочек слетел, он затормозил, вернулся, не сразу его надел и, надевая на ходу, скрылся в проеме двери. Громко о чем-то заговорил там. Мальчишка был совсем, как Андрюшка, постарше только. Через минуту, он уже тащил за руку Сапара и что-то быстро лопотал.

Сапар подошел, улыбаясь:

– Переводчика привел! – кивнул на мальчика.

Они долго ужинали. Все сидели за большим дастарханом, накрытом на ковре. Женщины и дети – у дверей.

– Мы – женщины – обычно там кюшаем, – широко улыбаясь, объясняла Гульнара, показывая на кухню, – гости когда, все тут, – она опустила ладони на ковер и счастливо засмеялась. – А когда Таджкстан дома ходим… дома только кухня сидим, все приготовим мужчинам и сюда не заходим! Они все сами в кухня берут и сюда кладут. Тут кюшают! – И она опять засмеялась, радуясь, как ловко она все объяснила.

Подъезжали еще люди, садились за стол, мужчины проходили на хорошие места, но делали это так, что никому не было обидно, они никого не прогоняли, просто так у них было заведено. Все много смеялись и громко говорили. Сначала долго пили чай, потом дали закуски, лепешки горячие… потом внесли плов в большом казане. Запах от него кружил голодные головы девчонок. Сначала старику, потом гостям подавали полные тарелки, так, что с них сыпалось.

– Ничего-ничего! Кюшайте! Такой маленький девюшки, замуж кто возьмет? Ай-яй-яй! – смеялась Гульнара, показывая своими толстыми ладошками, какой девюшки маленький.

Все смеялись, кто не понимал, были и такие, спрашивали у соседей, потом кивали головами и опять смеялись, показывая на девчонок. Худых женщин за столом не было.

– Хорошо, не стали крошку-картошку, – шептала Настя, – к которой плыла по рукам вторая тарелка. – Я лопну! Сапар, – повернулась она к Сапару, – я не поняла, обычно вы как едите, отдельно?

– Да, женщины на кухне, мужчины – тут, за достарханом! Только для вас так сделали.

– А если ты там, у себя дома, девушку, например, приведешь знакомиться с родителями, она тоже на кухне будет?

– Да! Здесь только мужчины! У нас очень давно, много веков так!

– Ничего себе! Ты слышала? – Настя пихнула Катю. – Угнетенные женщины Востока!

Женщины, однако, выглядели вполне веселыми и всем были довольны. Ухаживали за своими детьми и мужчинами.

Потом опять пили чай. Спиртного за столом не было. Никто особенно ни о чем не спрашивал, все относились к ним по-доброму, обсуждали что-то на таджикском, иногда кивали на Сапара. Сапар был в авторитете и чувствовал себя женихом, сидел между Настей и Катей.

– У меня высшее образование! – Все с той же наивной и важной гордостью объяснял он девчонкам.

Он, пожалуй, был самым симпатичным. Чистое смуглое лицо с большими глазами, забавный чуб, тяжело падающий на лоб, скромная, неторопливая улыбка. Сапар был похож не на барашка, а на доброго ослика.

– Я – математик… как Омар Хайам! Ты таджик Омар Хайям знаешь?

– Я?! – удивилась Настя.

– Он первый… – Сапар недоверчиво посмотрел на Настю и сбавил пафос, – он алгебру придумал! Ты алгебру знаешь?

– Я?! У меня по алгебре одни двойки были… – Настя взяла конфетку и, развернув, засунула в рот, – прямо одни двойки! Вон у Катьки… – она ткнула пальцем.

– Таджики хорошие математики, – продолжал Сапар, – у меня дядя член-корреспондент академии наук, в московском университете работал на мехмате. Я любые цифры могу складывать! В уме! – И он опять гордо посмотрел на девочек.

– Ты?! – не поверила Настя.

– Я, – спокойно и гордо ответил Сапар, – это все знают! Меня на вокзале «математик» зовут! Я без калькулятора считаю.

– Сейчас, подожди! – Настя достала телефон. – Та-ак, сложи 25 и 82!

– Э-э-э… давай большие цифры! – засмеялся Сапар.

– Пятьсот шестьдесят три минус двести тридцать пять? – выпалила Настя.

– Триста двадцать восемь, – не задумываясь, произнес Сапар, – если их сложить – семьсот девяносто восемь, а умножить, – он чуть помедлил, – сто тридцать две тысячи триста пять!

Настя замерла в большом сомнении, подозрительно глядела на Сапара. Но все же взялась за калькулятор, она проверяла долго, сбивалась, не помнила ни исходных цифр, ни его ответов. Сапар невозмутимо подсказывал. Катя восхищенно и радостно качала головой. Настя быстро устала от этих расчетов и прекратила пытать. Но смотрела все же с недоверием. И на Сапара, и на Катю.

– Если не перестройка, я бы сейчас в МГУ преподавал! Дядя устроил бы, – объяснил Сапар.

– У Катьки отец тоже учитель математики… – серьезно похвасталась Настя. – А тебе сколько лет? – Она все глядела на Сапара с затаенным любопытством.

– Тридцать два.

– Да-а-а…

Настя о чем-то думала, покачивая головой, потом, одними глазами осмотрела Сапара всего, как будто на рынке выбирала. Вздохнула, скосила глаза на Катю и вдруг, весело тряхнув головой, выпалила:

– А у нас Катька всю литературу прочла. Можешь ее проверить. Пушкин, Толстой… Есенин. Все-все читала! Она и по-английски читает. Ей все равно, по-русски или по-английски, да, Кать?

Спать положили в отдельной, специально для них подготовленной комнатке возле кухни. На полу лежали матрасы, сверху толстое, вроде матраса же, одеяло. Под ним было тяжело и жарко. Лампочки в комнатке не было, окон тоже. Девчонки прижались друг к другу.

– Мы с тобой как сиротки! – зашептала Настя. – Третью ночь уже… как бомжишки. Сейчас вот в чулане. А где мы первую ночь спали? Когда Сюйкина нас поперла?

– Нигде, на Казанском сидели.

– А-а-а, точно… – согласилась, задумчиво, Настя, – кажется, столько времени прошло.

– У меня ничего глаженого нет на завтра, и не мылась, от меня не пахнет?

Настя поднялась на локте, слышно было, как нюхает в темноте:

– Не-ет, – ответила серьезно, – а от меня?

Теперь Катя понюхала:

– Да нет вроде, духами немного… Может, правда, в ресторан попробовать. Там униформу дадут… Красивая… тебе понравилась?

– Если они тебя фотографировали, лицом тебя хотят сделать, они должны платить! Ты этот вопрос сразу должна поставить. Они поэтому и дали сорок пять тысяч, это очень много! – Настя замолчала, обдумывая. – Да не бойся ты, эти волчары людей насквозь видят, он посчитал, сколько будет стоить, если тебе за фотографии платить – это же огромные деньги! Я читала – Машка Шарапова за одну фотографию…

– Ну ладно уж, что с тобой?

– Что?

– Какая я Шарапова!

– Да ты красивее в сто раз!

– Слушай, давай спать! Помыться бы завтра как-нибудь, Шарапова, наверное, моется иногда?

– Ну, – хихикнула Настя. – Я чесаться начинаю, когда долго не моюсь. Прикинь, Шарапова выходит играть и так чешется потихоньку, чтоб камеры не видели.

Замолчали. Темно-темно в комнате. Тихо и бездомно. Катя думает о матери, отце и Андрюшке, представляет, как отправит им денег с первой зарплаты. Думает, когда это может быть и сколько может получиться, потом вспоминает, что им с Настей нечем пока и за квартиру заплатить. Чувствует, как какие-то букашки ползут по виску и шее. Пробует испуганной рукой и с облегченьем понимает, что это пот.

Настя лежала тихо, потом скинула с себя тяжелое одеяло, вытянула руку и пощупала близкую стенку. Вспомнила, как спали вчера среди упаковок у Сапара на складе. Вчера было холодно и страшно под гигантскими сводами вокзала, сегодня жарко и тесно. Поднялась на локте:

– Не спишь? – осторожно потрогала Катю.

– Нет.

Настя молчала в темноте. Потом вздохнула и спросила задумчиво.

– А зачем люди живут?

– Что? – не поняла Катя.

– Вот и мы с тобой… и таджики эти… они побросали всё, всю свою жизнь там, стариков, детей и поехали, хрен знает куда, в холодную и злую Москву. Им здесь холодно, плохо, их здесь ненавидят… Он быстрее, чем я на калькуляторе, считает, а стоит пирожки продает! Что за фигня, а? И мы вот, почему мы ночуем в этом чулане? Могли бы дома… – она замолчала. Потом легла на спину и сказала в потолок. – Что мы там могли бы? Ничего! – Ответила решительно сама себе и опять замолчала надолго.

– Я тоже по дому скучаю, – шепнула Катя, – дома лучше.

– Зачем все это? Вот такая вот придурочная жизнь? Ради денег, что ли… Ни хрена себе! Какой козел все это придумал?!

Катя молчала. Настя зашевелилась, снова поднялась на локте и, тихо хихикнув, зашептала:

– Мы с бабой Диной баню натопим, напаримся, а потом чай на кухне пьем вдвоем! А?!

– А я после бани читать люблю.

– А мне скучно читать. Может, только про рецепты… Я же правда свой ресторан хочу, чтобы я там все делала, все устраивала, а потом выходила бы так и смотрела, как люди у меня отдыхают. Все красиво, тихо, музыка на рояле… Почему у нас в Белореченске так нельзя? – Настя замолчала. – Я один фильм смотрела… там вот так и было! И хозяйка еще такая красивая, у нее детей куча… пять, наверное.

Помолчали, за стеной спали, негромкий храп слышался. С другой стороны, в кухне женщины разговаривали по-таджикски. Иногда тихо смеялись.

– Я никогда в жизни не бывала в ресторане, – шепнула Катя.

– Правда, что ль?

– Правда. Думаешь, мне в ресторан все-таки?

– Да что тут думать, ты «Кать» чокнутая… а я смотрю, ты сегодня смурная какая-то…

Катя вздохнула тяжело в темноте, повернулась к сестре:

– Я не из-за этого. Отец, как мы уехали, не встает…

– Звонила?

– Да.

– Из-за того, что ты уехала, не встает?

– Нет, – Катя замолчала, – ему вставать почти нельзя, только, чтобы пролежней не было, а он матери пытался помогать, когда я уехала. Все хотел делать из коляски, мама говорит, даже за водой с одним ведром ездил в колодец… – Катя опять замолчала, в темноте слышно было, как хлюпнула тихо носом, – мать хочет хирурга из Иркутска позвать, чтоб посмотрел…

– Ну?

– Семь тысяч рублей надо, а у нее денег нет на телефон положить… – слышно было, как Катя глотает слезы.

– Кинь ей!

– Я кинула.

Тихо сделалось в комнате. Таджички примолкли. С мужской половины доносился негромкий храп.

– Да-а-а, тяжело твоим… – Настя думала о чем-то, потом, вздохнула, – хорошенький, конечно, Андрюшка, но так подумать – не надо было теть Ире его рожать!

– Ты что болтаешь, Насть?!

– Ты и сама это знаешь. Что за жизнь у него будет? Денег на телефон нет, а тут целый ребенок живой!

Катя молчала.

– Не было бы сейчас Андрюшки, мать могла бы за отцом ухаживать, может, и операцию уже сделали бы. Чем она думала, когда рожала? В сорок-то лет? Она что, не видела, какая вокруг жизнь? Я уже тогда в Москву собиралась…

– Гадость, Настька, ты сейчас сказала. Будет у Андрюшки жизнь как жизнь…

– Ну да, только у теть Иры три мужика сейчас на руках! А руки-то две! Тебе придется на них вкалывать, а у тебя своя жизнь! Мне тебя жалко! – Настя зевнула.

– Какая ерунда! – сказала с досадой Катя.

– Жизнь – не ерунда… Она – одна!

– Это точно. Денег мне надо заработать! Если не заработаю, то не знаю…

– Вот я и говорю, все деньги да деньги, ради них и живем, получается. – Настя опять крепко зевнула и повернулась на бок.

Женщины на кухне подвигали стульями и замолчали. Тоже улеглись где-то. Настя уснула, а Катя долго еще лежала с открытыми глазами.

7

Утром позвонил вчерашний фотограф и все еще раз объяснил. Катя заволновалась и волновалась всю дорогу в электричке и метро, слушала и не слышала, что говорит Настя. Деньги были очень большие, и получилось все как-то непонятно, но главное – она совсем не представляла себе этой работы. Приехала к ресторану к половине одиннадцатого, остановилась в нерешительности недалеко от входа. В ногах было холодно от страха, какая-то девушка подметала крыльцо и ступени. Мимо шел официант, что вчера говорил про свою зарплату. Кивнул ей, как хорошей знакомой.

– Здравствуйте, – робко поздоровалась Катя, еще не зная, пойдет она или нет.

Парень остановился, настойчиво пропуская Катю вперед. Он был одного роста с ней, или пониже, худоватую спину держал ровно, чуть даже театрально. Узколицый, с усиками и челкой. Даже не одетый в униформу, он очень походил на официанта:

– Готов служить, сударыня! Богдан. – Он с подчеркнутым достоинством склонил голову. – Шапкин!

Катя растерянно кивнула. Богдан открыл перед ней дверь и проводил по коридору в небольшой кабинет. Высокая светлолицая блондинка лет двадцати шести – двадцати восьми очень просто протянула Кате крепкую руку:

– Светлана – старшая смены. Очень приятно. Садитесь. – Она легко улыбнулась.

На столе лежали несколько больших фотографий. Светлана подвинула их Кате:

– Это Стешин привез. Вы ему так понравились, что он сам поехал заказывать вам одежду. Он много чего сам делает, – улыбнулась Светлана, понимая по Катиному взгляду, что та ничего не знает. – Стешин – один из лучших фотографов в Москве, Катя.

С искусственно состаренных черно-белых снимков откуда-то из прошлого века глядела красивая серьезная молодая женщина. Катя себя никогда такой не представляла и рассматривала с тяжеловатым смущением, она стеснялась и даже не хотела этой красоты, ей казалось, она ее не заслуживала. Но карточки были хороши и еще чем-то, и она смотрела внимательно. На одной из них она стояла у тумбы, у входа в ресторан, не зная еще, что ее снимают. Вполоборота, стройная, спокойная и как будто строгая. Это была фотография из толстовских времен, как это сделано, было совершенно непонятно, но Кате казалось, сейчас швейцар распахнет двери и оттуда выйдут отобедавшие Облонский и Левин.

– Что, хорошо? – Светлана, улыбаясь, собрала снимки.

– Простите, Светлана, а лицо ресторана… – Катя почувствовала, как краска окончательно залила щеки, – это… что надо делать?

– Это Стешина идея, он хочет, чтобы у каждого из наших ресторанов было свое узнаваемое лицо. Он отснимет вас на визитки, буклеты, плакаты… я как следует не знаю всего, но это не будет плохо, не пугайтесь. Идея в том, чтобы изображение с плаката было еще и живым, чтобы вы работали в ресторане, ходили среди посетителей.

Телефон зазвонил.

– Ресторан «Мукузани», слуша… Здравствуйте, Игорь… она здесь… да-да, хорошо! – подбадривающе кивнув Кате головой, Светлана передала трубку. – Игорь! – шепнула.

– Алло? – Катя растерялась.

– Катя, здравствуйте, это Игорь Стешин, фотограф, вы в ресторане? Отлично! – Голос в трубке звучал басисто и неторопливо. – Я сегодня уезжаю на выставку недели на две, потом встретимся, я хочу вас еще поснимать. Хорошо? Не пропадете? Я придумал вам образ и оформление, все придумал, и кажется, неплохо… Ну, счастливо, обнимаю!

Катя мало что поняла и отдала трубку. Светлана провела ее по залам, показала кухню, познакомила с официантами и поварами. Посадила в своем кабинетике изучать меню и составы блюд.

– Если что-то непонятно, спрашивайте, не стесняйтесь.

– Светлана, простите, но у меня вообще никакого опыта, я первый раз в ресторане…

– Это ничего… – Светлана с интересом смотрела, улыбалась доброжелательно, видно было, что Катя ей нравится. – У вас получится, я это вижу. И не забывайте – вы у нас не просто официантка.

Катя несколько раз прочла и запомнила «Памятку официанта», это было совсем несложно, трудности были с ингредиентами. Она выписала на листочек несколько продуктов, которых не знала. О некоторых даже не слышала.

Вошла Светлана.

– Как дела? – подала Кате униформу, выглаженную и в пакете, – наденьте пока эту.

Светлана увидела Катин список, пробежала глазами:

– Очень хорошо. Постойте сегодня с шеф-поваром, с Гочей, помогайте ему, он вам все покажет. Окей?

– Хорошо, – кивнула Катя.

– Раздевалка помните, где? – видя Катино смущение, Светлана дружески взяла ее за плечо. – Не стесняйтесь вы так, у нас очень неплохо, и Гоча вам обязательно понравится. В следующий раз туфли наденьте на низком каблуке, кроссовки не годятся.

Катя густо покраснела. Хороших туфель у нее не было. Были старые со стертыми задниками.

Шеф-повар Гоча был выше Кати, худощавый и сутулый, лет тридцати. С большим носом, крупными губами и детски-наивными, грустными глазами. Даже пучеглазый немного. На нем были тщательно выглаженные белые куртка и штаны, на голове – высокий поварской колпак. Гоча молча, как будто не обращая внимания на Катю, резал что-то, какие-то корешочки и травки на огромном разделочном столе и отодвигал их небольшими кучками. Помощники в белых поварских одеждах носили продукты со склада и из холодильника, расставляли на полках. Поглядывали на Катю, некоторые улыбались, подмигивали дружески. Катя старалась не мешать, не знала, куда деть руки, ей и хотелось спросить для себя какое-то дело, но Гоча был слишком серьезен. Наконец, он поднял на нее голову. Лицо из-за высокого колпака казалось вытянутым, он не был похож на повара, скорее на грустного клоуна. Гоча выстроил кучки овощей и корешков, издающие разные, иногда довольно сильные запахи, в длинный разноцветный рядок:

– Это ниахури,[1] – он ткнул кончиком ножа, – киндзи, тархун, это называется джон-джоли… да-да, чеснок, Катя, а вы что думали? Запрана имерули,[2] нюхайте, пожалуйста!

Гоча подробно с самым серьезным выражением лица объяснял, что есть что, куда и сколько идет и что делает с блюдом. Иногда останавливался и стоял думал. Как будто соображал, что к чему.

– Положи это – спасешь! Положи это – убьешь любое блюдо, кроме… Ты что принес? – Гоча неожиданно обернулся на Зазу, который осторожно, бочком входил в кухню с большой кастрюлей. – Я сказал вылить!

– Гоча, давай на бизнес-ланч отдадим, такой бульон! Я целую тарелку сейчас попробовал – не смог вылить! Восемь часов варили… – кастрюля была тяжелая, руки Зазы заняты, и он жестикулировал плечами и лицом. Прозрачный золотистый бульон в кастрюле волновался вместе с Зазой.

– Слушай, у тебя туда… колпак свалился! И там плавал! Варился там! Кто его достал?! Я его достал! Что тебе еще надо?! Ты будешь есть бульон из шапки?!

– Ты же его достал! Его там нет, сам посмотри! – Заза бросил возмущенный взгляд внутрь кастрюли.

– Ты что, сумасшедший?! Молодая красивая девушка на тебя смотрит, а ты такое говоришь!

– Я?! Что я сказал? Простите?!– Заза поклонился Кате, едва не плеснув на нее. – Я что-то сказал, Гоча?!

– О-о! Иди, вылей нэмэдленно!

– Вах! А-а! – Заза понес кастрюлю обратно, бормоча что-то по-грузински.

– Цаихе-цаихе![3] – крикнул Гоча вслед почти сердито. – Не смотрите на него Катюша, пяница грузинский! Ему вчера канистру вина передали из дома. Они с Рэзо пасидэли тэпло. Пэсни пэли душэвные! – передразнил. – Почему я не Иоселиани, я бы тебя в кино снял!

Он быстро переменил кучки овощей местами, подровнял ножом, он все делал ловко и красивыми движениями, Катя невольно, не без тайного страха, им любовалась:

– Теперь скажи, что где? – Гоча смотрел по-прежнему строго, но и с наивной хитрецой в больших черных глазах.

Катя отвечала. Гоча как будто безразлично кивал головой. Уточнял. Она все назвала правильно.

– Молодец, я же говорю! Когда мама провожала меня учиться в Москву, она сказала мне: запомни Гоча, русские – очень трудолюбивый и малопьющий народ! Когда я это рассказываю, все русские смеются! Вот! – Он показал двумя руками на Катю и повернулся в сторону пустого еще зала. – Вы видите?! Почему у нас в ресторане работают пяницы-грузины? Заза! Я про тебя спрашиваю! У тебя вино в канистре осталось еще?

Потихоньку начинался бизнес-ланч. Скорости увеличились, Гоча больше не шутил, работал молча, резал, обжаривал, нюхал, сыпал специи, пробовал с хмурым видом. Катя помогала и в кухне, и в подсобке. Втянулась в работу, робость прошла, даже весело стало, она видела, что нигде особенно не ошибается, что ей стараются помочь, и улыбалась и кивала всем с благодарностью. Гоча время от времени подсовывал ей вкусненькое, но она не могла есть. Он сам, она заметила, тоже не ел. Когда наешься, работать лень, Катюша! – Говорил он с серьезным лицом и отрезал маленький кусочек, – вы попробуйте, вам это надо для дела! Гоча говорил с красивым акцентом, ему явно пришлось по душе слово «Катюша».

Незаметно Катя перезнакомилась почти со всеми, ей нравились и доброжелательные повара, и официанты. Простая и удобная, в деревенском стиле, униформа казалась почти роскошной, только юбка чуть была широковата, и она закололась булавками. Катя чувствовала себя совсем не на работе, а будто попала на маскарад, где всем весело, все рады друг другу, кружатся в замысловатом быстром действии, и каждый знает свою роль. Это было никак не похоже на работу в больнице, где все были недовольны зарплатой и начальством, злословили, дружили друг против друга, принципиально не замечали больных, а многие умудрялись целый день ничего не делать, делая вид, что очень заняты.

Публика в зале была разная, в основном из ближайших офисов, были и грузины – постоянные клиенты, те приходили, как к себе домой, кивали официантам, обнимались друг с другом, садились за свои, уже накрытые, столики. Их обслуживали Заза или красотка Манана, слышалась неразборчивая, как будто небрежная грузинская речь. После обеда народу стало поменьше, заходили тетки, часто с покупками в больших красивых пакетах – потрепаться и выпить вина или кофе. Часам к шести ноги у Кати отваливались. Гоча увидел, что она устала и всё с таким же грустным лицом завел ее в раздевалку.

– Устала?

Катя не поняла:

– Не очень, я еще могу… я вам не понравилась? – сорвалось вдруг у нее испуганно. Почему-то именно Гоче хотелось понравиться.

– Ох, – Гоча приподнял глаза к потолку и развел руки в шутливой молитве, – если бы не красавица-жена, все бы отдал, не увидеть мне неба Грузии!

Говоря это, он достал кошелек, вынул банкноту в пять тысяч рублей и подал Кате. Катя с удивлением глядела на Гочу, денег не брала.

– Берите, Катя, это наши чаевые, если мы с вами на кухне, то думаете, про нас не знают люди?! Берите, это ваша доля! И идите уже домой, отдохните, хватит на сегодня. В первый день всегда ноги болят. Маме-папе кланяйтесь!

Катя зашла на «Почту России» и отправила эти пять тысяч почтовым переводом. Дома денег не было совсем. За перевод взяли десять процентов, получилось четыре с половиной.

Катя шла по улице в смешанных чувствах: это были ее первые деньги, они были очень нужны дома, и можно было бы порадоваться, что отправила, но радости не было. Деньги казались странными, непривычно, незаслуженно большими, и ей мнилось, что завтра у нее их могут спросить обратно. Не Гоча, но кто-то, какие-то уполномоченные люди, узнав про эти деньги, явятся и потребуют вернуть. И она с легкостью их вернула бы, потому что не понимала, за что ей столько заплатили, семь тысяч, которые она раз в месяц получала за полставки в Белореченской районной больнице, были маленькими деньгами, но понятными и как будто честно заработанными. Если бы их дал не Гоча, а кто-то другой, она бы не взяла. И эта мысль тоже ее смущала.

Настя же с утра опять малодушно села в кафе. Выбрала попроще, наблюдала за официантами и бесцельно думала о том, почему ее вчера не взяли. Непонятно было, какой-то фотограф… А если бы она там сидела и ее лицо понравилось. Блондинка – лицо грузинского ресторана, почему плохо? Настроение было фуфловое, как говорили в Белореченске. Она вздохнула, нахмурилась, представляя себе, как дома будут обсуждать, что тихушницу-Катьку взяли, а ее, Настьку Ерёму, не взяли. Что-то неприятное тяжело разливалось по организму. То, как все повернулось, было несправедливо со всех точек зрения.

Опять купила газету. Объявлений было, как и в Интернете – за год не обзвонить… Настя пошла по разделам: Экономика, Финансы, Информационные технологии, Маркетинг, Офисные службы… – это она всегда пропускала, как и Розничную и Оптовую торговлю; Строительство, Транспорт, Ремонт вызывали чувство холода, она видела себя на стройке в фуфайке и ватных штанах… и быстрее переворачивала страницы. Остановилась на разделе «Красота. Фитнес. Спорт». Просмотрела. Требовались администраторы, косметологи, массажисты, мастера ногтевого сервиса. Представила, что учится чему-то такому и потом целый день сидит и точит чьи-то ногти, Настя посмотрела на свои, почти не обработанные, с заусенцами, и ей стало скучно. Без сожаления пропустив еще кучу разделов, открыла «Ресторанный бизнес». Сначала шли Мясники, Кондитеры, Повара и Пекари… Почему я никем таким не хочу? – думала Настя все с той же скукой, что и о мастерах ногтевого сервиса. Целый день стой и пеки ватрушки! Или суп целый день вари! Через неделю удавлюсь! Она листала дальше, поваров требовалось так много, что она невольно стала читать объявления: Повар холодного цеха. 1300 рублей за смену. В трактир русской кухни. Бесплатное питание и обучение. Зарплата без задержек. Перспектива карьерного роста… Да-а… – угрюмо глядела в мелкие строчки Настя, – в горячий цех переведут!

Официанты требовались в двадцать шесть ресторанов, она посчитала. Представила, как прозванивает эти объявления по телефону и что-то говорит… Что я должна говорить? Ей стало зверски тоскливо и захотелось домой. Просто упасть в свою койку, закутаться одеялом и ничего не видеть и не слышать.

– Девушка, вы в ресторане работу ищите? – Над ней стояла некрасивая девица чуть старше ее или даже ровесница с крашеными перекисью волосами и пристально рассматривала.

На груди девицы висел бейджик с надписью: администратор. От неожиданности Настя вздрогнула и сдуру, по привычке высокомерно зыркнула на незнакомку:

– Ну? – буркнула, понимая, что все уже испортила своим видом и отступать поздно.

Девица сразу расхотела разговаривать, удивленно, но вежливо качнула головой и молча отошла. И больше ни разу не взглянула в ее сторону. Настя подумала подойти и извиниться, сказать, что думала о чем-то плохом, но так и не смогла придумать это самое плохое, еще больше разозлилась на крашеную крысу и не пошла.

На улице подсчитала деньги в кошельке – осталось меньше пяти тысяч.

Офис был совсем рядом, договорилась, что простоит час, попробовать. Стоило это сто восемьдесят семь рублей пятьдесят копеек. Уже через пятнадцать минут она понимала, что тут что-то не то. На нее смотрели как на дуру! С удивлением и даже издевались! Большинство, конечно, шли, не обращая внимания и отворачиваясь от ее листовок, но были и такие, что шипели – на дороге стоит, а некоторые специально толкали плечами и сумками. Два симпатичных парня курили в стороне и громко смеялись, показывая на нее пальцами, Настя покраснела от злости, отвернулась резко и налетела на какую-то старуху, та остановилась и стала выговаривать. Настя ушла в сквер, села на лавочку, достала сигареты, думая со злостью, зачем ей все это, и тут зазвонил телефон: ее предупреждали, что работа контролируется. И она снова встала, не пытаясь уже улыбаться, совала листовки, и снова на нее смотрели. Я слишком хороша внешне для этого дела, – понимала Настя. У нее промокли и замерзли ноги. Очередную волну народу выплеснуло метро, в кармане зазвонил телефон, Настя уже знала, что она в него скажет… Но это была Катя, она освободилась, интересовалась, как дела. Настя буркнула, что занята, сунула телефон в сумочку, выбросила пачку листовок в урну и спустилась в метро.

На Ленинградском рынке аккуратно, опасаясь, что узнают, прогулялась по рядам. С ревностью издалека понаблюдала за рыжей Ольгой, чуть не столкнулась с молдаванином, тащившим ящики с яблоками. Мурада нигде не было. Ей и страшно было, что они тогда ушли почти со скандалом, и она твердо решила выйти сюда на работу. За прилавком она чувствовала себя привычно, и деньги были очень хорошие. Если бы не Катька, все было бы нормально, ее саму столько раз щупали за коленки… и что?! Она даже злиться начинала – из-за Катьки все. Настя настраивала себя, представляла, как весело заходит в подсобку к Мураду… и ей опять виделись остекленевшие Катькины глаза, и его в тот момент – хищное и трусливо потерявшееся лицо.

Она вышла на улицу, постояла в раздумье и побрела к метро.

Встретились с Катей у камеры хранения, забрали вещи и собрались ночевать в гостиницу. Настроение у Насти было на нуле. Даже не спросила Катьку, как отработала.

– К Сапару зайдем? – спросила Катя.

– Нет! – Настя нахмурилась и решительно мотнула головой на выход. – Такой сладкий, блин, прямо противно! Пойдем уже…

– Насть, надо зайти, – Катя покачала головой, – нельзя так!

– Как мне надоели все эти таджики-узбеки! – Настя в сердцах бросила тяжелую сумку на пол. – Мы куда приехали? В Среднюю Азию?! Надоели, понимаешь… иностранцы эти чертовы!

– На минуту, скажем спасибо и уйдем… – не сдавалась Катя.

Они стояли среди вокзала. Два полицейских смотрели на них внимательно. Настя выругалась матерно сквозь зубы, подняла сумку и пошла к эскалатору на второй этаж. Катя догнала.

– …добренькая ты наша Екатерина, блин… Сейчас опять в какую-нибудь ночлежку потащит…

В чайхане было полно народу, очередь небольшая стояла. Сапар обслуживал за стойкой, увидел девчонок, замер, обжегся чем-то, дернул рукой и заулыбался растерянно, не отводя от них взгляда.

– Ну, что я говорила? – зашипела Настя. – Сейчас опять, туда-сюда, поедем к дяде. У мине дядя в МГУ профессор. Кислых щей, блин!

– Пойдем, просто спасибо скажем, – Катя уже шла к Сапару.

За крайним столиком сидела большая Гульнара. Подняла руки, зазывая девчонок. Она пила, видно, чай, пот вытирала платком со лба и с толстой розовой шеи. Улыбалась широкой своей счастливой улыбкой.

– Ой, давно жду, – смеялась сама над собой Гюльнара, весело блестя глазами, – говорю, Сапар звони Настя! Не звонит, красный лицо делял совсем! Поедем к нам сейчас, всё, давайте. – Она утвердительно закачала головой. – Машина есть! Сейчас Сапар тоже, вместе поедем все. Праздник будем делять. Барашка зарезали. Красавицы мои! Что вам расскажу, садитесь пока!

Гульнара тоже как будто волновалась и оттого забывала русский, улыбалась радостно и виновато. Она расставила чистые пиалки и взялась за чайник, качая головой. Настя, улыбаясь на простоту таджички, брякнулась со вздохом на стул.

– Гульнара, спасибо вам, нам надо идти, – Катя не садилась, – мы сегодня работали, устали очень…

– Ой, куда вы пойдете? – удивилась Гульнара. – Совсем не говори так. Жду вас давно уже, тут такой дело… очень хорошо! – Она опять расплылась в счастливой улыбке.

– Мы сегодня не можем, не обижайтесь!

– Нет, Гульнара, в следующий раз, – устало поддакивала Настя.

– Куда пойдете? – удивлялась таджичка, качая головой. – У вас же дом нету!

Катя засмущалась ответить, что идут в гостиницу, Настя же наоборот:

– Все, Гульнара, на работу устроились, в гостинице сегодня ночуем! Помоемся, как люди, на койках поспим!

– Зачем гостиница? Свой дом есть! – Гульнара обеспокоенно на них смотрела. – Слюшай, – Гульнара серьезно взяла Настю за руку, – …слюшай, давай сразу скажу тебе тогда… ради тебя совсем… из-за тебя праздник деляим. Говорить с тобой хорошо хотела – живи с ним давай! – показала двумя руками на Сапара. – Только про тебе говорит, совсем больной весь. Три дня с отцом по телефону разговаривает! Про тебя спрашивает, жениться хощет! Отец старый уже – не разрешает. Ой, такое тут!!! Поедем, посидим, поговорим хорошо. А? Он как тебя любит, всех бы так любили! Он самый хороший у нас! Ты же видишь! Пальцем тебе не тронет! Его все уважают, сразу квартиру вам купим. В Москве! У Сапара деньги есть. На колым копил. Скажи ты, что поедешь!

Настя, наконец, пришла в себя, удивленно закачала головой и взялась за сумки.

– Не хочешь жениться, не надо, живите так, потом скажешь – хочешь-не-хочешь. Скажи ей, а?! – Гюльнара умоляюще посмотрела на Катю. – Сапар такой мужчина – ошень, слюшай!

Красивое смуглое лицо Сапара было темным от прихлынувшей крови. Украдкой поглядывал в их сторону. Когда увидел, как Настя качает головой и встает, и, растерянно оборачиваясь, идет к выходу, перестал работать. Только на нее смотрел. Гульнара раскачивалась из стороны в сторону и всплескивала руками, что-то говорила Кате, та гладила ее по плечу. Обнимала. Сапар стоял ни жив, ни мертв. Катя протиснулась к нему через очередь между пузатым седым дядькой с усами и теткой в яркой куртке. Перегнулась через прилавок, толкнула поднос, бутерброды посыпались:

– Сапар, ты настоящий друг! – Катя еле держалась, чтобы не разреветься. – Спасибо тебе за все! Мы еще придем, ладно? Мы обязательно придем!

В черных глазах таджика блестели слезы. Он не слышал Катю, смотрел мимо в сторону эскалатора, на котором исчезла Настя, уронил металлическую крышку с чайничка, та загремела по кафелю, Сапар даже не вздрогнул, придвинулся к Кате и спросил тихо:

– Катя, скажи, я хороший человек?

– Конечно! – Катя готова была его расцеловать. – Ты что, Сапар, милый! Если бы не ты… Мы тут никому не нужны были!

– Таджик может быть хороший человек? Ты знаешь? Мне нельзя с ней быть? – Он бормотал все это сам, видно, не очень понимая, что говорит. Все искал мокрыми глазами ушедшую Настю.

– Не надо, Сапар, мы обязательно придем еще. – Катя держала его за руку.

Люди в очереди… кто-то понимал и помалкивал, кто-то нетерпеливо посматривал на буфетчика, по щекам которого уже открыто текли слезы, и на соседнее кафе, где народу было еще больше. Седой мужик с усами, которого и обслуживал Сапар, чуть отступив и давая Кате место, уставился на буфетчика.

– Три пирожка с капустой! – напомнил недовольно. – У тебя вон мимо льется. – Он повернулся к Кате. – Вы… девушка… что у вас тут, ей-богу?! – и мужик, сбавляя обороты, замолк растерянный и недовольный уже самим собой.

– Девушка, вы мне все время на ногу наступаете, – поддерживая усатого, громко заговорила яркая тетка. – Вы почему влезли?!

Катя не слышала, глядела на Сапара. Сапар смотрел на нее и не видел ничего. Горячий чайник держал в руках.

– Девушка! – нервно повторила женщина и потянула Катю за рукав.

– Это я! – Седой усач аккуратно переместил Катю на свое место и, отгородив их с Сапаром от очереди, недобро посмотрел на скандальную тетку. – Я наступил! – И, прищурвшись вниз, наступил ей на ногу.

Катя с Сапаром молча шмыгали носами и грустно улыбались друг другу. Слезы текли по щекам.

Помылись в гостинице. Впервые за четыре дня. Душ и удобства были на этаже, номер шестиместный, дешевый, но чистый. Три двухэтажные кровати, небольшой письменный стол, телевизор. Пока больше никого не подселили и девчонки были вдвоем. Лежали на койках розовые, как поросята, разморенные маленьким счастьем жизни.

– Я тебе правду говорю – никогда в жизни в ресторане не была! – Катя рассказывала Насте о своем первом дне. – Ничего на знаю, люди новые… – Катя замолчала, вспоминая «Мукузани», – там все улыбаются, никто ни с кем не ругается. Представляешь? Гоча может сказать строго, но… он не ругается. И никто не матерится. Заза, иногда, и Резо, они как дети, скажут что-нибудь так, что смешно. Они вообще какой-то другой народ.

– Какой? – серьезно спросила Настя, она как раз думала про Мурада.

– Добрые, да-да, добрые и уважительные друг к другу. Ты прямо чувствуешь, как они к тебе хорошо относятся. Хорошо и все! И так все спокойно, просто и весело – с ними очень легко.

– Ну ладно, что я грузин не видела! – перебила Настя.

– А где ты видела?

– Где-где, какая разница: грузины, армяне?

Катя повернула голову и внимательно посмотрела на Настю. Ничего не сказала.

– И что, там одни грузины работают? – спросила Настя.

– Нет, почему? Там все… Хозяин русский, кажется.

– Ну а какие-нибудь нафуфыренные приезжали? Актеры? Или богатеи, такие все?

– Не знаю, я не в зале работала. Думаешь, могут и актеры?

Настя думала о чем-то, потом с недоверием посмотрела на сестру:

– А как же чаевые такие большие? Может, он тебе не просто так дал?

Катя не заметила, легла снова, глядя над собой на деревянную обрешетку верхней кровати:

– Не знаю, – сказала задумчиво, – мать за месяц тяжелой работы меньше получает. Почему так?

– А еда, чем кормили?

– Не помню… хачапури очень вкусный, шашлык Заза принес, мы втроем съели…

– Втроем?

– Гоча, Заза и я…

– И шеф-повар с тобой ел один шашлык? Из одной тарелки? – спросила Настя с недоверием.

– Мы не из тарелки ели…

– А как?

– Руками.

– И все? Только шашлык?

– Больше не помню.

– Еду не помнишь, актеров не помнишь… – Настя села в койке и взялась за верхнюю, – что помнишь?

– Не было актеров, тебе говорю… – рассмеялась Катя, – какие актеры?

– Не было, так будут, – Настя откинулась на спину и, задрав красивые стройные ноги, уперлась ими в верхнюю кровать. Трусы заголились, черные, ажурные. – Хорошие я себе купила? Три тысячи отдала! – подумав о чем-то, продолжила, – познакомишься с актером или певцом, выйдешь замуж, он накупит тебе трусов, шуб, сделает ребенка, потом бросит… – глаза скосила на Катю. – Что смотришь? Обычное дело, тебе говорю, ты телевизор-то не смотришь! Надо только побольше шуб успеть купить! Или с папиком сойдешься с толстожопым, будет тебя потягивать раз в неделю, заживешь! Папик, кстати, лучше! Выбирай папика, Катюха. – Она помолчала – А вообще, я маленько в шоке от Москвы – говно здесь жить! Одни чернозадые – полная хрень! Прикинь… он жениться на мне хотел!

– Что? – не поняла Катя.

– Да Сапар этот – у меня прямо из головы не идет! Первый раз замуж предложили… – Настя замолчала, глядя куда-то вверх. – Странный, да, неделю не знакомы… Фу-у-у!!! – она брезгливо затрясла руками и ногами. – Даже думать не хочу!

– Влюбился в тебя! Разве это плохо? – мечтала Катя. – Он хороший! И красивый. Представь его не в буфете, а где-нибудь… в университете, на кафедре. Он талантливый и добрый. И ты красивая.

Настя молчала.

– Влю-бил-ся! – произнесла медленно. Слово-то какое… я в девятом классе первый раз влюбилась. Переспала… с одним козлом вонючим. Он потом за мной бегал.

Катя с удивлением на нее посмотрела.

– Ага… – Настя скорчила морду. – Нет, вру, не влюбилась, просто так получилось, самой себе хотела доказать, что вот я легко могу это сделать! А может, матери назло, это ее хахаль был. Потом долго не было ничего, у меня от него какая-то хрень завелась, в Иркутск ездила лечить… Не, ничего серьезного, простая хрень какая-то, я забыла, как называется, но я перепугалась. Матери не скажешь, в поликлинику не пойдешь! – Настя села к зеркалу, рассмотрела прыщик на подбородке, и стала расчесывать волосы. – А ты влюблялась?

– Я? – Катя потрогала, взбила влажные еще волосы. – Думаю, что… не знаю.

– Вот бывает, какая-нибудь коза втюрится и бегает за пацаном… так, что все смеются! Это влюбилась? Что это вообще такое? Что в твоих книжках об этом пишут?

Катя молчала.

– Чего молчишь?

– В «Анне Карениной» Анна влюбляется… и Кити… Это, наверное, когда жить без него трудно. Совсем плохо жить без любимого человека… Почти невозможно, они обе очень страдают!

– А страдать, прям, обязательно? – Настя прицелилась выдавить прыщик.

– Не знаю… если это любовь…

– А чего они страдали?

– Анна замужем была и влюбилась, а Кити… Вронский должен был на ней жениться, а влюбился в Анну.

– Ну, ерунда, короче, в жизни все проще.

Она справилась наконец с прыщиком, повернулась к Кате, усмехаясь сама над собой:

– Проще! Вот, первый раз меня замуж позвали… И кто?! Таджик! Вот это проще! Кто бы сказал! – Настя растерянно смотрела на сестру.

– Ну и что? Просто он тебе как мужчина не нравится, вот и все! Нам непривычно…

Настя молчала, воображала, видно, что-то или кого-то, хмуро потрогала себя за грудь:

– Что же у меня титьки-то не растут, а? В мужчинах она разбирается! – Настя замолчала, саркастически глядя на Катю. – А вообще да, мне, знаешь, кто нравится? Знаешь? – Она испытующе скосила глаза на сестру.

Катя пожала плечами.

– Мурад! Который тебя за ляжки цапал! Почему так бывает? Я когда про него думаю, мне прямо наши пацаны представляются. Тусняк какой-нибудь на несколько дней. Зависнуть с ним… со всеми прибамбасами… А-а, ты не знаешь ни фига. Я бы, если можно было, вообще ни о чем не думала, не работала ни дня, жила бы да и все! Были б бабки. Наверно, я развратная, да? Не хочу я ни за какой замуж! – и сквозь зевоту добавила: – Давай спать, сеструха!

Она залезла под одеяло, повернулась к стенке и, засыпая, пробормотала:

– Из-за тебя, кстати… уже три дня работала бы, может, и на квартиру к девчонкам поселились, недотрога ты наша.

8

Утром Катя собралась рано, надо было попробовать купить туфли, Настя хотела поехать с ней, но осталась. Лежала, свернувшись калачиком, пыталась о чем-то думать, засыпала, просыпалась и снова лежала. Это была многолетняя уже привычка. Дома она могла проваляться до обеда. Журналы листала со скуки, мечтала, как она ходит по подиуму или как она за границей! Парней рассматривала в этих журналах, примеряла их к себе и даже на себя.

Она лежала хмурая и не могла или не хотела ни о чем думать. С одной стороны, в голову лезли все эти дурацкие мутные дни и неудачи с работой, и ей самой уже непонятно было, можно найти здесь хорошую работу, нет ли. С другой – Катька устроилась, да и она сама полдня отстояла на рынке. За эти три дня, что они не виделись с Мурадом, она не только перестала его опасаться, но даже и соскучилась. В конце концов, ничего такого уж он не сделал. Вспоминала его белоснежную рубашку, тонкие золотые очки и умный взгляд, и опасалась, что он не станет разговаривать, если она возьмет и заявится. За то, что она тогда уехала с Катькой. А иногда замирала над тяжелой мыслью, что Мурад полез к Катьке, а не к ней.

Мурад встретил ее, будто ничего не произошло, только чуть прохладнее, по-деловому, и она опять работала рядом с Ольгой. Ольга тоже ничего не спросила, то ли здесь никто не интересовался друг другом, то ли такая уж жизнь была. Люди приходят, уходят, поэтому и зарплату каждый день платят, – раздумывала Настя. Ей даже понравилась эта мысль, получалось, что она и денег зарабатывала и была свободна. В этот раз клиентов было мало, а может, она не так хорошо улыбалась, за полдня получилось всего восемьсот рублей. Мурад ни разу не подошел. Позвонила Катьке – та, судя по голосу, опять была счастлива в своем кабаке. Настроение было так себе.

– Работать будешь? – спросил Мурад, когда она пришла сдать халат и весы.

Спросил спокойно, но Настя увидела по быстрому изучающему взгляду, что ему хочется, чтобы она ответила «да».

– Буду, – ответила и вздохнула, так, чтобы он увидел, что это для нее не главное.

– Халат, передник забирай домой. Чистые чтобы были. Что невеселая? – Мурад уже откровенно изучал ее.

– Да-а… – махнула рукой.

Он задумался на секунду, улыбнулся и, взяв ее за локоть, приблизился:

– Ну, пойдем в рестора-а-ан, посидим вдвое-ем, отдохне-ем. – Мурад растягивал последние слоги, а сам все заглядывал ей в глаза. – Целый день стояла…

Настя посмотрела на него нерешительно, но недолго и опять вздохнула, вроде «была-не-была». Все напряжение дня куда-то исчезло, она снова чувствовала себя привлекательной женщиной, чувствовала, как внутри загорается бесшабашный нетрезвый огонек.

В отличие от Катьки она ничего особенно не боялась. К своим двадцати пяти Настя много чего успела попробовать, побывала и в разборках, и в пьянках по нескольку дней, когда уже и не очень соображала, кто на ней потеет. Даже беременной побыла почти два месяца.

Мурад сказал, что вернется быстро, и ушел. Настя подмела пол, вымыла груду грязных кофейных чашек. Волновалась немного, пыталась представить, что это будет за ресторан и достаточно ли она хорошо одета, вспоминала разные заведения, в которых побывала за эти дни. Ярче всего виделось, как они с Мурадом заходят в Катькин ресторан, он снимает с нее куртку, то есть нет, швейцар снимает куртку, а Мурад дает ему на чай тысячную, и они идут в зал. Катька сначала не узнает ее, а потом подходит к ним принять заказ и… Настя аж вспотела от гордости.

Заглянул угрюмый лысый азербайджанец, спросил Мурада, изучил ее грудь и джинсы, не стесняясь, молча, будто манекен в витрине, хорошо, что не потрогал. Когда ушел, Настя встала к небольшому зеркалу. На нее слегка тревожно смотрела знакомая блондинка с простым прямым пробором и слегка облезлым хвостом, с красивой шеей, ровными плечами. Ниже не видно было, она подставила стул, забралась. Так было видно только низ сиреневой кофточки на пуговичках-стразах да стройные джинсы. Она повертела задницей и увидела, что в дверях стоит Мурад и внимательно смотрит. Соскочила со стула:

– Фигура хорошая, но кругом худая, да?! – сморщила носик.

Мурад не ответил, только губами пошевелил да улыбнулся своим темным мужским мыслям.

Ресторан был на территории рынка, азербайджанский… короче, это было кафе с пластиковыми столами и стульями. Скромненько украшеное пластиковыми же арками в восточном стиле, с желтовато-красноватой подсветкой из фальшивых окон, с однообразной восточной музыкой. На входе два грузчика торопливо доедали суп из глубоких пиал. В дальнем углу три мясистые девицы с ведерными декольте пили чай и перебрасывались ленивыми фразами. Насте показалось, что они знали Мурада. Не поздоровались с ним, правда, и виду не подали. Только следили внимательно, одна даже развернулась и снисходительно выпялилась на Настю. Насте не нравился ресторан.

Мурад, похоже, это понял, тут же заказал домашнего азербайджанского вина, и она выпила целый фужер. Вино было приятное, сладкое. В голове у Насти зашумело, она расслабилась и ласково улыбнулась своему новому другу. И уже рада была, что не пошли в дорогой ресторан, здесь было привычнее, все напоминало кафе «Люкс» в родном Белореченске и даже жопастая буфетчица точно так же, завороженно задрав голову, смотрела телевизор, подвешенный под потолком. Мурад пил мало, был чем-то озабочен, звонил и долго разговаривал по-азербайджански, вставляя немало русских слов, звонили и ему. Он всегда извинялся, прости, друзья из Баку, не говорят по-русски.

Еда была очень вкусная. Настя не ожидала.

– Азербайджанская кухня после французской на втором месте! Была бы на первом, но французы нашему президенту денег привезли – десять миллиардов! Или тридцать, я точно не знаю, ребята говорили.

Настя не поняла, кто и как сравнивал эти кухни, но сделала удивленное и даже восхищенное лицо.

– Ну! Чтобы мы не открывали азербайджанские кабаки во Франции! – Мурад развел руки и вытаращил глаза. – Кого хочешь спроси, любой грузин, даже любой армянин скажет: лучшая кухня на Кавказе – азербайджанская! А ты не знала?! – удивился искренне и рассмеялся. – Вот, попробуй простой бакинский салат!

Он ел аккуратно, не жадно, ножом и вилкой. Улыбался ей. Он не был сегодня таким разговорчивым, как в ту, первую их встречу.

– У тебя что-то случилось? – спросила Настя, отложив нож, который ей только мешал.

– Не-эт, что ты! Все хорошо… Тебе хорошо? – и он блеснул своими ласковыми, красиво выгнутыми черносливинами.

– Да! – Настя закивала головой, спихнула нож на пол и махнула на него рукой.

– А со мной хорошо? – Вроде и вальяжно спросил, но смотрел с вопросом в глазах. На неуверенного мальчика был похож.

Настя это видела. Подержала паузу.

– Не знаю… – ответила и прищурилась весело.

Он жил недалеко от рынка. В съемной однушке, ремонт в которой не делали, видно, никогда. Выключатели старые, с маленькими пимпочками. Только просторная двуспальная кровать была новой. Незастеленная, но с хорошим бельем, она занимала полкомнаты. Носки, трусы, рубашки валялись в разных углах и на подоконнике. Полная раковина грязной посуды на кухне, тарелка на столе с высохшей едой.

Мурад был не грубый, не торопливый… он был непривычно ласковый. Насте все это было просто любопытно, помня телесастых мастериц из кафе, которыми он скорее всего пользовался, она старалась взять страстью, выгибалась, прижималась и покрикивала, и чувствовала, что все выходит фальшиво.

Потом он вышел в ванную, там ему опять позвонили и он долго разговаривал. Вернулся в банном халате и лег рядом. Закурил, передал ей сигарету, потом закурил себе. Лежал на спине и думал о чем-то. Потом включил прикроватную лампочку, надел очки и стал ее рассматривать. Водил пальцем по ровным дугам Настиных бровей, ресницы трогал осторожно, вел по носу, по губам, откинул одеяло. Настя поморщилась и прижалась к нему.

– Ты красивая! – он говорил просто, даже устало, и Настя не понимала, нравится она ему, нет ли, видела только, что думает он сейчас не о ней, а о своих телефонных разговорах. – Мужчин совсем мало было, да? Только не говори, что я у тебя второй, – он грубовато засмеялся и прикрыл ей рот ладонью.

Настя, услышав про «мало мужчин», чуть и, правда, не брякнула про второго, теперь промолчала и, по какой-то привычке, «стыдливо» отвернулась в подушку. Он обнял ее.

– Мопассан сказал, что может представить себе женщину, у которой был всего один мужчина, и никогда не поверит, что у нее было только два!

Настя не знала, кто такой Мопассан, и вообще не поняла, и не пыталась даже, лежала не шевелясь. Ей было не очень уютно в этом холостяцком бардаке, и еще она думала, что Мурад, это совсем, похоже, не то, что ей надо было. Не «спонсор», ни фига.

– Не переживай… ты раньше никогда не кончала?

Настя вздохнула и опять соврала, покачав головой.

– Все получится, надо порно посмотреть, заводит конкретно!

Настя сморщилась брезгливо и несогласно затрясла головой.

– Шучу! – Он засмеялся и снял халат. – Смотри, мы с тобой одинаковые! Оба худые!

Он выключил свет и стал ее гладить. Его сильное, слегка костлявое тело было покрыто волосами, даже на пальцах росли черные жесткие кустики. В этот раз у него все получилось быстро, и он тут же уснул. Настя же лежала и слушала редкие машины за окном. Думала рассеянно, что обычно люди как-то понимают друг друга. Даже если молчат. А тут они оба бессмысленно врали на каждом шагу… это единственное, что было понятно. Еще понятно было, что у него проблемы. И у меня тоже, – вспомнила Настя. А какие у меня проблемы? Настя расширила поиск, подумала о бабе Дине и вдруг вспомнила про Катю. Мобильный был выключен. Катька наверняка ищет, – Настя нахмурилась и поняла, что не хочет ей звонить. Не то что неохота было врать, вообще ничего из сегодняшнего вечера не хотелось говорить Катьке. Мурад испуганно поднялся на локте, спросил: А? И тут же, перевернувшись, засопел дальше.

Утром Мурада разбудили звонком по телефону в неподходящий момент. Он долго ходил по комнате голый и разговаривал непонятно, размахивал руками выше головы, но тут же извинялся перед телефоном теми же руками, прижатыми к груди. Потом оделся хмуро, забрал у Насти паспорт «на оформление» и велел идти на рынок одной. Даже чаю не попили.

Катю опять отпускали пораньше, но она доработала до конца смены, привела в порядок свои столики, переоделась и вышла из ресторана. Было около часа ночи. Еще раз набрала Настю, телефон по-прежнему не отвечал. В метро она уже не успевала, да и не знала, где искать сестру. Деньги были, она не считала, но много – пять тысяч ей дал только невеселый лысый мужчина, который долго кого-то ждал, но так и не дождался. Она не захотела брать, он пристально посмотрел ей в глаза, легонько взял ее за плечо, придавил деньги солонкой и направился к выходу.

Катя прошла до угла, на Тверской было довольно много народу, остановилась. Непонятно было, куда ехать или идти. Вещи они оставили в гостинице недалеко от Ярославского.

На нее кто-то смотрел. Она почувствовала это, очнулась от мыслей, поблизости никого не было, обернулась – от входа в ресторан направлялся худощавый невысокий мужчина. Не дошел до нее, спросил, стесняясь:

– Вам такси не надо? Я – Максим…

Когда они сели, он объяснил:

– Я в этом ресторане всех подвожу после смены, – Максим дополнял свою речь мелкими стеснительными жестами и улыбался. – Вы новенькая, я видел вас сегодня в ресторане. Вам куда? А меня Максим зовут, извините, – еще раз представился.

– Катя, – сказала Катя.

Максиму на вид было лет тридцать пять. Остроносый, небольшие круглые глаза, худощавые скулы. Черты лица мелкие, но не болезненные, а приятные доброй наивностью, которая исходила от всего его существа. Катя потому к нему и села, что он совершенно не был похож на таксиста. Улыбнулась ему, она все равно не знала, куда ехать.

– Поедемте на Ярославский вокзал, – попросила.

– На электричку? – Максим аккуратно сдал назад и выехал из ряда.

Катя в растерянности кивнула головой, Настя не шла из головы. Максим сосредоточенно рулил, временами бросая быстрые вгляды на Катю. Улыбался осторожно и снова смотрел на дорогу, но Кате казалось, что он дорогу не видит, а думает о чем-то другом.

– У вас все в порядке? – спросил вдруг Максим и уставился на Катю, забыв о дороге.

– У меня – да! – удивилась Катя.

– А-а… А я смотрю, вы думаете о чем-то… У вас часы хорошо идут?

– У меня нет, у меня телефон…

– Жалко, я раньше часовщиком работал. Мог бы посмотреть, почистить можно. Я Гоче старые, его отца часы починил, он в них теперь ходит! Вы видели? Большие такие! Вы о чем-то думаете все время? – Максим говорил скороговоркой, даже бормотал, как будто стесняясь того, что говорит, или вообще стесняясь себя как собеседника.

– Знаете, у меня подруга не отвечает на телефон.

– А? Извините… А домой нельзя позвонить?

У него было такое простое и участливое лицо, что Катя по дороге коротко рассказала всю их жизнь в Москве, про поиски работы и квартиры. Просто так рассказала, она и не думала, что он поможет. Максим был похож на хорошего человека, или даже на очень хорошего, такие всегда хотят помочь, но почти никогда не могут. Он и машину вел странно: почти не глядя на дорогу, даже и забывая о ней. Катя косилась на него опасливо, но он все делал правильно, останавливался на красный, трогался на зеленый.

Максим какое-то время молча крутил руль, потом спросил, опять нерешительно поводив рукой у себя перед носом:

– А вещи у вас в гостинице?

– Да.

– Сейчас я позвоню. – Он взял телефон. – Это мой родственник. Моей жены муж.

– Кто? – улыбнулась Катя.

– Он – брат, да, родной брат моей жены. – Максим серьезно слушал телефон.

На звонок долго никто не отвечал, потом взяли трубку.

– Слушай, Паша, это я, у тебя есть еще комната? – заторопился Максим, помогая себе руками, при этом он совсем бросил руль. Катя вцепилась в ручку дверцы.

Трубку повесили. Максим опять позвонил.

– Паша, это я, Максим, тут девушку надо поселить! – Максим заговорил неожиданно настойчиво и даже требовательно. – У тебя в квартире есть свободные комнаты? Я сейчас заеду за ключами? Ей надо помочь!

С той стороны что-то ответили и опять положили трубку. Максим покосился на часы, потом на Катю, сморщился виновато:

– У него квартира на «Аэропорте», возле метро, а давайте сразу туда поедем, зачем три вокзала?

– Там наши сумки, – напомнила Катя, быстро глянув на Максима при слове метро «Аэропорт».

Они забрали вещи и через полчаса остановились под большими деревьями у подъезда.

– Здесь квартира, – показал Максим, – метро с обратной стороны дома. Удобно.

Он вышел из машины, постоял возле домофона, даже руками поколдовал, будто сам с собой разговаривал, но вызывать не стал. Время было пятнадцать минут четвертого. Вернулся и сел в машину.

– Нехорошо будить. Квартира покомнатно сдается, сейчас там один парень живет, Алекс. Его Алексей зовут, но он просит называть его Алекс или Элекс, я точно не понял, – Максим виновато улыбнулся Кате. – Я ему вещи перевозил, хороший парень. А две другие комнаты свободны.

– Хотите, я одна подожду, вы езжайте, вы же работаете.

– Где вы подождете? Как же? В машине тепло… Вы не думайте, Катя, я денег не возьму.

– Почему? У меня есть, спасибо.

Максим удивленно посмотрел на нее и робко покачал руками у своего носа, даже нахмурился смешно, умоляя, чтобы так и было, как он просит.

Он был москвичом, жил неподалеку, на Соколе, женат, дочку зовут Алиночка, три года. Ему тридцать шесть. Подрабатывает по ночам у двух ресторанов. Днем чинит часы по знакомым и старым клиентам. Брат жены Паша работает в ДЭЗе или в Управе, Максим точно не знал, ни как это называется, ни что он там делает. У Паши было несколько квартир, Максим помогал их ремонтировать… Паша, кстати, тоже приезжий, как и жена Максима, из Пензы…

Рассказ иссяк, и в машине стало тихо. За окнами чернела холодная сентябрьская ночь, мотор работал неслышно, согревал машину; ветер, гуляя в вершинах деревьев, срывал тяжелые капли, оставшиеся от дождя, они падали гроздьями, громким барабанным разнобоем по крыше. Потом опять затихало ненадолго. Макс наблюдал за прозрачными струйками, ползущими по стеклу, осторожно косил глаза на Катю. Катя повернулась.

– Вы не спите? – спросил Максим. – В машине неудобно?

– Нет, у нас в Белореченске уже утро…

– Да-а, – мечтательно согласился Максим, – я не был в Сибири. А ваш город большой?

– Не очень. Девятнадцать тысяч жителей.

– Красивый?

– Обычный, – Катя чуть пожала плечами, – райцентр, одноэтажные дома, огороды… ничего особенного, две реки, правда. Ангара большая, красивая.

– И сибирская тайга вокруг?

– Нет, у нас степь вокруг, мы в тайгу за реку ездим.

– Степь? – поразился Максим. – А Москва вам нравится?

– Нравится… – Катя замялась, – я, правда, мало где была…

– Это ничего… – Он достал платок, высморкался. – По Москве лучше пешком ходить, она не такая большая, вы увидите. Вы Замоскворечье знаете? Я очень люблю, я там родился… – Максим осторожно покосился на Катю. – Если хотите, можем как-нибудь погулять. Вам интересно?

– Да, хорошо… – Катя благодарно улыбалась в темноте кабины.

В шесть утра Максим позвонил в домофон. Алексей оказался высоким, худощавым парнем, заспанным и в трусах. Он не застеснялся, но буркнул что-то вроде «здрасти» или «заходите», а может, и ничего не буркнул, ушел к себе и закрыл дверь.

– Вот здесь свободно, – показал Макс на открытую комнату у входа, и там, направо… Катя, вы выбирайте, устраивайтесь тут, а мне надо дочку в детсад везти, ладно?

Катя закрыла за ним дверь, прислушалась к комнате, куда зашел Алексей, заглянула в ближайшую. Большая двуспальная кровать, шкаф для одежды и письменный стол. Выход на застекленный балкон. Катя вспомнила о Насте, позвонила – телефон был выключен, посмотрела на часы и от растерянности села на край стула. В восемь ее разбудил звонок Насти.

– Настя, ты где? У тебя все в порядке? – Катино волненье вырвалось наружу.

– Все ништяк, я устроилась… – Настя замялась… – тут в одном месте, потом скажу, ладно, потом позвоню, у меня все нормально. – И она прервала звонок.

Катя продолжала сидеть все на том же стуле возле кровати, даже не сняв куртку, отчаянно зевая иногда. Из соседней комнаты не раздавалось никаких звуков. На кухню она не осмелилась пройти.

В полдевятого пришел хозяин. Открыл дверь своими ключами. Высокий, мордастый, в бесформенном черном пальто, костюме с оттянутыми коленками и без галстука. Он был похож на небольшого бегемота или на начальника ДЭЗа, которому иногда приходится в рабочем костюме и за лопату схватиться, и помочь что-то перенести. Резко запахло табаком и потом.

– Здрасти, здрасти, – ответил, в упор рассматривая Катю. – Вы одна?

Катя кивнула от растерянности, потом поправилась:

– Мы с сестрой хотим жить.

Он ее не слушал, но все изучал бегающими глазками. Здоровый, он занимал почти весь дверной проем, в котором стоял, и при этом выглядел довольно жалко. На маслянистом, гладком лице моргали маленькие глазки: глуповатые, заискивающие и наглые одновременно.

– Комнатой интересуетесь? – Он очнулся от изучения жилички и заговорил негромкой напористой скороговоркой. – Эта поменьше, та побольше, но здесь балкон, поэтому стоят одинаково – тридцать тысяч. Вам надолго? – Он быстро высунулся в коридор, прислушался к соседней комнате и снова вернулся.

– Одна комната? – удивилась Катя цене.

– Если надолго… – хозяин в предвкушении чего-то приятного потер руки, – и вам… да вы проходите, что мы здесь, проходите… – они прошли в небольшую кухню. – Садитесь! Вы откуда прибыли? – Он уселся напротив, снял фуражку, обнажив большие залысины.

Катя ответила.

– Приезжая, значит, а где работаете? – он побарабанил пальцами по столу и улыбнулся чему-то.

– В ресторане… я на испытательном сроке.

– Недавно, значит, в столице. Ладно, для вас, будем деловыми людьми, – он очень старался произвести впечатление, опять побарабанил пальцами, глядя в упор на Катю. – Я, кстати, в Управе работаю, если какие проблемы с законом, всегда помогу. – Он доверительно склонился через стол. – Для вас – двадцать пять тысяч будет цена! – Он выпрямился, наслаждаясь эффектом.

Эффекта не вышло, Катя продолжала все так же вежливо улыбаться, это была обычная цена, даже и высокая за небольшую комнату.

– Смотрите, я понимаю, вам сейчас тяжело, только начинаете, я могу… гм, какие у вас все-таки глаза! – Он неожиданно сделал игривое хватательное движение толстыми пальцами. – Могу за вам поухаживать! Можете жить без денег, а мы бы с вами встречались здесь… несколько раз в неделю? – И он встал перед ней, согнувшись, как половой из старых фильмов. Полотенца на руке не хватало.

Краска заливала Катино лицо. Он увидел это, улыбнулся жадно:

– Два раза. Всего два раза. Да не думайте вы, надо попроще, чего там, сейчас это… что уж тут такого? У меня одна студентка два года жила… в другой квартире. Не платила за жилье. Встречались и все. Закончила институт, замуж вышла, всё, никаких вопросов, цивилизованные люди. Вы же понимаете… это тоже деньги. Я – женатый человек, поэтому можете быть спокойны, у меня дети. Мальчик. Вот мой телефон, я не что-нибудь, знаете… Порядочный человек. Меня Павел зовут. Для вас Паша.

Паша был очень доволен собой, своим предложением и Катиным молчанием.

– Очень выгодно для вас получается, – добавил, надевая фуражку.

Прикрывая дверь, от избытка, видно, чувств, пошептал еще в щель:

– Ты думай, думай, ты мне нравишься! Прям вот, сам не знаю… – Паша цапнул себя за грудь, – я и подарки, я на все готов! Ха-га! – Он кивнул доверчиво головой и опять ощерился. Глазки от восторга совсем исчезли на лице.

Если бы не его комичный вид, Катя оскорбилась или испугалась бы и, наверное, ушла, но он был так жалок, а его предложение такое нелепое, что Катя посчитала все это несерьезным. Она закрыла дверь, постояла удивленная, потом улыбнулась решительно, сняла куртку и пошла в кухню. Вымыла руки, приложила их, мокрые, к все еще горящему лицу.

Квартира была на седьмом этаже, вершины тополей приходились на уровень окна, дальше были видны крыши домов. Высокая современная башня этажей в двадцать пять торчала среди них. Раздался звонок в дверь. Это был Максим, запыхавшийся почему-то:

– Катя, дайте скорее какое-нибудь полотенце!

– Что? – не поняла Катя.

– Паша выходил, поскользнулся и так язык прикусил, что в рот не помещается… Я хотел узнать, как вы, иду, а он сидит у подъезда, рот вот так открыл. – Максим сам был бледный. – Дайте полотенце, я его в травмпункт повезу!

Катя кинулась в кухню, полотенца нигде не видно было:

– А зачем полотенце? – вернулась.

– Он вот так сидит, – Максим опять разинул рот и закатил глаза, – и тут кровь!

– Приведите его сюда!

– Зачем? – не понял Максим.

– Я перевяжу, я санитаркой работала.

Максим ушел. Катя открыла сумку, покопалась и достала бинт. Паша умудрился удариться подбородком, на нем и на ладонях было сильно содрано, рот не закрывался. Паша был бледен и испуган. Катя помяла подбородок, повернула ртом к окну. Язык страшно распух. Катя поморщилась, задумалась на секунду, посмотрела на Максима:

– Я могу… Хотите, я вам рот подвяжу? – спросила у Паши, разрывая упаковку бинта.

– Ы-ы-ы, – гневно выдохнул Паша, прикрыл рукой свою челюсть и, отстраняясь от Катиной руки, стал вставать.

– Вам в травмпункт надо… Его обязательно надо проверить, Максим!

Макс пытался поддерживать Пашу сзади и сбоку. В коридоре было тесно, Паша шел осторожно, задрав голову вверх и высоко поднимая ноги. Они вышли на лестницу.

– Ты устроилась? – спросил Максим от дверей лифта. Как раз с того места, откуда Паша уверял, что все у них с Катей будет хорошо.

Не все человек может знать! Лифт удалялся неторопливо и увозил от Кати любвеобильного Пашу. На перевязку.

Набрала Настю, чтобы рассказать ей и посоветоваться, но телефон опять был отключен. Она выбрала комнату с балконом. Переоделась в легкое домашнее платьице и стала убираться. Сон прошел, квартира была хорошая, с высокими потолками и красивым старым паркетом. У Кати от привычной работы сделалось легко на душе, казалось, что убирается у себя дома, как всегда торопится к приходу матери. Чтобы полы успели высохнуть. Она заводила швабру под кровать и улыбалась нечаянно, вспоминала Андрюшку, здорового и веселого еще отца, Федора… Она любила своего старшего брата, ей казалось, что Федор сейчас придет и поможет ей домыть пол. Он всегда помогал.

– Вы новая квартирантка? – раздался над головой чуть дребезжащий со сна голос.

Катя обернулась, в дверях стоял сосед. В спортивных брюках, с голым худым торсом, с прыщами на груди и босой. Катя одернула платье, оставила тряпку и встала с мокрыми, красными руками, волосы, упавшие на лоб, откинула чистой частью ладони.

– Да, – улыбнулась.

– Я – Элекс. Можно просто – Эл.

– Меня Катя зовут, очень приятно.

Алексей качнул головой, это могло означать все, что угодно, возможно, то, что она у него сама качнулась, и пошел в кухню. Загремел посудой.

– Вы завтракали? – спросил громко.

– Нет, – честно ответила Катя, из-за бессонной ночи и волнений она здорово проголодалась.

– Могу сделать яичницу? Больше ничего нет! – Катя услышала, как на плиту шмякнулась сковородка.

– Хорошо…

Вскоре из кухни зашкворчало и запахло. Яичница была с гренками. Алексей положил в тарелки, подумал о чем-то и пошел в свою комнату. Вернулся в футболке.

– На мели сейчас… – Алексей кивнул на скромную еду и взялся за приборы.

У него была темная, бритая налысо и отросшая, голова, такая же темная, ровная и густая небритость охватывала подбородок и щеки. Черные брови, темно-карие глаза, крупный нос, крупные губы… Катя невольно им любовалась. Если бы не худоба да нарочитая небрежность в словах и движениях, он бы сошел за очень стильного парня.

– Я схожу потом за продуктами, магазин далеко? – спросила Катя.

– Возле метро. Он дорогой, я, когда деньги бывают, езжу в «Пятерочку». Ты одна или с чуваком?

Катя не поняла. Посмотрела на Алексея удивленно и весело.

– Жить одна будешь?

– С сестрой. Мы неделю назад приехали. Вкусная яичница.

– Откуда?

– Из Белореченска, это Иркутская область.

– Работать? – Алексей, продолжая изображать небрежность, не справился с ролью и уронил хлеб. Он быстро глянул на Катю и полез под стол.

Катя ему понравилась. Когда она мыла пол и повернулась. Вот тот взгляд с растрепанными волосами, она низко сидела на корточках, голые коленки смешно торчали… Он как будто увидел близкого человека, которого очень давно не видел и соскучился. И сейчас он чувствовал себя неловко, ему самым глупейшим образом хотелось вести себя с ней, как с тем близким, почти родным человеком, а временами даже хотелось прижаться к ней. Просто так… Алексей стискивал зубы от этих своих очень странных мыслей и украдкой вглядывался в Катю. Ему хотелось лучше ее рассмотреть, но он не смел и «небрежно» смотрел в сторону.

– У меня полно таких знакомых, в Москве с работой нормально.

– А ты где работаешь?

– В цирке.

– Да-а?! – удивилась Катя и посмотрела недоверчиво и не без восхищения.

– Я не на арене, за животными ухаживаю… – он наморщил лоб, будто размышлял, говорить ли дальше, – разные профессии хочу попробовать. А вообще мне люди надоели…

– Люди? – не поняла Катя.

– Ну… – Алексей нагнулся и стал чесать ногу, уже жалея остро, что брякнул глупость.

– Ты не учишься? – все так же участливо интересовалась Катя.

– Во втором меде учился, бросил после первого курса…

– Да-а?! Жалко! Я тоже готовилась в медицинский. А почему бросил?

– Да как-то подумал – жизнь не такая длинная и тратить семь лет на учебу. Мне бы года два-три хватило, нужное из институтской программы взял бы, остальное – практика. Я работал санитаром… – он хотел добавить – три недели, но не стал.

– Я тоже санитаркой работала!

– А в прошлом году на журфак МГУ поступил и тоже бросил…

Катя с удивлением его слушала и рассматривала.

– У меня отец журналист известный. Степанов… – Алексей посмотрел на Катю, знает ли. Катя не знала. – Мне вообще журналистика нравится, только у нас сейчас трудно… Отец говорит, даже при коммунистах намного свободнее было.

– А сейчас… нигде не учишься?

– Отец обещал стажировку оплатить в Лондоне. Я экзамены сдал, вот жду, если вызовут, поеду на три месяца… А вообще проектов много. Замутил интернет-журнал один… «Добро и зло» называется, название пока рабочее, туповатое, понятно, хочу писать о хороших делах, о помощи людям, о благотворительности, или просто кто-то что-то сделал хорошее – такого же много. Как тебе идея?

– Не знаю… А посмотреть уже можно?

– Нет, пока материал изучаю, скоро буду редакцию набирать. Денег нет – сейчас это не проблема, многие бесплатно готовы работать. Было бы дело стоящее. Мы на факультете пытались в интернете выпускать «Честную газету», зарегистрировались, макет, рубрикатор… много чего сделали, над первым номером начали работать, нас в деканат вызвали! Пригрозили исключением. Представь, за одно название хотели исключить! Если бы мы зарегистрировали «Нечестную газету», ничего бы не было! Они реально испугались! – Алексей рассмеялся. – Я и еще два чувака, мы сами написали заявления.

Катя слушала внимательно, за его словами были хорошие стремления, она их чувствовала и почему-то верила им.

– Бухаешь? – спросил Алексей.

– Я? Нет, – удивилась Катя, она еле удержалась, чтобы не рассмеяться.

– Я тоже. Завязал. Раньше бухал по-черному…

Катя с веселым недоверием на него смотрела, она видела лица тех, кто бухает по-черному. Подобрала хлебом остатки яичницы. Она не наелась.

– Мне как восемнадцать исполнилось, я от предков ушел… один стал жить.

– Почему?

– Батя у меня крутой, я тебе говорил. Он бизнесом сейчас занимается, ну и вообще… возле него свободы немного.

– Чего немного? – переспросила Катя.

– Да-а… – Он махнул рукой. – Еще будешь? Показал на свою тарелку. Я мало ем, – перегрузил яичницу в тарелку к Кате.

– Спасибо, а Алекс – это Алексей?

– Ну, – небрежно нахмурился Алексей, – мне не нравится… Ты чай будешь?

– Давай. А можно я тебя просто Леша буду звать? Леша тебе тоже не нравится?

– Ну… так, – Алексей поставил чайник. – Мне, в общем-то, без разницы, если тебе не в лом, зови Алекс. Меня все так зовут. – Алексей был серьезен. – У меня отец тоже Алексей Степанов…

Алексей оделся и, попрощавшись, ушел по делам, Катя вымыла квартиру, выгребла из-под Лешиного письменного стола и кровати кучу всякого разного в клубках пыли и села звонить домой.

Дома все было без изменений, она рассказала матери про работу, квартиру, про большие чаевые не стала ничего говорить. Она пока не понимала, за что их платят.

– Что с Федором? Ты ездила? – спросила в конце.

– Ездила. Переведут его, видно… – Мать замолчала, не досказав фразы.

Катя тоже молчала, она никогда не вмешивалась в отношения матери и Федора, да и чем она могла помочь.

– Мамин дом хочу продать. Если успею, как раз хватит…

– А бабушка?

– К нам заберу, в твоей комнате будет жить… Ты там с отцовым диагнозом походи по больницам, может, найдешь, где не очень дорого? Тебе за деньги спасибо, на них хирурга вызывала из Иркутска. Я отца на рентген возила, и анализы сдали… хирург говорит, если операцию делать, то надо торопиться, там костенеет у него что-то. А может, уже и поздно, говорит.

Мать помолчала, потом добавила:

– Отец без тебя… что-то… целыми днями с открытыми глазами лежит, даже радио не включает…

Катя долго еще стояла с телефоном в руках, глядя в окно. Алексей вдруг пришел в голову… взял и ушел от родителей. Почему так? Им совсем не нужна его помощь? Его любовь? Тополя качались голыми вершинами. Лифт время от времени громко включался, гудел натужно и клацал чем-то на каждом этаже.

Мурад так и не появился на рынке. Настя ждала целый день, выискивала его в толпе покупателей, что только в голову не лезло. Не за место боялась, за их едва начавшиеся и такие непонятные отношения. Вечером Ольга забрала выручку, не оставив ее заработка. «Мурад завтра сам даст», – ответила на ее вопросительный взгляд, и Настя поняла, что Мурад звонил ей.

Отнесла остатки продуктов в холодильник, сдала весы, задержалась еще, ожидая, что он придет за деньгами, даже во вчерашнем кафе посидела, чаю выпила. Она нервно обдумывала свое положение. Представляла себя рядом с Мурадом в этом кафе, потом в кровати и не знала, что думать. Вспоминала его нежности и ласковое лицо и опять не знала… то ей казалось, что он никогда больше к ней не подойдет, то прямо чувствовала, что нравится ему по-настоящему. Не стал бы он оставлять на ночь, если бы не нравилась. Зря так быстро обломалась, – остро жалела Настя, чувствуя, как где-то внутри темно и зло закипает гордость. Чего я хочу от этого козленка? Может быть, любви? – Настя даже вслух хмыкнула, издеваясь над этой своей идиотской мыслью.

Она не знала, что сказать Кате. От растерянности и одиночества пошла к квартире Мурада, у нее был уважительный повод – надо было забрать паспорт. Она и злилась на себя и шла. Поднялась на второй этаж, позвонила, никто не ответил, хотя ей показалось, что в глазок глядели. Она постояла перед дверью, спустилась на улицу, обошла дом, и опять ей показалось, что в Мурадовых окнах между занавесками пробивается свет. Она разволновалась, еще раз поднялась и позвонила, вдруг моется… За дверью была отвратительная лживая тишина, которой она не верила.

Настя шла по ночной уже улице, обходила лужи и думала, как выбраться из всей этой глупой истории. Она уже и не понимала: нравится или не нравится ей Мурад. Но точно знала, прямо с ненавистью к себе знала, если бы он сейчас поманил ее… пальчиком или просто взглядом, любым взглядом, она бы пошла. Побежала бы как собачка. У нее больше ничего не было в этом городе. Кроме Мурада да ее места на рынке, ничего. Про Катьку Настя не хотела думать. Лицо ресторана, Гоча-Моча, хорошие грузины… квартиру вот нашла… В Белореченске было то же самое – ничего общего, ни выпить, ни по душам поговорить!

Она чуть на него не наступила в темноте! Еле отскочила в последний момент. На краю лужи, слабенько перебирая ножками по мелкой воде, ползал котенок. Молча. Настя скорее его почувствовала, чем увидела. Мокрый, серенький в свете фонаря, чуть больше мыши, он даже не пищал. Настя оторопело постояла над ним, присела, брезгливо, одним пальцем тронула за бочок. Котенок завалился большим и голеньким пузцом кверху и медленно завозил тоненькими ножками по воздуху. Он был слепой. Настя встала, прислушалась – нет ли где матери, не мяучит ли? Взяла его за шкирку и отнесла с тротуара на травку. Тут его почти не стало видно, только трава еле заметно шевелилась. Настя пошла было, но вернулась. Взяла на руки. Он дрожал всем телом, Настя, брезгливо потрясла его, стряхивая воду, и сунула запазуху. Сразу сделалось мокро под грудью, Настя поморщилась и заторопилась по тротуару.

Катя ждала ее у метро.

– Вот в этом доме квартира, – показала, – пойдем, у тебя все в порядке? Что это?

– Котенок.

– Котенок? – не поняла Катя.

– Ну да, слушай, давай пивка возьмем, устала как собака, – Настя, морщась, переложила царапавшегося котенка. – Целый день на ногах.

Купили еды и пива. Поднялись. Настя мылась и думала, что соврать. Не хотелось говорить, что стояла на рынке. И хоть сама Катька совсем недавно так же стояла, да еще с ворованной рыбой, все равно не хотелось. Настя не знала, почему, может быть, из-за Мурада – пришлось бы рассказывать, где ночевала… А если Мурад завтра скажет, чтобы больше не приходила? Она замирала под льющейся водой. Волосы жидкими светлыми струйками текли до лопаток, до темных сосков впереди, она терлась мочалкой, взятой из дома, и вспоминал бабу Дину, которая и сплела эту мочалку из распущенной синтетической мешковины, потом опять вспоминала Мурада, жаром обдавало, она зло отворачивалась от бьющего в глаза душа и швыряла мочалку в стенку. Она хотела к нему – повторить эту неудачную ночь – она весь день об этом сегодня думала, поэтому и торговала плохо. Не может быть, чтобы она ему не понравилась. Она готова была, она хотела стать его наложницей: просыпаться поздно после ночи любви, мыться, готовить ему вкусную еду, она бы научилась, ждать его, кормить и потом опять полночи заниматься сексом. Болтать, пить коньяк и курить кальян. Она невольно начинала улыбаться, фантазируя. Вытираясь, подумала, что неслучайно рынок и эта квартира оказались рядом. Все еще могло получиться.

Катя варила пельмени и возилась с котенком. Он обсох, но дрожал и все пытался куда-то ползти. Она закутала его в пуховый платок и носила на груди.

– Ну, кто – девочка? мальчик? – Настя заглянула в глаза котенку.

– Не знаю, он слепой еще…

Настя коснулась пальцем розового носика, котенок вдруг заволновался, пискнул еле слышно, потом еще раз и заискал мордочкой.

– О, смотри, титьку хочет… Дай-ка мне.

Настя развернула его, погладила пальцем и подсунула к блюдцу. Котенок лакал неумело, как будто пил, наелся быстро и тут же уснул на пуховом платке на подоконнике.

– Может, околеет еще… – Настя смотрела на него с жалостью, – девочка.

– Да?

– Трехцветная, только кошки бывают трехцветными, они счастье приносят. Кому, интересно, тебе или мне?

Настя ничего не стала говорить про Мурада. Он был ее тайной. Он мог стать ее прекрасным любовником, Настя это чувствовала. Она снисходительно посмотрела на Катю и открыла пиво. Катьке этого все равно не понять было. Катька и в пиве не понимала, чай себе налила. Маленькая еще, – снисходительно думала Настя, делая первый, большой и самый вкусный глоток.

Катя ловила пельмени в кастрюльке и возбужденно рассказывала про работу, про ресторан, как ей опять пришлось пойти в кроссовках и как ей помогли – девчонки принесли три пары туфель. Про то, как совершенно нечаянно нашлась квартира, про удивительного таксиста Макса…

Настя ее почти не слушала, пила пиво и глядела на беспомощного головастого котенка с черным пятном на бело-рыжей мордочке. Лениво пыталась понять, чем она с ним похожа, прямо чувствовала общее… Тебя папка бросил и меня… и мамки наши куда-то задевались… – усмехнулась… – и вот мы, слепенькие и голенькие, ползаем по холодным лужам нашей жизни.

9

Прошли три недели. Долгое в этом году бабье лето кончилось, небо сделалось совсем низким и серым, потекли дожди и дожди, и потребовали осенней обуви и одежды. Было уже десятое октября, суббота. Катя была выходная, проснувшись, она вспомнила, что вчера давали зарплату, и подумала съездить сегодня же и купить какую-то замену короткой куртке, плащ недорогой, может быть.

После завтрака села посчитать деньги. За это время она заработала больше пятидесяти тысяч, но в кошельке было только двадцать восемь, деньги ушли на квартиру и на жизнь. Она, хоть и знала все это отлично, а сидела расстроенная. Из старого отцовского кошелька, такого старого, что она стеснялась носить его с собой, торчали только что пересчитанные чеки. За три недели отправила матери всего четыре с половиной тысячи. Она нахмурилась и еще раз посчитала – еду, телефон, метро… – как она ни экономила, но проживала триста восемьдесят рублей в день. Катя задумалась надолго. Денег надо было так много, что все эти подсчеты были бессмысленны.

Катя вынула из внутреннего кармашка кошелька небольшую бумажку, развернула. Она уже не первый раз доставала ее, но звонить не решалась. По этим телефонам предлагали купить почку. Было очень страшно. Если бы что-то не получилось, для отца это было бы последним ударом. Перед самым отъездом в Москву он позвал ее и, будто чувствуя ее мысли, пытался говорить о чем-то таком. Просил не приносить никаких жертв, жить, как будто все в порядке, радоваться жизни. Настаивал, что его беда относится только к нему, что это и есть жертва, которая уже принесена, и других не надо, что это только умножит его несчастья.

Заломило в висках, слезы навернулись и потекли, Катя тихо плакала, глядя на отцову фотографию, стоящую на письменном столе, собрала чеки в кошелек.

Хлюпая носом, надела куртку и встала перед зеркалом – куртка была все так же мала. Она приблизилась к зеркалу, пригляделась к своему лицу, потрогала чуть осунувшиеся скулы. Плащ решила купить из следующей зарплаты.

Дождя не было. Невзрачные тополевые и яркие, желтые и красные кленовые листья липли к мокрому тротуару, плавали в мелких лужах. Чуть слышно и как будто неуместно пахло землей. Дома в это время тянуло из степи горьковато и холодно, а река почему-то не пахла. Катя дошла до угла, до запахов ванили и выпечки из кондитерской. На небо подняла глаза. На его невзрачный пасмурный клочок между домами.

Она сходила в банк и отправила домой двадцать пять тысяч. Позвонила матери. Сказала. Спросила, как они там?

– Снег идет, а у вас?

– Тут еще не было…

– Бабушкин дом не продается, даже кто и хотели, денег ни у кого нет. За Федора… начальник согласился подождать три месяца. Я была у Феди на свидании, привет велел предавать обязательно, расспрашивал про тебя.

– А сколько надо, мам?

– Это тебя не касается, Кать…

Мать помолчала, потом вздохнула:

– Ты там уж, не надрывайся… Что у тебя за ресторан такой? Себе-то оставляешь? Обувь дорогая в Москве?

– Мам, я все куплю, здесь дешевле, чем у нас, не беспокойся.

– А с отцовскими делами не ездила?

– Ездила.

– Чего говорят?

– Говорят, не самая сложная операция.

– А денег сколько?

– Примерно восемьсот тысяч… я еще выясню в нескольких местах. Говорят, можно в банке кредит взять, надо в бухгалтерии справку попросить, мне пока неудобно… Мам, здесь жизнь совсем другая, я сориентируюсь, ты не волнуйся, у нас еще есть время.

– Ну да, – задумчиво произнесла мать, – восемьсот тысяч… – она будто пыталась понять, что это такое. – У меня тут, Катька, голова идет кругом. Ты была, хоть поговорить можно было, – мать тяжело вздохнула.

– Мам, все неплохо, я постараюсь…

Мать молчала, потом заговорила тяжело:

– Мне хирург тоже про миллион говорил… Не ходи ты никуда, Кать, как мы этот миллион наберем? Видно, ничего уже не сделать. – Она опять замолчала. – Я и за Федора поэтому согласилась заплатить.

– Нет, я попробую, у меня большая зарплата, в банке на операцию не дадут, но как-нибудь иначе могут дать! Я поговорю, просто пока неудобно.

Катя разговаривала напротив своего подъезда в глухой глубине двора у всегда пустующей лавочки. Поговорив, положила телефон в сумочку и села, не глядя, на мокрую лавку. Она не верила, что ей дадут в банке столько денег. Вспомнила Настину идею о богатеньком «спонсоре», Настя недавно опять о ней рассуждала, как о чем-то, что не то что не позорно, но просто уже часть современной жизни, где много небогатых и красивых девушек и немало очень богатых мужиков. И те и другие нужны друг другу – Настя весело и загадочно улыбалась. Катя тоже улыбалась на Настино веселье, но даже не пыталась представить себе, как это могло бы быть. В ее опыте ничего такого не было, и она никогда не думала о себе, как о какой-то особенно привлекательной девушке.

И вот теперь она сидела и думала – смогла бы она что-то такое? Ради отца? она это делает, а отцу делают операцию! Пыталась представить кого-то из постоянных посетителей ресторана, как она ласково с ним разговаривает, а потом ложится к нему в постель. Эта сцена не вызывала у нее ни брезгливости, ни возбуждения. А только неловкость за то, что такие мысли вообще попали ей в голову.

Муся не околела, как предполагала Настя, а на третий день уже скакала по всей квартире. На ней быстро росла мягкая шерстка, втягивался живот, на голове появились остренькие живые ушки, а мордочка стала веселой и умненькой. Муся была по большей части рыженькой с белыми пятнами и темно-серыми мазками, будто где испачкалась. Черное пятно от глаза до уха делало ее забавно-косой. Теперь Мусе было недели три, она трескала уже все, предпочитая докторскую колбасу. Встречая в дверях, она шипела на Алексея, который, собственно, и покупал ей колбасу и больше всех возился, была в ровных отношениях с Катей и обожала Настю. Всюду ходила за ней, лежала, если не на коленях, то под ее стулом, спала с ней, когда та ночевала дома.

Катя накормила Мусю и села с книжкой. Алексей, уехавший куда-то рано утром, не раздеваясь, вошел на кухню и, положил на край стола два билета, они чуть не упали, он подтолкнул, поправил их. Руки его вели себя неуверенно. Катя улыбалась приветливо.

– На сегодня… в театр пойдешь?

– В театр? Здо-орово! Я сто лет не была! – обрадовалась Катя и захлопнула книгу. – А в какой?

– Театр Женовача. Самый крутой в Москве.

– Я не слышала. – Катя взяла в руки билеты – Ты меня приглашаешь?

– Ну да, а то ты никуда не ходишь. Потом можно посидеть где-нибудь, пойдешь?

– Конечно, а Насте нельзя?

– Хочешь, иди с Настей. – Алексей подцепил на руки Мусю и, не торопясь, но решительно вышел из кухни. Катя услышала, как закрылась дверь его комнаты.

Она пошла следом, заглянула к нему:

– Леш… Алекс, я просто спросила… Я очень хочу.

Алексей сидел на кровати с покрасневшим лицом. Качнул головой примирительно:

– Ладно. Туда билеты за полгода надо заказывать, это мать отдала свои. Они с отцом во Францию улетели. Можно, кстати, к нам на дачу съездить, бухла возьмем, в бане попаримся.

Катя внимательно на него смотрела и не реагировала на его предложение.

– Жаль эта твоя подруга не в адеквате… – Алексей взмахнул длинными и костлявыми руками.

Муся испугалась, прыгнула с коленок на пол, перевернулась через голову и, проскальзывая по лакированному полу, умчалась в коридор.

– Она моя сестра, а почему не в адеквате?

– Командует все время, как идиотка, мамаша тут нашлась. Позавчера с каким-то азербайджанцем приперлась с утра.

– С азербайджанцем? – переспросила Катя.

– Ну!

– А ты не любишь азербайджанцев?

– Да какая разница на хрен! Чего ко мне в комнату входить! Трусы ей мои не нравятся…

Катя рассмеялась:

– А мне нравится, когда ты в трусах ходишь, – заявила вдруг беззаботно.

Алексей посмотрел на нее недоверчиво.

– Ну ладно, я же не хожу больше, это она все забыть не может. – Алексей налил себе остывшего чая. – Чего делаешь?

– Ничего, деньги вот домой отправила.

– У тебя там большая семья? Предки работают?

– Мама работает. У нас плохо с деньгами, я поэтому и приехала…

Алексей смотрел невнимательно, видно было, что он не очень понимает или думает о другом.

– Я, когда от отца ушел, на первом курсе тогда в меде учился, вот мне круто приходилось. Иногда, представь, есть охота, а денег ни копейки – вообще непонятно, что делать. Я денег у предков не брал.

Катя прямо и серьезно посмотрела на него. Рукой провела по столу:

– Это, наверное, разные вещи. Когда ты сам голодный, можно и потерпеть, а когда у тебя просят еды, а ты не можешь помочь, это совсем другое.

– Ну да, – нахмурился Алексей, – у меня такого не было.

– А ты говоришь, совсем у родителей денег не брал? Что, совсем, совсем?

– Совсем, – твердо и даже гордо ответил Алексей.

– А на одежду?

Твердости в его взгляде поубавилось.

– Одежды у меня на сто лет… – пожал плечами.

– А как же ты зарабатывал? Ты же в институте учился!

– Репетитором. Химию и английский преподавал. Школьников готовил к экзаменам.

– Ты?! – удивилась Катя.

– Я, – спокойно ответил Алексей.

– Я бы не смогла…

– Да ладно… – небрежно сморщился Алексей, – я хорошо знал, у меня по химии ЕГЭ – 98 баллов.

– А английский у тебя после школы такой хороший?

– Нет, сам учил. В школе французский был. Книжки, фильмы хорошо смотреть…

– Да, я тоже смотрю…

Алексей задумался.

– Я еще каждый год в Англию ездил.

– Тоже сам зарабатывал?

– Что?

– На поездки…

– Да нет, предки отправляли. Я первый раз в одиннадцать лет поехал. Во Францию.

– Я все-таки не пойму, чего ты с отцом не поделил? Ты же про него только хорошее рассказываешь. Мне кажется, ты даже гордишься им.

– Только хорошее? – то ли задумался, то ли согласился Алексей.

– Ну да… Ты все время о нем говоришь.

– А я и не считаю, что он плохой.

– С собой тебя по всему миру возил…

– Да это все не важно. Просто самому что-то хочется сделать.

– Когда у тебя чего-то много, то оно и не важно… – сказала Катя как будто машинально, о своем думала. – Вон, у Насти отца вообще нет. Она его даже не помнит.

Алексей потер темную небритость на подбородке.

– Может, тебе хочется, чтобы твой отец был лучше? – спросила Катя.

– Не понял?

– Я тоже… то есть у меня с отцом очень-очень хорошие отношения, а с матерью… Я не всегда ее понимала. – Катя задумалась, – Она очень способная, очень работящая и хорошо организованная, а всю жизнь проработала на рыбзаводе. Отец просил ее учиться, но она отказывалась… Или, помню, мы с отцом едем в Иркутск в филармонию, а она говорит, что не хочет. Я, конечно, никогда ничего не говорила и из дома не уходила, но иногда очень ее стыдилась, понимаешь? Когда маленькая была. Они с отцом как будто два разных человека. И я стыдилась. – Катя посмотрела на Алексея и покраснела. – А она все это из-за нас. На двух работах всю жизнь.

– Да нет, ты права, конечно. Я тоже что-то такое думал… – Алексей смотрел на нее чуть расстерянно. – Слушай, я опаздываю. Давай в шесть пятнадцать на Таганке-кольцевой, там недалеко. Потом поговорим, мне, правда, интересно.

Катя стояла в метро, разглядывала тяжелые и стройные, будто в церкви, светлые своды подземного зала, голубые майоликовые панно на стенах, красиво вылепленных героев гражданской войны на этих панно, толпу людей, спешащих мимо героев. Это было ее первое в жизни свидание. В Москве. На станции Таганская. Она задумалась, свидание это или что? Решила, что свидание – Алексей ей нравился. Даже мурашки пробежали по спине от какой-то странной ответственности за эти свои мысли. Ей понятно было, что он пытается за ней ухаживать. Ей нравилось, как он это делал. Неуклюже и нежно. Это Москва так действует, свобода от родителей, – думала Катя, ощущая все ту же мелкую и не очень приятную дрожь.

– Девушка, вы не меня ждете? – Возле нее стоял парень ее роста с рыжей бородкой, рыжим чубом и яркими голубыми глазами на светлом лице. Ноутбук на плече. В руках – белая роза.

Катя подумала, что он шутит и, улыбнувшись, покачала головой. Снова стала рассматривать торопящуюся толпу. Все спешили по-разному, но спешили все.

– Вас не Катя зовут? – Парень настойчиво дотронулся до ее рукава и снова встал перед ней.

– Катя, – удивилась Катя.

– Это же вы мне писали… – парень глядел, не отрываясь. Взгляд умный и настойчивый.

– Нет, извините, это не я, – растерялась Катя, – я никогда не писала.

– Да? Правда? – Парень все не мог оторваться от ее лица. – Мне кажется, это вы…

Откуда-то сбоку из толпы появился Алексей и взял ее за локоть. Он был на полголовы выше рыжего:

– Извини, – извинился и, не обращая внимания на парня, потянул к выходу.

Катя очнулась и шагнула за Алексеем. Обернулась. Рыжий все глядел на нее, не отрываясь и не веря своим голубым глазам.

Когда вышли из театра, накрапывал мелкий дождь. Зонтика не было.

– Тебе понравилось? – спросил Алексей.

– Да. Очень. – Катя остановилась у освещенной афиши к спектаклю «Река Потудань». – Так грустно! Такая любовь удивительная! Мне плакать хочется…

– Но и светло все-таки… Как будто любовь в чистом виде, будто ее можно в стакан налить или дышать ею, как воздухом. – Алексей внимательно на нее смотрел.

– Светло? Да, – машинально согласилась Катя, думая о чем-то, – вопреки всем обстоятельствам, любовь. Отца жалко, он так ждал сына, такое одиночество… – Катя отвернулась.

– Ты и там плакала… смотрела, а слезы текли, ты их даже не вытирала!

– Да? – Катя быстро глянула на Алексея, – Ну да, я такая! Мне всех жалко.

– У тебя и сейчас следы от слез под глазами, и вот тут…

Катя дурашливо поморщилась и достала платок.

– Все? – поглядела на Алексея.

– Вот тут еще, – показал Алексей на едва заметные линии разводов на скулах. Ему хотелось дотронуться до ее лица, ему давно очень хотелось погладить ее веснушки под глазами, но он не решился.

– Я последний раз в театре была четыре года назад. В Иркутском драматическом. – Катя спрятала платок в сумочку.

– Ну да… мне вообще трудно представить, как это жить в городе, где нет театра.

– Сам театр очень интересный. Актеры билеты проверяют, и этот чай в алюминиевых кружках, картошка в мундире, надо было попробовать. Я дикая, да?

– А ты читала эту вещь раньше?

– Ты уже спрашивал, – засмеялась Катя.

– Да? – удивился Алексей.

– Конечно, читала! Отец очень любит Платонова, он почти все собрал, что выходило. А библиотека у нас в Белореченске о-о-очень хорошая. Я там работала!

– Ты тоже все время говоришь про отца… ты что, папенькина дочка? – Алексей невольно хихикнул по поводу собственной шутки.

– Да, – просто ответила Катя и весело посмотрела на Алексея, – а Федор – маменькин сынок. А когда Андрюшка родился, мы уже были большие – он у нас общий.

– Кто это – Федор?

– Старший брат…

– А-а-а… А я один в семье.

Дошли до Таганской площади. Алексей косил глаза, наблюдал за Катей, она шла тихая, думала о чем-то, иногда поднимала голову и улыбалась Алексею. В полумраке улицы лицо ее было таинственное и красивое взрослой, женской красотой.

– О чем думаешь? – спросил Алексей.

Катя махнула рукой, плечиком дернула:

– Дома полно всяких дел… там, в Белореченске.

Они обошли лужу с двух сторон, Алексей потянулся взять Катю под руку, но не осмелился и сказал, улыбаясь:

– На тебя все смотрят…

– Да? – удивилась, Катя и посмотрела вокруг.

– Да нет, – улыбался Алексей, – в театре один дядька весь спектакль глаз с тебя не сводил. Вроде на сцену смотрит, а глаза косит! И в антракте многие смотрели. Ты не заметила?

– Нет…

– И даже, когда ты идешь… – Алексей остановился, взял Катю за локти, стал внимательно, даже строго ее рассматривать, как будто для какого-то дела.

– А на тебя разве не смотрят? – Катя спокойно ему улыбалась.

– На тебя по-другому. Внимательно. Словно хотят потрогать.

Насти дома не было.

– А где она работает? – спросил Алексей, снимая куртку.

– Я не знаю, она не говорит.

– На нашем рынке она, сметаной торгует. Прямо красная стала, когда меня увидела. – Алексей наливал воды в чайник.

– Да? – Катя села за стол, – а азербайджанец, с которым она приходила, он худой и выше Насти? Узколицый такой.

– Худой, да, как я, примерно.

– У тебя плечи широкие, а он такой весь узкий, женственный.

– Похоже. Его Мурад зовут. Ты точно есть не хочешь?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Катя.

– Он сам представился. Такой, на понтах весь.

Катя молча о чем-то думала.

– Тебе не нравится? – Алексей нарезал сыр.

– Что не нравится?

– Ну, что сестра на рынке торгует.

Катя посмотрела на Алексея, носик сморщила:

– Я тоже на рынке торговала!

– Ты?!! – удивился Алексей.

– Да, копченой рыбой. Лещи! Омули! Мы с мамой в Иркутске продавали.

Чайник кипел на плите, Алексей, застыв, смотрел на Катю, с удивлением дернул головой и выключил газ.

– Это тебе не нравится, когда торгуют на рынке?

– Не знаю, я ничего такого не подумал. – Алексей заваривал чайничек. – Просто странно, ты совсем не похожа… ну-у… – Алексей смотрел на Катю и искал слова, – не похоже, что ты из какой-то такой семьи… Я не знаю, конечно… – Он засмущался и быстро добавил: – Вы что, очень бедно жили?

– Не знаю. У нас там все так живут…

– Ну да, я понимаю. – Алексей замолчал, осторожно посмотрел на Катю, потом улыбнулся. – Ты литературу лучше меня в сто раз знаешь, музыку классическую слушаешь и вдруг какой-то рынок! Я тоже, кстати, мог бы торговать на рынке. Я барменом работал! А однажды чуть сетку морковки не стащил в «Пятерочке», уже засунул ее в рюкзак, такой голодный был! – Алексей засмеялся и затряс головой. – А почему вы сами не ели эту рыбу, если голодали?

– Мы никогда не голодали, у нас же свое хозяйство. Куры, кролики, два огорода. Когда дед был жив, овец держали.

Алексей стоял с горячим чайником в руках.

– Совсем ничего не понимаю, у тебя отец математик в школе, всего Платонова собрал и овец держит?

– Нет, это дед занимался. В таком маленьком городке трудно иначе.

– Ну… – Алексей пожал плечами. – Тогда зачем же торговали этой рыбой?

Катя мешала ложечкой в стакане. Подняла глаза на Алексея:

– Деньги нужны были… – помолчала и добавила, – это только последние год-полтора, у меня брат в тюрьме сидит. За наркотики.

– И ему нужны деньги, – продолжил Алексей и понимающе кивнул головой. – Я, кстати, курил и тоже чуть не спалился. Не курю больше. Он курит или на игле? – Алексею хотелось показать, что он знает эту тему и понимает ее брата.

– Не знаю, думаю, курит, – Катя подняла тревожные глаза на Алексея, – он теперь и картежник еще… Не понятно, как они там играют и наркотики курят? Я бывала у него – там сплошные решетки!

– Да охрана им и носит… Это там свободно! Были бы деньги! – Алексей смотрел на Катю с жалостью и тревожно. – И вы ему эти деньги посылаете?

– Да, мама… она не отступится. Не знаю, что с ней будет, если не сможет ему помогать. Как слепая. И с отцом из-за Федьки все вышло. – Катя замолчала, вспоминая. – Когда Федора арестовали во второй раз, отец с матерью всю ночь разговаривали в кухне, отец так переживал… а утром пошел помочь соседям, и ему бревно сорвалось на спину, ему кричали, а он не слышал.

Алексей смотрел хмуро. Чай отпил.

– А Настя твоя, она тоже… у них тоже большая семья?

– Нет, она с бабушкой живет, у нее мама есть.

– А чего же она в Москву поехала?

– Работы нет… – Катя неопределенно пожала плечами, подняла на Алексея спокойные грустные глаза. – Это не так все просто. У нас, ведь, и правда, жизнь тяжелее. Нет работы и все! Что ты сделаешь? – Она замолчала, потом спросила. – А ты чего с Настей цепляешься? Может, она тебе нравится?

– Да ладно! Она мне вообще не нравится. Честно!

– Не-ет, она красивая! Не можешь же ты этого не видеть? Неужели не нравится?

– Да при чем тут ее лицо?! Она сама мне не нравится. А она тебе, правда, сестра?

– Да, троюродная. Наши бабушки родные сестры.

– Мне кажется, она тебя не любит!

– Да? – удивилась Катя.

– Не знаю, завидует и…

– Мне? – еще больше удивилась Катя. – Ты что, Алекс?!

– Ты красивая, ты же красивее ее!

– Ну, перестань, это вообще неправда…

– Ты красивее, ты умная, а она никому не нужна, кроме этих с рынка. Она грубая внутри!

– Перестань, откуда ты все это взял?! Ты ее не знаешь!

– Вот увидишь! Она с азербайджанцем когда приходила, поддатая была. – Алексей задумался. – Хвасталась ему тобой… и плела всякое. Окей, – остановил сам себя Алексей, – не буду, но не хотел бы я такого брата.

Алексей допил чай, поставил чашку, глянул на часы:

– Ладно, мне домой пора, предкам обещал, они возвращаются сегодня.

Он оделся, в дверях уже хотел обнять и просто поцеловать ее в щеку, как он делал это с любыми другими знакомыми девчонками, и даже мысленно готовился к этому, но не осмелился. Погладил ее по плечу.

– Мне из Лондона приглашение на стажировку пришло. На три месяца уеду! Ты будешь скучать?

– Буду, – кивнула Катя.

– А учиться не хочешь? – спросил, думая про себя, что можно было бы придумать какие-нибудь курсы и поехать вместе.

– Учиться? – удивилась Катя. – Хочу, конечно, но мне работать надо.

10

Утром явился хозяин квартиры. Открыл дверь своим ключом, тихо прошел по коридору, осмотрел кухню, ванную, прислушался к пустой комнате Алексея, остановился возле комнаты девчонок.

Осторожно приоткрыл дверь к Кате. Она спала крепко, лежала спиной к двери под тонким одеялом, только пятки торчали. Паша, отступил в коридор, постоял, возбужденно прислушиваясь к Катиному дыханию. Попробовал, закрыта ли входная дверь, задвинул ее на задвижку. Пошел на кухню, выпил воды, замер в нерешительности, лицом к стене, не решаясь выйти из кухни, вздрогнул от звука поехавшего лифта. Сел на стул, на часы посмотрел нервно и снова встал. Было семь утра. Паша сосредоточенно погрыз ноготь, видно было, что он крепко трусит. Неожиданно сжал кулаки перед собой, потряс ими, придавая себе смелости, и пошел в спальню. По дороге снял куртку, пиджак, бросил на вешалку, цапнул себя по голове – он был в клетчатой фуражке, сдернул ее и не с первого раза попал на крючок. Осторожно открыл дверь.

Стараясь не дышать, обошел кровать, наклонился, не зная, как лучше приступить, встал коленом на край и взял Катю за плечи. Катя спокойно открыла глаза и увидела Пашу. Взгляд ее стал осмысленнее, она потянула на себя одеяло.

– Доброе утро, – просипел Паша, переступая другим коленом через Катю и сдергивая с нее одеяло, – это я… не бойся… – лицо его наливалось кровью.

– Что вы? – Катя попыталась выбраться, но Паша всей массой сидел на ее бедрах.

– Пустите меня! – твердо попросила Катя. – Пустите, я хочу вам сказать… – она уперлась ему рукой в грудь у подбородка.

– Сейчас, сейчас поговорим, я ждал, – Паша отталкивал ее руку, наваливался тяжелой грудью и лез мясистыми губами. Волосы с боков повисли двумя прядями, открывая лысину.

Катя отворачивалась, ни страха, ни злости, даже брезгливости не было на ее лице. Только удивление.

– Да пустите же! Что вы?!

Паша действовал молча и был решителен, он нахмурился, и, надув щеки, стал торопливо снимать рубашку, та быстро не расстегивалась, он рванул ее через голову, затрещала ткань, пуговицы посыпались. Глаза Пашины хищно и трусливо горели, белое тело тряслось жиром на боках и животе.

– Все будет хорошо, все хорошо, увидишь, я так могу… – бормотал Паша, лапая Катю сквозь отталкивающие его руки, за плечи и грудь, Катя не давалась, затрещал ворот ее старенькой ночнушки.

Катя прикрыла обнажившуюся грудь, но вдруг сильно забарахтала ногами, так, что Паша стал подскакивать, вывернулась в сторону окна, и, изогнувшись, упала руками на пол. Паша схватил ее за талию, пытаясь развернуть. Катя уцепилась за тяжелые шторы, замычала и, от бессилия изо всех сил дернула гардину. Паша как раз тянулся трясущейся мордой к ее груди, и карниз, добрый старый массивный карниз, на котором висели тяжелые шторы, рухнул вниз. На Пашины проплешины. Паша дернулся, грюкнул и, скривившись, беспомощно схватился за голову. Из-под руки потекла кровь. Он растерянно трогал себя за голову.

– Ой! – Он отнял руки, увидел кровь и побелел. – Что ты?!

Катя выбралась, придерживая разорванную ночнушку, на ее лице тоже был испуг, и побежала в ванную. Схватила свое полотенце, потом Настино, одеколон Алексея и вернулась в спальню. Паша сидел на краю, плохо соображая, что происходит, и прикладывал свою желтую рубашку к голове. Рубашка была сильно в крови.

– Что? А? – бормотал Паша угрожающе и трусливо одновременно. – Ты что, сумасшедшая? Что сделала?

Катя уверенно убрала Пашины руки с окровавленной рубашкой и осмотрела голову. Намочила одеколоном полотенце:

– Потерпите! – Приложила к голове. – Тут у вас содрано немного.

Ее обнаженная грудь мелькала в разрыве рубашки перед Пашиным носом. Паша громко ойкнул:

– Ты что-о-о? А-а-а! – застонал, глазами следя за грудью.

Катя, молча, приложила его руку сверху полотенца и вышла из комнаты. Низ ночнушки был в Пашиной крови. Вернулась с бинтом и стала бинтовать.

– Вам в травмпункт надо!

Паша с ненавистью и недоумением все смотрел на Катины прелести.

– Я думал, ты согласна! – Катя бинтовала через подбородок, и говорить ему уже было трудно, но в голосе еще чувствовались какие-то надежды.

Она вдруг положила бинт ему на голову и, собрав в руку разорванный ворот ночной рубашки, села перед ним на корточки:

– Слушайте, я не согласна! Давайте договоримся! – В лице ее совсем не было злости или досады. – Я не хотела этого, вы меня извините, – добавила она и показала на голову Паши.

– Договоримся? – переспросил Паша, несчастно глядя на Катю.

– Договоримся, что вы оставите меня в покое! А сейчас вам надо в травмпункт. У вас может быть сотрясение, хотите, я позвоню Максиму?

– Нет, – затравленно глянул на нее Паша, – я сам.

Он молча оделся, засунул окровавленную рубашку в карман пальто и ушел, не попрощавшись.

11

Пятеро мужиков несли по улице старую металлическую кровать с хромированными каретками и колесиками снизу. На ней, толсто укрытая одеялами, лежала Катина бабушка. Домик продали. Бабушка переезжала. Она была крупная, продавливала кровать вниз и возвышалась, да еще перина и одеяла… мужикам было тяжело. Голова старухи, укутанная серым пуховым платком, покачивалась в такт шагам. Из платка торчал бородавчатый курносый нос, да темнели глаза.

– Ставь, ребята, передохнем! – Иван Данилыч стал опускать свой угол кровати. – Ох, и крепко покушали вы, Дарья Васильевна нонче! Надо было вас до завтрака транспортировать!

Катина мать с тяжелым чемоданом в руках догнала носильщиков.

– Ты чего таскаешь, Ира, перевезу на тачке, – Иван Данилыч лез в карман за сигаретами, – клади вон, к Дарье Васильевне в ноги, допрем!

– Не холодно, мам? – наклонилась Ирина к матери.

Мать покачала головой. Слезы стояли в глазах.

– Ты чего, мама, ну, что теперь? – Ирина достала платок и вытерла матери лицо. Привычно, как маленьким вытирают рот.

Мать опять чуть качнула головой и закрыла глаза, ничего, мол. Но вдруг зашевелила губами:

– Всю жизнь там прожила, Ира!

– Зато рядом будешь, на глазах, – наклонилась к ней дочь.

– Мешать я вам буду. Потерпела бы ты, сколько мне осталось…

– Ну ладно, мам.

– Давайте девчонки, наговоритесь еще! Взяли ребята помаленьку! – скомандовал Иван Данилыч.

Таджики, кроме Ивана Данилыча, остальные носильщики были таджики, они и покупали дом, взялись и осторожно понесли.

– Вишь, Дарья Васильевна, как королевну тебя, я служил в Таджикистане, у них к старикам уважение! Вишь, как несут! И от вина отказались! Мусульмане! – одабривал таджиков Иван Данилыч.

– Ванюша, ты зайди ко мне как-нибудь…

– Чего ты? Не разберу, чего бормочешь, погоди. Стой, ребята! Чего ты? – Иван Данилыч поставил кровать и склонился к старухе.

– Зайди ко мне, поговорю с тобой, мне по-плотницкому твоему…

– Э-х, – крякнул Иван Данилыч, – не люблю я эти ваши заказы. Живите уж, птичек слушайте, на небо, вон, любуйтесь, а это все сделается, когда надо будет. Правильно я говорю, ребята?!

Подошли к воротам, стали осторожно вносить. Прибежали худенькие таджикские ребятишки с узлами и узелками в руках. Одеты в драненькие курточки, девочки в обносившихся шальварах, на босых ногах пластиковые китайские шлепанцы. У ворот застеснялись, не решаясь войти.

– Чего встали? – весело зашумел Иван Данилыч. – Бегите в дом, замерзнете! Не май месяц!

Вечером Ирина зашла в комнату к матери. В руках пачка денег. Бабка толсто, оплывше сидела на кровати в теплой, фланелевой ночной рубашке, голова повязана белым платком в мелкий синий цветочек. Возле нее на табуретке лежали таблетки, пузырьки с лекарствами. Старуха устало подняла голову.

– Вот, мама, они пока отдали двести тысяч, пятьдесят попозже отдадут. Чуть не рублями набирали, тоже денег нет. Я возьму эти двести, ладно? а тебе… Ты чего, мам?

– Ох, Ира, Ира, ведь это дом…

– Мам, ты уже сто раз мне сказала…

– А тебе трудно послушать? – Мать тяжелой и слабой рукой взяла руку дочери.

– Ну что? – Ирина села рядом.

– Я там когда лежала… – заговорила мать еле слышно, – гляжу вот так и вижу, как за нашим столом люди сидят. Когда поют, а когда плачут, или смеются и пляшут, выпивают на праздник… – старуха замолчала, одни глаза чуть светились. – Свадьбу твою вспоминаю часто, Жору молодого, отца его Ивана Алексеича…

– Мам! Я же все это знаю. Я возьму деньги, ладно?

– Бери, бери, Ира, я разве против. Всё деньги эти, как без них. Всю жизнь терпела, думала, вздохнем маленько. А видно, не так все. Их все надо и надо… А что же это, цыгане дом-то купили?

– Таджики, мам, – Ирина не слушала мать, а смотрела в окно и думала о чем-то своем.

– А они что же у себя не живут, тоже плохо?

В комнату приоткрылась дверь, отпихивая ее двумя ручками, забежал Андрюшка:

– Мама, папа зовет! Идем! – Он осторожно подошел к незнакомой кровати, потрогал хромированную каретку, взял мать за руку. – Катя где будет спать?

Ирина поднялась и, спрятав деньги в барсетку, вошла к мужу.

– Катя не звонила? – спросил Георгий.

– Звонила в обед.

– Ты ей сказала?

– Жора, ты хоть перестань нервы мотать! Сказала! – Ирина помолчала. – Это последний раз. Больше не буду за него платить. Я и ему это сказала.

– Ты в прошлый раз то же самое говорила. – Георгий даже не нахмурился, только руку приподнял. – Надо перестать это, Ира, ты даже не знаешь, на что даешь!

– Я встречалась с его начальством… – Ирина хмуро глядела мимо мужа.

– Из тюрьмы ему дом отдыха устраиваешь!

– Ты что говоришь, Жора, какой дом отдыха?!

– Он уже в тюрьме, так и пусть будет в тюрьме. Еда, одежда, он там всем обеспечен, пусть работает, может, поймет что-то про свою жизнь. Он же за дело сидит!

– За дело?! Дали бы судье – не сидел бы! Кто-то у нас сильно принципиальный! – Ирина стала поправлять постель, перекладывая с места на место неподвижные ноги мужа. – Все, давай, не будем. Я сказала – последний раз. У нас больше ничего нет!

– Катя деньги присылала?

– Да.

– Это несправедливо! – Георгий поймал руку жены. – Ей учиться надо, а она на бездельника работает. Он и ее деньги проиграет!

– Не говори громко, мама все слышит, – зашептала Ирина, – ты хочешь, чтобы его перевели на Дальний Восток?

– И что будет? Что он, погибнет там? Ты сама ведь скоро упадешь, у тебя круги уже черные под глазами!

Ирина вышла из комнаты, заглянула в зал, где в одиночестве играл Андрюша. Такой же белобрысый, как и Федор. Подняла глаза в зеркало, к которому были прикреплены фотографии. Они с Георгием, Катя – маленькая первоклашка с бантами, Катя танцует в бальном платье и Федор, стройный веселый красавец, с друзьями, с девушками, один…

Под глазами, и правда, были черные разводы. Ирина молча их рассмотрела, взяла мобильный телефон, накинула куртку и вышла в темноту улицы. По тропинке в снегу пошла от дома вниз к речке. У воды остановилась, послушала, нет ли кого. Никого не было. Ни у черной и страшной в темноте осенней воды, ни на улице с редкими фонарями. Набрала номер.

– Это Рождественская, Ирина Рождественская, я завтра приеду часам к трем… Ага. Да. Хорошо. А свидание не дадите, товарищ майор?

Она еще долго стояла у воды. Ни о чем не думая, просто слушая, как шумит осенний ветер, тяжелыми порывами налетающий на высокие береговые сосны. Лицо чем-то секло, Ирина подставила ладошку – летел мелкий колючий снежок.

Утром она нажарила Федору пирожков, сварила курицу, поменяла у матери подкладки и клеенку, накормила всех, отвела Андрюшку к соседке и уехала. В барсетке лежали двести пятьдесят тысяч, в тяжелой сумке горячая передача Федору, укутанная пуховым платком.

Деньги забрал все тот же невысокий щуплый капитан с реденькими усиками и жестким взглядом, сказал, что будут пытаться отмазать Федора, но ничего не обещал.

Свидания не дали.

Жизнь была жизнью белки в колесе… Ирина, застыв в одну далекую точку, глядела за окно автобуса. Вертишься, вертишься, вертишься… как зверок. Только бешеная работа лапками, лапками, лапками. И не дай Бог выйти отсюда! Ой, не дай Бог! Ее семейство рассыпалось в ее воображении беспомощными, никому не нужными осколками. Она хмурилась на себя, начинала спокойнее думать и понимала, что если с ней что-то случится, то Катя вернется, займет ее место и удержит все своими руками. И Катя будет белкой в колесе! – криво усмехалась Ирина, и ей так жалко становилось дочь, что она до боли сжимала ручки барсетки, лежащей на коленях, и упрямо нагибала голову, никак не желая отдавать Катьку. А если и Катя почему-то не сможет? – растравливала себя. Тогда – все! Мать в дом престарелых сдадут, Георгия в дом инвалидов, Андрюшку… Ирина не выдерживала и отворачивалась к окну. Слезы текли и текли. Ее никто не видел, и плакать можно было сколько угодно.

За что мне все это? Что я делала не так, Господи? Мать работала с двенадцати лет… за что ей такая старость? Андрюшке… ему тоже вот такую жизнь жить?! Автобус подскакивал, возвращая к реальности, она сидела в конце салона, сильно пахло соляркой и пылью. Дорога была неблизкая, на двух автобусах, с пересадкой.

Вернулась в Белореченск в сумерках уже, еле доплелась от автовокзала. В калитке вспомнила про Андрюшку и развернулась к соседке.

12

Мурад с Настей лежали в кровати, разморенные, даже и блаженные, окна задернуты темными шторами, и не понять было, сколько времени. Ночник горел на тумбочке с ее стороны. Настя – в новой короткой прическе, с длинной стильной челкой, которая очень ей шла – глядела в потолок и улыбалась.

Ее мечтания о «богатеньком дядьке» потихоньку сбывались. Больше месяца она почти постоянно жила у Мурада. Навела в квартире марафет, перестирала все, перемыла, купила новые шторы, красивую посуду, вешалки в шкафы. Настя не ожидала от себя такой хозяйственности, но квартиру было не узнать. Себе прикупила шмоток, прическу сделала. Пользуясь тем, что приводит в порядок квартиру, на рынок ходила не каждый день и ждала момента, чтобы объявить сожителю, что вообще не пойдет. Мурад на деньги был скуповат, на все ее домашние хлопоты смотрел с молчаливым прищуром, но и доволен был – кто же не рад будет чистому дому, да и рубашки теперь не надо было таскать в прачечную, они, выстиранные и выглаженные, висели в шкафу. Настя смотрела на эти рубашки и сама себе удивлялась. Только с едой дело пока обстояло не очень, Настя хорошо готовила простые вещи, ей же хотелось приготовить что-то изысканное, а тут нужен был опыт.

Не сразу все получилось. Поначалу она то ли не показалась ему, то ли у него не было привычки к долгим связям, но после той первой ночи он избегал ее, отшучивался, да и просто врал и не пускал в квартиру. Это было ужасно унизительно, Настя страдала, но упрямо шла к поставленной цели. У нее как будто не было выбора. И вот теперь, потратив на него столько сил, пользовалась на законных основаниях.

Настя скосила глаза на Мурада, потом мысленно отстранилась и представила рядом себя – они, конечно, были странной парой. Красивые, но каждый очень в свою сторону, не сочетались. Настя кусала губу, потом, почти нечаянно сказала негромко:

– Зато дети у таких бывают – закачаешься!

– Что?! Сколько там времени? – позевывая спросил Мурад, и, закинув руки за голову, стал потягиваться, изгибаясь всем телом.

– А как же дети?! – Настя скользнула на его грудь и прицелилась, куда поцеловать.

– На работу надо! Дети! – передразнил, близоруко улыбаясь, Мурад. – Сегодня уже два раза их делали! Ты что, еще хочешь?

– И ты тоже! – шепнула Настя. Одна ее рука крепко обнимала спину Мурада, другая бесстыдной змеей ползла вниз.

Мурад ойкнул и прижал ее к себе.

…Настя лежала на животе в ярко-красном шелковом китайском халатике, курила, болтала в воздухе маленькими изящными пятками и смотрела, как Мурад пьет кофе. Прямо на постели стоял поднос, на нем красивая чашка, турка с кофе, печенюшки в вазочке и пепельница.

– У меня через неделю день рожденья… – достав сигарету изо рта, мечтательно пропела, – четверть века оттянула!

– Я помню… Что хочешь?

– Не знаю… «Мерседес», может? – притворно серьезно рассуждала Настя. – Ладно, подари мне «Мерседес»…

– Э-э, зачем тебе «Мерседес»? На рынок ездить? – В тон ей отвечал Мурад.

– А ничего было бы… припарковалась так, иду такая… все в шоке! – Настя покривлялась и опять поболтала ногами.

– У нас был случай один, – заулыбался Мурад и поставил чашку на поднос, – короче, одни кореша поехали бухать на турбазу, ну там шашлык-машлык, напились, короче, а без девчонок были, и там уборщица одна немолодая, некрасивая, ну один пьяный пошел к ней, короче, в комнату. А парни бухают и все слышат через стенку. Он ее уговаривает, говорит: я тебе машину куплю, слово мужчины, клянусь! Так, на полном серьезе говорит, ну она дала, он с нее слезает и говорит: стиральную, потом штаны надел, а пацаны все слышат, прикинь! Вот он оделся и говорит так: слушай, а тебе точно надо стиральную машину? Подержанную, слушай? А?! – Мурад заржал, звонко и взахлеб.

Настя тоже улыбалась и смотрела на него, как на дурачка:

– Придумала! Хочу день рожденья на турбазе! Шашлык хочу азербайджанский! На двадцать пять человек! Давай!

– На турбазе? – сморщился Мурад. – Второго ноября?

– Да, и двадцать пять человек гостей! Потянешь?

– Правда, хочешь?

– Да! Турбаза, шашлык, танцы-манцы! Все по-богатому! Всех наших девчонок пригласим!

– Ладно, – неожиданно легко согласился Мурад, – я своих друзей позову, там все ночуем!

– Как хочешь. И Катьку позову обязательно! Познакомлю вас, наконец! – двусмысленно глядя на Мурада, улыбалась Настя.

– Э-э-э, ладно, да-а?!

– Ага, ты ее тогда недощупал, может, теперь выйдет! Что вы все в ней нашли? Она, кстати, целка, чтоб ты знал! Нашел, кого щупать!

– Ты что?! Не может быть! – Мурад заржал неожиданно бурно, заблестел глазами и скакнул в кровати, едва не расплескав кофе.– Нет, правда?!

– Что с тобой? – презрительно уставилась Настя, обожгла палец окурком и погасила сигарету в пепельнице.

– Сколько ей лет?

– Двадцать!

– Двадцать лет и девочка?! – не унимался Мурад, даже очки надел.

– Ну?! Чего ты так?!

– Не верю! – Мурад от непонятной радости разводил руки и втягивал голову в плечи. – Да-а… вот это да-а! Я это, кстати, тогда понял! Ка-те-ри-на! – Мурад задумался, улыбка застыла на лице.

– Как ты мог понять? Что ты болтаешь?!

Мурад не слушал Настю, думал о чем-то другом. Потом поднял серьезные глаза, как будто оценивал Настю.

– Ты чего развеселился? – Настя взяла было пачку, потянула новую сигарету, но передумала. – Она уже недовольна была, что сказала Мураду.

– Да так… – Мурад все соображал что-то, опять прищурился на Настю. – Продать можно Октаю…

– Что? – не поняла Настя.

– Катину целку!

– Что?!! – сморщилась брезгливо Настя.

– Октай чокнутый на девочек! Я тебе говорил! За эту, – Мурад сделал восхищенный жест двумя руками, – он сто пятьдесят тысяч отвалит! Даже торговаться не будет!

– Что, дурак, что ли?!! – Настя отвернулась, заканчивая разговор.

– Отвечаю! Ему при слове «девочка» плохо делается… – Мурад повернул ее к себе.

Теперь замолчала Настя. Серьезно смотрела на Мурада. Потом ухмыльнулась:

– Прямо сто пятьдесят тысяч?!

– Точняк! А Катя точно девочка?

– Точно… – Настя продолжала что-то соображать. Потом, недобро прищурив глаз, достала из пачки сигарету.

– Он жирный! – произнесла с непонятным удовольствием, так, будто собиралась резать Октая на шашлык. – И от него всегда потом воняет.

– Ради такого дела помоется! – заржал Мурад, возбужденно поглядывая на Настю. – А что? Давай сделаем? Бабки пополам!

Настя встала, прикурила сигарету, бросила зажигалку на кровать. Серьезно посмотрела на Мурада:

– Ты чего, правда, что ли?

– Что? – не понял Мурад.

– Он, правда, столько денег даст?

– Мамой клянусь! У тебя ее фотография есть?

– Он что, ее насиловать будет?

– Зачем насиловать?

– Так она… – Настя в недоумении развела руки.

Мурад задумался на мгновенье:

– Можно ей немножко деньжат подкинуть… тысяч тридцать…

– Ну ты клоун, Мурад! Чтоб Катька взяла деньги! – Настя задумчиво затянулась.

– Можно напоить немножко? – предположил Мурад.

– Она не пьет, – Настя качала головой, – а вот бывает порошок подсыпают… в «Кока-колу»… Она «Кока-колу» любит.

– Это можно… – пожал плечами Мурад. – А никак не договоришься? Давай ей пятьдесят тысяч дадим! И нам по пятьдесят!

Настя уверенно покачала головой.

– Ты говорила, что ей деньги очень нужны? – настаивал Мурад.

Настя думала о чем-то, теребя свою красивую челку:

– Нет, ей миллион нужен, если бы он миллион дал? – Она пожала плечами. – Но, может, и за миллион не согласится…

– Тогда можно порошок!

– Это не вредно? – Настя в сомненьи смотрела на Мурада.

– Нет, просто спать захочет… как снотворное. Чего ты думаешь?

– А если заявление напишет?

– Да ладно, так не бывает! Она тут одна, мама-папа далеко, кто пойдет писать?

– Что-то мне все это не нравится! – Настя нахмурилась и вышла в кухню.

– А тебе со мной нравится? Этим заниматься? – крикнул Мурад.

– С тобой нравится… может, ты ее трахнешь?

– Я могу, но слюшай, деньги очень нужны! – кривлялся Мурад.

– Я тебе трахну! – Настя заглянула в комнату. – Я тебе тогда тоже порошочку подсыплю… утром проснешься, а вот яичница… из двух яичек, – и она грубо и радостно засмеялась, – можно и с колбаской!

– Такими вещами не шутят, детка! – заржал Мурад грозно и довольно. – Так что, будем делять кино или как?

Настя молчала. Хлопнула дверью холодильника. На стол что-то поставила.

– Все равно ее трахнут… Так? – Мурад прислушался, но Настя не ответила. – Какая разница, кто! А мы денег срубим…

– Она мне сестра! – негромко ответила Настя, накрывая на стол.

– Да какая, на хрен, разница!

Настя вошла в комнату, облизывая ложку:

– Сто пятьдесят тысяч, говоришь?!

– Ну!

– Мои – сто!!! – Она в упор, нагло смотрела на Мурада. Не шутила.

– Не понял! – Мурад от возмущения встал с кровати. Лицо вроде и дружеское, но растерянное. – Кто все придумал?!

– Что ты тут придумал? Все говно мне делать.

– Какое говно?

– Знаешь что, советую согласиться, без меня у вас ничего не получится!

Настя говорила серьезно, и Мурад это видел. Головой качнул недоуменно:

– Ладно, все равно деньги общие. Может, ты и с Октаем договоришься? – добавил с ехидством.

– Тогда все мое будет! – отрезала Настя. – Иди, ешь свой «азербайджанский кухня».

– Вот русская баба! Так и работать на себя заставит!

Он вышел в трусах, сощурился недовольно на пасмурный день за окном и сел за стол. Сигареты рядом положил. Настя подала красиво оформленное, украшенное зеленью блюдо, Мурад взял вилку, нож и внимательно посмотрел в тарелку:

– Что это-а? – спросил, поднимая глаза на Настю, и уже заранее брезгливо сморщился.

Настя подошла к подоконнику, открыла на закладке большую красочную книгу «Азербайджанская кухня» и прочитала:

– Боз-арт-ма! Полдня вчера стояла!

Мурад попробовал, пожевал и уже вполне гневно посмотрел на блюдо:

– Ты что сюда положила?! – Он бросил приборы, задрал к потолку худые, волосатые руки и оттолкнул от себя блюдо.

– Молодой барашек… с твоего рынка.

– Никогда больше не готовь азербайджанскую кухню! У тебя от этого барашка сибирским лосём воняет!

– Откуда ты знаешь, как лосём воняет? – не сдавалась Настя, недобро и чуть растерянно посматривая на сожителя.

– Вот, – Мурад показал на свою тарелку, – теперь знаю! – Он закурил сигарету, поковырял ногтем мясо в зубах. – Умеешь свои бабушкины котлеты, их и жарь!

Настя открыла дверцу с помойным ведром и решительно вывалила туда всю кастрюлю с тушеным мясом.

– Яичницу будешь? – повернулась хмуро.

– Давай, – согласился Мурад, растерянно глядя на Настю.

Настя открыла холодильник. Мурад смотрел, как ее лопатки ходят под тонким халатом, на стройные ноги в больших тапочках, побарабанил пальцами по столу, покачал головой, потом встал и, держа сигарету в сторону, обнял Настю сзади одной рукой, потрепал ее за грудь:

– Ладно, не прав! Только ты никогда не командуй так! Я этого ненавижу! У меня дома такая же хрень! Папаша – министр, привык орать!

– А я орала? – повернулась Настя.

– Ну… можно мной не командовать? – попросил Мурад и выпучил на нее глаза.

Он с жадностью съел яичницу, вытер тарелку кусочком хлеба и не наелся. Потыкал вилкой в сторону помойного ведра:

– Там достать никак нельзя? Столько денег выбросила?

– От него же лосём пахнет! Сибирским!

– Ладно, кофе свари! – Он потянулся за сигаретами.

– Сам свари! – Настя взяла у него пачку, прикурила и села за стол. – Так ты согласен?!

– Что-о? – Мурад удивленно и чуть капризно посмотрел на Настю, но спорить не стал, поднялся с диванчика.

– Мои сто тысяч! – Настя выставила в него палец, упиваясь своим положением.

– Я же сказал, деньги общие! – Он пожал плечами, взял кофе с полки и стал сыпать в турку. Вдруг хмыкнул и повернулся. – Тебе зачем это? Из-за бабок? Только из-за бабок?! – Он как будто с презрением, а на самом деле с искренним и даже тревожным интересом смотрел на Настю.

– Тебе-то что? – Настя думала о своем, на подковырки не реагировала.

Мурад нагнулся, аккуратно убавляя огонек.

– Кофе надо варить на ме-едленном огне… Она же тебе сестра!

Он прикурил сигарету, повернулся к Насте, прищурился издевательски. Его не очень волновало, кто кому сестра, ему интересна была его хищная Настя:

– В тебе дьявол сейчас! – он все щурился довольно, даже пальцами прищелкнул.

Насте было страшновато, но не очень, скорее интересно: получится или не получится. Она строго смотрела на сожителя.

– Хочешь, по-правде скажу?!

Мурад заглянул в закипающую турку, сделал серьезное лицо, затянулся сигаретой. Настя все думала о чем-то. Потом заговорила неторопливо:

– Она мне сестра, конечно… и я к ней нормально, ну… – Настя дернула плечом, – это все понятно. Но иногда… – Настино лицо стало мстительным. – Иногда – просто петля!

Кофе вырвался из турки и, шипя, устремился на плиту. Мурад схватил, озадаченно отставил в сторону.

– Я ее сюда привезла, я по отношению к ней как сестра себя веду, а она… не знаю… всегда сама по себе. С ней даже поговорить не о чем! Сидит, книжку читает! Давай, говорю, телек купим, в доме телека нет? А она – у нас и в Белореченске нет, ну давай, если хочешь… – Настя с ехидством изобразила Катю. – Та-ак меня бесит! Музыку, знаешь, какую слушает?!

– Что ты все собираешь? – Мурад аккуратно разливал кофе в чашечки.

– Что я собираю? Ты вот… Моцарта слушаешь?! А у нее – каждое утро!

Мурад сел за стол, подвинул к себе кофе, затянулся сигаретой:

– Тебе просто хочется, чтобы твоей сестре целку сломали! Вот и все! Вы все бабы такие! Не любите чистеньких девочек! А мы любим!

Настя размешала сахар, машинально сделала глоток:

– А можно посмотреть, как Октай на нее полезет? – на ее лице появилась едва заметная улыбка.

Мурад вытаращил глаза, задумался, потом отрицательно качнул головой.

– Я не знал, что ты такая авантюристка! – Он отпил маленький глоток, настороженно изучая свою подругу. – Короче – сама все сделаешь! Окей?! Если хочешь – все бабки твои!

13

Гости съезжались. Выложенная белым итальянским камнем дорога от ворот и просторная красивая площадка перед гаражом заполнялись автомобилями. Сверкающие «Порше», «Мерседесы», «Крузеры». Были машины и попроще, «Жигулей» не было.

День рождения, сорок лет, отмечал Андрей Каменев, богач и владелец российской сети отелей «Золотое кольцо», близкий товарищ хозяина «Мукузани». Поэтому кейтеринг был «свой». Официанты в праздничных красных и белых черкесках накрывали столы в двух огромных светлых шатрах с большими прозрачными стенами. Все было дорого, все блестело и сверкало. Серебряные приборы, тонкое стекло бокалов, крахмальные скатерти, живые цветы на столиках. Чуть в стороне, но на виду, так, чтобы каждый мог подойти, за длинным мангалом стоял невозмутимый Гоча Гогуа и сам разводил огонь. Он и несколько его помощников были в черных униформах, с черными банданами на головах и в длинных, до самой земли, черных же передниках.

Подмосковная усадьба Каменева была просторной, больше трех гектаров. Она делилась на две части. На одной был старый, естественный, но хорошо вычищенный сосновый лес с тропинками для прогулок, с лавочками и беседками на лесных полянках. Другая же ее часть была идеально ухоженным открытым парком, разработанным дорогим ландшафтным дизайнером. По низко выстриженному газону то тут, то там, кучками и по одному росли редкие виды деревьев и кустарников, стояли замысловатые статуи. Извилистые дорожки пересекали это умело организованное зеленое пространство в разных направлениях: вели от главного дома к дому прислуги и гаражу, к теннисному корту и небольшому футбольному полю с гандбольными воротами. Все эти сооружения были так хорошо вписаны и устроены, что их как будто и не видно было, и казалось, что это просто такой оригинальный прозрачный парк. В дальнем от входа углу, на границе леса и парка возвышался большой дом современного дизайна из стекла и дерева.

Холмистую крышу, спускавшуюся почти до земли, держали сложногнутые массивы дерева. Сквозь огромные окна были видны внутренние пространства. Это не было похоже на жилье, но было красиво само по себе.

Гости, выходившие из машин, обязательно рассматривали дом и парк, кто-то восхищенно, а кто-то снисходительно поглядывая – вроде «это вот и есть знаменитый английский архитектор, денег Андрюше девать некуда…».

Сегодня у Андрея были все: партнеры по бизнесу, сослуживцы, институтские и школьные друзья. Ожидалось человек сорок-пятьдесят.

Андрей зашел на кухню. Она была просторна пропорционально дому, а лучше сказать, фантазиям хозяина – с потолками восьмиметровой высоты. И, как и весь дом, скорее была похожа на межпланетную станцию, где должны были жить люди большого размера. Одна сторона кухни была целиком стеклянная, к ней вплотную подходил лес. В центре сверкал специальный металлический стол, с разными мойками и разделками, размером чуть меньше, чем в ресторане «Мукузани», по стенам – в два этажа разной техники, которую не то что домработница-филиппинка Мери, а и жена Андрея, Светлана, хорошая хозяйка, не всю умела использовать.

В кухню входили и выходили официанты, помощники шеф-повара в черных одеждах стучали ножами. Скромная и смуглая, нарядно одетая Мери тихо сидела в дальнем уголке и не без страха смотрела на всю эту чехарду в обычно тихом доме, где жили всего два человека.

Андрей открыл прозрачный винный шкаф с красным вином, приподнял бровь, выбирая, и тут, совсем рядом, рукой достать, увидел Катю, вернее ее красиво изогнутую спину. Катя разбирала привезенные продукты.

– Здрасти! – Голос у Андрея был уверенный, басистый, с приятной хрипотцой.

Поздоровался не из вежливости, а просто так, из веселого любопытства, чтобы увидеть хозяйку этой милой крепенькой спины и тонкой талии с завязанным сзади бордовым бантиком передника. Он взял с полки две бутылки.

– Здрасти! – в тон ему ответила Катя, она разогнулась, повернулась к Андрею и, встав ровно и чуть покраснев щеками, приветливо улыбнулась, – с днем рождения!

– Спасибо, спасибо! – замер хозяин дома, он весело и бесцеремонно, по-свойски рассматривал Катю. – Не помню вас…

– Я недавно работаю, извините, – Катя опять улыбнулась и снова присела к ящикам.

– Да, – сказал Андрей, чтобы что-то сказать, с смелым интересом уже выпившего и собирающегося еще выпить человека, рассматривая девушку.

Андрей был высокий, выше метра восемьдесяти мужчина. Широкий в кости и крепкий, высоким он не казался, но производил впечатление сильного и внешне и внутренне. Так же он и разговаривал – уверенно, с веселой улыбкой и чувством собственного достоинства.

Катя вскрывала ящики с фруктами. Движения молоденькой официантки были быстрыми и даже изящными. Впрочем, изящными они могли и показаться захмелевшему имениннику, но то, что вся она была гибкая, грациозная и вообще очень ладная, было фактом налицо.

– А-а-а… – Андрею хотелось, чтобы она еще раз обернулась, но на него из своего угла преданно смотрела домработница Мери, которую он привычно не заметил… – не поможете ли вы мне? – сказал он настойчиво, весело злясь за что-то на Мери, возможно, за то, что она просто тут была.

Катя разогнулась, оценивающе глянула на гору неразобранных упаковок, потом на хозяина дома:

– Да, конечно, меня зовут Катя.

– Держите, м-м… Андрей! Извините! – пророкотал Андрей. – Вот эти бутылки возьмите, пожалуйста, – он протянул Кате две бутылки вина, а сам все изучал ее, не зная, что сказать дальше.

Эта девушка, эта Катя его смущала. Его вообще мало кто смущал, а она – да!

Катя же и не хотела ничего такого, они простояли в пробках, опоздали почти на час, и теперь все очень торопились. Она стояла с бутылками и с готовностью ждала, что с ними надо сделать. А Андрей стоял и смотрел на нее. Он совсем не был красавцем – лицо широковатое, крупные рот и нос – его спасали обаятельные живость ума и характера. Сейчас вся эта живость куда-то исчезла.

– Я вас раньше видел, – произнес Андрей, растягивая слова, – не помню где! Вы…

В кухню, поддерживая длинный черный передник, забежал толстяк Заза Лежава:

– Катюша, – закричал, как будто за ним гнались, – грибы у тебя? Принеси, дорогая! Гоча рвет всех, как лев совсем! – Заза ставил друг на друга прозрачные контейнеры с маринованным шашлыком. Схватил их, прижал к животу и, мелко косолапя, и путаясь в переднике, побежал на улицу.

– Извините, можно я… – виновато попросилась Катя.

– Да, конечно, давайте, – Андрей начал приходить в себя, забрал бутылки из Катиных рук.

Катя взяла ящички с шампиньонами и направилась к выходу, не дойдя до двери, повернулась и сказала вежливо, чтобы снять неловкость:

– Наверное, вы ошибаетесь, Андрей, я всего месяц в Москве. Извините, пожалуйста. – Она вышла и исчезла за углом.

Андрей забыл, за чем пришел, стоял с непонятными бутылками в руках. Она не стала ни кокетничать с ним, ни разу не стрельнула глазками, что у многих девушек случается автоматически. А хороша! – решительно сознался сам себе Андрей. – Не пойму чем, а хороша! Хорошая! Он весело скосил глаза на подошедшую помочь Мери, подмигнул ей, увидел, что та вопросительно смотрит на его бутылки. Он, наконец, их тоже увидел, поставил на стол, и, усмехнувшись довольно каким-то своим мыслям, пошел на улицу. Никаких планов в его голове не возникло, у него просто немножко поднялось настроение. Оч-ч-ень хорошая девушка, даже если никогда ее больше не увижу!

Через секунду она оказалась в его объятиях! Официантка, он не запомнил, как ее зовут, быстро возвращалась обратно, и они столкнулись в дверях лицо в лицо. От неожиданности Катя отшатнулась, Андрей в последний момент успел поймать ее, легко прихватив и притянув к себе испуганно сдвинутые плечи и вскинутые руки.

– Простите… я… – Катя испуганно смотрела на него своими бархатными глазами, – я вас задела? Ударила? – В руках у нее был пустой ящичек из-под грибов.

– Нет-нет, это я виноват! – он кивнул ей и вышел на улицу.

– Андрей, – навстречу шла Светлана. – Ты куда исчез? Там Бронштейны приехали!

Гости, как это всегда и случается, разделились. Кто-то выпивал у барной стойки, заставленной всем, чем только можно, хохотали, громко рассказывали что-то друг другу, дети на опушке взлетали над огороженным батутом и визжали на весь лес. Рядом негромко разговаривали нарядно одетые мамаши, были и няньки, каждая нянька стояла отдельно и неотрывно следила за улетающим в небо ребенком.

Больше всего народу собралось вокруг футбольного поля. Отцы семейств, с закатанными по-деревенски дорогими брюками и в дорогих рубашках носились по полю за мячом. Некоторые играли, потому что выпили, но кое-кто вполне прилично, один седоватый пузатый дядька, проявляя невероятную для возраста и живота прыть, обводил всех, обманывал, пропускал мяч между ног защитников, за него болели, зрители кричали: «Витя! Витя!» А он, обыграв полкоманды, никак не мог забить в ворота, которые отчаянно защищала крепенькая черноглазая девушка. Пузастый Витя весело и виновато разводил руки, со лба и по шее катил пот.

Было тепло, сквозь тучки временами проглядывало голубое небо, дождик, целый день собиравшийся мелко посыпаться с неба, так и не надумал. Гости были одеты легко. У дальней опушки из леса вышли две пожилые женщины с корзинками в руках. Это были мать и теща Андрея. В резиновых сапожках и прозрачных плащах, они, «усталые и довольные», вышли на дорожку и двигались к дому.

– Ты видишь, Лидочка, они никогда не собирают грибы! – Мама Андрея была полная и упрямая, она показывала свою корзинку с сыроежками и маслятами: – А на рынке покупают!

– Так когда им… – заступалась беззлобно теща, у которой в корзинке лежала одна книжка и большой красивый мухомор.

– Ну, Мери научили бы… – настаивала мама.

Приехали музыканты. Они тоже сильно опоздали из-за пробки на шоссе, и пока оркестранты настраивали струнные, трубач – парень лет тридцати вышел с небольшой трубой к бару, встал в сторонке и заиграл что-то джазовое, веселое и притырочное, на самом деле весьма виртуозное. Он начал скромно и негромко, и поначалу господа лишь мельком глянули на него как на новое лицо, не отвлекаясь от своих разговоров. Трубач добавил громкости и радости, гости невольно заулыбались и стали стекаться со своими стаканами, бокалами и рюмками. Любовались приплясывающим весельчаком… но он еще и умел! Выдавал сложнейшие колена и высочайшие ноты, от чего его напряженные губы белели, а лицо краснело, но он только радостнее становился и озорной бесенок еще пуще и веселее начинал скакать в его глазах. Потом он, сделавшись вдруг серьезным и даже озабоченным, не прерывая музыки, снял раструб, скосив глаза, осмотрел его и небрежно бросил в траву, потом, продолжая играть, стал разбирать инструмент, «удивляясь», откуда в нем столько всего, наконец, в его напряженных губах остался один мундштук, который выдавал все такую же веселую негритянскую музыку. Публика аплодировала, не щадя рук.

Это был, конечно, старый трюк, известный музыкантам, но исполнен он был с блеском, юмором и очень большим мастерством. Публика хлопала и радостно обменивалась восхищениями. Вскоре музыкантов уже было двое, флейтист встал рядом, потом явились скрипки, виолончель и контрабас и это была уже музыка-музыка! Публика слушала и любовалась. Играли высокие профессионалы. Смонтировали ударную установку. Музыка была по большей части классическая, известные пьесы, аранжированные к случаю, но играли и современные шлягеры.

Андрей стоял с институтским товарищем, теперь известным в узких кругах финансистом. Миллиардер из российского Форбса, из конца, правда, сотни, но все-таки. Публичным, кстати, Семен никогда не был, поскольку бизнес его был завязан на казенные корпорации.

Он был конченый трудоголик, никогда не был женат и здесь гулял один, по дальним дорожкам с бокалом вина. Иногда разговаривал по телефону. Семен любил две вещи в жизни: деньги и музыку – он был страстный меломан, в его загородном доме стояла ламповая аппаратура, стоившая целое состояние. Сейчас он подошел на звуки музыки:

– Что за люди, Андрей? Очень неплохо, откуда они?

Андрей нагнулся к уху Семена и что-то сказал. Потом посмотрел довольно, типа, ну как?! Семен недоверчиво повернулся на музыкантов и неодобрительно покачал головой:

– Нет, впечатляет, конечно, но… с чего гуляешь? – с некоторым недоумением, все так же приятно улыбаясь, спросил Семен.

– А что не так, Сеня? – обнял его Андрей.

– С чего шикуешь, интересуюсь? Или гостиницы свои пристроил?

– Почти угадал! Все стройки заморозил на хрен! Штат в гостиницах сократил, московский офис – впополам! Вот и гуляю! Тебе, кстати, скажу, может, пригодится! – Андрей взял Семена под руку и повел в сторону, с интересом глядя на товарища. – Я нашел неординарное финансовое решение!

Лицо Семена было серьезно.

– Сидел-сидел со своими аналитиками, думали-думали, и понял я, что никаких разумных решений сейчас принять нельзя! Можно заморозиться, что я и сделал, но на какое время, не скажет никто. Может так случится, что от этой моей «империи» камня на камне не останется: она может оказаться государственной, например, а? Может быть разграбленной бессмысленными и беспощадными голодными и пьяными толпами, и в ней поселятся веселые бомжи! А может просто скиснуть вместе со всей нашей экономикой. Бизнес упал впополам, Сеня! По большинству позиций минусы, продать это за гроши рука не поднимается. Уезжать тоже не хочу, да и с чем ехать? Все гостиницы – он поднял палец вверх! – шестнадцать гостиниц по всей стране – это двадцать лет пахоты – все они здесь, Сеня, в России. Вот я и решил погулять, сколько смогу!

– Это не решение, Андрюша, дурака валяешь… – скривился-нахмурился Семен.

– Ну, не знаю, может, у вас, специальных финансистов, все только лучше? – лукаво, но и не без досады улыбался Андрей.

– Да перестань, кому сейчас хорошо?

– Как кому… «патриотам», у кого все бабло за кордоном! Они сейчас еще подрубят, сколько успеют, и всплывут в Швейцарии, например, – быстро ответил Андрей.

– Андре-ей! – позвал кто-то хозяина.

– Иду!

– Если гуляешь, купи у меня самолет… – Семен ухватил Андрея за руку. – «Сессна», новый!

– О, видишь! Могу поменять на новый «Майбах», на заказ делал, два месяца, как пришел!

Катя не первый раз работала на выезде. Ей это не очень нравилось. На своей территории, а особенно на природе, публика вела себя свободнее, в прошлый раз – гуляла государственная лавочка районного масштаба, «водоканал» какой-то – большинство были бесформенные, безвкусно одетые женщины, и к концу вечера на людей тяжело было смотреть, у них в Белореченске в посадках за магазином происходило похожее. На выезд она соглашалась из-за сверхурочной оплаты, а иногда хороших чаевых.

В роскошном загородном доме Катя оказалась впервые. Все было очень богато, даже не верилось, что в таком доме могут просто жить обычные люди. Публика веселая, очень приличная, Катя обносила гостей закусками, собирала пустую посуду, улыбаясь приветливо. Когда видела среди гостей хозяина дома, старалась свернуть в сторону, чтобы не сближаться – ей было неловко, что нечаянно познакомилась с ним, разговаривала и даже врезалась в него. Он с каким-то непонятным значением смотрел на нее. Катя вспоминала его взгляд и чувствовала, как краснеет. Ей казалось, что она в чем-то виновата.

Когда стемнело и включили освещение, наступил час шеф-повара. Было семь видов шашлыка из разного мяса, на мангале и в тандыре, по-разному замаринованные, они подавались один за другим, с разными соусами, с горячими лепешками и свежей зеленью. Все было невозможно вкусно. Именинник сам выкатил вино и сам наливал, как это делается в грузинских марани – тонким шлангом через отверстие в бочонке. Он прилично набрался, был весел и требовал, чтобы все как следует выпили за его здоровье и чтобы в бочонке ничего не осталось. Поднес стаканчик шеф-повару, Гоча пригубил, поклонился, но пить не стал.

Гоча был доволен, мясо удалось, он расслабился и уже мягче посматривал на своих помощников. Он продолжал жарить, пробовал, отрезая мелкие кусочки шашлыка, однажды, подозвав Катю, попытался подкормить ее, но Катя наотрез отказалась: что вы, Гоча, у меня губы будут жирные. Гоча, с удивлением посмотрел ей вслед и отпил еще вина. И вино было отличное. Гоча посмотрел стакан на свет и удовлетворенно покачал головой.

Было уже двенадцать. Гости прощались с именинником, разъезжались. Вскоре их осталось совсем немного: возле бара и за одним большим столом в дальнем шатре.

Андрей поймал Катю в темной части перехода от кухни:

– Катя, я же правильно вас называю? – взял ее за руку: – Идите сюда!

Андрей двинулся в сторону неосвещенной беседки на опушке леса, в которой он перед этим выкрутил лампочку.

– Простите, а куда мы идем? – В руках у Кати был пустой ящик для бокалов и тряпка.

– Что у вас? – спросил негромко Андрей, когда вошли в беседку.

– Ящик, – ответила Катя.

– Опять ящик?! Ну, поставьте… – Андрей был уже как следует выпивший, и как все, как следует выпившие, не очень понимал это.

После того как Светлана ушла спать, он только и думал, как остаться наедине с той девушкой, несколько раз спрашивал ее имя, его отвлекали, он забывал о своем желании, а потом снова радостно вспоминал вдруг про Катю, как будто она ему что-то обещала. И начинал искать ее глазами и думал нервно, как все устроить.

И вот она стояла перед ним, и он не знал, что делать и даже, что сказать. Все почему-то шло совсем не так, как он ждал, и слишком просто. Не испугалась, не стала кокетливо или по-настоящему сопротивляться и не отказалась пойти. Получалось, он хорошо это чувствовал, что она просто ему доверяет. И хоть был он смелым от выпитого, такое доверие обезоруживало и трезвило. Скорее от растерянности, он взял ее за руки и потянул к себе.

– Простите, мне надо идти, – Катя произнесла это не обидно, но ясно и уверенно. Рук не вырывала.

– Я тебе не нравлюсь? – Андрей продолжать трезветь от понятной пошлости собственных слов.

– Нравитесь, но мне надо работать…

– Правда, нравлюсь или просто… чтобы отвязался… – он произнес это с глупой горечью, его остроумие и жизнелюбие изменяло ему.

– Андрей, вы уверены, что именно здесь надо разговаривать?..

Гости в шатре громко прокричали троекратное «Ура! Ура! Ура!» И снова стало тихо. Андрей посмотрел из темноты беседки на освещенные шатры, понял, что остались одни «студенты и школьники». Официанты убирали со столов, в стороне, на мангале догорал огонь, он почувствовал себя пьяным, и ему стало окончательно скучно от всего этого праздника. И одиноко.

– Тебе сколько лет? – Он сделал паузу и поправился уважительно. – Вам сколько лет, Катерина?

– Двадцать. Отпустите, пожалуйста, руки, вы больно держите…

– Да-да, извините меня, Катя. И за руки тоже! Я, кажется, лишнего выпил, но это не важно, пойдемте, тяпнем со мной? – он взял ее под руку. – Вам двадцать, мне сорок! Математика! Мне должно быть очень неудобно, что я пристаю к вам. – Он придержал ее и заглянул в глаза. – Я старый, да? Дайте мне ваш ящик!

Катя не ответила. Они стояли на дорожке к бару, мимо прошел Заза с горой посуды. С удивлением посмотрел на Катю, но ничего не сказал. Она со стыда горела – Андрей держал ее под руку.

– Выпьем? – спросил Андрей.

– Убирать еще много и я… не очень люблю вино.

– Не может быть, а что, водку? Или котейль? Некоторые девушки любят коктейль! – Андрей сморщился, как от кислого.

– Я боюсь, не очень интересный для вас товарищ, я водку тоже не пью, можно я пойду работать? – Катя говорила вежливо и даже ласково, как обычно и говорят с пьяными. Андрей это чувствовал.

– Да, конечно… – он вздохнул, отпустил ее руку, постоял, провожая взглядом, и направился в белый шатер.

Вскоре оттуда раздался веселый пьяный рев.

Последние гости уехали около пяти. Андрей так набрался, что проснулся – он всегда рано вставал – только в одиннадцать. Под душем помок, побродил из угла в угол, на улицу вышел – голова работала плохо, Светлана уехала в аэропорт, встречать сына, который летел из Парижа – Иван учился в известной бизнес-школе. Через день, то есть уже завтра, они всей семьей улетали на Маврикий.

Андрей достал бутылку «Шабли», кусок сыра и пошел на второй этаж на большую террасу, которая глядела не на шатры, а в лес, почему-то не хотелось ничего, что напоминало о вчерашнем. Он никогда не похмелялся, иногда, на отдыхе, мог выпить бокальчик шампанского или белого с утра, но теперь надо было приводить себя в порядок.

Дождь моросил, в доме было тихо, Мери всегда работала неслышно. Андрей неторопливо выпил полбутылки, чувствуя, как хмелеет, а на душе легчает. В голове вертелась вчерашняя вечеринка, обрывки слов, улыбки, объятия. Андрей не любил себя пьяного. Пьяный он становился сентиментальным, добрым и глупым. Поэтому не любил и воспоминаний об этом. Но вчера была эта официантка. Не то, чтобы он думал о ней, что он мог о ней думать?! Но она все время появлялась где-то в боковом зрении. Он мысленно разворачивал ее к себе и видел умные и какие-то еще, он никак не мог хорошо вспомнить, глаза. Она странно на меня смотрела, как будто понимала, что ли?! – Андрей морщился от глупого, явно похмельного пафоса собственной мысли, но в ней, в этой мысли, было что-то очень серьезное. Она замужем! Точно! Молоденькая вроде, но какая-то… – он все не мог ее определить. И почему-то без кольца?! Он вспомнил ее красивую спину, когда она разбирала что-то, нагнувшись… очень хорошая спина, – он откинулся расслабленно в кресле, задрал ногу на ногу и приятно прищурился, представляя себе, как обнимает ее сзади за талию и как она оборачивается не испуганно, но с радостной улыбкой. Он потянулся, подумал, что неплохо было бы уснуть где-нибудь с этой Катей и никуда не ехать вообще.

Телефон зазвонил. Это была Светлана:

– Ваньку встретила, вот он привет тебе машет, он совсем без вещей, с вечеринки улетал, просит заехать в Москву, собраться. Обедай без нас, Андрей! Тебе ничего из Москвы не надо?

Ему не надо было. Он налил еще вина, закрыл ноги пледом, который неслышно принесла Мери. Вспомнилось, как руководитель всей его пиарслужбы попросила вчера поднять ей зарплату, даже всплакнула, у нее вроде болела мать, Андрей первый раз об этом слышал, нужно было лечение заграницей. Он уверенно отказал, ссылаясь на кризис. Он не очень ей верил, знал, что она собирается сваливать и рассылает резюме по крупным международным гостиничным корпорациям. Андрей понимал, что прав, кризис не он придумал, но неприятный осадок от разговора остался – надо было просто дать ей денег.

Особенно неприятным был последний, пьяный, горячий и долгий спор о российской политике последнего времени. Он пытался быть спокойным и доказательным, но иногда срывался на личности и обвинения. Он не понимал, как умные люди могут нести такую неумную и трусливую чушь! Люди, которые всего двадцать лет назад так стремились к свободе и справедливости… Слава Богу, среди его друзей таких было немного. Но были! Он отхлебнул из стакана.

А вот удивительная официантка Катя, которую он совершенно не знал, давала странные надежды. Ему хотелось с ней побыть. Просто побыть и все! Он вспоминал сцену в темной беседке, она, собственно, была коротка и целомудренна, и ужасно глупа. У нее чувственные губы, – подумал Андрей и поцеловал их бережно. Ему и хотелось этого, и почему-то тут же жгуче ощущал пошлоту и нелепость этих своих желаний.

Чем меньше оставалось в бутылке, тем выше забиралось мутноватое безответственное настроение. Он нашел тему из вчерашнего вечера, которая была ему приятна. Фантазировал расслабленно. И чувствовал, что ей, этой крепенькой Кате, тоже хорошо с ним. В этих фантазиях как будто и не было близости, но были хорошие… просто хорошие отношения. Настолько хорошие, что думать о них было приятно. Не обидел ли я ее вчера? – возникал временами вопрос. Он не мог этого понять, пытался представить себе ее лицо… и не мог! Только общее милое и манящее ощущение.

Андрей посмотрел на часы, допил бутылку и поехал в центр. Если ее не будет на работе, найду обязательно, адрес узнаю. Времени был всего один день. Если не увижу ее сегодня, то на Маврикии забуду о ней. А этого не хотелось.

Андрей зашел в ресторан, кивнул дружески, жестом отказался от помощи Мананы, она сегодня была за старшую, стоял и искал глазами Катю.

– Ваш столик свободен, Андрей Михайлович…

И тут он заметил Катю, она тоже увидела его издали, застыла на секунду и склонилась к клиенту. Андрей двинулся к свободному столику недалеко от нее. Он с неприятным удивлением чувствовал, как у него заколотилось сердце. И в ногах похолодело. Возле столика возник Богдан Шапкин:

– Добрый день, Андрей Михайлович, забы-ы-ыли нас! – как всегда чуть манерно склонился в приветствии Богдан.

– Это ваш столик, Богдан? – недовольно спросил Андрей.

– Всегда! Вы раньше там обедали…

– А-а-а… – нахмурился на него Андрей, – погодите пока…

Катя опять ушла, даже не обернувшись на него.

– Послушайте, Богдан… я хочу вот к этой девушке. Пересадите меня. – Он положил Богдану пятьсот рублей. – И забудьте все. Не берите в голову.

Богдан признательно и понимающе улыбнулся, ловко смял деньги в кулаке и пересадил Андрея за соседний столик. Приборы поправил. Справа у окна ел парень и что-то читал в ай-фоне, впереди, через свободный столик, болтали две молодые девушки. Кати не было. Андрей чувствовал, что волнуется все сильнее, по дороге он пытался построить первую фразу. Легкую, приятельскую, но, кроме «Катя, здрасьте!» сказать было нечего. Он ничего не знал о ней, а напоминать про вчерашний вечер совсем не стоило, она вчера работала на него. Нет, про вчера не надо… – судорожно соображал Андрей, поглядывая в сторону кухни, куда ушла Катя. Можно ей про Маврикий рассказать, – издевалась хмельная голова, – сказать, что завтра уезжаешь и времени совсем мало! И даже предлагала просто взять ее за руку и посадить рядом.

– Здравствуйте! – Над ним стояла Катя и улыбалась. Ничего не было на ее лице, кроме простой, спокойной улыбки. Никаких намеков, никакого вчерашнего вечера и темной беседки. Улыбалась, как хорошему знакомому.

– Хо! – удивился Андрей, что не заметил ее. – Здрасьте, Катя! – он даже попытался встать, но одумался и остался сидеть, глядя на нее снизу вверх. – Я вот приехал… уезжаю завтра и приехал на вас посмотреть! – вдруг выпалил он всю правду осипшим с похмелья голосом. И даже обрадовался этому. – Вы знаете, что… дайте мне бутылку «Шабли»… любую.

Катя как будто не удивилась ничему, согласно кивнула головой и пошла к буфету, но вдруг вернулась:

– Вы обедать будете? – она внимательно на него смотрела, как будто хотела сказать что-то еще, но не решалась.

– Не уходите, Катя… Нет, принесите вино… да! – Андрей вел себя странно, торопился и даже злился на всех, кто был сейчас в ресторане.

Когда она вернулась с бутылкой и ведерком со льдом, Андрей махнул рукой на ведерко, и, потянувшись к ней, понизив голос, сказал:

– Мне очень неудобно вас просить. Я предпочел бы, чтобы я ухаживал за вами. Ходил бы вам за вином, наливал бы… мне это было бы приятно.

Андрей сидел прямо, опершись на локти и подавшись к Кате. Бодрость его была слишком легкая, нервная. Катя слушала его с запотевшей бутылкой и штопором в руках. Одна из девиц с соседнего столика поманила Катю. Она кивнула, Андрей тоже глянул на девицу и сморщился.

– Вы уверены, что вам еще нужно вина? – спросила Катя негромко, нагнувшись к Андрею.

– Наверное, вы правы. Знаете что, у меня к вам просьба. Я завтра улетаю надолго… довольно надолго. Вы не могли бы выйти на улицу на несколько минут. Я спрошу вас что-то и сейчас же уеду. Можно так? – он положил свою широкую ладонь на белую скатерть стола.

– Хорошо, я выйду, – Катя сунула штопор в передник, взяла бутылку и ушла.

Андрей посидел еще пару минут, сосредоточенно глядя в стол, встал и пошел к выходу. Швейцар открыл дверь, называя его по имени-отчеству. Андрей отлично уже понимал, что его затея не проходит. Эта девушка, как и вчера, вела себя необычно. Она реагировала на него так, что он ничего не понимал, и невольно, будто следуя ее ясной воле, тоже вел себя необычно. Сюда зачем-то приехал, идиот?! – хмурился Андрей, – теперь вот вышел, чтобы сказать ей – что? Дверь сзади открылась, Андрей это услышал и, собираясь внутренне, повернулся. Это была не Катя, у него отпустило, но следом вышла она.

– Давайте пойдем немного, – попросила Катя, застегивая куртку, и, не дожидаясь Андрея, пошла по ступенькам к Тверской.

Андрей догнал ее. На углу Катя остановилась:

– Простите меня, Андрей, мне так неудобно… я… – она подняла глаза на Андрея, опустила их, но потом снова подняла, – я не понимаю, что я сделала?

– Подождите, Катя! – Андрей взял ее за локти. – Ничего не говорите, я сам ничего не понимаю, понятно только, что я вас преследую! – Он прокашлялся и чуть привлек ее к себе, прося взгляда. – У меня нет никаких дурных мыслей по вашему поводу. Я никогда не причиню вам плохого! Я мог бы сказать, что вы мне нравитесь, и это было бы правдой, но даже этого я не могу сказать, потому что… не знаю, – удивился сам себе Андрей и чуть развел крепкие руки. – Но я должен вас спросить. Вы меня простите… вопрос крайне циничный, можно?

Катя напряженно смотрела на него.

– Вы не хотели бы со мной переспать? Сейчас или сегодня вечером. На любых условиях! Может, у вас есть какие-то проблемы, или вам нужны деньги? Любые деньги за один вечер! – Он смотрел на нее чуть набычившись. Он выглядел некрасиво. Даже бархатистый басок засипел вдруг старчески.

Катя закачала головой, ее смуглые щеки побурели от прихлынувшей крови стыда, она с удивлением подняла глаза на Андрея.

– Все, не буду больше… простите! – он смотрел на нее в упор. – Я должен был это спросить. Мне жаль. Я вас не обидел? – он пытался поймать ее руки.

– Ну, пожалуйста… – Катя, не слушая его, быстро пошла обратно к ресторану. Андрей раскланялся картинно пустому уже месту, чуть постоял, склонив голову и сел в поджидавший его «Майбах».

14

Несколько дней перед своим днем рождения Настя ночевала дома. На работу не ходила, убиралась, готовила еду, купила небольшой телевизор на кухню, и он целыми днями не выключался: пел, плясал и разил врагов. Катя всю неделю работала без выходных, приходила поздно, а уходила с утра, когда Настя еще спала, и девчонки общались мало. В пятницу, накануне, Катя вернулась с работы в девять вечера и они пошли в ближайшее кафе.

– Есть будешь? – спросила Настя, листая меню.

– Давай… пиццу, «Маргариту»… – Катя смотрела в меню. – Или… нет, ничего не хочу, только чай, может быть?

– Ты что, не поела у себя?

– В обед что-то ела, я во время работы не хочу… – Катя улыбалась. – Мы сегодня ровно полтора месяца, как в Москве.

– Да? Точно, слушай! Надо винца тяпнуть по этому поводу?

Катя замялась, потом кивнула согласно.

Через час они оживленно трепались, разгоряченные вином – Настя заказала себе уже третий бокал. Катя рассказала про день рождения Андрея и даже про то, что он приезжал. Не сказала только о его последнем предложении.

– И чего же ты? – не понимала Настя, – Он что, тебе совсем-совсем не нравится?

– Не знаю. Он интересный, конечно… – Катя думала о чем-то, но вслух не говорила.

– А с тобой он как? – допытывалась Настя.

– Очень простой, такой… обычный парень.

– Ну да, парень, он тебе в папаши сойдет. – Скривилась Настя. – Нет, подруга, тут надо действовать, а если симпатичный да не старый… чего и думать – потом понравится, привыкнешь. Снимет тебе квартиру, приоденет, сама же говоришь, какая у него дача. Им ничего это не стоит. Ему с тобой хорошо, и тебе хорошо! Может, так и отца вылечишь, чего тут мозг напрягать? Что ты смотришь? Думаешь, через год дороже будешь стоить?

– Я и сама про отца подумала, – наклонилась Катя и заговорила тише, – ей-Богу, прямо так и представила, что прошу у него денег! Ух, так стыдно! – Катя закрыла лицо руками.

– Что стыдно?

– Всё! – Катя сокрушенно качала головой, не отнимая ладоней.

– Ты что, дура? – не понимала Настя.

– Нет, этого никогда не будет. – Катя с грустью посмотрела на сестру. – А жена у него симпатичная. Я ее видела, одета очень стильно. Стройная.

– Ты чего шепчешь? Думаешь, здесь кому-то дело есть до тебя и твоих проблем? Им всем насрать! Наедятся, напьются, пойдут домой трахаться. Тут же половина таких, вон, смотри, телка со старым пнем, что, с папой она сюда пришла? И что? Она хуже тебя или меня. Жена ей мешает! Сейчас вообще никто не женится!

Катя глядела на сестру и упрямо качала головой:

– Нет, Насть, я про жену просто так сказала, мне вина больше не надо! Я и про него-то просто так думала, мне лицо его нравится… Он такой, знаешь… кто может помочь, я поэтому, наверное, и подумала про отца. У него руки очень сильные.

– Он тебя лапал?!

– Нет, не лапал! – удивилась Катя.

Девчонки смотрели друг на друга. Настя, прищурившись, держала паузу, потом глотнула вина, откинула челку:

– Я, кстати, с Мурадом живу! Чтоб ты знала! – она смотрела на эффект, который произведут ее слова. – Помнишь его?

Катя допила свой бокал, поставила на стол:

– Он тебе нравится?

Настя молчала. Прищурилась куда-то внутрь себя.

– Ты не думай, я на него… – Катя не подобрала слова, показала рукой, – не сержусь, я забыла тот случай. Тебе неприятно, что я говорю?

– Я с ним уже месяц живу. Нравится – не нравится, не знаю. Нравится, наверное, если мы с ним по пять раз на дню можем… – она по-мужски постучала ладонью по кулачку, показывая, что они могут, и расслабленно, по-мужски же грубо рассмеялась. – Но если бы ко мне подкатил такой вот, как ты рассказываешь, я бы и думать не стала. Мурад, – она посмотрела вдаль по залу, – красивый, конечно, не то, что этот твой, но все время врет, все время понты колотит, а часто прямо какой-то… жалкий бывает. Да и не сказать, чтоб дико богатый.

– Он женат?

– Говорит, что нет, да мне все равно, я замуж за него не собираюсь. – Она замолчала, отпила из бокала. – Я программу-минимум выполняю… Пока поработаю, освоюсь тут, а там посмотрим.

– Что посмотрим? – не поняла Катя.

– Ну не всю же жизнь мне с этим Мурадом кружиться! – Настя усмехнулась задумчиво. – Полтора месяца, как приехали! Вот время летит! Пока неплохо все, работа есть, какой-никакой мужчинка, жилье нормальное. В порядке все у нас! С Белореченском и сравнивать нельзя. Уже не знаю, как в наш вонючий и щелястый сортир смогу зайти! Я столько шмоток накупила – домой заявиться, народ попадает! И у тебя неплохо! Месяц назад рыбой ворованной торговала, а сейчас! Работа чистая, а денег… – Настя посмотрела с жадным любопытством, – у тебя сколько в месяц получается?

– Да, – Катя улыбнулась виновато, – много, мне иногда прямо неудобно. Честно! Одну неделю без выходных работала, вместе с чаевыми получилось тридцать шесть тысяч! Можно спокойно отцу кредит взять. – Катя замерла на секунду. – Как думаешь, дадут, если стаж работы небольшой?

– А за фотографии твои они платят?

– Да, там что-то есть в контракте, но, кажется, нет, не знаю точно.

Подошел официант, оглядел их столик.

– Еще вина? – попытался сделать вежливым усталое лицо.

– Спасибо, у нас все хорошо, – ответила Катя.

– Все хорошо, – повторила Настя и попила из бокала, – я сегодня вашу Мусю отнесла.

– Почему? Куда? – не поняла Катя.

– Не знаю, в какой-то подъезд подбросила. Она ссытся все время, я устала уже.

Катя потерянно на нее смотрела, лоб терла в досаде. Она очень привыкла к ласковому котенку.

– Отнесла, – продолжила Настя, – а сама думаю, может, я счастье свое выбрасываю? Она же трехцветная, прямо страшно сделалось!

– Муся научилась бы, она смышленая…

– Она сегодня в мои новые туфли наделала. Курить охота… – Настя хмуро глянула на выход, пригубила вино.

Посидели молча, Катя все переживала о котенке. Настя достала сигареты из сумки, вздохнула устало:

– Знаешь, почему мы с Мурадом сошлись? – Она выразительно посмотрела на Катю. – Мы с ним одинаковые. Одинокие какие-то. У него дома тоже фигня полная, я чувствую. Он мне врет, что у него дом, дача, кони еще эти… а я ему вру, что год училась в медицинском и бросила, и что у меня мать заведует всей торговлей в Белореченском районе. – Настя усмехнулась криво. – Зачем вру? Сама не знаю. Чтобы получше выглядеть? Нет, ты не думай, мне с ним реально хорошо. Мы полночи можем разговаривать.

– О чем?

– Обо всем. Он про Баку все время вспоминает, там у них море, город красивый, он хорошо рассказывает, кафешек полно, фруктов каких хочешь… Нефть, представляешь, из земли течет. А я ему про наш Белореченск, про Ангару, про стерлядь, между прочим. У них осетры в море, а у нас стерлядь; правда же, у нас стерлядь была раньше в Ангаре?

– Раньше была, – согласилась Катя, – и осетры тоже. Может, и сейчас есть?

– Ну, а он не верит, говорит, что только у них там стерлядь водится.

– Ты иногда так о нем хорошо говоришь, может, тебе замуж за него выйти? – улыбнулась Катя.

– Замуж? – Настя потянулась за бокалом, усмехнулась, раздумывая, потом сказала серьезно. – Знаешь, какой у него бизнес?

Катя неуверенно качнула головой. Настя еще помолчала, покусывая тонкую губку.

– Он при этих жирных, у которых точки на рынке, шестеркой служит. Типа смотрящий. Весы выдать-принять, деньги собрать. И еще девочек им ищет.

Катя про девочек не поняла.

– Да-да, на ночь им девчонок подгоняет! Я не знаю, как уж, знакомится, наверное, с ними, он же красавчик, ну и приводит к этим в ресторан. Такой бордель, короче…

Катя смотрела с испугом.

– Да нет, – успокоила Настя, – мы-то нормально живем.

Настя не договорила фразу, в сумочке зазвонил телефон. Она достала, увидела, что звонит Мурад, потерялась на секунду, но ответила:

– Да! Здорово!

– Короче, Октай согласился, пятьдесят тысяч уже дал, но говорит, они вдвоем будут, тогда сто пятьдесят дадут.

Настя машинально прикрыла телефон, взглянула на Катю, та ничего не слышала, только улыбнулась сестре.

– Сейчас, – сказала в трубку, нервно кивнула Кате, встала и пошла к выходу.

– Октай говорит, что с порошком не интересно. Я ему фотографию показал, он все равно не согласен, короче, давай, пусть вдвоем, какая разница, она спать будет.

Настя вышла в холл:

– Слушай, Мурад, а нельзя отказаться?

– Ты что?! Охренела?! Мне яйца отрежут! Я уже пятьдесят тысяч… уже деньги взял! Ты что? Ты ее на день рождения позвала?

– Нет еще, сейчас хотела, мы в кафе сидим, да не ори ты! Мне жалко ее, козел! Сестра она моя!

– Ты что, дура!!! Ты там что, пьяная?!

– Да не ори, говорю, она чистая, тебе, козлу, этого никогда не понять! Она вообще другой человек! Врубаешься, ты!

– Ты чем думала? Целую неделю говорили! Ты напилась?! Что хочешь делай! Все!

В трубке раздались короткие гудки.

– Козел, блин… Козлина! – выругалась Настя громко и не очень трезво.

Вернулась в кафе. Села за столик, не глядя на Катю. Официант подошел.

– Еще вина принеси! Ты не будешь? – Настя изучающе глянула на Катю.

Катя отказалась. Официант подал карту вин.

– Мурад звонил, завтра день рождения, – Настя глядела в меню, ничего в нем не видя.

– Я взяла выходной, как ты хотела, – улыбнулась Катя.

– Шашлыки будем жарить, вот звонил, заказал турбазу какую-то. – Она отворачивалась от Кати, заглядывая в меню. – Спрашивал… ну как это… – Настя помахала книжицей, помогая вспомнить слово, на самом деле чувствовала, как краснеет, – спрашивал, сколько гостей будет.

– Может быть, такое же? – подсказал официант Насте.

– Ну да, такое же неси, я же сказала! – Она отдала меню. – Девчонки будут с работы, ты видела некоторых…

– Пригласи Алексея, – попросила Катя.

– Да? – Настя бросила недовольный взгляд. – Чего он тебе? – перекривилась вдруг неуступчиво.

Официант принес вино. Настя заглянула в бокал, сделала большой глоток и вздохнула. Она уже прилично набралась.

– Ну, пригласи, он хороший, ты увидишь! Он спрашивал, что тебе подарить. Хочешь, я сама ему скажу? – не отставала Катя.

– Ладно, скажи, – неохотно отвернулась Настя, продолжая хмуриться. – Он тебе нравится, что ли?

– Нравится.

– Кишка длинная, на мужика-то не похож… Елекс, блин! – Настя покривлялась лицом и руками, изображая Алексея.

– Да нет, – рассмеялась Катя, – он очень хороший, мы с ним тоже иногда по полночи болтаем. Я у него на даче была.

– И что? – уставилась на нее Настя.

– Ничего.

– У вас ничего не было? – спросила встревоженно, с пьяной прямотой.

– Нет. Болтали. Почему обязательно должно что-то?.. Просто хороших человеческих отношений недостаточно?

– Да нет, – усмехнулась пренебрежительно Настя, – я рада за тебя. Пойдем домой, поздно пить боржом, когда печень отвалилась.

По дороге Настя закурила и заговорила с нарочитой назойливостью, пытаясь доказать что-то свое:

– Ну вот вы приехали на дачу… и что делали?

– Музыку слушали, болтали.

– Моцарта?!

– Моцарта нет… Шумана… у них почти весь Рихтер есть. Все-все его записи…

– Ну ладно, что ты мне, я что, знаю, кто такой Рихтер? Я же серая! Торговка с рынка! Мне Лепс нравится! – Настя остановилась и высокомерно, почти со злостью посмотрела на Катю. – Я не знаю никого, кто этого твоего Моцарта, блин, слушает! Ни-ко-го! Понты одни!

Катя слушала молча, потом сказала спокойно:

– Леша свою музыку тоже ставил.

– Какую?

– Он «Пинк флойд» любит, «Секс пистолз»…

– Тоже отстой! Еще что?

– Потом он коктейли делал, он же барменом работал…

– Та-а-ак, коктейли – это хорошо! – Настя внимательно смотрела в глаза Кате. – А потом?

– Потом просто сидели, камин жгли. Он свои проекты показывал. У него отец известный журналист и фотограф.

– Отец – известный, а сын – глиста недоделанная.

– Почему ты… он совсем не глиста! Наоборот, он очень с характером. Он медицинский бросил, на журфак поступил…

– Да за бабки все, такие предки!

– Нет, он сам… Он такой как раз… очень уверен, что все может сделать сам, – Катя остановилась, думая, – у него много интересных проектов. Но это все неважно… он очень хороший! Разве ты этого не чувствуешь?

Настя презрительно хмыкнула. Они подошли к подъезду.

– Я тоже не все, конечно, понимаю в нем, – согласилась вдруг Катя, – вроде и понимаю… здесь жизнь другая.

Настя открыла входную дверь, вызвали лифт.

– Сложно живешь, Катька! На хрен тебе вообще этот прыщавый?! Чего в нем разбираться? – Настя покрутила руками у висков. – Я иногда прямо злюсь на тебя! Была бы ты попроще, я бы тебе столько рассказала! Выпили бы с тобой, обсудили бы этих козлов. А с тобой – о чем говорить? Ты даже анекдоты не любишь!

Они вошли в лифт.

– Мурад тогда к тебе полез, – продолжила Настя, – вот, видишь, тебе неприятно! А я бы знаешь, как сделала? Я бы молчала! Прикинь – полный стол народу, все там орут, тосты говорят, а он у тебя в трусах! Хо! У меня сейчас в башке зашумело! А-а-а, ты не поймешь!

Дверь в квартиру была закрыта изнутри, они позвонили. Настя оперлась о стену и покрутила рукой у носа, мол, набралась прилично. Улыбнулись друг другу.

– Знаешь, что самое главное? – зашептала Настя: – Вот ты мне рассказываешь, какие вы с Лехой… ну, типа, у вас ничего не было! Ну, пусть, вы еще дурачки маленькие! Но ты себя как женщина вообще не знаешь! Ты же женщина! Ты так можешь, все ахнут! Ты и так всем нравишься, а тут! У меня Мураду крышу уносит, когда мы вместе! Напрочь! А если бы мы просто друг с другом разговаривали… пф-ф-ф… Что он так долго? – Настя еще пару раз нажала на кнопку звонка.

Алексей открыл. Он был в спортивных штанах, но в вечернем пиджаке с торчащим из кармана платочком и с букетом красных роз.

– С днем варенья!

– Это мне? – Настя недоверчиво протянула руки. – Ништяк, а что, уже? – Она глянула на часики: – О! Двенадцать ноль семь! Я уже родилась! Жаль, выпить нечего…

На кухне было накрыто: в кастрюле со льдом стояло шампанское, на столе стаканы. Лимон порезан и аккуратно разложен на тарелочке. Шоколадка поломана.

Настя цапнула шампанское:

– Итальянское! Я такое пила! Открывай, Леха!

Алексей строго на нее посмотрел.

– Ни хрена, я тебя буду называть Леха, какой ты, на хрен, Елекс? Что это такое вообще! Русский ты или что? Наливай!

Алексею это все уже не нравилось. Он спокойно открыл шампанское, разлил по стаканам, выпил свой и молча ушел к себе.

Катя пить не стала, а Настя выпила и налила еще. Села, подперла руками щеки и глядела на Катю.

– Обиделся твой! – Она неожиданно для самой себя зевнула: – Ой, вот что… ничего завтра не будет! Поняла?! Хрен всем этим козлам вонючим! – Она кривовато качнула головой куда-то в сторону, – все-таки я тебя люблю! У меня тут больше и нет никого… – она еще подумала, поморщилась, – но, если правду говорить, то и тебя нет. Все, что ли, люди такие, каждый сам за себя? Прямо беда какая-то… Все, пойду спать! – Она стала подниматься, опираясь на стол и недоуменно, а может, и горестно качая головой.

Утром пришла эсэмэска от Федора. «Как дела, Катюха? Не пришлешь еще деньжат? На сигареты нет. Пришли тысяч пятнадцать». Дальше шел адрес. Катя сидела на кухне, соображая, что делать. Алексей вошел, кивнул, поставил чайник, взял кусочек вчерашней шоколадки:

– Ты чего? – спросил.

Катя молчала, раздумывая, сказать или нет. Федоровы просьбы ее мучили.

– Погода сегодня хорошая, пойдем в парк? Тут рядом, ты говорил?

За окном светило солнце, такое редкое для московского ноября. Вершины тополей чуть трепетали остатками листвы. Небо было синее, чистое. Алексей открыл окно, поглядел в обе стороны. Прохладный воздух хлынул в кухню:

– Пойдем!

– Сегодня Настя день рождения устраивает. Она тебя тоже пригласила.

Чайник кипел на плите. Алексей налил в заварник, сел напротив:

– Плохие новости из дома?

– Федор опять денег просит.

– Много?

– Пятнадцать тысяч.

Алексей удивленно покачал головой.

– Я на прошлой неделе ему посылала.

– В карты играет?

– Может быть…

– Так не давай!

Катя молчала. Потом вздохнула:

– У меня же есть!

– У тебя так много денег? – не согласился Алексей.

– Мать расстроится, если узнает… – Катя его не слышала, ее мысли были в Белореченске. – Как с Федькой случилось? Он даже сигарет никогда не курил! Ему первый раз всего год дали, я думаю, он и не виноват был, а вернулся уже другим человеком. Карты, манеры эти… он очень страдает, я знаю это… он уже живет не своей жизнью. Не могу объяснить, я тоже не понимаю, это нельзя понять. – Она вздохнула тяжело.

Алексей слушал внимательно.

– Я даже покурить попробовала! – сказала Катя, словно очнувшись. – Хотела понять, что с ним.

– Это – фигня!

– Ну да, очень странно все это. – Катя посмотрела на Алексея, ища поддержки, улыбнулась виновато. – Я вообще не могу об этом судить, я ведь и в выпивке мало понимаю, мне от нее не становится лучше. И мир вокруг… разве он плохой?

– Да я согласен, от глупости все это… от скуки еще.

– Федор никогда не был глупым. Наоборот! – Не согласилась Катя.

– А я от глупости. Себе хотел доказать, что свободен и все могу. Ну и деньги на нас делали, это и тогда ясно было. А бросил, когда у меня одноклассник попал в аварию, он лежал в реанимации, надо было много крови, а я не пошел сдавать, побоялся, что меня вычислят и сообщат в полицию. Это было так стыдно, я ничего не мог сказать, мои отец с матерью сдали кровь, а я нет. И тогда стало ясно, что это и есть несвобода.

Катя рассеянно кивала головой. Думала о чем-то далеком.

– Федор всегда был очень хорошим братом, просто очень…

– Хочешь отправить деньги?

– Если не у меня, он у матери будет просить. Она там одна с больным отцом и никакой помощи. Мне иногда хочется собраться быстро и уехать к ним. Прямо уже вижу, как сумку складываю. Просто помогать ей, жить с ними и все… Хорошо, хоть огороды успели убрать, картошку выкопали и засыпали.

– Ты же ей деньги посылаешь!

– Что ей мои деньги? Там у нас всё по-деревенски, работы много. Может, весной поеду.

– А операция отцу?

– Я ходила по клиникам, мне уже не успеть заработать столько. Нереально. Ему год назад надо было сделать. Теперь, может, и поздно уже… – Она надолго задумалась.

– А что, никаких государственных программ нет? Бывают же?

Катя безнадежно покачала головой.

– Я раньше ревела, как подумаю, что он больше не встанет, а теперь привыкла.

– Хочешь, я у отца попрошу?

Катя посмотрела на Алексея, слезы навернулись, не ответив, отвела взгляд.

– Он даст!

– О чем ты говоришь, как я…

– Отдашь потихоньку… – настаивал Алексей.

– Леш, спасибо тебе, это не твои деньги… и даже… прости, – слезы потекли сильнее, и Катя ушла в ванную.

15

На турбазе никого не было. У ворот, в покосившемся и казавшемся нежилым вагончике сидел темненький восточный парнишка, совсем плохо говорящий по-русски. Он пустил такси, на котором приехали Настя с Мурадом и Катя с Алексеем. Остальные должны были подтянуться после работы. Мурад позвонил директору турбазы, тот прикатил на велосипеде откуда-то из леса, показал коттеджи, которые можно было занимать, выдал ключи и электрические обогреватели. Сказал, чтоб убрали за собой. И уехал обратно в лес.

Домики старой еще советской постройки, летние и без удобств, подковой были встроены в лес. На берегу под высокими соснами стояли две беседки с большими мангалами на песчаном пляже. Беседки были новые, шестиугольные, бревенчатые, широкие ступени спускались к воде. В одной из них недавно гуляли – мусорный бак, стоявший возле мангала, был переполнен. Бутылки, пластиковые и стеклянные, бумажные тарелки с остатками кетчупа и маринованого лука, стаканчики, салфетки валялись возле. Внутри беседки было то же самое.

Катя с Алексеем гуляли вдоль озера. Берега застыли, по мелководью стоял тонкий, оттаявший за утро ледок, солнце по нему переливалось и слепило зайчиками. Алексей пробовал ногой, огромная сверкающая поверхность гнулась, колебалась от толчков и еле слышно потрескивала. Тихо было, как это бывает глубокой осенью, даже птички не перекликались. Только где-то за сетчатым забором турбазы, ржаво уходящим прямо в воду, одинокая осипшая ворона каркала необычно: Ах! Ах! Ах! Замолкала и снова: Ах! Ах! Может, кашляла.

Недалеко проходила дорога, грузовики проносились время от времени. Их было не видно, только грохот нарастал, отражался и, казалось, усиливался тихой гладью озера. Потом снова наступала первозданная осенняя тишина. Алексею было весело, он поглядывал на Катю, швырял камешки, стараясь перекинуть лед и попасть на чистую воду. Когда камень не долетал, вся большая тонкая льдина вздрагивала и отдавалась острым рваным звуком. И потом тихо шелестела.

Катя «биноклем» сложила руки вокруг глаз и глядела через озеро:

– Если вот так смотреть на ту сторону, то как на Белой получится. Такая же ширина, елки на том берегу и опавшая осенняя трава у воды, прямо, как у нас, только не течет.

Грузовик загрохотал, разрушая тишину, Алексей подошел к Кате и прикрыл ей ладонями уши:

– Вот так больше похоже? – заглянул в глаза.

– Ну да, – Катя засмеялась и повернулась к нему внутри его рук.

Они оказались лицом к лицу. Алексей заробел, развел руки и отступил на полшага. Но вдруг наклонился и поцеловал неловко в щеку или даже в ухо, и совсем уж неуклюже, как бы шутя, прижал к себе и тут же отпустил.

– Ты такая красивая, даже странно… – сказал, и чтобы скрыть волнение, нагнулся за камешком.

– Что странно?

– Что… – Алексей с силой запустил камешек в озеро, – что у тебя нет парня.

– А-а, – поняла Катя, – а это обязательно?

– Да нет, я просто так…

– А давай, ты будешь моим парнем! – Катя глядела с веселым подвохом.

– Я?! – слегка делано удивился Алексей. Он присел растерянно, как будто искал камешек.

– А что? – не отставала Катя, и даже потянула его за куртку.

– Ты так шутишь? – Алексей посмотрел на нее снизу. Встал, хмуро отряхивая руки.

– Нет, серьезно! У тебя были девушки? А как правильно, знакомые девушки или любимые? Папа говорит, что раньше это называлось любимые девушки…

– Были, – ответил Алексей, он приходил в себя и теперь глядел на нее пристально. – А у тебя парни?

– Нет, – ответила Катя просто, на секунду только замялась, тряхнула головой и добавила весело: – Если серьезно, то никогда не было.

– А несерьезно?

– И несерьезно не было, – виновато и весело посмотрела Катя, – нечем и похвастаться.

– Очень странно! – улыбнулся облегченно Алексей. – И не влюблялась?

– Влюблялась, конечно, и ходила… всех стеснялась. – Катя замолчала на мгновенье, отвернулась на солнечное озеро. – Я сильнее всего в Пушкина была влюблена! Это глупо звучит, да?

– В Пушкина? – не понял Алексей.

– Правда! В девятом и десятом. Очень хорошо его представляла, его одинокую жизнь в Михайловском. Только о нем думала. Клятву себе давала, хранить верность вечно. Вот серьезно-серьезно давала! Плакала даже!

– Так он же женатый человек! – пошутил Алексей.

Катя как будто не слышала. Улыбалась тихо:

– Это был такой Пушкин, который принадлежал только мне! А я ему. Его же нельзя любить как брата. – Катя была серьезна, вспоминая, но уже через мгновенье застеснялась своей серьезности. – Говорю же, глупости и всё!

Алексей видел, как ее щеки слегка покраснели. Он повернулся к воде, и веселый камешек с легким цоканьем заскакал по льду:

– У вас в Белореченске зима уже?

– У нас?! Да-а! Заливы ангарские замерзли, по ним ходить можно. Это очень страшно! Прозрачно, все внизу видно и лед под тобой чуть-чуть прогибается! Рыбаки сейчас окуней красивых ловят…

– Твой отец тоже рыбачит?

– Нет, иногда с удочкой сидит под домом, и с книжкой, – Катя нежно улыбалась, вспоминая. – Он как Чехов… котам ловит! А сейчас там уже лед, берега белые, чисто-чисто, и воздух и небо прозрачные … – Катя мечтательно, медленно поворачивалась, вела руками, показывая, как всюду лежит снег и какое большое небо. – Тебе интересно?

– Нет-нет, я слушаю, я просто подумал, что когда чистота есть, ее не замечаешь! Например, чистый человек… это хорошо и незаметно, а если негодяй, то сразу в глаза бросается. – Алексей чуть засмущался. – Извини, это я про свое, я давно эту мысль пытаюсь понять… Почему не наоборот?

– Не может быть, – Катя стояла, застыв, – я сегодня ночью об этом же думала! Прямо теми же словами!

– Да? – не поверил Алексей.

– Да! Правда! Это мы через стенку спим, вот и передалось. – Она радостно блестела карими щелочками глаз.

– И что ты думала?

– Точно что и ты. Когда что-то есть… чистота или тишина… этого не замечаешь. Я у кого-то читала, что все, что дано нам Господом, имеет самое важное для нас значение и это то, чего мы не замечаем и не ценим совсем. Воздух, например, или любовь, мы же без них не можем, а совсем не помним о них…

– А любовь нам Бог дал? – Алексей с недоверием смотрел на нее.

– А кто же? – машинально ответила Катя. – Я вчера про родителей думала. Я все время о них забываю. А ты?

– Я? Не знаю. Я когда про чистоту… я про тебя думал… – Алексей посмотрел на нее твердо. – А ты верующая?

– Наверное, да.

– И в церковь ходишь?

– Ходила, когда получалось – у нас службы в субботу и воскресенье, а мы как раз на рынок ездили. – Она помолчала. – Я сама крестилась два года назад, когда с отцом случилось. Пошла и крестилась!

Катя замолчала, потом виновато улыбнулась Алексею:

– Из-за отца, конечно, но не только – мне в церкви хорошо, поэтому я и крестилась. Очень-очень хорошо. Этого не объяснить, но я чувствую, что я там лучше. И мне самой лучше, какие-то большие хорошие надежды, не надежды на что-то, а вообще… как свежий воздух в душной комнате. И еще мне кажется, что все люди, что сотни лет ходили сюда и молились, они и сейчас молятся вместе со мной, а я с ними. – Катя подняла задумчивый взгляд, потом улыбнулась, веселея. – Это очень трудно рассказать, наверное, и невозможно. Я ведь плохая христианка, службу плохо знаю, и духовника у меня нет… а ты не ходишь?

– Нет, – покачал головой Алексей, – меня в детстве бабушка крестила. Ты и в Москве ходишь?

– Нет, еще не была… но я хотела бы; Гоча, наш шеф-повар, каждый выходной ездит в Подмосковье, куда-то по Волоколамке. Очень хвалит батюшку. Я хочу с ним попроситься, только неудобно пока.

– А я думаю, в церковь люди ходят от слабости. – Не без вызова в голосе произнес Алексей.

– И это тоже, вера делает человека сильнее!

Алексей в сомнении покачал головой, но спорить не стал. Катя смотрела на него с застывшей улыбкой:

– Если Бога нет, то мир очень скучным становится! Ты не думал?

Алексей, явно не соглашаясь, молчал. Катя говорила медленно и серьезно:

– Умер и все, кости сгнили, и какое нам до этого дело?! Нас уже нет! Так же?

– Ну, примерно…

Катя прищурилась сосредоточенно, но вдруг расслабилась и очень ясно произнесла:

– Так это же ботаника, а не жизнь! Жизнь – это серьезно!

– Это, конечно, аргумент! – улыбнулся Алексей.

– Например… ударили тебя – тебе больно! Это понятно, тут никакого Бога не надо, чтобы понять. А когда при тебе ударили другого человека? Совсем незнакомого? Тебе же тоже больно! А почему? Это же тебя не касается?! Ну?! Значит, тебя кто-то научил этой боли! А кто? Кто нас такими всех сделал, что нам больно, когда больно не нам?!

Катя внутренне волновалась, внешне же была спокойна и красива. Алексей любовался ею и готов был согласится со всем, что она ни скажет. Ему не хотелось ни о чем думать, достаточно было просто смотреть на нее.

– На самом деле где-то в глубине, в своей основе – все верят! – продолжила Катя. – Если бы люди не верили в Бога, они бы и друг другу не верили! Их бы ничего не объединяло!

– А Бог объединяет?

– Ну конечно! Как отец объединяет своих детей! – Катя с недоумением смотрела на Алексея. – Идея всеобщего братства не коммунистическая, а христианская! У нас у всех всегда был и есть один отец!

– Ты просто человек такой хороший! – Алексей поднял руки, сдаваясь.

– Ну ладно, – улыбнулась Катя, – ты меня еще не знаешь! Пойдем беседку убирать.

– А ты всем, что ли, веришь? Тебя не обманывали никогда? – спросил Алексей, поднимаясь по ступенькам.

– Обманывали, конечно. – Она стала собирать мусор. – Если людям не верить, то как жить?

Настя с Мурадом, заговорщически поглядывая друг на друга, быстро одевались у большого окна ближайшего домика. Настя в свитере, голая снизу, дрожа, натягивала трусы:

– Ну и холодрыга, отопление-то включил?! – показала на электрическую батарею: – Мы здесь спать будем?

Мурад ходил в рубашке, трусах и носках. С сигаретой во рту:

– Где мои джинсы? – возмутился было, но увидел их на тумбочке, тряхнул и, отворачиваясь от собственного дыма, плывущего в глаза, полез ногой в штанину. Потом о чем-то подумал, встал, штаны упали на пол. – Это тебе был мой подарок на день рождения! – Мурад убрал руку с сигаретой в сторону, притянул Настю и страстно и с благодарностью в глазах поцеловал. – Три дня не спали с тобой! Думал – повешусь!

Настя, целуясь, видела в окошко Катю и Алексея на берегу. Потом, надевая джинсы, наблюдала за ними. Алексей, как мальчишка, кидал камешки, выгибаясь всем телом.

– Слушай, он ее к себе на дачу возил, – сказала, все так же внимательно глядя на ребят на берегу и застегивая молнию.

– Кого? – Мурад посмотрел в окно.

– Катьку. Они там ночевали. – Настя одернула свитер, повернулась к Мураду: – Я в порядке?

– Что?! Она не девочка?! – с ужасом в глазах прошипел Мурад.

– Говорит, ничего не было.

– Не врет?

– Она не умеет. – Настя снисходительно скривилась на Мурада.

Мурад подошел к окну, посмотрел долго на Катю с Алексеем, повернулся:

– Вот почему не она, а ты стоишь на рынке.

Настя нервно и небрежно глянула на Мурада. Они оделись, вышли на солнышко, Настя задрала голову на небо и спросила расслабленно, как будто просто так:

– А для тебя рынок – лучшее место на белом свете?

– Что-о? – теперь Мурад смотрел на Настю снисходительно, как на дурочку. – Это в ваших ленивых и нелюбопытных, – Мурад поднял палец, – это не я сказал – русских бошках азербайджанцы только торговать умеют. – Он говорил беззлобно, улыбался весело, но видно было, что Настины мозги он ценит невысоко.

– А что вы еще умеете?

– Мы лучшие нефтяники! Мы чемпионы мира по шахматам, мы …

– Да ладно, я просто так спросила. Где шашлык будем делать? – Она пошла к беседке и добавила негромко. – Вы еще самые богатые и щедрые… и честные, блин.

– Что-о? – не расслышал Мурад.

– Проехали, про шашлык спрашиваю, – крикнула, не поворачиваясь, Настя.

К турбазе подъехал микроавтобус, из которого стали выходить девчонки с рынка. Сторож открыл ворота, и автобус въехал на территорию.

Перетаскали все в беседку. Мурад засучил рукава и взялся за шашлык, девчонки накрывали стол, молдаванин Ваня разливал сладковатое вино из пластиковых пакетов по пластиковым стаканчикам, раздавал их и поднимал один и тот же тост:

– Нашей Насте двадцать пять, Настя ягодка опять!

Все чокались, мяли стаканчики, плескали вино, в беседке было шумно, суетно и тесновато. Катя с Алексеем стояли на ступенях. Алексей пил водку, Катя – сок. Когда Ваня в очередной раз запел про ягодку, Настя, нарезавшая сыр, прервала его:

– Такой тост мы уже пили, скажи еще какой-нибудь!

Ваня, поднесший уже стаканчик к губам, растерялся, даже покраснел остреньким носом и сказал:

– За самую красивую продавщицу на нашем рынке!

Девчонки засмеялись, переглядываясь.

– Ну, Ваня, тебе Машка сегодня даст! – прозвучал чей-то звонкий приговор.

– Или не даст! – захохотал Мурад; он закончил насаживать шашлык, положил последний шампур в общую кучу, пошевелил разожженные угли и поднял мокрой от мясного сока рукой свой стаканчик: – Присоединяюсь! За самую красивую и самую двадцатипятилетнюю Настю. Давайте!

К беседке приближался Октай с незнакомым парнем спортивного вида.

– О! Какие люди! – расцвел Мурад и, схватив полотенце и вытирая руки, стал выбираться из беседки: – Славик, дорогой!

Они поздоровались. Мурад повернулся ко всем.

– Прошу любить и жаловать! Вячеслав, чемпион мира по боксу! А?! Девушки, не зевайте!

Славик был одет в спортивный костюм от «Боско» с яркой надписью «Россия» на груди и спине. Он был очень крепкий, раскачанные ноги и плечи бугрились сквозь дорогой трикотаж, но хотел выглядеть еще круче: ноги ставил широко и косолапил, и руки… ну никак не опускались вдоль тела, а торчали от изобилия сил в разные стороны. Октай передал Насте пакет с подарком. В нем были духи и бутылка виски. Настя поставила бутылку на стол, стала вскрывать духи.

– У меня тоже подарок! – напомнил Алексей Кате.

– И у меня…

– Отзови ее, я сейчас принесу. – Алексей побежал к домикам.

Катя отдала Насте маленькую коробочку. Блеснуло тонкое золотое колечко с небольшим красным камешком.

– Ой, Катька, это что? Рубин?

– Нет, гранат.

– Какой красивый! Дорогой?! Я такой хотела как раз, я тебе говорила… – Настя обняла Катю и шепнула на ухо. – А эти толстячки бедненькие на туалетную воду разорились… – она презрительно скорчилась.

У Алексея в рюкзаке были коробки с айподом и небольшими колонками. Он не стал доставать, показал, приоткрыв рюкзак. Головой кивнул.

Настя растерянно смотрела на Алексея:

– Ты что, богач? Ну, вы даете! – Она обернулась на Катю: – Это ты ему сказала?

– Колонки вай-фай, без проводов… – Алексей уже малость набрался и весело блестел глазами.

– Можешь включить? Записи есть?

– Можно радио поймать. – Алексей стал распаковывать: – Насть, а этот Славик, правда, чемпион мира?

– Да нет, он у них крыша какая-то, – Настя постучала себя по плечу, обозначая погоны.

– Что хочешь? – Алексей достал айпод из коробки.

– Поставь «Русское радио»… или «Шансон».

Из беседки раздался взрыв хохота – Мурад развлекал девчонок, анекдоты травил. Он знал их тьму и рассказывал очень смешно. Октай со Славиком стояли возле шашлыка, пили виски. Октай со знанием дела следил за мясом не мангале.

– Какие большие куски, – удивился Алексей, показывая Октаю на шашлык, – прожарятся?

– Э-э-э, – доброжелательно-презрительно отвечал Октай, надрезая кусок, – я их столько покрутил в своей жизни… Хо-хо! – он жевал мясо, толстые губы лоснились жиром.

– Девушка, вот, попробуйте! – Октай отрезал еще кусочек и на кончике ножа протянул Кате.

Катя не знала, как взять, растерянно посмотрела на столик у мангала, Октай рукой снял мясо с ножа и, улыбаясь, протянул к Катиному рту. С пальцев и ладони капал жир. Катя отстранилась, вежливо взяла шашлык рукой и кивнула, благодаря.

– Тебя Катя зовут! – Октай без стеснения щупал ее глазами и улыбался как старой знакомой. – Я знаю! Давай, шашлык поедим, вина выпьем, повеселимся сегодня! Ты красивая! Я тебя еще не видел!

У Кати зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Она отдала мясо Алексею, извинилась и отошла.

– Катюха-сестренка, сто лет тебя не слышал! Как живешь, родная?

– Федор! – обрадовалась Катя брату и пошла в сторону от беседки.

– Ребята позвонить дали, как дела? Хорошо пристроилась, мать говорит? В дорогом кабаке? Откинусь, приеду к тебе пожевать по-нормальному! Ха-га! Недолго осталось… Катька, тут у меня одна маза нарисовалась…

– Федь, говори нормально! – поморщилась Катя.

– Мне телефон на пять минут дали, Катюха… Я не на воле. Я тебе про деньги писал, не надо пятнадцать… Если найдешь сотню, могу раньше выйти… по УДО, по условно-досрочному освободить могут. Надо начальнику занести. Что скажешь? Тут надежно все, не думай. Выйду, отдам, ты меня знаешь! Клянусь тебе! Работу мне там подыскивай! Только не пыльную! – Он опять засмеялся. – Что скажешь?

– Я подумаю, Федя, но у меня нет сейчас, и отцу надо…

– Я выйду, вдвоем быстрее заработаем! Через две недели, максимум через месяц могут выпустить! Ты только матери не говори, – спохватился Федор. – Не хочу у нее просить, сама понимаешь…

– У нее и нет, она бабушкин дом продала…

– Кать, не могу больше говорить, всё, привет тебе, я на тебя надеюсь. Давай, люблю тебя, сестренка!

Катя стояла далеко в стороне, на кромке воды. Солнце давно село, становилось холодно. Озеро уже не переливалось красками, серо плескалось у ног, лес на другом берегу просто темнел. Пахло тяжелой осенней сыростью. В беседке горел свет, раздавался смех и веселые пьяные крики. Катя обернулась. Все стояли за столом. Кто-то говорил тост. Играл Лешин подарок – радио «Шансон», кажется.

В центре стола красиво прожаренной горой дымился шашлык, его запах царил в беседке и вокруг. Октай с одной стороны, Мурад с другой раздавали. Все уже были хорошо веселые, шутили, тянули руки с бумажными тарелками. Две девушки курили на ступенях:

– Татьяна как на овощи перешла, до двухсот тысяч в месяц имеет…

– С овощами легче… да и опытная она – и с весами ловчит, и клиенты ее любят – тоже уметь надо…

Обычно скромный Ваня раздухарился, махал невпопад руками, плескал вино мимо стаканов:

– Э-э, у нас, знаешь, сколько вина! Молдова одна может всю Россию вином залить! И цуйкой! Вы водку пьете… – презрительно скорчился молдаванин: – а у нас цуйка!

– Ваня, я з Украйны, очнись!

– Да какая разница, вы из пшеницы гоните, а мы из слив и из яблок! – Он важно выставил палец в небо. – Понимаешь?! Из груш тоже…

– Да ладно, ты уже сто раз рассказывал, – перебила Настя. – Скажите кто-нибудь тост, что ли. А то напьетесь…

– Давайте, я скажу, – негромко сказал Октай, вытерся салфетками и взял в руку стакан с виски. – Дорогая Настя… – все притихли: – Ты красивая девушка, настоящая русская красавица, я не хочу никого обидеть, но такие, как ты, встречаются нечасто. Хочу выпить за того мужчину, в чьих руках ты расцветешь, как утренняя роза. Свежая и прекрасная! Желаю тебе такого мужчину, потому что главное в женщине, – он сделал паузу: – ее мужчина!

Алексей шел навстречу возвращающейся Кате.

– Что-то случилось? – спросил пьяненько.

– Федор звонил…

– И что?

– Сто тысяч просит! – Катя устало замотала головой.

– Сто тысяч?! – нахмурился Алексей и потер себе лоб.

– Говорит, могут досрочно освободить. Клянется, – усмехнулась, – он, когда клянется, я ему совсем не верю.

– Может, не давать… – Алексей присел к воде, намочил руки и приложил к лицу. Фыркнул и тряхнул головой, пытаясь сбросить с себя хмель. – Все. Я больше не пью.

– Матери будет звонить… – Катя думала, вспоминала разговор с братом. – Он так изменился, я не представляю, как с ним можно будет разговаривать? Он совсем другой, говорит по-другому, какой-то глупый…

Алексей думал о чем-то, потом вытер капли, повисшие на носу:

– Знаешь, как можно сделать, я могу у отца взять взаймы эти сто тысяч, надолго. Отправишь ему, и если обманет, то больше уже ничего!

– Нет, – не согласилась Катя.

– Почему?

– Отдавать как?

– Отдашь, когда будут. Для отца эти деньги небольшие, он легко даст.

– А что ты ему скажешь?

– Скажу для подруги, объясню все, он поймет, – настаивал Алексей.

– Что, прямо все объяснишь?

– Все как есть, а что?

– И он даст?

– На то, чтобы человек из тюрьмы вышел? Конечно!

Катя тяжело молчала.

– Знаешь что? Налей мне тоже… ты что пьешь?

– Я – водку! Ты хочешь водки? – удивился Алексей.

– Нет, водку я, наверное, не сумею. Я однажды самогон пробовала…

– Но вино у них плохое… а ты выпить хочешь? – не понимал Алексей.

– Да. – Не очень уверенно ответила Катя.

– Тогда водку лучше… немного, – Алексей с осторожностью, но и с отвагой алкаша смотрел на Катю. – Налить?

– Давай, с томатным соком.

– О, точно, «Кровавая Мэри»! Пойдем!

Из беседки валил табачный дым, там было весело. За беседкой невозмутимая рыжая Ольга держала шатающегося Ваню и пригибала головой к земле. Ваню рвало. Октай со Славиком спускались по ступеням, оба смотрели на Катю. Октай галантно посторонился тучным телом, уступая Кате дорогу, нечаянно рыгнул и извинился. Их догонял разгоряченный Мурад. Катя с Алексеем встали у стола, Алексей умело смешал коктейль, себе смело плеснул водки.

– Пойдем, поздравим, – предложила Катя.

Они подошли к Насте. Сестра стояла со стаканом в руке, высокомерно и жестко разговаривала о чем-то с белобрысой простушкой-молдаванкой.

– Настя, мы за тебя хотим выпить! – Катя обняла сестру.

Настя не ожидала, отшатнулась, она была крепко уже поддатая, глаза блестели; увидев Катю, тоже обняла ее, чокнулась с Алексеем:

– Давайте! – засмеялась Настя и сделала большой глоток. – Иди, чего тебя спрошу! – взяла Катю за руку и потянула в сторону.

Они вышли. Вокруг беседки и вдоль дорожки к домикам горели несколько слабых лампочек на столбиках. Украинки сидели на лавочке, разговаривали и весело смеялись. Настя прикурила сигарету:

– Ты мне про Андрея этого рассказывала… получается, он приставал к тебе?

– Да-а, – пожала плечом Катя, – не знаю, почему ты вспомнила?

– Ты говорила, он тебя в темную беседку затащил?

– Он не затаскивал.

– Нет, ну ладно, но получается, он тебя клеит конкретно, он же на следующий день приехал! И чего он тебе говорил, скажи еще раз? – попросила Настя с нетерпением.

– Перестань…

– Ладно, прямо тебе скажу, мне сегодня одна идея пришла! Не можешь меня с ним познакомить? – Настя доверительно приблизилась к Кате и дышала дымом в лицо. – Ну там… в ресторан, может, сходим вместе… чего-нибудь придумаем. Тебе же он все равно, а я не растеряюсь… – Настя не договорила и посмотрела на Катю.

– Не знаю… – Катя стояла пораженная: – я с ним даже не знакома.

– Ну вот, я тебе и говорю! Меня познакомь!

– Насть, я совсем не знаю, что… давай, лучше… выпьем, я вот водку пью! – Катя показала свой бокал с «Кровавой Мери».

– Водку? – не поверила Настя.

– Вот, с соком, мне Леша сделал.

– Тебя такой мужик клеит, а ты с этим Лешей! На хрен он тебе сдался. Я прямо уснуть не могла – симпатичный и нестарый еще, и дача, как у министра… Короче, если отдашь его мне, я тебе конкретно помогу! Конкретно! Понимаешь?! Прямо сегодня! Ты только сейчас скажи…

– Что сказать? – не понимала Катя.

– Скажи, что познакомишь! И все! Я тут все разрулю, ты меня знаешь! – Она еще затянулась и бросила бычок в темноту. – Вон, – Настя кивнула на Мурада, который как раз в этот момент согнулся угодливо перед Октаем и Славиком и что-то горячо говорил. – Как шестерка, блин! – прошипела Настя и отвернулась. – Терпеть не могу! Попался бы мне такой, как этот твой Андрюха, я бы приехала к Мураду на хорошей тачке, – Настя мстительно и даже зло глядела на Катю, – повезла бы его в хороший ресторан, в котором он никогда не был, и всё бы ему про него рассказала! Мачо, блин, сраный! – Она снова повернулась и пристально следила за тем, что происходит у Мурада с его хозяевами.

Потом вздохнула пьяненько и обняла Катю.

– Хочешь, правду скажу? – Настя снисходительно смотрела на Катю. – Ни хрена я не понимаю, чего мужики так на тебя западают? Не понимаю ва-абще! Мужики умелых баб любят, а что ты? – Настя презрительно сморщилась и продолжила хвастливо. – Мне мой, знаешь, что говорит? Говорит, мне двух мужиков надо! Сразу двух, понимаешь!

Катя молча стояла в темноте, лицо еле различимо, только пластиковый стакан поблескивал верхним краем.

– Интересно попробовать! Втроем в одной койке! А? Что? – Настя откровенно назло Кате все это говорила. Прикурила новую сигарету.

– Насть, ну пожалуйста! Мне это…

– Что «мне»? Не знаешь ты мужиков! Знаешь, они кто? – она затянулась и, отодвинув руку, посмотрела на сигарету. – Во! Торчки! И больше в них ни хрена интересного!

– Настя! – раздался голос Мурада от беседки. Он шел к ним. – Что ту-ут? Идемте, выпьем! Катя, ты что пьешь?

– Да ничего она не пьет! – Настя пристально и жестко смотрела на Катю. Сдавила вдруг свой стакан в руке, так, что вино брызнуло и полилось. – Налей ей «Кока-колы». А ты, если не пила водки, то и не пей, голова болеть будет!

Она забрала у Кати стакан с коктейлем и выплеснула в темноту озера.

– Давай! Что смотришь? – скомандовала Мураду.

Тот нерешительно посмотрел на трезвую Катю и заспешил в беседку. Налил «Кока-колы» и, зыркнув по сторонам, всыпал порошок. Помешал пальцем, вытер его об штаны и понес стакан девчонкам.

– А мне? – капризно попросила Настя.

– Ты не сказала! – засмеялся Мурад. – Тебе такой же?! – Он приобнял Настю ниже пояса.

– Мне такой же! – К ним подходил Алексей. Приплясывал под музыку, задрав руки вверх. – Катя, я тебя потерял! Ты шашлык не ела, такой вкусный! Чума! Хочешь, я тебе разогрею, там еще углей полно! Ой, оп-па! – Алексей в темноте наступил на что-то, поскользнулся и отскочил в сторону. – Вы чего тут?

– Вот, обсуждаем, какой Алеша у нас красивый! – издевательски-ласково по-деревенски пропела Настя и попыталась прижаться к Алексею.

– Настя, я тебя просил, не называй меня так! – Строгим и пьяным голосом потребовал Алексей. – Меня мама всю жизнь звала Алешик! Что, нормально, да?!

Мурад принес два стакана с «Кока-колой».

– Напитки! Пожалуйста! Этот твой, – подал Насте, – не перепутайте! – протянул Алексею.

– Мне не надо! – затряс головой Алексей.

– Как не надо? Ты же просил!

– Не надо мне, я ее терпеть не могу!

– А давай на брудершафт, Алекс! – протянула свой стакан Настя. – Можешь за меня выпить хотя бы «Кока-колы»? А я буду тебя этим собачьим именем звать!

– Идет! Давай! – Алексей взял у Мурада стакан.

Настя с Алексеем выпили, Алексей попытался оставить половину, но Настя не дала. Выпили всё. Поцеловались.

– Фу-у, – выдохнул Алексей, – теперь мы с тобой братья!

– Или сестры… – засмеялась Настя, – теперь вы пейте так же! Катька и Мурад! Давайте! Давай, Катька, до дна давай!

Катя с Мурадом выпили, поцеловались.

– Эй! Где вы? – кричали из беседки.

Невысокий Ваня забрался на перила и махал двумя руками. Девчонки держали его за ноги, но не удержали и он свалился прямо на них. Раздался дружный хохот.

По дорожке от домиков спускались Октай, Славик и две молдаванки. Девицы охорашивались, у Октая из-под живота свисала плохо заправленная рубашка.

Налили еще. Остатки застывшего шашлыка, зелень, овощи и хлеб разбросаны по всему столу, пакеты из-под вина, недопитые бутылки. Все говорили громко, не обращая внимания друг на друга.

Настя не отходила от Кати. Держала ее под руку, не веселая уже, и когда Ваня полез к ней в очередной раз «поздравить именинницу», отпихнула его так, что он отлетел на пол. Встал и с удивлением посмотрел.

– У тебя голова не кружится? – спросила Катю.

– Нет. Немножко… а почему ты спрашиваешь? Меня видно?

– Ты же водку пила, должна голова кружиться…

– Вообще, кружится, – созналась Катя, – может, мне воды попить?

– Сильно кружится? – Настя с тревогой заглянула ей в глаза.

– Да.

Настя бросила в сторону недокуренную сигарету, нахмурилась, глянула по сторонам. Мурад стоял неподалеку и внимательно следил за ними. Настя недовольно отвернулась к сестре.

– Пойдем-ка прогуляемся, хватит здесь! – сказала тихо и решительно и повела Катю из беседки.

На дорожке Катю зашатало как следует, она с трудом держалась на ногах. Голова кружилась так, что она испуганно схватилась за сестру. Настя взяла ее крепче, подбежал Мурад и они вдвоем повели Катю к дальнему коттеджу.

– Сейчас полежишь немного, должно пройти, – Настя трезвела на глазах.

Зашли в домик, усадили Катю на койку:

– Ну что? – спросила Настя.

Катя только тяжело качала головой, шатнулась, как кукла и посмотрела на сестру почти безумным, ничего не видящим взглядом с расширенными зрачками.

– Я позову? – тихо спросил Мурад из-за спины.

Настя не ответила. Положила Катю на спину, расстегнула ей куртку:

– Как себя чувствуешь? Тебе очень плохо? Тошнит?

– Голова… не понимаю… – тяжело ответила Катя и, закрыв глаза, прижалась лицом к Настиной руке.

Настя метнулась к Мураду:

– С ней ничего не будет? – спросила испуганно и злобно у самого его уха.

– Да не будет, через пару часов все пройдет! – Мурад то ли был возбужден, то ли тоже очень боялся. – Я пойду, позову?

Они вышли и быстро пошли к беседке. Настя все время оглядывалась и, чтобы не упасть в темноте, крепко держалась за куртку Мурада.

– Лешка тоже пил эту дрянь, его куда денем? – зашептала на ухо Мураду.

– Я ей больше насыпал, ему мало… – Он оглянулся на домик, где осталась Катя. – Может, его домой отправить?

Настя не отвечала.

– Его и Ольгу с Иваном… тут места мало. Такси вызовем…

– Он без Катьки не поедет… – Настя напряженно думала о чем-то. – Когда он уснет, надо будет подложить его к Катьке!

Мурад испуганно смотрел на Настю, постигая ее мысль.

– Ладно… – согласился покорно.

– Ты им сказал уже?

– Да. Вон они идут!

Алексей стоял в лесу за одним из коттеджей и следил за входом в дальний домик, куда завели Катю. У него тоже кружилась голова, он думал, что это от выпивки, и, возбужденный, никак не мог сообразить, Катя легла уже спать или что? Почему она ушла, ничего не сказав? Он видел, как Настя вышла от нее, и его тянуло пойти к Кате. Он так набрался, что очень ясно, огромно чувствовал необыкновенную, нечеловеческую любовь к ней. Он видел, что она не просто лучше всех, что они все вместе, все эти девчонки с рынка и вместе со всем рынком не стоят простого Катиного взгляда. Он хотел к ней, не понимая зачем, ноги сами несли. Просто побыть, посидеть у ее ног, пусть спит. Или лучше просто лечь рядом и согреть ее. В своих мыслях он уже обнимал ее смело и чувствовал в себе такую страсть, что его начинало трясти. Голова кружилась все сильнее, неудержимо и тошнотно тянуло лечь где-нибудь. Прячась за коттеджами, спотыкаясь в темноте по лесу, Алексей перебежал к Катиному домику и прислушался. Он держался за дерево и слышал, как колотится сердце.

Внутри домика было тихо. Алексей подумал, не ушла ли она, пока он к ней крался, в это время в домике что-то брякнуло негромко и заскрипела кровать. Алексей замер, прислушиваясь. Голова кружилась все сильнее, он, думая безвольно, что она опять за стенкой от него, а он, свинья, так напился, бессильно опустился вдоль тонкой стены ее домика, уронил голову себе на руки и провалился в тяжелый сон.

Очнулся Алексей от громких и страшных звуков, его будто по спине и по голове били. Кто-то закричал истошно, он попытался встать и упал вперед на руки, его шатало. Со страха или от чего-то еще он понял, что кричит Катя и кто-то закрывает ей рот. В домике шла борьба, топтались громко, что-то тяжелое упало, кто-то выругался зло и нервно засмеялся. Алексей окончательно очнулся и ринулся к двери. Она была заперта. Он ударил в нее всем телом:

– Откройте! – заорал и забарабанил кулаками. – Откройте! Катя ты там?!

– Не надо! А-ай-а-яй! – раздался отчаянный визг Кати.

Алексей ясно уже различал звуки борьбы, мат и треск рвущейся одежды, он отбежал, едва не упав с крыльца, плечом нацелился выбить дверь, но она распахнулась резко. На пороге стоял спортсмен Славик. Он был в одной майке и светлых носках. Алексей растерялся при виде голого мужика, а Славик резво подскочил к нему, схватил за грудки и легко вытолкнул с невысоких ступенек. Опять подскочил, Алексей лежал на земле, заслонившись и водя над собой руками. Славик не обращал на него внимания, приподнял за плечо, за свитер:

– Еще увижу тут, башку оторву!

– Урод поганый! – вылетело изо рта Алексея, он попытался оттолкнуть Славика, но вместо этого получил такой силы удар в лицо, что на мгновение потерял сознание.

Славик волоком оттащил Алексея в темноту за домик:

– Еще услышу твой голос, сученок, зарою здесь! Вот здесь! Понял? – Славик топнул ногой по земле и еще раз врезал Алексею под дых.

У Алексея страшно звенело в ушах, он не мог вздохнуть и только беспомощно шарил руками по земле и разевал рот. Он почти ничего не соображал, кроме собственной боли и панической невозможности вздохнуть, потом отчетливо вдруг услышал громкий визг и срывающийся крик Кати:

– Не надо! Не-е-ет!

Алексей вздрогнул, встал на четвереньки, потом вскочил непонятно какой силой, ударился плечом о дерево, схватился за него. В домике матерились, кровать скрипела беспорядочно, Алексей кинулся к ступенькам. В темноте упал через что-то. Это была урна, круглая металлическая урна, она покатилась, путаясь в ногах. Алексей схватил ее, подбежал к двери и замахнулся ударить, но вдруг увидел рядом окно. Он шарахнул по нему изо всех сил, посыпались стекла, урна улетела внутрь, сам он обрезался:

– Пустите ее, уроды!!! – стал дергать запертую дверь.

Дверь неожиданно распахнулась, Октай в одних трусах, которые едва видно было под складками живота, стоял с урной в руках, он шагнул выбросить ее и в этот момент Алексей проскочил в комнату. Здесь было темно, горел ночник над койкой. Катя, голая, в дальнем углу кровати отбивалась ногами от голого мужика… Алексей опешил, и тут из темноты вылетел пудовый кулак Славика. Алексея развернуло, он грохнулся лицом об стену и сполз по ней, хватаясь руками. Все померкло.

Очнулся Алексей, когда уже горел свет. Возле него сидела Ольга с бутылкой воды и полотенцем. Спокойная, как всегда. Мочила ему лоб и виски. В комнате все было вверх дном. Катя со спутавшимися волосами, с голыми ногами и в куртке, торопливо искала и надевала одежду. Руки ее тряслись. Джинсы были разорваны почти пополам, она с трудом надела их, схватила свитер, попыталась надеть его прямо на куртку, она была, как пьяная. Сняла куртку, натянула свитер на голое тело. Катя торопилась и не смотрела на людей. Нижняя губа была разбита и опухла.

За дверью слышался голос Мурада, он, заикаясь, диктовал по телефону адрес. Потом трусливо заглянул в домик. Катя сидела на кровати, отвернувшись ото всех и замерев. Алексей хотел позвать ее, попытался открыть рот, но только сморщился от резкой боли и поднял руку к голове. Рука была красная до локтя. Оля закатала испачканный рукав свитера, достала бумажную салфетку и стала промокать кровь.

Глаза Мурада бегали. Он был без очков, щурился беспомощно, левый глаз заплыл. Он заговорил быстро, не особо, видно, понимая, что говорит, и все время трогая разбитый глаз:

– Катя, прости их, это мои друзья, они выпили! Они очень извинялись, такси тебе вызвали, сейчас поедем домой. Ты как себя чувствуешь? – от волнения он говорил с сильным акцентом.

Катя молчала.

– Катя… – Мурад мелко хрустел стеклом на полу, отталкивал его ногой под кровать… – Хочешь водички?

– Мурад, принеси водки, руку обработать, – попросила Ольга.

Мурад опасливо глянул на Ольгу с Алексеем:

– Сейчас, ага… – и вышел.

Катя повернулась, потом встала и присела к Алексею:

– Леша! – она со страхом его рассматривала, – они тебя избили!

Правая половина Лешиного лица пухла на глазах, щека была сильно содрана, раздувалась и отвисала вниз. Нижняя губа разбита в кровь и висела, как синяя слива. Леша попытался улыбнуться заплывшим глазом, получилось будто нахмурился, он слабо взял Катю за руку. Катя приходила в себя, она заставила Алексея встать, посадила к свету, осмотрела лицо, в зрачки заглянула, попросила пошевелить челюстью, у Алексея все получалось плохо, он морщился и даже застонал от боли. Ольга молча за ними наблюдала, Мурад принес водку. Катя развязала платок, мокрый от крови, рана на руке была длинная, Катя подумала секунду и, надкусив зубами простынь, оторвала ленту. Полила рану водкой, забинтовала. Алексей морщился и с удивлением и благодарностью следил за ней. За ее уверенными действиями.

– Ай, Катя, молодец, мамой клянусь! Какая молодец! – льстиво пропел Мурад от двери. – Я всегда говорил…

– Его в больницу надо! – Катя повернулась в сторону Мурада и, зашатавшись, чуть не упала, схватилась за спинку кровати. У нее все еще кружилась голова.

– Катя, зачем в больницу? Давай к нашему доктору с рынка, он хороший доктор, на рынке у нас работает. Он приедет, я заплачу! Клянусь! – Мурад от ужаса вжал голову в плечи, поднял руки и тряс ими над собой.

– Надо на «Скорой» везти, у него сотрясение может быть! – Катя не смотрела на Мурада. Она стояла на коленях возле Алексея и держала его за руку.

– Катя-я, давай я нашему доктору позвоню, умаляю! – Мурад сложил ладони на груди. Вид у него был совсем жалкий. – Что он «Скорой» скажет? Что случилось? Кто избил? Слушай, давай между нами это дело замнем. Зачем здесь полиция? Полиции, знаешь, сколько денег отдашь! Ребята очень жалеют, они не знали, что ты такая, подумали, что ты просто выпила… тут все девчонки не против с ними… Понимаешь? Они деньги дают! Оля, скажи ей! Они подумали, что ты просто выпила и поэтому… А этот лезет! Чего он лезет?! Сам виноват! – Мурад осекся, зло глянув на Алексея.

– … омой! – раздался тихий и неразборчивый, но решительный голос Леши. – … омой … оедем! – он смотрел на Катю одним глазом.

– Ему надо в больницу! – стояла на своем Катя.

– Катя! – взвыл Мурад. – Я денег тебе найду, клянусь, все уладим, сто тысяч найду, хочешь? Это большие деньги! Завтра!

Катя встала, взглянула на Мурада, но тут же отвернулась.

– Сто пятьдесят! Клянусь! За такие бабки можно и дома лежать! Не надо в больницу! Слушай, мне тоже плохо, они Настю с собой забрали… Она твоя сестра!

– Настю?! – в ужасе обернулась Катя.

– Нет… в смысле, она сама с ними поехала… заместо тебя. Сама, правда, мамой клянусь!

Алексей, морщась, с трудом встал с кровати, взял Катю за локоть и показал на выход.

– … оедем … омой. – Он подтолкнул ее к двери.

Они вышли, держась друг за друга. Битое стекло все хрустело под ногами. Протрезвевший молдаванин Ваня сметал его в кучку. На ступеньках Катю затошнило и стало рвать.

Со стороны ворот шел сторож.

– Такси приехаль!

Дома Катя раздела Алексея, уложила в свою кровать, поменяла на руке простыню на бинт, аккуратно ощупала голову. Щека и губы были раздутые, глаз почти заплыл, чуть подглядывал в желтую щелку. Катя принесла мокрое полотенце и приложила к опухшему лицу. Алексей терпел, только морщился от осторожных Катиных прикосновений. Взял ее за руку:

– У … еня … очти … се … рошло, – он улыбнулся целым глазом и погладил ее по плечу. – Ниче… о не … ольно! … от! – Он крепко сжал Катю за плечо.

Катя устало улыбнулась и осторожно прикоснулась губами к его пухлой щеке. Потом согнулась, прилегла к нему, прижалась грудью и поцеловала куда-то в шею. Алексей обнял ее:

– … ак еще легче! – попытался шутить и почувствовал Катины слезы на плече. – Ты что … лачешь?

– Все лицо тебе разбили…

– Мне не больно…

Алексей бросил на пол мокрое полотенце, приподнялся на локте, отодвигаясь к стенке:

– Ложись сюда?

Катя легла на его здоровую руку.

– Тебя саму… вон… а ты мою рожу жалеешь, – он гладил Катю по плечу забинтованной рукой. – Ты что за человек?

Катя молчала. Слезы текли неслышно.

– Когда разбили морду, это лучше, чем, когда не разбили… – сказал Алексей, глядя в потолок и скосил здоровый глаз на Катю.

– Да… – покорно согласилась Катя.

– Морда заживает, – уверенно продолжил Алексей. – У меня было однажды… я струсил… Не то, чтобы струсил, но не сопротивлялся, думал, если не сопротивляться, как-нибудь рассосется, а они все равно избили! Три года назад было. Такой позор! Надо было драться…

Алексей замолчал и осторожно посмотрел на Катю, она лежала, замерев, слезы текли. Сворачивалась в комок, каким она была в животе матери. Плечи судорожно вздрагивали. Алексей обнял ее, прижался неловко. Потом встал осторожно, его пошатывало, взял плед со стула, прикрыл Катю и выключил свет. Лег и обнял. Катя все так же тихо плакала. Повернулась к Лешке, уткнулась в грудь.

– Не плачь, – бормотал тихо Алексей, – все ведь нормально. Ну?!

Человек вынослив. Молодость особенно. Катя хорошо знала, что все выдержит, не сама Катя, но природа ее точно знала это. Все, что случилось, проносилось в ее сознании дурным шквалом непонятных действий, которые не вызывали никаких чувств, кроме недоумения. Она была в шоке от случившегося и не чувствовала себя пострадавшей, но представляла невольно, как Лешку бьют эти звероподобные люди.

– Если бы не я, они бы тебя не тронули! – сказала она вдруг и поднялась на локте. – И вот, мне ничего, а тебя избили! За что тебя избили?!

– Это Настя все устроила! – Алексей сел в кровати. – Я слышал, как она шепталась с Мурадом. Я просто не понял. Это она. Про порошок какой-то Мураду сказала и дала вот так, в руку. На меня еще зыркнула! В «Кока-коле» порошок был! Ты тут вообще не виновата ни в чем! У тебя голова кружилась?

– Что ты, Леша…

– Я тоже вырубился… от водки так не бывает! Она еще сказала Мураду… – Алексей замялся, – «насыпь этой… целке» и выругалась очень грязно.

Катя лежала молча. Замерев. Только рука медленно перебирала плед на груди. Потом вздохнула судорожно, обняла Алексея и прижалась к нему. Полежала немного, прижалась крепче, грудью и всем телом, неловко виском упираясь в Лешино лицо, проговорила вдруг тихо в подушку:

– Леша… я тебе нравлюсь?

– Нравишься, – сознался Алексей, чуть отворачиваясь и освобождая рот от ее волос. – Очень!

– Ты можешь… со мной… сейчас… ты же это можешь? – она замолчала.

Алексей перестал соображать, чувствовал только, как Катина рука на его спине захватила пальцами и ногтями кожу и замерла в напряжении.

– Что… ты… почему? – просипел Алексей, слыша, как страшное волнение заколотилось в груди и висках. – Ты что хочешь?

Голос его куда-то делся, во рту пересохло, он покашлял, прочищая горло, стук в висках острой болью отдавал в разбитое лицо. От необычного страха, которого он не испытывал никогда в жизни, сердце вдруг стало огромным, его удары отдавались во всем теле. Катя все так же иступленно прижималась, а он все из того же высокого страха боялся ее касаться. Он осторожно убрал руку с ее плеча и поджал неудобно на весу. У Кати была немаленькая и упругая грудь, Алексей очень ее чувствовал через тонкий халатик и от этого ощущал еще большую мучительную, постыдную неловкость и еще больший страх, лишавший его воли. Он думал, что Кате неудобно так лежать, что ей так трудно дышать… еще какие-то посторонние, детские и глупые мысли мешались в голове. Его худая и плоская грудь грубо и, наверное, неприятно прижималась к Катиной. Он мысленно отстранялся, чувствуя одновременно, как руки его предательски и гадко трясутся и неудержимо и подло к Кате стремятся.

– Я такая… мне так стыдно… но пусть уже! – выдыхала Катя отчаянно сквозь сцепленные зубы и слезы, она обняла его за шею и сильнее притянула за голову, а другой рукой за спину.

Алексей замер, он не смел ни двигаться, ни говорить, он не волновался уже, но вдруг притих в Катиных объятиях. То, что сейчас происходило, было больше его понимания, это был могучий и древний запрет, и он покорился ему. Те чистые токи, что текли сейчас от него к Кате стали множиться и возвращаться, и вскоре заполнили всю комнату, и Катя тоже затихла и расслабила свои нечаянные просительные объятья.

Они замолчали надолго. По потолку чуть качались слабые тени с улицы. Алексей гладил ее руку, теперь он боялся, что она встанет и уйдет. Очнется, встанет и уйдет.

– Я первый раз в жизни лежу в постели с мужчиной. – Катя окончательно расслабилась и откинулась на спину. Вздохнула задумчиво.

Алексей, разлепив ссохшиеся разбитые губы, буркнул огорченно:

– Да какой я мужчина?!

– Ты? – Катя замолчала. – Ты мужчина, Леша! Ты настоящий! – Она опять прижалась к нему и шепнула. – Я сегодня видела, каким должен быть настоящий мужчина.

16

Утром приехал врач от Мурада и забрал Алексея на рентген. Катя пошла в ванную и только здесь увидела свое тело. Руки, ноги, грудь… все было в синяках. Между ног, возле самых трусов ясно отпечаталась багрово-синяя мужская ладонь с пальцами и следами ногтей. Катя испуганно потерла ее рукой, быстро вышла из ванной и в растерянности села за кухонный стол. Сердце колотилось. Перед ней сами собой поползли картины вчерашней ночи.

По комнате ходили большие мужики, свет загорелся, было страшно и непонятно, потом свет погас и остался желтый полумрак, а на потолке возникли черные тени этих мужиков. Ее раздевали, она слабо сопротивлялась, она была в их руках, как полуживая. Только качала головой и поднимала вялые руки, защищаясь. Сняли куртку, Славик что-то сказал толстому Октаю, тот пошлепал Катю по щекам и спросил, нервно подхихикивая и заглядывая ей в глаза:

– Эй, ты что совсем отключилась?! Хи-хи-хи…

Славик вытряс ее из свитера, Октай взял бутылку воды, набрал в рот и сильно обрызгал лицо Кати. Еще пошлепал по щекам и полил на голову.

– Давай, ты первый! Целочка! – Октай смешно повилял толстым задом, покачал головой из стороны в сторону, грузно плюхнулся на соседнюю койку и закурил. От воды Катя чуть очнулась, у нее на груди чьи-то толстые пальцы расстегивали пуговки рубашки, Катя одной рукой ухватилась за рубашку, другой за руку. Славик оттолкнул ее, затрещала ткань, пуговицы полетели. Так же легко освобождая груди, порвал старенький лифчик. Его сильные руки больно схватили Катю под плечи, приподняли и бросили головой на подушку. Катя закрывалась, Славик, не обращая на нее внимания, помял-потрепал небрежно груди, гыкнул довольно и расстегнул молнию на Катиных джинсах. От унижения и стыда Катя начала приходить в себя, она резко подтянула колени к груди и нечаянно коленом ударила Славика в ухо.

– От, сука, давай, молодец! Проснулась! – Он звонко шлепнул ладонью по Катиной щеке и засмеялся.

Удар был сильный и неожиданный, Катя откинулась на подушку и расслабилась, Славик сдернул джинсы с бедер, потом одну штанину, другую Катя не давала, он дернул сильнее, подкинув ее над кроватью, раздался треск изношенной материи, и она осталась в одних трусах. Октай торопливо подскочил с соседней кровати:

– Дай я, Славик, дай я! Это – я!

Он схватился волосатыми толстыми пальцами за трусы, рванул их в стороны и плотоядно рыкнув, вытянул разорванные трусы из-под Кати. Славик неторопливо раздевался. И тут, увидев в метре от себя голого возбужденного мужика, Катя как будто очнулась, громко ойкнула и заорала. Октай заткнул ей рот ее же трусами, вдавил голову в подушку, Катя схватила его за руку, другая рука Октая грубо шарила между ног. Катя зажималась, но уже чувствовала его пальцы внутри себя и, кусая руку Октая и хлеща его по морде, заорала от ужаса.

Катя потеряла сознание. Она упала сначала на угол стола, за которым сидела, потом сползла на пол кухни. Очнулась через минуту, не очень понимая, что произошло. Поднялась с пола и, пошатываясь, пошла к себе в комнату. Первое, что ей бросилось в глаза, были джинсы. Она стояла, хмуро глядя на них, потом взяла в руки, рассмотрела огромную дыру, порванную по шву, подняла куртку с пола, она была целая, из кармана торчало что-то – это были разорванные лифчик и трусы. Опять беспощадно, до судороги в груди, вспомнился страшный полумрак комнаты, две огромные тени на потолке и стене, незнакомые голоса, визгливый смех Октая. И она во всем этом участвовала. Катя легла в кровать, закрылась с головой одеялом; потекли слезы.

Телефон зазвонил, испугал, она со страхом подумала о работе. Звонила Светлана из «Мукузани», старшая смены, Катя тяжело глядела на дисплей и не брала трубку. Потом пошла в ванную. Она подводила людей, но идти туда было нельзя.

Губы потрескавшиеся, нижняя разбита и сильно опухла. На лице тоже были синяки, щека с подтеком и потемневшие точки от пальцев на скулах, Катя потрогала, больно не было. Она пыталась думать о работе, сможет ли сегодня выйти, но тут же думала о другом, мысли, тяжелые, тупые и болезненные, толклись, мешались друг с другом, как беспомощно толкутся на поминках в избе покойного.

Все, что произошло, ломало ее жизнь, она это ясно чувствовала. И страх, не за себя, но вообще, судорожное беспокойство об избитом Алексее, о Насте, уехавшей с распаленными мужиками, не отпускал, сжимал сердце и горло. Настя трубку не брала.

– Ты нам должна, сука, запомни! Сама придешь! От меня еще ни одна сука не ушла! Я за твою любовь бабки дал! Большие бабки! – Это были последние торопливые и злые слова Октая, когда он одевался, а Катя, голая, сидела в углу кровати, закрывшись подушкой.

Сцены из вчерашней ночи, будто мазут на чистой реке, все всплывали и всплывали. Как в беспощадный водоворот затягивалась она в переживания. Внутри этого страшного события Катя не понимала, что все это значит, что она сделала, как вообще попала в руки к этим мужикам и почему с ней так обошлись. Все виделось сквозь тяжелый морок, болела голова. За что такое унижение?

На работу идти нельзя было, с такими синяками… она представила себе улыбающегося доброго Гочу, тот всегда подходил близко, рассматривал, заглядывал в глаза… иногда гладил по плечу. Ей жутко стыдно делалось, Гоча по ее глазам мог узнать все, что случилось.

Катя оделась, села в кухне и замерла. Потом решительно надела куртку, стала застегивать молнию, но вдруг сняла ее, рассмотрела внимательно у окна, снова надела и опять замерла. На улице шел дождь. Мелко пятнал стекло. Надо было что-то сделать и уйти отсюда – это она понимала, что надо уйти, но ей казалось, что она что-то важное забыла сделать… Надо позвонить Леше, – вспомнила, – узнать, что с ним, его долго уже не было. Она стала искать телефон – на кухне, в сумочке, сходила в спальню, вернулась и увидела телефон у себя в руке. Стала лихорадочно искать его номер, вспоминая неумолимо, что Леша вчера все видел! Она ясно помнила его глаза, как он стоял на четвереньках на деревянном полу того страшного домика с железной кроватью и испуганно смотрел на нее. Почему на четвереньках? Потом его ударили! Дальше от нахлынувшего стыда она не помнила, только чувствовала опять и опять, что произошло что-то непоправимое.

Она быстро собралась, взяла в сумку какие-то вещи, деньги, паспорт и поехала на вокзал.

В метро, среди людей стала успокаиваться и понимать, что так нельзя. Что она не может вернуться, но должна остаться здесь. Работать. Она представила себе отца в его корсете и едва не разревелась от бессилия. Выскочила из вагона и, толкая спешащих пассажиров, побежала к эскалатору на выход.

Это была станция Тверская. Ее станция, куда она приезжала каждый день, но теперь она ничего здесь не узнавала. Она была другая, другой человек. Вышла на улицу дальними переходами, она панически боялась кого-то встретить и пошла по бульвару в другую сторону от ресторана. Серый московский дождь летел сверху, мелкий, скользкий и холодный. Небо грязной сырой ватой лежало на крышах зданий. Людей на бульваре почти не было. Лицо Катино было мокрым от дождя и слез, она вроде и не плакала, но слезы вдруг начинали течь. Напряженно и беспомощно думая обо всем подряд, дошла до Никитских ворот. Бульвар кончился, надо было перейти дорогу. Там ехали машины, стояли люди, и Катя не пошла, свернула на пустую боковую дорожку. Встала возле какого-то серого сооружения, прикрываясь от дождя. Посмотрела на лавочку, мокнущую среди облетевших кустов сирени. Слезы то прекращались, отвлекаемые какими-то острыми мыслями, то снова текли, и не было от них никакого облегчения.

Мужик бомжеватого вида с мокрой головой неторопливо вышел из-за угла, бормоча что-то. В одной его руке было несколько грязных пакетов, другой он застегивал на ходу ширинку, у него все не получалось сделать это одной рукой. Увидел Катю, только когда поравнялся с ней, разглядел с мутным интересом, перестал застегиваться, поднял голову на дождливое небо и развел руки, что, мол, поделаешь? И пошел дальше.

Молдаванин Ваня… – Катя смутно помнила, как она голая, эти уже ушли, искала одежду, и тут откуда-то появился Ваня и стал что-то делать? Кровати на место двигал, стулья и тумбочку с полу поднял… И тоже заглядывал всюду, искал суетливо Катину одежду, но вдруг подскочил к ней и обнял, шепча: «Я ничего, Катя, я – ничего, я только…» И трусливо трогал ее…

Катя болезненно дернула плечом и рукой, прикрывая грудь, которую они трогали. Если бы там никого не было, он бы тоже полез! – вдруг пришла ясная мысль.

Почему со мной такое? Этот Паша, всего несколько дней назад, этот жирный Паша прямо лег ко мне в кровать, теперь эти… Что я такое сделала, что они думают про меня? Андрей мелькнул в каком-то далеке, он ведь тоже…

В мозгах застряло одно давнее замечание отца, с которым она не знала, что делать. «Умный человек просто не попадает в такие ситуации» – так сказал отец. Слезы сами собой лились от этих правильных и несправедливых слов от самого любимого человека. Что я сделала не так, папа? Что? Скажи!

– Девушка!

Катя вздрогнула всем телом и повернулась. Два полицейских в фуражках, затянутых прозрачными пленками от дождя, стояли возле и смотрели на нее и на ее сумку.

– У вас все в порядке?! – спросил, что повыше.

– Да… – испуганно кивнула Катя.

– А почему вы здесь? – Полицейский подозрительно изучал ее промокшую одежду.

Катя удивленно, ничего не понимая, осмотрелась. Она стояла в глухом уголке бульвара у серой стены, посреди мелкой лужи. До нее вдруг донесся сильный запах общественного туалета, хлорки.

– Вы кого-то ждете? – спросил другой, невысокий и совсем молоденький полицейский с редкими усиками, из-под которых торчали передние зубы. Он осторожно улыбнулся и кивнул на вход в туалет.

– Нет-нет, я уже пойду…

– Вы точно… – Высокий неохотно посторонился, уступая ей дорогу, – почему у вас синяк на лице?

– Спасибо, я уйду, – Катя двинулась в сторону метро.

Она отошла недалеко, полицейские догоняли быстрыми шагами.

– Девушка, стойте, мы обязаны посмотреть ваши документы и сумку! – высокий крепко взял ее за локоть.

Катя отдала сумку, достала паспорт из сумочки. Полицейский шагнул к лавке, открыл молнию, сверху лежала книжка, еще книжка, свитер, потом ночнушка, Катя отвернулась. Полицейский сунул руку, ощупал дно сумки, потом застегнул.

– Вы нас извините, вы… у вас лицо очень бледное и это… знаете, а тут дождь идет! – извинялся с зубами и усиками, участливо разглядывая ее синяк. – Давайте, мы вас проводим. Вам куда?

Катя молчала. Она не знала, куда ей. Куда мне? Куда?! Больше всего хотелось вернуться во вчерашний вечер и не пить тот коктейль. Она сама попросила о нем Лешу. «Кровавая Мери» – водка с томатным соком. Ей казалось, что именно тогда все и началось. Отец был прав – ее пьяный вид совратил тех мужиков, которые до этого спокойно смеялись, разговаривали и угощали ее шашлыком.

– Можно мы вам сумку донесем? – опять предложил маленький полицейский и взял ее сумку. Он был одного роста с Катей, прозрачная пленка на его фуражке отчего-то стояла куполком, и он был похож на женщину в парикмахерской.

И еще на Ваню-молдаванина, такие же маленькие глаза, Катя даже присмотрелась к нему тревожно, вспоминая безумные Ванины взгляды и трусливые руки. У полицейского лицо было спокойное, даже сочувствующее, она молча взяла у него сумку и пошла по бульвару.

Телефон зазвонил в сумочке, она достала его, много звонков было пропущено. Это был Лешка:

– Катя, ты где, я тебя ищу целый час!

– Да-да… я в метро была, – быстро ответила Катя.

– А ты где? На работу поехала? – слышно было, как он волнуется.

– Нет… Леша… – у Кати все похолодело внутри.

– Что? Катя! Я тебя слышу! Я слышу, Катя…

– … тебе не противно со мной разговаривать? – спросила сухо.

– Мне?! С тобой?! Что с тобой?

– Ты же вчера все видел?!! – то ли спросила, то ли укорила.

– Что ты, Катя?

– Все это! Ты все видел! – у нее сорвался голос.

– Я не видел ничего… Что я должен был видеть? Ты зачем это говоришь? Это все неважно! Ты где?!

– Да-да… это неважно, – машинально повторила Катя.

– Ты домой когда придешь? Я пиццу купил, «Маргариту»…

– Леша… я тут побуду…

– Где тут, Катя?

– … я у друзей… уже поела… В ресторане, то есть в кафе… – и она засмеялась, пытаясь изобразить, что у нее все в порядке. Получилось нервно и совсем не похоже на смех.

– Хорошо… – растерянно согласился Леша, – я хотел сказать, не ходи на работу, больничный возьми, я с тобой побуду, если хочешь, я все фильмы Данелии сейчас скачиваю. Ты же его любишь…

Катя молчала.

– Катя?

Она не могла ответить. Подбородок дрожал, слезы текли, Лешин звонок добивал ее, накрывая страшными воспоминаниями. Деться ей было некуда.

– Ну ладно, я тебя здесь буду ждать… – начал было Алексей.

– Хочу… побыть… одна… – губы ее тряслись так, что она не могла говорить. Выключила телефон.

Она чувствовала себя бесконечно униженной. Навсегда. Ничего уже не могло помочь. Ее раздели, распяли, держали ее руки, хватали везде и смеялись. И она ничего не могла с этим сделать. Ничего не могу… ничего уже не могу изменить, – крутилось в голове, – они со мной что-то сделали, и это уже навсегда. Господи, как же так? За что мне это?

Они могли быть больные, – пугалась вдруг Катя, озиралась вокруг, – и я теперь больная.

Она сидела на лавочке, юбка промокла насквозь, Катя перешла улицу, зашла в небольшой продуктовый. Там было тепло, народу никого, она хотела есть и стала смотреть на продукты под стеклом.

Из подсобки выглянула молодая круглолицая продавщица, она продолжала еще смеяться над чем-то, увидев Катю, сделала безразличный вид и бросила привычно через прилавок, ровно с такой силой, чтобы перелетело:

– Говорите!

– Да-да… – Катя соображала, что же можно купить, чтобы съесть прямо так. Голые куриные крылышки и бедрышки, длинные и короткие колбасы – все мерзко напоминало о вчерашнем, Катя почти с испугом отвернулась.

Продавщица постояла и опять ушла в подсобку. Там зарокотал мужской басок, взвизгнула женщина, и опять засмеялись. Катя вышла из магазинчика. Зазвонил телефон, номер не определялся.

– Это я звоню. Как ты? – голос был Настин, но осипший, и то ли усталый, то ли недовольный чем-то.

– А ты? С тобой все в порядке? – спросила Катя с тревогой.

– Нормально… Ты дома?

– Нет.

– А где? – в голосе Насти явно послышался испуг.

– Я тут… просто пошла, гуляю.

– Одна? – недоверчиво спросила Настя.

– Одна.

– Как… вообще?

– Нормально.

Настя молчала, потом, вздохнув, заговорила:

– Тут, короче… ты в больницу не ходила?

– Нет.

– Эти хотят тебе денег дать, чтобы ты никуда не ходила. Говорят, они не хотели, не знали, что ты девочка. Ну, короче, всякая такая херня. Что им сказать?

– Зачем? Мне ничего не надо!

– Я им так и сказала, но они… а, ладно. Если они тебя спросят, скажи, что…

– Почему они меня спросят? – испуганно перебила Катя.

– Ну, вдруг. Они… – Настя замялась.

– Что? Что они? – нервно крикнула Катя в трубку. – Я ничего не хочу! Не хочу никого видеть!

– Я бы на твоем месте тоже никуда не пошла. Позор один! Ты же пьяная была, это все подтвердят, правильно?

– Настя? – оторопело шепнула Катя в трубку.

– Слушай, а они тебя трахнули?

– На-астя! – Катя выронила телефон и схватилась за лицо.

Телефон упал на мокрую дорожку и разлетелся. Батарейка отскочила далеко. Молодая женщина, шедшая мимо, вернулась, собрала все и протянула Кате:

– У вас что-то случилось? Вам помочь?..

– Нет, ничего, – Катя сунула телефон в карман и быстро пошла по дорожке.

– Простите, это ваша сумка?

Катя вернулась, взяла сумку и, пряча от женщины глаза, направилась вдоль мокрого бульвара.

Никого-никого не было на белом свете, к кому бы она хотела пойти сейчас.

Весь этот день она провела на ногах, сидела в каком-то маленьком парке возле какого-то метро, была на вокзале, где у нее еще дважды проверили сумку и документы, долго стояла возле касс, заняла очередь, но билет не взяла. Потом просто стояла у входа в вокзал, как будто кого-то ожидая или на что-то решаясь…

Со своими вопросами она приходила к отцу, у нее не было от него тайн. Она рассказывала, он слушал, и уже от этого становилось легче. И вот сейчас он был ей нужен, она пыталась мысленно говорить с ним, и у нее ничего не получалось. Даже мысленно такое нельзя было открыть человеку, беспомощно лежавшему в койке.

Неуместно и мучительно возникали видения их прежней счастливой жизни. Отец был сильный и светлый человек, со светлым миром, веселый, Катя была такая же, вдвоем они легко преодолевали мелкие грубости мира. Потом случилось с отцом, теперь вот с ней, и они остались каждый со своей бедой. У нее не стало ее духовника, а у него его ласковой дочери. То, что случилось, испортило все! И она одна была в этом виновата!

Поднялась на второй этаж Ярославского вокзала, посмотрела издали на Сапара, подумала, если бы он был сейчас один, посидела бы с ним. Даже с каким-то облегчением об этом подумала. Они оба были несчастные и могли понять друг друга. Она стояла с тяжелой сумкой, сырыми ногами и насквозь промокшей курткой, от которой было холодно. Сапар несколько раз смотрел в ее сторону. Катя была далеко, и он не узнавал.

Около одиннадцати, не зная, куда деться, позвонила на квартиру, трубку не брали, и она поехала. Постояла у подъезда, в окнах было темно. Поднялась. На столе лежала записка от Алексея:

«Я понял, что ты хочешь побыть одна. Я уеду пока к предкам, если нужен буду, набери. В любое время. Леша. С твоей работы разные люди звонили. Я сказал, что ты сильно простыла и лежишь с температурой. Леша».

Утром Катя проснулась с температурой. Было около шести, за окнами темно, сырой снег вперемешку с дождем летел тяжело и косо, перечеркивал болезненный желтый свет дворовых фонарей. Сиротливо и лихорадочно поламывала голова. Ни о чем не могла думать, и никого не надо было. Мысли о Лешке с его избитым и опухшим лицом вызывали только тяжелые воспоминания о мерзкой турбазе, светящуюся и горланящую беседку, русский шансон, «Кровавую Мэри»; теперь она отчетливо помнила, как ее тошнило, а Настя с Мурадом вели к домику. Ее начинала бить дрожь.

Она замоталась с головой во все одеяла и сидела на кровати, уткнувшись в одну точку. Истерика была внутри, везде, в горле, в глазах, в затылке.

Она тяжело проспала весь день, температура не падала, болела голова и ничего не хотелось. Звонили с работы, было еще два звонка с какого-то незнакомого городского номера, она не брала трубку. Вечером позвонила Настя, Катя долго смотрела на имя сестры, потом взяла. Настя опять интересовалась, где она и как себя чувствует.

Утром раздался звонок в дверь, Катя по деревенской привычке всегда открывала, не глядя, а теперь посмотрела в глазок. За дверью стоял невысокий плотный мужчина восточного вида. Как будто почувствовав, что его видят, заговорил с азербайджанским акцентом. Очень вежливо и настойчиво. Сказал, что он от Насти. Катя не открыла дверь, щелкнула замком еще на один оборот. Человек постоял, о чем-то думая, и ушел.

Через час он вернулся с Пашей. Катя лежала в спальне и слышала, как Паша открыл дверь своими ключами, завел его. Они поговорили о чем-то негромко.

Катя застыла. Сердце заколотилось, не зная, куда спрятаться. Может, он не имеет к ним отношения? – мелькнуло трусливо. Человек за дверью неторопливо прошел на кухню, потом вернулся и осторожно постучал в дверь.

– Простите, Катя, можно к вам? – акцент был не очень сильный.

– Что вам надо?

– Просто поговорить хочу.

Катя молчала.

– Позвольте, я все-таки войду, неудобно так… – он приоткрыл дверь наполовину, – хотите, я вам чай сделаю? Вы заболели?

Катя, закутанная в одеяло, сидела, прислонившись к спинке кровати и поджав ноги. Смотрела тревожно. Лицо бледное, осунувшееся, разбитая губа потемнела, глаза тусклые, она нервно оправила сбившиеся нечесаные волосы. Незнакомец улыбнулся и приложил руки к груди:

– Я не причиню вам никаких неудобств, Катя, скажете уйти, уйду немедленно. Дайте мне пять минут. Меня Джафар зовут, я адвокат, адвокатская контора… вот, – он положил на ночной столик визитку.

Джафар был невысокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти – сорока, смуглый, с располагающим лицом. Смотрел внимательно и спокойно. В сером костюме и тонком светлом свитере под ним.

– Но мне ничего не надо! – Катя прижала руку к груди.

– Катя, послушайте, я просто хотел извиниться за своих друзей. И все!

– Не надо, пожалуйста!

– Как не надо?! – Джафар пристально и с живым интересом ее изучал.

– Не надо, пожалуйста, я ничего не хочу! И ни на кого не обижаюсь!

Джафар застыл, приятно улыбаясь, потом уважительно склонил голову.

– У вас болит голова и температура, у вас глаза очень больные. Хотите, я позову к вам доктора, вы простудились?

Катя устала вдруг как-то разом и молча, и безо всякого интереса смотрела. Джафар тоже помолчал.

– Послушайте, – он сделал понимающий жест, – я теперь все вижу. Вы – другой человек. Можно объясню? – И он продолжил, не дожидаясь Катиной реакции. – Вы совсем другой человек, это так понятно. Поэтому и вышло недоразумение, ребята выпили, подумали, что вы такая же, как и все другие. Знаете, они целый день на рынке среди женщин, которые… легко идут… вы понимаете, там простые нравы. Они этим занимаются просто для здоровья, чтобы на спортзал деньги не тратить. Это женщинам тоже полезно, такой фитнес, знаете, очень современно, кстати, поверьте мне. Это не только у нас, я много езжу по миру, и везде это так! Ребята не думали даже, что могут обидеть вас! Понимаете? Они…

– У меня голова болит, вы можете оставить меня в покое?! Я никуда не пойду! Вы же этого хотите?

– Все-все, Катя, простите меня, я просто хотел сказать, что вы совсем другой человек, других правил. Вы – редкий человек…

– А за что они избили человека? – перебила Катя и тревожно посмотрела на Джафара. – Это тоже фитнес?

– Мне сказали, что он сам ударился, упал лицом об угол, что он сильно пьяный был, и даже окна разбил! Это что, неправда? Он окно не бил?

Лицо Джафара было такое честное, в нем было столько благородства, что Катя не понимала, специально он так говорит или действительно не знает.

– Но они его били! Он же… – Катя все вглядывалась в лицо Джафара, как будто пыталась найти там ответы на многие другие вопросы.

– Я не знал этого, клянусь!

Как только Катя услышала «клянусь», она замолчала и с недоумением посмотрела на своего посетителя.

– Я бы уже ушел, Катя, мне здесь все понятно, но… честное слово, вы мне очень нравитесь. – Он легко приложил руки к груди. – И я хочу… я вижу, что вы расстроены и хочу, чтобы вы не принимали это близко к сердцу. Не стоит. – Он замолчал, серьезно и даже грустно глядя на Катю. – Я не буду предлагать вам деньги, как меня просили, простите даже, что говорю об этом. Знаете, что хочу еще сказать… У вас же есть подруга Настя?

– Это моя сестра.

– Да? Жалко. Но я хочу, чтобы вы знали – это она вас предала! Если бы по этому вопросу был суд, я бы ее посадил! Она дрянная девка! – Он высокомерно и брезгливо сморщился, и Кате показалось, что это и есть его настоящее лицо. – Хотите, я накажу ее, у меня есть возможности. Могу убрать ее из Москвы…

– Не говорите так про мою сестру и не смейте ее трогать. Как же можно… – Катя хотела продолжить свои мысли о Насте, но, опомнившись, остановилась. – Все, пожалуйста, я больше ничего не хочу! Уйдите! Я вам признательна, правда, и больше ничего не хочу.

– Хорошо, вот моя карточка, если что-то нужно. – Джафар встал. Лицо его снова было умным и располагающим. – Вы очень красивая, Катя. Можно понять этих пьяных горилл! Знаете, это вечное стремление людей сломать красоту, – он задумался на минуту, – уничтожить то, чем надо бы восхищаться! Простите за такой образ, наверное, он вам неприятен. Дайте мне вашу руку? – Он протянул свою, с отлично обработанными ногтями.

Катя смотрела с недоверием. Руки не дала.

– Понимаю. – Он отступил на полшага в коридор. – Если захотите в театр, в любой московский театр или просто посидеть со мной в ресторане, просто поговорить вдвоем. Позвоните! Я буду очень рад и буду ждать. Еще раз простите, Катя! Кстати, хотите куплю вам компьютер? Самой последней модели! – Он весело сморщился. – Я знаю, что у вас нет и что вы очень хотите?

Катя не отвечала.

– Все понял, я дружески! Поверьте!

Катя лежала, глядя в потолок. Она не могла плохо думать о своей сестре, даже не пыталась. Она вообще ни о ком не умела думать плохо. Или винить кого-то. Отец в таких случаях прижимал ее к себе, гладил по голове и приговаривал: «Ну, что ты, милая, люди не плохие. Они просто запутались. Это же так понятно, мы просто запутались, и нам очень трудно!»

Но сейчас отца рядом не было, сейчас он лежал, беспомощный и одинокий. Она оставила его, уехала, чтобы помочь, и вот наделала… И она опять, в который уже раз, заразной больной себя ощущала, которая не может, не имеет права ни с кем видеться, ни к кому прикасаться. И к ней – тоже нельзя!

На четвертый день болезни появился Алексей. Отек на его лице спал, только левая щека была неприятно сизого цвета. Алексей прятал ее под шарфом и вязаной шапкой с ушами. Он замялся на секунду, но снял темные очки – вокруг глаза и к уху был некрасивый темно-синий и даже коричневатый кровоподтек.

Катя отвела глаза, она чувствовала себя виноватой, но тяжесть, скопившаяся за эти дни, сделала ее вялой и замкнутой, она как будто не рада ему была.

Он это видел. Он переживал все, что случилось на турбазе, но еще ярче то, что было потом, ту их ночь. В мельчайших деталях ее помнил. Пытался понять то странное, как будто совсем не Катино, предложение и свою растерянность. Это невозможно было понять, и он ужасно мучился. Ничего не мог делать, все эти дни, так же, как и Катя, слонялся из угла в угол.

Во всем был виноват он. Он не смог ее защитить, и это была единственная и отвратительная правда. Стыдно было так, что он с трудом сегодня приехал. Она была права, что не хотела его видеть.

Алексей собирал вещи у себя в комнате.

– Ты уезжаешь? – Катя стояла на пороге. Похудевшая, подурневшая, почти безразличная.

– Да, – Алексей старался делать вид, что все в порядке. – Еду на стажировку. Я говорил тебе.

Без шарфа и шапки синяк очень уродовал его лицо. Алексей все время отворачивался.

– Да-да, на три месяца… в Лондон.

– Как себя чувствуешь?

– Хорошо, слабость только. А ты?

– Тебе ничего не надо? У тебя еда есть? Хочешь, я схожу…

– Когда уезжаешь?

– Послезавтра.

Катя смотрела не мигая. Непонятно было, думает она или просто смотрит.

– Леш, я тут лежу все время, все эти дни… ты прости меня. Не могу ни о чем думать, это от температуры, наверное. Все будет в порядке, я крепкая, я санитаркой в хирургии работала… у меня нервы хорошие.

– Давай, я не поеду? – он распрямился и с недоверием посмотрел на Катю. – Ты, правда, хорошо себя чувствуешь?

– Нет, почему не поедешь, ты очень хотел… три месяца это недолго. У меня нет друга лучше, чем ты. Ты приедешь… – Катя говорила все очень спокойно.

Алексей все присматривался к ней, это было похоже на легкий бред, потом вспоминал про свою опухшую морду, отворачивался, вспоминая уже и все остальное. И опять чувствовал стыд и даже рад был, что уезжает. Будь что будет! – так он решил про себя. – Забудет за эти три месяца, не захочет видеть, значит, так и будет. От таких мыслей наворачивались слезы. Он ненавидел себя.

– Хочешь, свой компьютер оставлю? По Скайпу можно…

– Я куплю себе, обязательно, со следующей зарплаты…

– А как же Федор? – Алексей перестал укладывать вещи: – Я говорил с отцом, он дает деньги.

– Ничего, наверное, утряслось, он не звонил больше, – соврала Катя.

– Ладно, напиши, если что. Если хочешь, живи в моей комнате, я за нее все равно буду платить. – Он застегнул чемодан, взял ноутбук и посмотрел на Катю строго: – Я встречался с Настей, разговаривал.

– Да? – удивилась Катя почти равнодушно.

– Она мерзкий человек! Я сказал ей это! – Алексей вышел в коридор и начал одеваться.

– Зачем ты?! Она несчастная, ты просто не знаешь ее жизни, она очень хорошая и несчастная! Я думала о ней эти дни.

– Она ненавидит тебя… и твою чистоту!

– Это все неважно, Леша, какую чистоту?! Ей трудно сейчас, труднее, чем мне, ты не думал?

Алексей, застыв, глядел на Катю, покачал, не соглашаясь, головой, напялил шапку и обмотался шарфом:

– Ну, я поехал?

– Это я виновата! – Катя с горестью смотрела на его синяк.

Он посмотрел на нее пристально, взял на плечо тяжелую сумку и пошел к лифту.

– Я тебе все напишу, мне уже лучше, – Катя стояла в дверях и говорила негромко. – Я была как сумасшедшая, ты прости, что я тебе не звонила, мне казалось, я… ну, это все очень плохо. Я напишу.

Прошло еще несколько дней, температура была невысокая, но держалась все время, и Катя была очень слабой. По-прежнему ничего не хотелось. Совсем ничего. Лечилась аспирином, не понимая, помогает он или нет. Настя дома не появлялась, телефон у нее был отключен, и Катя жила одна. Денег, правда, не было даже на хлеб, она ела макароны и рис, поливая их подсолнечным маслом, от Федора через день приходили эсэмэски с разным содержанием, и все напоминали про деньги. Она не могла перезвонить ни ему, ни матери и была этому трусливо рада. Лежала или сидела в кухне, в окно подолгу смотрела, погода установилась хорошая, солнечная, и это только подчеркивало ее одиночество. Ни о чем не хотела думать. О Лешке вспоминала, иногда с беспокойством, но чаще с тоскливым пониманием, что он ей никто, что она его совсем не знает. Друг-приятель, не побоялся, вступился за нее – все это было на поверхности жизни. А в глубине – одна-одинешенька.

Лешка писал длинные эсэмэски о работе, Лондоне, о занятиях, ему было очень интересно, жалел, что Кати нет рядом. Катя сидела подолгу над ответами, но отвечала коротко, денег не было, однажды набрала: Леша, как мне плохо! Просто страшно! Долго глядела в это сообщение и стерла его.

Таксист Максим привез зарплату из ресторана. Ребята прислали хачапури, зелень, шашлык, бутылку вина и букетик из мелких беленьких и красненьких розочек. Такие букетики Манана вязала на столы. Шашлык и хачапури были еще теплые, Катя развернула, на упаковке было написано жирным красным карандашом: «Катя, не балэй. Мы тибэ ждом!!! Хочешь приедем?» Это был карандаш Зазы, которым он отмечал выполненные заказы. Катя напряженно смотрела на еду, с трудом вспоминая ресторан «Мукузани» как что-то далекое и уже почти невозможное. Слезы навернулись, она быстро вытерла их и позвала Макса на кухню. Чайник поставила. Максим стеснялся, много говорил, спрашивал, не надо ли чего-нибудь. И почему-то смущался глядеть на нее. Катя сначала обрадовалась ему, она давно никого не видела, попросила отправить деньги матери и положить на телефон, но вскоре за столом наступило неловкое молчание. Они оба это почувствовали, Катя виновато улыбалась, глядя мимо добрых глаз Макса, и тяжело молчала, боясь разрыдаться. Максим, думая, что это он причина неловкости, поговорил еще о чем-то и, ссылаясь на дела, ушел. Чайник кипел на плите, заварки все равно не было.

Позвонила домой, трубку взял отец, говорил простуженным голосом, бодрился, что у них все нормально, в конце неожиданно спросил, все ли у нее в порядке? И почему она так долго не звонила? Катя вопроса «не услышала»:

– Как погода? Снега много? – Она пыталась быть веселой.

– Пушкинская. Мороз и солнце у нас. Минус двадцать.

– Дрова привезли?

– Неделю назад привезли, у тебя что с голосом, Катя?

Весь этот вечер Катя тихо проплакала. Единственной ее живой мыслью было вернуться. Собраться быстро и уехать домой. И там как-нибудь… Мысли обрывались, беззвучно текли слезы. Ей казалось, что ей нет места нигде.

На другой день утром в тяжелой пустоте квартиры раздался решительный звонок дверь. Катя вздрогнула, подошла, постояла у двери, будто соображала, открыть – не открыть. В глазке был какой-то знакомый человек, она не очень понимала:

– Вы кто? – спросила через дверь.

– Я – Андрей, Катя, Каменев Андрей! – человек говорил громко и уверенно.

Катя, не очень соображая, что делает, открыла. За порогом стоял человек из какого-то очень далекого прошлого. Лицо красно-коричневое от свежего загара, в модной черной куртке, темно-синем костюме и светлой рубашке без галстука. Голову виновато опустил на грудь, в руках длинная темно-красная роза.

– Узнал, что заболели, решил навестить. Пустите? – Он смотрел чуть дурашливо, но и пристально, вспоминал ее, видимо.

Катя от неожиданности отступила от двери. Поправила, проверяя, волосы. Андрей вошел, протянул розу, огляделся в полутемной прихожей. Он вел себя так, будто стеснялся смотреть на Катю, а может, с мыслями собирался, вдруг повернулся решительно и встал прямо перед ней. Он был выше и глядел чуть сверху:

– Слушайте, Катя, вы должны забыть то нескладное утро у ресторана. Это была… – он положил руку на грудь, – провокация. Да! Я не специально, так вышло. – Он говорил своим приятным сипловатым и уверенным баском, по-прежнему внимательно вглядываясь в ее лицо. – Я уже на дне рождения понял, что вы необычная. Просто не поверилось тогда. Свинство, конечно. Вы меня простите?!

С его приходом в квартире что-то поменялось. Катя спокойно на него смотрела. Она не очень слушала, но от него, даже от этой его вины, шла такая мужская уверенность и такое честное жизнелюбие, что она не отрывала от него глаз. Ей захотелось, чтобы он как что-то очень животворное побыл здесь.

– Опять вы так смотрите! Меня на море все время этот ваш взгляд преследовал, а я не люблю, когда чего-то не понимаю! Чаю дадите? Нет, сначала скажите, что простили! – Андрей взял ее за локоть. – Я пришел как друг, я могу быть вашим другом? – Он заглянул ей в глаза: – Может, конечно, я все придумал… Что-то я много говорю? Что с чаем?

– У меня нет чая, я не выходила из дома. – Катя не улыбалась, как она всегда это делала, но была спокойна.

Она ничего не слышала и не запомнила из того, что он сказал. Это был первый человек за всю ее болезнь, который не вызывал ничего плохого, никаких тяжелых чувств и воспоминаний.

– Чая нет – очень хорошо! Что еще нужно?

Катя пожала плечами и, вспоминая, растерянно повернула голову в сторону кухни.

– Я сам посмотрю? Окей? – Он решительно направился по коридорчику.

Катя шла следом. Андрей открыл дверцу, в пустом холодильнике стояла одинокая темная бутылка «Саперави» и засохшие остатки хачапури.

– Понял, – он достал телефон, – Саша, организуй завтрак… плотный, да, на двоих… Пива не хотите? Может, минеральная вода? – посмотрел на Катю. Та покачала головой. – Давай, безалкогольный, да. Квартира семьдесят один, седьмой этаж.

– Это мой водитель, – пояснил Андрей и опять пригляделся к Кате. – Вы сильно изменились. Бледная и похудели… У вас простуда?

Катя стояла в дверях кухни. Молча пожала плечом.

– Можно я переоденусь? – спросила.

– Конечно, простите, я как снег на голову…

Катя ушла в спальню, посмотрелась в зеркало. Поправила пряди, выбившиеся из косы на лоб, открыла шкаф, перебрала майки, потом снова глянула на себя в зеркало. Не стала ничего менять, закрыла шкаф и пошла обратно в кухню.

– Не обращайте на меня внимания, Катя, вообще не берите меня в голову. Я сейчас уеду, просто хотел попросить вас… – он чуть нахмурился, подбирая слова, – я почему-то много думал о вас, и мне очень хотелось поговорить, – он внимательно ее разглядывал. – Что-то такое… Но расскажите, что случилось? Что за простуда? Вы похудели, вам не идет!

– Андрей, вы зачем пришли? – Катя как будто начала вспоминать его: день рожденья, огромный дом, темная беседка.

– Странно, я столько слов сказал!

– Вы теперь видите, кто я… вот так я живу, работаю официанткой, у меня никакого образования, мои родители из райцентра, из Сибири… Простые люди.

– Из Белореченска, я помню…

– У меня дома проблемы, если бы не это, я бы вообще сюда не приехала… – она замялась. – Я хочу сказать, что…

– Я, кстати, тоже не москвич, и мои родители тоже простые люди – это все не важно. Извините.

– Я хочу сказать, – упрямо продолжила Катя, – что я вам не компания! Зачем вы опять… зачем пришли?

– Слушайте, что вы говорите? – Андрей нахмурился и подошел к ней совсем близко: – Вас смущают мои деньги?! Так?!

Катя молча на него смотрела, не зная, что ответить.

– Деньги – это не я, Катя! Не обижайте меня! Я – вот он! – Андрей раскрыл руки… – У меня и сердце есть… и даже, кажется, душа! – Андрей озабоченно похлопал себя по карманам. – Где-то была…

Катя улыбнулась, устало села за стол.

– Так что с вами случилось? – Андрей снова стал почти серьезным.

– Ничего, – ответила Катя и быстро взглянула на него. – Что вы имеете в виду?

– Что за болезнь?

– Простыла. – Катя отвернулась, закалывая пряди, упавшие на лицо.

Если бы Андрей мог читать по глазам, он бы прочел в них, когда-то карих и блестящих, теперь потускневших, просьбу не задавать ей вопросов о ее болезни. Она столько думала об этом, что все уже и выгорело до полной апатии, и перестало беспокоить. Осталась только слабость и пустота, и ей самой уже неинтересно было.

– Где вы отдыхали?

– На Маврикии. У вас врач был?

– Нет.

– Это неправильно. Давайте-ка, я врачу позвоню? Он приедет, это хороший врач!

– Нет-нет, не беспокойтесь, я просто сильно простыла, наверное, у меня была небольшая пневмония. Я на ногах перенесла, сейчас лучше.

– Точно не хотите доктора?

Катя покачала головой. Андрей глянул на часы, посмотрел в окно, взял книгу с подоконника:

– «Ashes and dust» – прочел Андрей медленно и с ошибками. – Это вы читаете по-английски?

– Я.

– Гм? – удивился и одобрил Андрей, и сел напротив нее.

– Это… – Катя взяла у Андрея книгу и положила рядом с собой на стол, – чтобы язык не терять. Мне Алексей оставил.

– Кто это, Алексей?

– Он живет в этой квартире, сейчас в Лондоне, мой приятель.

– Ваш бой-френд? Вы вместе живете?

– Нет, мы разных комнатах. Он уже снимал здесь, – пояснила Катя, чувствуя, что краснеет.

– Так бывает? Вы не всю квартиру занимаете? – удивился Андрей. – Не знал, что так можно. И вы свободно читаете?

– Более-менее…

– Без словаря?

– Ну да… ленюсь.

– А я и по-русски ленюсь, руки не доходят.

В домофон позвонили. Водитель поднялся с двумя пакетами еды.

– Садитесь, Катя и отдыхайте, я за вами ухаживаю, – Андрей разбирал пакеты, что-то клал в холодильник, что-то к раковине. – Яичницу? – Он встал в позу актера, начинающего бенефис. Сковородку откинул в сторону, как шляпу в приветствии.

Катя улыбнулась.

– Улыбаемся? Это хорошо! – Сковородка небрежно и негромко шмякнулась на плиту, Андрей и вправду был артистичен, и даже красив. Повязал на себя маленький передничек.

– Все мои знакомые мужчины специалисты по яичнице.

– Я – лучший! С ветчиной, сыром, помидорами, сухариками? С беконом? Или омлет? – Андрей перебирал продукты. – Я в своих гостиницах качество повара проверяю по омлету! Пробую именно тот, что подают утром на шведском столе…

– А я только один раз жила в гостинице… в хостеле. Там не было омлета.

Он накормил ее и уехал.

17

Катя проболела еще больше недели, было осложнение, температуру не удавалось сбить. Андрей ухаживал, вызвал своего доктора, заезжал сам или присылал водителя Сашу с продуктами, лекарствами, теплым пледом, с большим музыкальным центром. Он не знал, что с ней случилось, и относился к ее болезни бодро и даже весело, и в конце концов весь этот пестрый навал новой и необычной жизни сделал свое дело. К Кате возвращалась ее прежняя жизнерадостность и наивная и чистая вера в людей.

Настя окончательно съехала к Мураду. Явилась за вещами, увидела перемены и поджала губы. Собиралась почти молча, потом пришла к Кате на кухню. Стол и стулья были новые. Настя взялась за спинку гнутого стула, отодвинула его, села напротив. Закурила:

– Ладно, поеду, Мурад машину прислал, взяла деньги-то? – Настя с ухмылкой кивнула на новую мебель.

– Что? – удивилась и не поняла Катя.

– Приходили же с деньгами… – Настя снисходительно выпускала дым из уголка рта. – От Октая.

Кровь волной ударила в лицо Кате.

– Приходили, – ответила, – но я не хочу об этом говорить.

– Много дали? – продолжала Настя, не обращая на нее внимания.

Катя молчала.

– Надо было слупить с этих козлов… – Настя поискала глазами пепельницу.

– Я ничего ни у кого не брала.

Настя посмотрела с недоверием, откинула скатерть и погладила дорогую столешницу из ореха.

– А это откуда? А икра черная?

– Это Андрей. Я его не просила.

Настя замерла. Прищурилась.

– Вот так вот! Что, позвонила ему?

– Нет, он сам приехал.

Настя с удивлением рассматривала сестру, потом откинулась на спинку стула. Пепел упал на пол.

– И ты ему все рассказала?

– Ничего я не говорила, перестань! Я тебя просила! Этот разговор… Не хочу! – Катя встала и открыла окно, выпуская дым. – А если ты там всех знаешь, скажи этому адвокату, чтобы он больше ничего не присылал!

– Не знаю я никакого адвоката, – соврала Настя. – А что он прислал?

– Вон, – Катя кивнула на холодильник, где лежали коробка конфет и свертки, – ты не могла бы вернуть?

– Могу отдать Мураду, он всех знает, – Настя вертела в руках красивую мягкую упаковочку, возможно, с шелковым платком. – Так у тебя с Андреем, хм… ну ты даешь! Вот, блин, Катюша! А что же твой Елекс? Прощай, любовь?!

– Ничего, он в Лондоне…

– Уехал? Что, насовсем? – поразилась Настя.

– На стажировке.

– А-а-а… Ну вот, вернется, а тут Андрюша! Лежит! – нагло засмеялась Настя. – Богатый Буратино!

Катя не отвечала.

– Ладно, я больше тут жить не буду. И платить. Мы с Мурадом хотим новую квартиру покупать… – опять соврала Настя и встала. – Давай, сеструха, будут проблемы, звони! Молодец, что тут скажешь?!

Только она ушла, приехал Андрей, обнял ее дружески, осмотрел, притворяясь строгим:

– Больная Екатерина Рождественская?! Температура? Аппетит? Стул? Кто тут курил? – принюхался, смешно пошевелив ноздрями.

– Настя… – невольно улыбнулась Катя.

– Понял. Ты завтра на работу, я Гоче позвонил, попросил, чтоб не обижали. Больничный тебе оформят.

– Меня там никогда не обижали. А ты откуда всех знаешь? И какой больничный? – удивилась Катя.

– Это был мой ресторан, я Гочу брал на работу – в Тбилиси его нашел. Я на минуту, по дороге заехал, улечу в Красноярск на пару дней. Если что – звони мне или Саше… Ты почему никогда не звонишь?

– Андрей, я выздоровела, и я не маленькая, – засопротивлялась Катя. – Я уже просила!

– А что я делаю? – Андрей поднял руки вверх, стоял и любовался Катей. – Книги Саша привез?

– Привез, спасибо, но больше не надо, мне их ставить некуда.

– А мне так понравилось покупать книжки! Забытое удовольствие, я и не знал, сейчас любые старые издания можно купить. Их раньше не достать было! Я, кстати, читать снова начал! Ты меня хвалишь?!

– И что читаешь?

– Та-ак… Рассказы Шукшина, – он загнул палец.

– Да-да, я тоже очень люблю…

– «Архипелаг Гулаг» начал. Я его в самиздате на фотобумаге еще читал, а тут книга. – Андрей глядел на высокие стопки, сложенные на подоконнике и на полу у стены. – Давай все-таки снимем вторую комнату, она же свободна!

– Все, я уже просила, мне ужасно неудобно, и книги, и все это… Я себя плохо начинаю чувствовать, Андрей, я не понимаю…

– Ну ладно, ладно, это уж мне расслоение общества, – пробасил шутливо. – Все! По пути в аэропорт заехал, попрощаться.

Он обнял ее и вошел в лифт.

Катя постояла у открытой двери, слушая, как Андрей спускается и как выходит внизу из лифта. Она была бесконечно благодарна ему за то, о чем он даже не догадывался. Просто за то, что он, такой сильный, был рядом. Теперь, когда она нечаянно вспоминала о Настином дне рождения, она всегда странным образом оказывалась там вместе с Андреем и ничего не происходило. Совсем ничего! Все эти страшные толстые и крутые мужики сдувались в ее воображении и бесследно исчезали из памяти.

Дорогие же вещи и продукты смущали как следует. Она выросла в других условиях и отлично без всего этого обошлась бы. Но дело было даже не в этом – ее семья по-настоящему нуждалась, и килограммовая банка черной икры или дорогой музыкальный центр – это были не копейки, как смеялся Андрей! Хотелось завернуть это все, отнести в магазин и попросить взамен так нужные деньги. И тут же стыд охватывал от этих невольных, но настойчивых мыслей, она ненавидела себя, ей казалось, что лезет в карман Андрея.

Она просила его не делать ничего такого, Андрей искренне не понимал, смеялся, обнимал и дружески тискал ее, и видно было, что ему все это доставляет радость. «Катя, я похож на человека, у которого две жизни? Не переживай, у меня полно денег! Вот такая гора!»

Леша иногда звонил из Лондона, но чаще писал длинные эсэмэски, напоминал про компьютер. Катя опять обещала, но денег не было. Все, что получила, она отправила домой. Говорить об этом Алексею было неудобно, и он окончательно обиделся. На третьей неделе их разлуки написал сумбурное письмо, где просил сказать прямо, если у нее нет на него времени, а не морочить ему мозги. Письмо было обидное, возможно, и пьяное, и странным образом прозорливо и грубо намекало на Андрея. Катя решила, что с ближайших денег обязательно купит, писать об этом не стала. Когда она вспоминала об Алексее, перед ней возникали его прекрасные, телячье-наивные глаза и у нее сами собой начинали течь слезы.

Она очень переживала. Он кинулся ее защищать, из-за нее его зверски избили… славный и честный Лешка удалялся от нее. И это тоже из-за Андрея. Она рассеянно пыталась думать об этом, сравнивала их невольно, Андрей был мужественнее, ярче, яснее. Лешка в сравнении с ним был совсем еще не мужчина, милый, не очень самостоятельный и наивный в своих поисках. Рядом с Андреем было надежно, а к Лешке хотелось прижаться… просто прижаться и обнять, как она когда-то обнимала Федора.

После долгой болезни мир заново открывается: все остро, трепетно и страшновато, что тебя забыли и не узнают. Катя шла на работу. Снег пушисто лежал на тротуарах, машинах и деревьях. Первый московский снег, который она видела только из окна, был совсем другим. Этот же был свежим, пах холодом. Все было непривычным, тревожило.

Люди тоже были другими. Все уже в зимнем, – понимала Катя, косила глаза на рукава своей осенней куртки и думала, что надо срочно что-то купить, иначе это может сделать Андрей, и от этой мысли краснела так, будто все на этой людной улице, все, кто спешили сейчас к метро, эту ее подлую мысль знали.

На Тверской в витринах появились елки, украшенные игрушками. В «Мукузани» на входе тоже стояла нарядная и живая, небольшие искусственные ее деточки мигали мелкими цветными гирляндами в окнах, остальное все было по-прежнему, только немножко нервно – курс доллара рос как на дрожжах. Богдан Шапкин с деловым видом посоветовал ни в коем случае не хранить деньги в рублях, а каждый день – он со значением поднял палец вверх – менять на доллары. Богдан был двойным или даже тройным патриотом – не только к антенне его американского «Форда», но и к ручкам дверей с двух сторон были привязаны крепко потрепанные несчастные георгиевские ленточки.

Гоча, Заза, красотка Манана окружили Катю, улыбались, трогали ее, жалели, что похудела.

– Ти мой шашлык ела? – Толстый Заза заглядывал в глаза. – Не бросала в пропасть?

– Что это Андрей Каменев так о тебе заботится? – спросил с добродушным намеком Гоча, когда они остались вдвоем.

Катя замерла.

– Нет, ничего, мы просто… – она хотела сказать «друзья», но запнулась, покраснела, как рак и растерянно посмотрела в черные глаза шеф-повара.

За эти почти три недели болезни Катя отвыкла от людей. Она предупредительно улыбалась клиентам, была напряжена и внимательна, боясь ошибиться даже в самом простом. Ей казалось, что она ничего не помнит. Но ей были рады, подбадривали, и на кухне и официанты, постоянные клиенты узнавали, улыбались как старой знакомой, и все потихоньку становилось на свои места.

На другой день утром – она собиралась на работу – в дверь позвонили. Какой-то парень, черноволосый и смуглый лицом с сильным кавказским акцентом, довольно бесцеремонно попытался внести коробку.

– Что это? – Катя почти невежливо удержала дверь и не пустила.

– Компьютер, просили передать… – очень удивился ее вопросу парень, даже красные пятна пошли по смуглым щекам, и поставил коробку на пол. Она была криво перевязана розовой ленточкой.

Катя поняла, что это очередное послание от адвоката, и решительно закрыла дверь.

– Никогда больше ничего не приносите! – бросила на ходу: – И ему передайте!

Парень растерялся, постоял еще, глядя в бумажку с адресом, ничего не сказал и ушел. Он был действительно азербайджанец, близкий товарищ Алексея, хорошо разбирающийся в компьютерах. Он написал Алексею все, как получилось, спрашивал, что теперь делать с купленным железом? И Алексей понял, что у Кати кто-то есть. Что еще он мог предположить, если человек не хочет его видеть? Он перестал отвечать на Катины эсэмэски, а когда она несколько раз набрала его номер, трубку не взял. Прислал только: «Не звони. Это ни к чему. Все в порядке».

В середине декабря Катя поздно вернулась с работы. В квартире сильно пахло табачным дымом. В кухне сидела Настя.

– Здорово, подруга! – Настя была навеселе, ополовиненная бутылка шампанского стояла перед ней. – Я твою бутылку открыла, моя вон, пустая. – Под столом валялась бутылка из-под вина. – Давай со мной, я вернулась, видишь. Никого у меня нет в этом чертовом городе, кроме тебя. А вообще – только баба Дина… – она задумалась мутноватыми, невпопад помаргивающими глазами, – мамашу свою я уже сто лет не видела! И не хочу!

Катя разделась, села напротив:

– Что случилось? С Мурадом поругались?

Настя смотрела на Катю строго, как будто изучала.

– Давай, выпей со мной. У меня такая херня, Катька… – она тряхнула головой, разлила остатки шампанского по бокалам. Настя была не столько пьяной, сколько взвинченной. – Бокалы у тебя, вон, красивые… Тоже этот подарил? Ну, везет, тебе, бляха!

Они пригубили, Настя поморщилась, заглянула к себе в бокал и недовольно отставила.

– Не хочу больше, меня, наверное, тошнит. – Она снисходительно прищурилась на сестру. – Беременная я!

Катя молчала напряженно, она уже почувствовала что-то такое.

– Да не смотри ты…

– Зачем пьешь? – Катя собрала бутылки и сунула их в мусорное ведро. – А Мурад знает?

– Уф-ф! – Настя зло тряхнула головой. – Знает Мурад! Как побитая собака, выгляжу, да? Да так, так, я в зеркало смотрюсь.

Настя тяжело вздохнула, сморщилась, сосредотачиваясь:

– Да что, Мурад… – Она зло шмякнула ладошкой по столу. – Они вдвоем были!

– Кто?

– Кто-кто… не знаю я, кто отец! Мурад, сука, сам все придумал! Он извращенец, просто так уже не может, ему скучно! Вот! – она растопырила руки. – Уговорил меня! Втроем мы были целых две недели! Кореш у него приезжал из Баку. Пф-ф-ф!!! – Настя на глазах трезвела от своих слов.

Она сокрушенно затрясла головой, встала, сполоснула под краном лицо и уткнулась в полотенце.

– Он тебя не любит? – Катя глядела с жалостью и хмуро.

– Говорит, что любит, да что ты все смотришь? У нас же красивый ребенок мог получиться, а тут… этот кореш его, он рыжий, – она закусила губу и задумалась. – Я уже делала аборт, если еще сделаю, детей не будет. Вот сижу и думаю, хочу я детей или не хочу?!

– Может, тебе за него замуж выйти? – растерянно спросила Катя. – Ты его любишь?

– Хрен его знает, люблю я его – не люблю… – она замолчала. – Я когда ему про беременность сказала, он прямо… надо было видеть! На колени упал! Вот так! – Она махнула рукой на пол. – У него семья в Баку! Так испугался, все рассказал. – Настя подняла глаза на Катю. – Его там убьют, родной отец убьет! Он вообще… – Настя замолчала, нервно толкая по столу пробку от шампанского, – несчастный он, вот что. Он так-то последнее отдаст! Нет, правда! Побежит кому-то помогать, ночью встанет и побежит. Вон у Ольги, отца когда разбомбили в Донбассе, так он ей денег отвалил, чтоб она его сюда привезла… – Настя отвернулась, думая о чем-то. – А может и обмануть запросто. Не надо людям никуда уезжать, жил бы у себя в Баку. Красивый город, хорошие люди, и он нормальным был бы, а здесь он кто? Говно в проруби, азер чернозадый. Здесь у него только деньги да бабы на уме, что за жизнь? Он и сам это понимает…

– А почему не уедет домой?

– Не знаю, работы нет и… там какая-то темная история с женой. Он фантазирует все время, я уже не понимаю, что там на самом деле. Нет у него никаких коней и домов, жена с родителями живет. Он ее не любит, у них ребенку три года. Бедные они, он им деньги посылает, так же, как и мы. И еще врет им, что в МГИМО учится. На четвертом курсе. А на самом деле – мелкий игрок, в автоматы все просаживает, знаешь, есть же подпольные или вон в интернете. А всем врет, что играет в карты по-крупному с серьезными людьми. Ай! – Настя сморщилась брезгливо и махнула рукой. – Он на рынке вообще никто, шестерка, Октай тоже – понты одни, там русские все контролируют, чиновники какие-то, прокурор, что ли?

Катя молчала. Настя прикурила новую сигарету, затянулась:

– Он своим землякам девчонок подкладывает с рынка…

– Ты говорила…

– Да? – удивилась Настя. – А с некоторых и деньги за это берет, говорит, что отдаст девчонкам… Ага! Щас!

– А что же девчонки?

– Некоторым нравится… устанешь после работы, а тебя в кафе ведут, выпьешь, то-сё… Кому-то, может, и не нравится, а куда деваться?

Катя смотрела тревожно.

– Говорю тебе, – продолжила Настя, – он от этой Москвы просто уродом стал, у него вся жизнь в этом! Мне зарплату то заплатит, то проиграет.

Замолчали. Потом Катя осторожно спросила:

– Ты решила уйти… оттуда?

– А что было делать? – она затянулась сигаретой. – Нет, ну… я, короче, так решила, уеду от него, если он меня станет разыскивать, то… тогда посмотрим.

– А если не станет?

– Не знаю… – Настя нервно погасила сигарету и пошла в ванную. Слышно было, как льется вода. Вернулась в кухню с влажным лицом.

– Пока не видно ничего… – она села напротив.

– Тебе вредно курить…

– А-а, – отмахнулась Настя, – влипла по полной программе, я уже три дня такая хожу. Кому я тут с пузом нужна?!

– Ты же любишь его, это же видно!

Настя задумалась, потом качнула головой, соглашаясь.

– Мне ни с кем так хорошо не было. Ни-ко-гда! А что делать? Ты бы видела его глаза! – Настя говорила непривычно медленно, раздумывая и вздыхая. – Господи, почему от этого еще и дети бывают?!

Катя молчала.

– Ты про себя расскажи, у тебя тоже ведь…

– А что рассказывать? – удивилась Катя.

– Ты кого любишь, я не пойму, Андрюху этого или Леху?

– Не знаю, – ответила Катя и застыла. – То есть… мы с Андреем просто друзья, у него семья… он мне нравится, конечно, только неудобно, что так тратится. Прямо стыдно иногда.

– То есть ты маленько в него влюбилась уже! Или не маленько?!

– Да нет, мы… – Катя смущенно терла лоб, – мы просто… разговариваем.

– А когда его нет, тебе хочется, чтоб он пришел?

– Когда как, иногда хотелось, я же одна тут была, а иногда хотелось, чтобы Лешка вернулся скорее.

– А этот что? Пишет тебе?

– Писал, потом перестал. Обиделся на что-то…

– Да почувствовал он, что у тебя кто-то есть, они тоже все чувствуют.

– А что он мог почувствовать? – Катя быстро подняла голову на сестру.

– Хм, – в глазах Насти был недвусмысленный намек, – брось ты этого Елекса, глупый он еще! Приходил ко мне на рынок, типа за тебя наезжал… Сопляк, блин! По-моему, он вообще ни о чем, одна болтовня! Что он может?

– Я тоже ничего не могу, – улыбнулась Катя. – Они оба мне как друзья. С Лешкой все проще и понятнее, – она задумалась, – хотя, может, и с Андреем проще. Он ухаживал за мной, я болела…

– Ничего себе, кефиру он тебе принес! – засмеялась Настя. – Ты сама-то себе веришь? Весь дом тебе обставил!

– Но я не просила ничего!

– Никакой мужик просто так тратиться не станет! Что он дурак, что ли?

– Он вообще никак ко мне не пристает. Мы с ним говорили об этом. У нас очень открытые отношения – обо всем говорим как есть, я его совсем не стесняюсь.

– Ну, ты наивная, – Настя зевнула, – нет тут никакого выбора! Давай спать, я завтра хочу работу поискать… не на рынке. Денег одолжишь маленько?

Когда на следующий день появился Андрей, Настя вышла с яркими губами, в коротком шелковом халатике, строила глазки и так громко смеялась на его шутки, что он перестал шутить и только удивленно наблюдал за ней.

Вечером, после спектакля, Катя с Андреем ужинали в ресторане. Андрей никогда не говорил ничего о работе, а тут рассказал, что ездил в Иркутск закрывать одну из двух гостиниц, встречался с персоналом. И что вообще ситуация для бизнеса очень плохая.

– Персонал жалко, хороший народ, подготовленные, многих на стажировку в Европу отправлял. И люди, кстати, симпатичные, пришли ко мне, говорят, готовы потерпеть и какое-то время бесплатно работать.

– И ты все равно закрыл?

– Весь этот год одни убытки, но главное… – он покачал головой, – невозможно сказать, когда это кончится, поэтому чего людей обманывать? Жалко, конечно, некоторые заграницу собираются, не вернутся уже. Молодежи сегодня все равно, где жить, так ведь?

– Не знаю…

– А ты бы уехала? Если бы хорошую работу нашла…

– Я и в Москву не поехала бы, – виновато улыбнулась Катя, – в Белореченске я дома, знаю всех… еще места разные, красивые, с детства знакомые, мы с дедом, например… я что-то не то говорю, это, наверное, непонятно. Я хочу сказать, что у нас там все привычное и все очень живое и понятное, может, и небогатое, что-то и плохо устроено, но свое. Пока отец здоров был, мы очень хорошо, интересно жили.

– У нас в Астрахани все то же самое, – улыбался Андрей. – Двор, школа, свой район. В нашем районе двухэтажные дома были. Каждый на восемь квартир. Мы жили в восьмой, на втором этаже, лестница деревянная, ключ оставляли под половичком у двери. Тополя во всех дворах, столы и лавочки, мужики в домино играли, сараи у всех, в сараях погреба, картошка, бочки с солеными помидорами, огурцами, арбузами… Ты знаешь соленые арбузы?

– Нет, – удивилась Катя.

– Надо где-то достать… И тоже – все знали друг друга. Я мечтал, что буду работать, как отец, на судоремонтном, по утрам на работу ходить пешком. – Андрей поднял свой бокал с вином. – Давай за это выпьем!

– Давай! – Катя виновато улыбалась. – Жалко же этого, правда?

Они вышли из ресторана и пошли пешком. Старинные невысокие здания были отреставрированы и красиво подсвечены, над дорогой вдоль всей улицы сияла иллюминация, в витринах и у ресторанов новогодние елки мигали огоньками. Швейцары в красных шубах Деда Мороза, кланялись, зазывали. Мелкий снежок сиротливо возникал из синей черноты неба и не знал, куда деться среди всего этого веселого предновогоднего богатства.

– Москва тоже красивая и уютная, – Катя заглядывала в глаза Андрею, она держала его под руку. – Я немножко завидую людям, которые здесь родились, а ты?

– Да. – Ответил Андрей машинально, думая о чем-то своем. Он остановился и внимательно посмотрел на Катю. – У меня все время странное чувство, вроде у нас с тобой ничего не происходит, ни о чем особом не говорим, иногда подумаешь, о чем весь вечер говорили, как будто и ни о чем, а меня все время к тебе тянет. Почему?

Катя молчала, смотрела на него преданно и серьезно, но и веселое что-то поблескивало во взгляде.

– Что ты, тебе смешно? – спросил Андрей серьезно.

– Нет-нет! Мне очень интересно. Я когда про нас думаю, мне хочется превратиться в такую богатенькую бизнес-леди, чтобы ты не смотрел на меня как на бедную Лизу. И когда я представляю, что я бизнес-леди, мне становится смешно.

– Ты не бедная Лиза, ты… – Андрей изучал ее лицо, – откуда в тебе столько благородства? У тебя в роду не было дворян?

– Не было, – рассмеялась Катя, – по папиной линии прадед был священник, его сослали в начале тридцатых, а по маминой – крестьяне-переселенцы, еще царских времен. Я ближе всего к крестьянке – всю простую работу знаю: полы мыть, печку топить, картошку окучивать, за курами и кроликами могу ухаживать, у нас и коза была, я доить умею! И я не могу сказать, что мне все это не нравилось. Мы очень дружно жили, особенно когда дедушка был жив – семья была большая.

– Да тебе цены нет, а ты в бизнес-леди захотела! – Андрей, обнимая, притянул ее к себе.

– Все-таки мы с тобой были бы поровнее, а то неудобно, как бедная родственница.

– Была бы ты бизнес-леди, мы бы с тобой давно уже переспали да разбежались. Ну, или встречались бы время от времени.

– Да?! – Катя с изумлением посмотрела на Андрея.

– Мне нравится, что у нас нет ничего этого. Просто отношения двух людей, которым интересно друг с другом. Есть ведь какая-то тяга меж нами… просто человеческая. Или это я придумал, и все остальное тоже есть? – Он остановился, задумчиво потер подбородок, посмотрел на Катю.

Катя пожала плечами. Андрей продолжал изучать ее, потом заговорил:

– Честное слово, никаких таких мыслей соблазнить тебя или что-то такое. Нет, иногда разливается по телу какая-то блажь, но не больше! Может, потому, что я в два раза тебя старше? Я, когда… – он, улыбаясь, обнял ее за плечи, и они пошли вперед, – у меня сейчас любимое развлечение в самолетах – я о нас думаю. Как о двух таких вот людях, которые встретились в жизни. Очень интересно, непросто все, и почему-то приятно об этом думать. Может, потому, что отношения честные? – Он сжал ее плечо. – И очень часто, это мне веселее всего, представляю себя твоим ровесником, и бедным, кстати! – он поднял палец. – Так, чтоб беднее мыши. Вот бы мы тогда посмотрели! Интересно, обратила бы ты на меня внимание, на молоденького?!

– Не знаю, не знаю, Андрей Михалыч! – весело сморщилась на него Катя.

– Тебя, правда, не смущает мой возраст?

– А почему он должен смущать? У меня с отцом были такие же отношения. Он был лучший мой друг! Ты очень надежный, с тобой интересно… как будто Бог мне послал тебя, когда я болела.

– Все-таки смущает…

– Да нет же, неправда! – Катя открыто на него смотрела.

Андрей остановился и показал на небольшой двухэтажный особняк с ярко освещенными окнами:

– Хочешь, зайдем к моему другу? Он художник. Академик!

– А не поздно?

– Нет, свет горит, да не стесняйся, он простой человек. Тебе понравится.

Они направились наискосок через неширокую, пустую в этот час улицу к большим черным воротам.

– Никогда не была в мастерской у художника, – шептала Катя, – интересно, да?

– Сейчас все увидишь. – Андрей нажал кнопку звонка.

В глубине дома раздался лай небольшой собачки. Катя посмотрела на Андрея.

– Это Федул!

– Кто?

– Пес Мишин, да не робей, он добрый.

– Я не боюсь собак…

– Иду-иду-иду, – раздался спокойный басистый голос, и в высокой металлической калитке загремел ключ. – О! Андрюха! Здорово! Здравствуйте, барышня! Меня Михаил зовут, – протянул Кате крепкую руку хозяин особнячка.

– Катя!

– Очень хорошо! Заходите! От, молодец, Андрюха, что зашли, я одну штуку заканчиваю, так умаялся, а все не брошу. А тут вы! Все, шабаш, будем коньяк пить!

Михаил был лет пятидесяти пяти, заросший седой щетиной, стрижен налысо и в больших круглых очках, одна дужка которых была сломана и замотана проволочкой. Серая рубаха, черные штаны и хорошо скроенные кожаные сапоги замараны красками. В углу рта художника дымилась сигарета без фильтра. Глаза умные, добрые, с благодушным прищуром. Он был очень похож на Катиного соседа Ивана Данилыча. Пол мастерской тоже был в старых красках, но аккуратно подметен и везде было чисто. На стенах висело с десяток картин, другие стояли на полу у дальней от входа стены, прикрытые испорченными холстами. Мастерская была просторная и высокая, два ряда окон освещали ее днем, сейчас под потолком горела огромная самодельная люстра со множеством лампочек.

Федул оказался небольшим черным терьером с торчащими треугольничками ушей, мохнатыми бровями над умными глазками и профессорской бородкой. Он деликатно обнюхал гостей, повилял приветливо, но с достоинством, щеткой хвоста и оперся передними лапами Андрею на джинсы, тут же их испачкав.

– Вот, не надо было колбасы ему давать, он добро долго помнит, – засмеялся Михаил, – ну что же ты, Федул?! Иди-ка, иди-ка, давай с Богом!

Катя стала рассматривать картины, осторожно обернулась на Андрея, как бы спрашивая, можно ли? Андрей одобрительно покивал головой.

– Вы, Катя, посмотрите тут, и эти можете, – Михаил показал на те, что на полу. – Хотите так, а хотите, ставьте сюда и смотрите на здоровье. А мы с Андрюхой кофейку пойдем поставим. Пойдем, Андрюша, а то и коньячку… – он стал подниматься по металлической лестнице на второй этаж.

Картины ей нравились. Пейзажи, много портретов. Выразительные лица, интересные люди, были и известные и простые работяги. Художник работал крупными мазками, все было выписано не гладко, но очень живое, Катя с удивлением вглядывалась, приоткрыла холст, закрывавший картины на полу, но постеснялась доставать и стала смотреть те, что висели на стенах. Портреты были в основном мужские: помятые жизнью, чуть грустные, сосредоточенные лица, каждый со своим характером, ясно просматривающимся с холста. Но было и общее – все они были красивые. Катя глядела, не отрываясь, это были серьезные и красивые люди.

– Сто лет у меня не был, Андрюха, как там твои? Как Ванька? Учится в Сорбоннах? – Михаил поднялся в комнату и открыл форточку.

Андрей поднялся следом, третьим у них был Федул. В маленькой комнатке стоял топчан с матрасом и подушкой, аккуратно и даже строго застеленный темно-синим солдатским одеялом, квадратный и тоже заляпанный красками столик без скатерти и клеенки, три табуретки, в углу умывальник с краном холодной воды. Кисти мокли в банках. Сели за столик, хозяин взял с полки стаканы и стал открывать коньяк.

– …Она мне не любовница, никто, просто подруга, Миша.

– Симпатичная. Лицо хорошее, простое… – художник тянул слова, раздумывая о чем-то, – ты давно ее знаешь?

– Почти два месяца, со дня рождения!

– Да что ты! Она была на дне рожденья, я не видел… – Михаил аккуратно разлил коньяк по трети стакана.

– Она официанткой обслуживала, ты же недолго был…

– Официантка, – кивнул Михаил и чокнулся с Андреем. – Не похожа она на официантку, хотя почему нет? Ну, будь здоров! – Он неторопливо выпил свой стакан и потянулся за сигаретой.

– Может, я влюбился? – спросил Андрей тихо.

Он, слегка извиняясь, но и серьезно смотрел на друга. Федул вспрыгнул на стул, что стоял между ними, уселся на задницу и тоже серьезно посмотрел на Михаила.

– Ну, что ж, такое, предположим, бывает… – благодушествовал Михаил, подкуривая.

– Тогда… – Андрей посмотрел на дверь и добавил еще тише, – тогда я до этого не знал, что такое любовь.

– Ну, это ты брось…

– Ты меня прости, что я тут тебе выворачиваю… Но все другое стало, Миша! Я ее два дня не вижу, мне нервно делается! А с ней не то что легко – а вообще какой-то смысл появляется! Мне моя Светка дороже стала, представляешь?

Михаил смотрел умно и внимательно, сигарету курил, выдыхая в сторону. Спокойно рассматривал необычно взволнованного Андрея, который, видно было, стеснялся своих чувств, но не мог о них не говорить.

– Но ты понимаешь, – зашептал Андрей, он подошел к двери, попробовал, плотно ли закрыта. Федул тоже не без удивления осмотрел дверь, которая никогда не запиралась, и вернулся на стул. – У меня с ней вообще ничего! Просто встречаемся чуть ли не каждый день, в концерты ходим, на выставки. Эта Катя, – он потер лоб, – для нее как будто нет темных сторон жизни. Мне иногда кажется, что она – это я, но не весь я, а лучшая часть меня! Понимаешь? Чистая часть моей души! Она – светлейший человек! И при этом не дурочка совсем, не блаженная никакая. Начитанная так, что помалкивать приходится, никогда не думал, что с двадцатилетней девчонкой так интересно будет! Без секса, без ничего!

– Она не москвичка? – Михаил вспоминал лицо Кати.

– Из Иркутской области, из райцентра!

– А чего удивляться? Что в райцентрах – дураки живут? Что-то она там притихла, пойдем к ней. – Он стал наливать коньяк. – Лицо у нее интересное.

– Миша, я как полный идиот выгляжу? – Андрей сел и, задумчиво сведя брови, глянул сверху в свой стакан.

– Почему же? – Михаил выпил неторопливо, поднял на Андрея умные глаза. – Обычная история… люди ведь часто не знают, что делать со своим счастьем!

Кати внизу не было. В прихожей тоже. Андрей быстро вышел на улицу. Двор был темный, Катя тихо стояла в углу у самой двери.

– Что случилось? С тобой все в порядке?

– Да, все в порядке, Андрей, пойдем домой, мне надо домой. Мне очень понравилось, мы еще придем, если можно, но сейчас мне надо.

– Что случилось?

Катя молчала.

– Что? Говори?!

– Мама звонила из дома…

– Мама?

– Да, там у нас полпятого.

– Что-то случилось?

– Я тебе все расскажу, пойдем на улицу, извинись перед твоим другом, нет, давай я сама, – она решительно направилась в дом.

Михаил стоял среди комнаты, у его ног сидел Федул, смешно свесив мохнатые передние лапы, заглядывал в глаза художника и время от времени тихо, но настойчиво подгавкивал. Михаил курил свою «Приму» и смотрел на пса. Они, похоже, разговаривали. Художник поднял взгляд на Катю.

– Вы меня простите, пожалуйста, мне надо уйти…

– Что вы, Катя, я рад, что вы зашли. Это вы меня простите, увел у вас Андрея.

– Нет-нет…

– Да заходите еще, когда время будет. Я вас порисовал бы… – он внимательно ее рассматривал, – если вы не против.

– У вас с Катериной одинаковые выражения лиц! – удивился Андрей, обнимаясь с Михаилом. – Давай. Мы зайдем еще.

Они вышли на улицу. Катя шла молча, быстро, будто опаздывала, не замечала ничего вокруг.

– Давай сюда сядем? – остановил ее за локоть Андрей и потянул в полуосвещенное кафе, в котором почти не было публики.

– Да, давай, я хочу тебе рассказать и попросить… – Катя произнесла это и покраснела так, что в темноте было видно. – Я хочу попросить денег взаймы!

– Идем, что с тобой, все решим…

Они сели рядом, и Катя рассказала все про отца. Мать звонила сказать, что срочно назначили операцию в Красноярске. Плакала, понимая, что у Кати таких денег нет.

– Она вчера обегала весь Белореченск, там ей не найти… Не мог бы ты одолжить мне двести пятьдесят тысяч? Примерно на пять месяцев, на полгода?

– Кать, – перебил ее Андрей, придвинулся и обнял за плечи, – ты почему мне раньше не сказала? А? Некраси-и-во! А что, операция на позвоночнике стоит двести тысяч?

– Не знаю, мама говорит, это первый взнос.

– Понятно. А как она повезет его в Красноярск?

– Он на коляске, он может передвигаться… – Катя задумалась.

– Послушай меня, – Андрей взял ее за руку, властно помял ладонь, – у меня и в Иркутске и в Красноярске есть хороший транспорт. Давай, мои его отвезут, ладно? Это надежно.

– Наверное, так можно, я с мамой поговорю…

– Позвони ей сейчас.

– А сколько это будет стоить?

– Послушай, я дам тебе денег взаймы на операцию, на полгода или на год, как хочешь, а эти вопросы, давай, я сам решу. Окей? Звони маме, скажи, что все сделаем.

Катя тревожно смотрела на Андрея, нагнула голову и закрыла ладонями лицо. Андрей снова обнял ее за плечи и, взяв одну ладонь, потянул на себя. Катя прижалась доверчиво, уткнулась в плечо:

– Почему я все время у тебя все прошу? – ее голос был слабый, это был шепот, только носом хлюпала. – Я никогда не смогу отблагодарить тебя. Я же это понимаю.

– А почему ты должна благодарить? – Он обнял ее двумя руками, так, что из них торчала одна Катина макушка. – Есть вещи поважнее, какие между нами могут быть деньги?..

– Нет-нет… – Катя отстранилась. Лицо было серьезным и мокрым: – Ты все время со мной так, мне это стыдно, я ни за что не хотела тебя просить! – Она снова прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо.

– Ты сама даже не знаешь, как обижаешь меня. – Он гладил ее по голове.

– Я так тебе благодарна, я уже не знаю, что про себя думать! Слушай, я не выпрашиваю у тебя? Господи! Скажи мне, что ты думаешь? Честно скажи!

– Ты рехнулась?! Так, давай чаю попьем?! Хочешь заплатить? У меня что-то денег нет с собой?!

– Нет, не шути так! – Глаза Кати округлились и застыли. – Это… не надо, прошу тебя! Ты не знаешь, как это – быть в такой ужасной нужде! Это мой отец, а я не могу ему помочь! Не могу! А ты… я не хочу, чтобы ты…

– Так! – Андрей нежно и решительно прикрыл ей рот. – Матери лучше позвони!

– Да, да, сейчас позвоню, – Катя уставилась на Андрея, – и все ей скажу! Она про тебя ничего не знает…

– Не говори ей, что это я, скажи, в банке взяла!

– Почему?

– Ну, чтобы она ничего не подумала.

– А что она должна подумать?

– Ничего. Я просто… ну, ладно, звони! Ты что, сейчас про меня будешь рассказывать?

Катя подумала.

– Нет, – решительно тряхнула головой, – я потом, когда тебя не будет. Сегодня же ей все расскажу!

Следующие две недели пролетели в совместных хлопотах. Отца перевезли в Красноярск, прооперировали, операция прошла хорошо. Андрей оплатил все и еще отдельную одноместную палату, и дорогие послеоперационные процедуры с импортными лекарствами. Настоял на том, чтобы отца оставили на реабилитацию. Он вообще весь этот вопрос постепенно взял на себя, так что Катя многого не знала. Заставил ее слетать к отцу на три дня.

Катя вернулась счастливая. Отец, два года проведший в гипсе, лежал в фиксирующем корсете, которого даже не было видно. Он оживал, глаза снова были веселые, был полон планов. Три дня и две ночи – Катя ночевала у него в палате – они разговаривали и разговаривали. Катя подробно рассказала все-все, всю свою жизнь в столице, как она всегда это делала с отцом. Про циничное предложение Андрея рассказывала, сгорая от стыда. Только Настин день рожденья опустила.

– Ты его любишь? – спросил однажды отец прямо.

Катя засмущалась, отвела взгляд, задумалась, вспоминая Андрея.

– Не знаю, пап. Иногда кажется, что да… только все это непонятно. И не очень честно – у него семья. – Она замолчала, на отца подняла глаза. – Я к нему привыкла, если он в командировке, мне его очень не хватает, я и сейчас по нему скучаю. Это все плохо, пап?

– Не знаю, Кать. Он хороший человек, ты тоже хорошая, как-нибудь разберетесь. – Отец с любовью и тревогой всматривался в дочь. – Ты же не умеешь делать плохо.

18

Алексей сидел в пабе, пил пиво из высокого, пинтового бокала, думал о жизни, а больше просто бесцельно смотрел в окно. Там было темно, машины ползли в пробке, их обгоняли люди, дождь моросил и тек по стеклу откуда-то сверху, из темноты лондонской ночи. Паб был узкий и длинный, одну его сторону образовывало сплошное окно, вдоль которого тянулась узкая стойка темного дерева. За ней и сидел Алексей и смотрел на дождь и мокрых людей на улице. Народу в пабе было прилично. Обычный гвалт стоял.

Трое веселых парней за его спиной – двое из них были рыжие и пухлые – набрались уже прилично, орали, перебивая и пихая друг друга, громко чокались и даже, обнявшись, пытались петь. Алексей прислушивался к их разговору, но так и не понял, что у них за радость.

Он перебирал мысленно события своей жизни в Лондоне, рассказывал о них Кате, это у него превратилось в привычку, и даже после того, как он сам прекратил их переписку, он еще чаще стал с ней разговаривать. Особенно когда бывало настроение, когда что-то получалось. Времени не было совсем, занятия начинались в семь утра и заканчивались в семь вечера или позже, и еще дома надо было работать – у Алексея, единственного русского в их группе, совсем не было профессионального опыта.

Однажды преподаватель предложил ему рассказать обстоятельно о современной русской журналистике. Алексей просидел в интернете полночи, а утром отказался от этой работы. Современная русская журналистика, если рассказывать всю правду, за редким исключением, выглядела полным позором, над этим могли смеяться или жалеть его несчастную Россию, а ему этого не хотелось. Он объяснился с преподавателем, и тот понял. Сказал, что уважает его позицию и что сам поступил бы так же.

Его московские проекты, о которых он рассказывал Кате и которые хотел обсудить здесь, в последнее время едва дышали. Ничего не хотелось. Хотелось к Кате. Он не понимал, что с ней. После того, как она выставила его товарища с его подарком, он окончательно понял, что Катя им не интересуется, а, возможно, и презирает.

Он думал дальше и понимал, что она имеет на это полное право, что он абсолютное ничто в этом мире. Ни кулаков, ни профессии, ни дела, одни планы, за которые ему теперь было только стыдно. Несостоятельные, безденежные и даже глупые планы ничтожного, нигде и никак не состоявшегося человека. И он временами рад был, что его общение с Катей прекратилось. По крайней мере, так все было яснее.

О том, что случилось на турбазе, он старался не вспоминать, но не мог – это было самым жгучим позором его жизни. Он хорошо помнил, как его били и как он тут же падал, и что он вообще ничего не смог сделать. Ее насиловали, а он валялся под дверью, как тряпка. Если эти видения приходили ночью, то дальше сна не бывало. Он похудел и вел одинокий образ жизни.

На соседнем стуле, опираясь на стойку, сидел парень его возраста. Тоже пил пиво и тоже подолгу застывал в окно. Они второй час сидели рядом, иногда и локтями касались, но ни разу не взглянули друг на друга. Алексею хотелось с кем-то поговорить, он поглядывал на отражение соседа в ночном зеркале окна. После третьей поллитровки пива взял себе виски, чуть было не взял и соседу. Машинально. Так он к нему привык.

Сосед почувствовал, наконец, что за ним наблюдают, повернул голову, посмотрел внимательно, кивнул спокойно и безразлично. С виду они были ровесники. Он тоже худой, но светловолосый и в очках с толстой оправой.

– Привет! – кивнул Алексей и неожиданно для себя добавил: – Хочешь, возьму виски? Пиво не берет уже!

Парень без особого интереса посмотрел на Алексея.

– Ты русский?

– Я – да, – удивился Алексей, – а ты здешний?

– Нет, я шотландец. – Он развернулся на стуле в сторону Алексея и переставил свой почти пустой пивной стакан ближе к Алексееву бокалу.

Алексей пошел к стойке и вскоре вернулся с двумя стаканами виски. Они чокнулись.

– Меня зовут Джек. – В пабе шумели, играла музыка, громко шел футбол на большом телеке, но их лица были близко друг к другу, и они слышали друг друга.

– Алекс, – они еще раз чокнулись. Оба были уже крепко выпившие.

– Ты эмигрант?

– Нет, я живу в Москве, на стажировке здесь. В «Гардиан», – добавил не без гордости.

– Русских тут не любят.

– Да? – удивился Алексей. – Я не заметил.

– Ты в Англии, тут и не заметишь, но в газетах все есть. Ты не бываешь в таких местах, где тусуются богатые русские?

– Нет. А за что их не любят?

– Сходи, посмотри, сам увидишь. Они ничего не делают, а скупили пол-Лондона.

– Тут много таких, кто много работал, но у них отняли бизнес… – защитил своих Алексей.

– Кто отнял? Бандиты? – Джек прищурился внимательно.

– Государство… – нерешительно произнес Алексей, но подумав, качнул головой: – У нас государство такое, это хрен объяснишь. Шотландцы, были времена, тоже уезжали из Великобритании!

– Шотландцы уезжали работать, а русские тут отдыхают! У вас у всех нечестные деньги? У вас вообще там честные есть?

– Почему у всех? – обиделся Алексей.

– Я не знаю, я спрашиваю…

– Слушай, Джек, у меня вообще нет денег!

– А почему же ты угощаешь меня виски?

– Не знаю, просто захотелось. Я один тут живу, у меня девушка осталась в Москве. И она, кажется, не хочет меня видеть.

– Почему – кажется? Ты у нее спрашивал?

– Нет, я это чувствую. Мне так кажется, понимаешь?

– Все-таки вы русские очень странные. Вы ничего не знаете, вам все кажется! Красивая девушка?

– Очень.

– Рюсски красавиц, – произнес Джек на едва понятном русском и улыбнулся в первый раз за весь разговор.

– Вот! – Алексей открыл Катину фотку на телефоне.

Джек взял телефон, прищурился в экран. Кивнул одобрительно.

– У вас такие красивые женщины, зачем вы уезжаете? Я бы женился на такой вот русской, даже если бы мы совсем не понимали друг друга. Просто сидел бы и смотрел ей в глаза. У многих великих, кстати, были русские жены!

– А ты… что делаешь?

– Я делаю вид, что я писатель Джек Стоунби! – Джек посмотрел в глаза Алексея, проверяя, не знает ли. – В прошлом году мой роман вошел в шорт-лист «Букера». Ты знаешь премию «Букер»?

Алексей не знал.

– Это самая крутая премия англоязычной литературы. Я самый молодой, попавший в этот гребаный шорт-лист. За все времена! Об этом орали все газеты – сам роман для них ничего не значил, они его не читали.

Он замолчал и посмотрел в окно.

– И что теперь – новый пишешь? – спросил Алексей.

Джек покачал головой из стороны в сторону:

– Первый роман написать может каждый, второй уже мало кто, даже Сэлинджер не смог. Говорят, что только после третьего о чем-то можно говорить. У меня нет опыта, мне не о чем писать. И это вообще единственная мысль, которая у меня есть.

– А первый роман?

– Я писал его просто так. Весело и халтурно, как говорил мой дед! Это было на спор, я описывал мое детство, родителей, деда с бабкой, нашу жизнь. Я должен был уложиться в три месяца. Это все затеял мой дед, он тоже был журналист, он проспорил мне пять тысяч фунтов. И помер. Он делал вид, что не верит, что я напишу, прикалывал меня, издевался, подбрасывал персонажей, отправил меня в деревню, он называл это «сто дней одиночества», и писал мне длинные письма, он мне помогал… Потом был этот шорт-лист, еще какие-то премии, я даже денег огреб. Дед всего этого уже не застал – он был смертельно болен, только мы об этом не знали. Я не тоскую по нему. Мне его просто не хватает. Когда он был жив, я этого не понимал. Сегодня утром я был у него на кладбище.

Джек говорил коротко, с паузами, почти не глядя на Алексея. Морщился и поправлял очки.

– Так и напиши про деда!

Джек хмуро посмотрел на Алексея, снял очки и стал их протирать платком, он был сильно близорукий:

– В этом-то и вопрос – я ничего про него не знаю!

В пабе во второй раз зазвенел колокол, через пять минут после которого выпивку не продавали. Алексей сходил и принес еще виски.

– Давай, за твоего деда!

Они чокнулись и выпили.

– А на что живешь? – спросил Алексей.

– Вот, на премии, и книжка дает денег нормально. У моего отца большая фабрика, – Джек махнул рукой вверх, показывая, какая большая фабрика, задел матерчатый абажур, висевший у них над головами. Свет лампы заметался по стойке и стаканам. – Отец дает денег, но я не хочу так, не хочу, как эти русские, которые ничего не умеют. У Достоевского никогда не было денег! – Он опять гордо посмотрел на Алексея.

– Я тоже люблю Достоевского, а моя девушка любит Толстого.

– Мой дед тоже любил Толстого.

– Она прочла всю русскую классику! Всю! Понимаешь?! – Теперь Алексей двумя руками проехался по абажуру.

– А у вас было много писателей? – сморщился недоверчиво Джек.

– Ну ты даешь?! – Алексей вытаращил не сильно трезвые глаза. – Я тебе знаешь, что скажу, знаешь, почему ты не пишешь?

– Почему?

– Ты про себя написал и все! А надо писать про других! И Толстой и Достоевский писали про других людей! – Алексей пьяненько смотрел на Джека.

– Ни хрена! Достоевский описывал свой опыт, свои ощущения! Он был игрок, это известно, и написал роман…

– И старуху-процентщицу он мочканул?

– Какую старуху?

– Ну, в «Преступлении»?

– Это про него неизвестно! – серьезно задумался Джек. – Но возможно!

Алексей с удивлением посмотрел на своего нечаянного товарища.

– Ладно… – неожиданно согласился Джек, – расскажи мне про свою девушку, я про вас роман напишу!

– Про нас?! – Алексей шатнулся и чуть не свалился со стула.

– Да. Как ее зовут? – Джек достал блокнотик и ручку, хлебнул из стакана.

– Катя.

– Катиа? – переспросил Джек. – Кэт, Кэтрин? – Джек собрался записать и целился в страничку блокнота.

– Нет! – Твердо отвел руку Джека Алексей. – Смотри, Ка-тя!

– ОКей, Ка-тиа.

– Она… – Алексей надолго задумался, вспоминая Катю.

Повисла пауза. Народу в пабе убавилось. Было тише. Бармены гремели стеклом бокалов, хлопали тугой дверцей посудомойки, громко разговаривали и смеялись.

– Эй! – Джек коснулся его руки.

– Как я к ней хочу! – Мечтательно заскулил Алексей. – Давай выпьем! У тебя есть девушка?

– У меня нет! Писатель должен быть один. Точка! – Джек поставил стакан мимо стойки, но не уронил, а только плеснул.

– А как же русские жены гениев?

– Это потом! После Нобелевской! Приеду к тебе, познакомишь!

Они еще долго разговаривали, выпивка кончилась, они вдвоем сидели в пустом пабе. Уборщик восточного вида и в наушниках мыл пол и не обращал на них внимания. Джек рассказывал Алексею о каких-то современных писателях, о Достоевском, это скорее был монолог, и Леша его не особенно слушал, ему казалось, что он разговаривает с Катей. Она в Достоевском понимала побольше Джека. Перед расставанием, когда уже вышли на пустую улицу, Джек попросил посмотреть фотографию. Алексей дал.

– Она похожа на моего деда. Он был такой же спокойный. – Он внимательно разглядывал Катю. – Даже удивительно. Если бы у меня была такая девушка, я бы все время смотрел на нее и, может быть, что-то понял бы… – Он отдал телефон и поднял на Алексея лицо в очках. – Ты женишься на ней, Алекс! Вспомнишь меня! Вспомнишь Джека-шотландца, который все знал наперед!

Они расстались в подземке. Алексей думал о последних словах Джека, что он женится на Кате. Эта мысль одновременно была и приятной, ему хотелось обнять ее, снова, как тогда, в тот единственный раз, когда они лежали избитые и обнимались, и почему-то очень тяжелой. Жениться на Кате… какая пошлость! Какая пошлость! Ни хрена ты не понимаешь, Джек!

19

Тридцатого декабря 2015 года в атриуме гостиницы «Балчуг-Кемпински» шумел новогодний бал. Его устраивал клуб российских отельеров. Андрей пригласил Катю. Это был их первый выход в большой свет. Она была в темно-синем бальном платье, взятом напрокат, от покупки нового Катя категорически отказалась. Платье было затянуто в высокой талии, верх открыт, красивые голые руки, плечи и открытая грудь. Такая открытая, что Катя старалась туда не смотреть. Она первый раз в жизни была в таком наряде, в таком месте и таком обществе. Поначалу она робела и чувствовала себя неловко, выпили шампанского, Андрея все знали, он представлял Катю: «Катерина! Моя подруга!» и держал под руку. Некоторые понимающе щурили глаза. Андрей не реагировал. Другие спрашивали про жену, передавали приветы. Андрей, ничего не смущаясь, обещал передать.

Было весело, пили тосты, новогодние конкурсы разыгрывались, зажигали елочку, вызывали деда Мороза и Снегурочку, на сцене выступали известные исполнители, с большинством из них Андрей был знаком, и Катя видела, что многие ему неприкрыто льстят.

– Это вообще ничего не значит, не обращай внимания, – нагнулся к Кате Андрей, после очередного юмориста, спустившегося со сцены и долго трясшего руку Андрея. – Они в моих гостиницах выступают… ну и живут. У меня во многих городах лучшие гостиницы! – похвастался, весело подмигнув Кате.

Сидели за столиком, накрытом на двоих в первом ряду, но не в центре, а сбоку, возле огромной живой елки. Весь зал был отлично виден.

– А я подумала, это потому, что ты такой обаятельный!

– Нет-нет, – придуривался Андрей, – ну, откуда?

– Нет, ты обаятельный! А вот эти девушки, которые пели в кружевных плавочках… Те, что подходили с тобой целоваться.

– Группа «Поющие трусы»… – ответил Андрей с серьезным лицом, – очень талантливые.

– Правда? Так и называются?! – поразилась Катя.

Андрей смеялся одними глазами.

– Они так на мое платье смотрели! – загадочно произнесла Катя.

– Да? Хочешь, мы его выкупим? Или купим такое же!

– Нет, я не хочу, я подумала, возможно, они его брали когда-то! Понимаешь? – глаза Кати весело заблестели.

– И тебя это не смущает?

– Что?

– Ну то, что ты за кем-то носишь…

– Нет, я все вещи донашивала за Федькой. – Просто глядя ему в глаза, ответила Катя. – А это очень плохо?

– Федька – это кто?

– Брат.

– Родной?

– Да.

– Я думал у тебя только маленький… мой тезка… – Андрей любовался Катей, платье ей очень шло.

– И танцы будут? – спросила Катя, рассматривая роскошный, залитый огнями зал.

Играл оркестр.

– Ты любишь танцевать?

– Три года занималась бальными…

– Вот почему мы такие спортивные! А мне медведь на ухо наступил!

– Не может быть! – засмеялась Катя. – А чувство ритма? Да нет, я тебя научу, если хочешь. Хочешь?!

– Андрей Михайлович, с Новым годом! Не помешаю? – Возле них, вежливо склонив голову, стоял мясистый или даже толстый высокий человек и улыбался льстивой улыбкой своего парня. – Как дела?

– Приветствую, Александр Петрович, ничего, спасибо! Как у вас? Хотите, возьмите стул.

– Ничего, ничего, я постою… – небольшие глазки Александра Петровича бегали в разные стороны, успевая и улыбаться Андрею.

Вскоре Александр Петрович привел официанта, который нес за ним стул. Пока он все это проделывал, Андрей нагнулся к Кате:

– Из министерства, – и сморщился кисло-весело.

– Нужный человек? – ковырнула Катя.

– Да кому они вообще нужны, а этот еще и… – Андрей презрительно покачал головой, – сейчас будет рассказывать, как много работает. Если мигну, уведи меня, – договорил он быстро и сквозь зубы.

– Тут у нас проектик один намечается, хотел посоветоваться; сударыня, вы не против, если мы дела обсудим? – Александр Петрович сладко расплылся масляными губами и круглыми складками вокруг носа. Он одновременно умудрялся быть и страшно гордым за свою должность и тут же прямо уродливо льстивым. И глаза все бегали, привыкли, видно, не сидеть без дела.

Катя сначала, замерев, его рассматривала, потом, неожиданно для Андрея сделала глупое и противно-капризное лицо и, жеманно махнув ручкой, демонстративно отвернулась к сцене. Андрей едва рот не раскрыл на такое дело.

– Мы решили выпустить каталог всех гостиниц. Всей страны! Большой, парадный! – Александр Петрович говорил со значением, важно, жирно ставя точки. – Денег…

– Только недолго! – вдруг повернувшись, перебила его громко и даже нагло Катя. – А то я больше никогда не пойду с вами, Андрей!

– Да-да, – испуганно поддакнул ей Андрей и, повернувшись к Александру Петровичу, приложил руки к груди, прося прощения.

Александр Петрович растерянно, ничего не понимая, посмотрел на Катю, потом вежливо и понимающе на Андрея:

– Так вот… а тот каталог, что в прошлом году… он… там заминочка была с госфинансированием, сами понимаете, кризис, но он уже в работе, не сомневайтесь, ваши гостиницы представлены в наилучшем виде, как крупнейшая национальная сеть в стране! А этот каталог думаем выпустить ко дню Победы! Так, знаете, очень парадно! С большими лентами в цветах российского флага… очень красиво… – Александр Петрович глядел на Андрея со значением.

– Все, не хочу про ваши финансирования, идемте курить, Андрей! – Катя встала решительно.

Александр Петрович забагровел лицом, строго и чуть обиженно распрямился, а Андрей склонился к его уху и что-то зашептал.

– Да-да, а-а?! – и лицо Александра Петровича поплыло в нежной льстивой улыбке, вскочил, будто кипятка в штаны плеснули и склонился перед Катей. – Очень рад! Очень, очень, так сказать, рад! Премного благодарен, то есть! – Он готов был превратиться в носовой платок, лицо пылало неподдельным счастьем. – Мы потом, я заеду потом, дорогой Андрей Михайлович, и мы договорим! Дело государственной важности! Парадный, простите, сами понимаете, каталог российских гостиниц и… я пойду! Все понимаю! Приятного отдыха! – Александр Петрович поклонился Кате до самого стола, чуть не опрокинув лбом бутылку с вином, и исчез в зале, будто провалился.

Теперь уже Катя села изумленная.

– Что ты ему сказал? – склонилась к Андрею заговорщически.

– Сказал, что ты племянница премьер-министра! – сквозь стиснутые зубы ответил Андрей и расхохотался. – Ты… как… – он не мог остановиться, – как ты такую дурочку включила? Откуда это? Ой-ей-ей!

– Не знаю! – Катя тоже смеялась. – Твои «Поющие трусы» вспомнила и представила, как они…

– Но как он испарился! – Андрей смеялся еще сильнее. – Рассказывает сейчас, что знаком с племянницей самого… «Премного счастлив!» Ха-ха-ха!

– Да нет, «премного благодарен»! – Катя тоже не могла остановиться. – И «парадный, простите, каталог». У нас хозяин квартиры такой же толстячок! Так же хихикает, когда улыбается, и глаза бегают!

– У них у всех глаза бегают…

– Интересно, зачем? А кто он?

– Кажется, замминистра, пустое место, всю жизнь чиновник! Ничего в своей жизни не сделал.

– Так не бывает!

– У них только так и бывает! Делать умное лицо, помалкивать со значением, пристраиваться к делам, которые сделали другие. Произносить «Есть!» в лицо начальству с видом человека, падающего на амбразуру врага. И начальники его точно такие же! Они друг у друга учатся!

Потом были танцы. Андрей сразу и категорически запросил пощады. Он остался сидеть за столиком и любовался, как танцевала Катя. На нее, впрочем, смотрели все. Через некоторое время ее уже не отпускал от себя распорядитель танцев. Забывая о публике, главный танцор заказывал оркестру что-то сложное латиноамериканское и они оставались вдвоем с Катей. Это было красиво и профессионально. Многие встали со своих мест, подошли к танцполу, обступив кружащуюся пару, переговаривались одобрительно и аплодировали особо изящным движениям. Высокие каблуки мешали, Катя скинула туфли, и ее живые ноги замелькали, едва касаясь блестящего паркета. Она никого не замечала и выглядела спортивно и очень женственно для такой юной девочки.

Андрей напряженно следил за ними, ревновал к распорядителю и ко всему залу и даже комплексовал, что с ним случалось крайне редко. И, нахмурившись, думал о том, что никогда так не восхищался ни одной женщиной. Глубокое и почему-то нервозное чувство тревожило изнутри. Толпа зрителей окончательно закрыла от него танцующую пару, это был всего-навсего вальс, но никто больше не вышел, никто не решался танцевать рядом с ними, и они кружились одни. Катино платье раскрывалось и взметывалось, щеки потемнели, и от этого она казалась еще прекраснее.

Андрей опрокинул стопку и опустил голову, невольно прислушиваясь к аплодисментам и крикам публики.

Он понимал, что давно уже любит ее, и думал о том, о чем не может не думать уважающий себя человек. Об их будущем. Он думал об этом и раньше, но, помня об их первой встрече, говорил себе, что ему и так хорошо. И даже очень хорошо, что у него никогда не было такого красивого, такого душевного и честного друга. И пока Катя оправлялась от болезни и привыкала к нему, его заботы о ней и ее отце как-то компенсировали любовные отношения.

Андрей потянулся за бутылкой, поднял глаза, к нему сквозь расступающуюся толпу шла Катя с туфлями в руках. Он встал, Катя обняла, прижалась к нему и быстро поцеловала его в угол рта. Это был их первый поцелуй, она никак не смутилась, блестела глазами и тяжело дышала.

– Я тебя бросила, прости! – Катя отряхивала ступни друг о друга и надевала туфли.

– Что ты?! Я любовался, никогда не видел тебя такой. Даже представить не мог! Думал, ты стеснительнее, только умные книжки читала! – Андрей говорил медленно, и в самом деле любуясь ей.

– Ну как? Ничего? Кое-что помню еще? Два года не занималась, налей мне, пожалуйста, воды. – Лицо раскрасневшееся, она вытирала пот на висках. – Ты не обиделся? Я танцевала и скучала по тебе! Мне не хочется с тобой расставаться! Вот что я думала!

– Ты думала обо мне во время танца?! – Андрей наливал воду.

– Конечно, я всегда… я очень часто думаю о тебе. Уф-ф, они заставили меня выпить полный фужерище шампанского! У меня голова кружится. Все, больше ничего не буду!

– А мне очень жалко было, что не могу с тобой танцевать. Даже грустно сделалось. Ведь никогда же не смогу!

– Почему никогда?

Андрей неопределенно пожал плечами и поднял рюмку.

– Не знаю, все время хочется вернуться в молодость и вцепиться в тебя! С Новым годом!

– С Новым годом! – Катя пригубила шампанское, потом смелее глотнула.

– У меня ведь совсем другая жизнь. И то, что сейчас происходит между нами, это такое серьезное отступление от той моей жизни. Мне и самому странно. – Он внимательно, с вопросом на нее смотрел. – Даже то, что я тебе сейчас все это говорю, это тоже необычно. Я никогда и никому ничего такого не стал бы говорить!

Катя не отвечала, машинально, от растерянности сделала еще глоток из бокала, подняла напряженный взгляд на Андрея:

– Ты жалеешь об этом?

– Да нет, что ты! Иногда я думаю, что мне никогда не было так интересно жить. Но иногда… – он усмехнулся и замолчал.

– Что иногда?

– Иногда, ни с того, ни с сего, так пусто вдруг делается. Словно пропасть впереди и меня в нее тянет, или даже я лечу в эту пропасть и ничего не могу поделать! – Он налил водки, выпил и закончил. – И страшно не от пропасти, а от пустоты! Что это за чушь? У меня столько дел и вдруг пустота?!

Катя молчала.

– Ты где завтра Новый год встречаешь? – спросил Андрей.

– Дома или в «Мукузани», непонятно еще.

Андрей с грустью, задумчиво глядел. Взял ее руку в свою ладонь.

– Хотел пригласить тебя на Новый год, но что я скажу? Вот мой друг Катя? – Он криво усмехнулся. – Светлана никогда не поверит, что у нас ничего не было. И почему я должен что-то объяснять?

– Да-да, это сложно, наверное. Мне жалко было бы потерять тебя. Я так привыкла. – Катя смотрела на него пристально. – Я иногда плачу ночью, что тебя нет рядом, не рыдаю, но просто слезы текут от обиды. Это глупо, да? Я – эгоистка?

– Плачешь?

– Да, я вообще плакса! Отец говорит, я в дождик родилась. – Она рассмеялась.

– Ты не похожа… – Андрей с удивлением смотрел на нее и думал о чем-то.

– А ты хотел бы большего между нами? – спросила Катя отважно и, не выдержав вопроса, трусливо отвела взгляд и стала наливать себе воды.

Официант подошел поменять приборы. Андрей молчал.

– Тут все очень непонятно. – Он, то ли шутливо, то ли серьезно вздохнул, подпер рукой висок и посмотрел на Катю. – Иногда, честно, очень тебя хочу, но это бывает коротко, и потом опять просто хочется, чтобы все было как есть! Просто, чтобы ты была рядом! Прямо, как в юности. Может, я влюбился?

Катя густо покраснела, попила воды.

– А если и я влюбилась?! Мне это очень приятно думать, и это же ужасно мучит. Такое ощущение, что я все время подглядываю кому-то в комнату, в спальню, может быть, не хочу, а подглядываю. Это так стыдно! Как будто мне там нельзя быть, а я есть!

Подошел, пританцовывая, разгоряченный распорядитель танцев, галантно извинился перед Андреем и пригласил Катю.

– Нет-нет, спасибо большое, я устала.

– Один тур безобидного вальса, Катюша, умоляю! Всего один! – настаивал кавалер.

– Не получится, простите меня, – Катя посмотрела на него так твердо, что он растерянно извинился и ушел.

Андрей сидел молча. Тер лоб. Потом поднял медленно взгляд:

– И что будем делать с этими нашими чувствами?

Катя молчала.

– А если бы я сейчас встал и ушел? Навсегда!

Катя глянула на него быстро, потом заговорила почти спокойно:

– Я бы плакала… Ох, как бы я плакала! – Она взяла его большую руку и, нагнувшись над столом, поцеловала. – Я же плакса! Но ты же не уйдешь?

Андрей потянулся к своей водке.

– Давай выпьем, хочешь? Давай, я согласна! – Катя взялась за шампанское, стоявшее в ведре со льдом. Андрей поймал ее руку и налил сам.

– Давай! За наше будущее! Не будем загадывать какое, пусть оно у нас с тобой будет!

– Давай! – Катя серьезно подняла бокал и выпила до дна.

Они потихоньку напились. Андрей приглашал Катю танцевать, и они ничем не отличались от других танцующих, прижимал к себе, говорил глупости, наступал ей на ноги, называл Лизой и звал в номера. Катя отвечала тем же и охотно соглашалась на все. Вышли из ресторана в половине второго. На улицах было людно, полно машин, Москва, готовая к встрече нового, 2015 года, сверкала арабскими богатствами нефтяной столицы, переливалась огнями и иллюминацией. Падал легкий снежок, какого всегда и ждут в новогоднюю ночь.

Они вышли из машины и, весело держась друг за друга, направились к Катиному подъезду.

– Ну?! Пока?! Я завтра заеду рано утром! Смотри, будь дома! – Андрей поднял руки обнять Катю. – Нет, не завтра, послезавтра! Да-да, послезавтра!

– Не хочу, чтобы ты уходил! – Катя, подобрав подол длинного платья, нетвердо шагнула к нему от двери. – Так хорошо! Это потому что мы выпили? Плохо, конечно, но что делать?! Я раньше совсем не пила… какие-то глупости говорю. – Она пошатнулась, не справляясь с высокими каблуками, и Андрей, обняв, удержал ее. – Может, пойдем куда-нибудь? Тут есть хорошее кафе рядом, или можно просто погулять!

– В кафе?! – Андрей крепко держал ее.

– Пойдем! – Катя решительно открыла дверь. – Больше пить не будем! Мы сегодня говорили интересно, а не договорили ни разу. Я все время что-то хотела тебе сказать! Сейчас вспомню!

В тамбуре перед второй дверью было темно, Катя на ощупь пыталась попасть в круглое отверстие замка. Андрей развернул ее к себе и нашел ее губы. Катя машинально взялась за него, отвечала не очень умело, но постепенно ее губы начали ощущать вкус его поцелуя. Он обнимал ее крепко, и она прижималась, голова плыла, ключи брякнулись из рук на пол, они не замечали, целовались и целовались в узком черном тамбуре. Они просто устали, Андрей присел, нашарил ключи, и они поднялись наверх.

Свет не зажигали, раздевались молча, у Кати голова кружилась так, что она падала, хваталась за Андрея, Андрей снял с нее дубленку, осторожно поцеловал, привлекая к себе, Катя и не пыталась понять, что происходит, ее руки сами обнимали его шею, и тело прижималось само, а раскрытые губы в полном мраке искали и находили его жадные губы.

Потом было что-то очень бурное и такое согласное, что никто из них этого не запомнил. Через час или через два они, протрезвевшие, лежали в постели. Горел ночник. Ветерок в приоткрытое окно колыхал занавеску.

– Тебе больно было? – спросил Андрей сипловатым полушепотом и приподнялся на локте.

Катя лежала у него на руке. Волосы растрепаны. Скосила на него глаза, вздохнула:

– Нет, я, кажется, не почувствовала, – ответила тихо. – Я вообще ничего не помню. Это потому что мы были пьяные? Или это так всегда?

– А мы были пьяные? – спросил удивленно Андрей.

Катя не отвечала, молчала, глядя в потолок, на котором выделялся яркий кружок, красноватые разводы, перекрестья и тени ночника. Думала или вспоминала что-то.

– Это был какой-то ужас. Это не ты, это я во всем виновата… или кто? Это же невозможно остановить!

– Ты жалеешь?

– Нет. Я? Нет! Я думала об отношениях мужчин и женщин… – Катя говорила тихо. – Когда ты делаешь это, надо представить, что тебя в этот момент видит Господь. Ты понимаешь! – Катя нашла руку Андрея и сжала ее. – И если тебе не стыдно перед ним, то значит, все хорошо!

– Тебе было стыдно сейчас? – Андрей поцеловал ее в ладошку.

– Нет, но мы были пьяные. И я о Нем не думала.

– Это ты была пьяная! – Андрей навис над Катей и стал осторожно целовать ее. В глаза, в нос, уголки рта. – А обо мне ты думала?

– Я вообще ни о чем не думала. – Катя сказала и прижалась к нему. – Мне так жалко всего этого!

– Чего тебе жалко?

– Наши отношения теперь изменятся?

– Обязательно. Они станут еще лучше! – Андрей поцеловал ее в губы.

– Ты откуда это знаешь? – Катя смотрела наивно и внимательно.

– Ниоткуда, просто гляжу на тебя и знаю.

– Странно, но мне тоже, кажется, не стыдно перед Господом… – зашептала Катя, отклоняясь от его поцелуев, потом положила руку на подбородок, ощущая щетину. – Раньше, когда мы с тобой просто гуляли, я чувствовала, что это не очень хорошо по отношению к твоим, и мне было плоховато. А сейчас – не стыдно почему-то! А тебе – совсем не стыдно?

– А почему мне должно быть стыдно?

– Это же неверность! Неверность – всегда плохо. Это все я виновата. Но теперь уже что делать? – Катя была тихая, бормотала все это сокрушенно, будто сама с собой разговаривала, лицо ее было серьезно и устремлено куда-то вверх, мимо Андрея.

Андрей стал целовать настойчивее, не слушал ее слов, и наконец, впился в нее губами. Теперь уже все равно, остатками сознания думала Катя, обнимая Андрея.

Алексей открыл дверь подъезда, занес внутрь чемодан и большую сумку, поднял их к лифту. Ему было неудобно – он не выпускал из рук огромный, тяжелый букет любимых Катиных ирисов, который вез из Лондона. Лифт, привычно погромыхивая металлическими суставами, спускался вниз, Алексей подсветил почти уже утренние цифры на часах. Прижал букет к груди и, нахмурившись, замер, сдерживая волнение.

Поднялся наверх. Улыбался глуповато и даже пугливо, сердце колотилось от непонятного страха, открыл дверь квартиры, внес сумку и застыл. Он ждал сонной, нежной и теплой тишины, и даже слышал заранее, как пахнет сонная Катя, но в Катиной комнате ритмично задыхалась кровать, и раздавались громкие и стыдные звуки двух людей, которые ни с чем нельзя было спутать. Это Настя, – испуганно решил Алексей, соображая, где же может быть Катя, машинально занес чемодан, в висках стучали барабаны, он хотел пройти к себе в комнату, но остановился. В Катиной комнате закричали, это был ее голос. И он не звал на помощь. Сердце Алексея из испуганного и счастливого превратилось в мертвое. Букет покатился из рук, он торопливо вышел из квартиры.

Через какое-то время дверь спальни открылась, и Катя наткнулась на чемоданы и огромный букет нежных ирисов. Она одернула и завязала халат и осторожно заглянула в комнату Алексея. Там никого не было. На кухне тоже никого. За окном было черно, ее счастливая первая брачная ночь с человеком, которого она, возможно, любила, стала трезветь, меркнуть и превращаться в темное и непонятное утро. Она мылась под душем, думала путано о цветах, об Алексее, Андрее, его жене и сыне. Сбивалась мыслями. Она ни о ком сейчас не могла думать. Тело, которое она намыливала, было другим, или не тело, но она сама… она ясно чувствовала перемену. С ней что-то произошло, и она не понимала, хорошо это или плохо.

В дверь ванной поскреблись, потом она медленно отворилась. В проеме стоял Андрей в набедренной повязке из ее ночнушки с распакованным букетом ирисов:

– Ты забыла их на столе, поставить в воду? Или, – он опустил глаза на свои чресла, на дыбившуюся ночнушку, – потом поставим?

Катя прикрылась полотенцем и невольно отвернулась в сторону, так досадно вдруг сделалось за Лешкин букет, но, главное, за эту глумливую и самодовольную пошлость, которой никогда раньше не было. Андрей перехватил ее взгляд и закрыл дверь.

Когда они пили кофе, Катя, как ни старалась улыбаться, была грустна. Андрей же, как ни пытался соответствовать ее настроению, которое он понимал по-своему, выглядел счастливым, все время держал Катю за руку и бормотал своим баском, что будь его воля – не уезжал бы от нее никогда. Или даже целый месяц не выходил бы из этой чудесной квартиры.

– У меня было такое. Я учился на первом курсе и жил в общаге. И на каникулы ко мне приехала моя любовь из Астрахани. Мы неделю не выходили из комнаты. У нас было несколько бутылок финского ликера и большой пакет мандаринов. И все! Неделю не выходили!

– Она была красивая?

– Да, очень!

– И что же ты не женился?

– Молодой был… даже не знаю. Молодые парни редко бывают достойными по-настоящему красивых женщин! – Андрей виновато, не перед Катей, но перед той девушкой, смотрел в пол, поднял на Катю взгляд. – Не знаю, правда. Наверное, потому, что она была лучше меня. Ничего, что я тебе такие вещи рассказываю?

– Про близость с другими девушками?

– Ну да, ты не ревнуешь?

– Я не знаю. Пусть все останется, как было. Хорошо, что мы ничего не скрывали друг от друга.

Последний день 2014 года прошел в хлопотах. Катя несколько раз звонила Алексею, телефон был выключен, и она уже начала думать, что его вещи и букет просто кто-то привез. Она зашла в его комнату, рассмотрела чемодан и сумку. В сумке лежал ноутбук, с ним Алексей не расставался.

Она понимала, что случилось что-то не очень приятное для Лешки, но понять его чувства в этот момент не могла. Замирала вдруг среди дел и пыталась спокойно представить все: вот он летит в Москву, на Новый год к родителям, по дороге заезжает ко мне. Наверное, он догадался, или, может, слышал, что я не одна…

Она даже чуть краснела от этой мысли, но стыдно ей не было. Счастье не знает стыда. Мы отлично слышим гром своего сердца, когда любим мы, и как же трудно различить трепет другого сердца, когда безответно любят нас. Ей очень хотелось увидеть Лешку, просто обнять, прижаться к нему и даже рассказать ему все, что с ней случилось в эти дни. Поделиться счастьем. А это счастье? – замирала, растревоженная и радостная.

Я его люблю? Я, правда, его люблю? Катя то и дело застывала с этим, главным вопросом, который кто-то подсовывал ей целый день. Он приходил с разных сторон, звучал по-разному и даже, как будто, был счастливым, но и тревожным тоже. И Катя, закусив уголок кухонного полотенца, начинала тихо и благодарно плакать, вспоминая бесчисленные и терпеливые Андреевы заботы о ней, о ее семье. Ей хотелось отдать себя всю. За выздоравливающего отца это была небольшая плата. Она плакала и улыбалась, придумывала, что можно было бы еще добавить? Больше у нее ничего не было.

Она вспоминала их бурную, потную и счастливую ночь, и не знала, как с ней быть. Она никак не ожидала от себя такого и даже сейчас испытывала страшное и стыдное возбуждение и озиралась по собственной кухне, не видит ли кто. Если бы такое повторилось… дальше она не соображала – страсть, просыпавшаяся в ней, не давала думать и пугала. Катя шла в ванную, умывалась, унимая жар, и снова бралась за работу.

Их нежная дружба закончилась. Начиналась любовь.

В семь часов вечера, она как раз пришла из магазина с продуктами, вспомнила про Новый год по Белореченскому времени, позвонила домой, поздравила всех, всплакнули с матерью от радости. Через час позвонил пьяный брат, в трубку был слышен звон стаканов, смех и оживленный говор громкого мужичьего застолья. Федор поздравлял витиевато, многословно помогая себе жаргоном, хохотал, хвастался неприятно, а в конце весело попенял Кате, что не прислала денег на досрочку. Андрей звонил несколько раз, он встречал дома с семьей, шептал про самый счастливый день старого года, говорил загадочно, что новый год начнется для нее неожиданно тепло и нечеловечески красиво. Грозился приехать завтра рано утром и разбудить ее.

В новогоднюю ночь Катя должна была работать, но ее подменили, дали выходной, и Катя осталась на Новый год одна. Настя встречала с девчонками с рынка, Лешка так и не взял трубку. До нового 2015 года оставалось полчаса. У нее ничего не было готово, она достала колбасу, хотела порезать и передумала. Вывалила в тарелку салат оливье из кулинарии и просто сидела и думала. Президент выступал по телевизору с выключенным звуком.

Перед Катей на столе стояли фотографии. Лешина прислонилась к бутылке шампанского, Федора – к пустому бокалу, еще матери с отцом и маленького Андрюшки – эти трое были вместе. Андреевой фотографии у нее не было. Она глядела на них и думала обо всем сразу и обо всех, и может быть, больше всего об Андрее, но мысли ее бродили по зимнему Белореченску, где прошла большая часть ее жизни и где она встретила двадцать веселых зимних праздников. Она то улыбалась чему-то, то застывала, вспоминая. Очнулась от звонка телефона, глянула на телевизор – президента в экране уже не было, вспыхивали немые салюты в ночном небе, неприступно, нарядно и непривычно молча светился Кремль. Москва сияла, обнималась и кричала «ура».

– С Новым годом, Катюша! – В трубке звучал басистый, горбоносый и любимый голос шеф-повара Гочи Гогуа. – Желаю тебе в Новом году приехать ко мне в Грузию, познакомиться с моими родителями, моим дедушкой, моими друзьями и лучшим городом на свете! Обнимаю тебя нежно, рад, что в этом году тебя увидел…

Связь оборвалась, на часах было уже семь минут Нового года, Катя спохватилась, взялась за шампанское, Лешина фотография спорхнула на пол. Катя вернула ее на место, налила себе минералки. Опять зазвонил телефон. Это был Сапар, Катя обрадовалась, как брату:

– Сапар, с Новым годом, дорогой! Как я рада! Ой, как я рада!

– С Новым годом, Катя! Я скучался по вам! – Сапар говорил громко, слышно было, как волнуется. – Мы большой плов кюшаем, много земляков пришли, все вам привет передают!

– Гульнаре привет передай!

– Она уехала в Таджикистан…

– Ну, будешь звонить, передай!

– Хорошо, только там света нет…

– Когда свет будет, передашь? – засмеялась Катя его наивности.

– Весной только будет, у нас зимой света никогда не бывает. Ты Насте… можешь ей трубку дать сейчас?

– Сапар, ее нет дома, она у друзей встречает, на работе.

– А где она работает?

– На рынке…

– Дай ей мой телефон, если она захочет, пусть звонит всегда! Слышишь меня? Обязательно скажи: Сапар звонил ей. – Он замялся, хотел еще что-то сказать, но замолчал окончательно.

– Обязательно скажу, Сапар. Как у тебя дела?

– Я тебя тоже всегда помню, ты такой хороший человек, Катя! Ой-ёй-ёй! Я один тут ушел, гуляю, там плов кюшают. Ты когда в гости придешь?

– Спасибо, Сапар, зайду как-нибудь, ты там же?

Номер Андрея был занят, Катя звонила Зазе, Манане, Шапкину и тихому таксисту Максу. Поздравляла. Настя не взяла трубку. Позвонил Андрей и опять был нежен и слегка пьян, говорил, что скучает, шутливо вспоминал подробности, от которых у Кати горели уши. Он гулял по улице, слышны были хлопки фейерверков, они долго говорили.

Потом Катя сидела растревоженная и счастливая, глядела на Лешкину фотографию, и ей хотелось, чтобы и ему было так же хорошо, как ей. Она так и не понимала, что с ним происходит, почему он перестал ей писать, почему сейчас не отвечает. Еще раз набрала его номер.

Леша не слышал ее звонка. Его разряженный телефон молчал сейчас в кейсе вместе с ноутбуком у него в комнате, у Кати за стеной. Если бы слышал, наверняка взял бы трубку, и не просто взял бы. Он был совсем рядом.

После той страшной ночной сцены, он поймал такси и поехал за город к родителям. Подъехал к воротам дачи в половине седьмого, посидел угрюмо в машине и попросил таксиста ехать обратно. Он не мог явиться в таком виде. И опять всю обратную дорогу слышал и слышал те звуки из Катиной комнаты. Эти невозможные звуки доносились из той, почти святой для него комнаты. Куда он стремился, представлял, как упадет на колени с огромным букетом перед не проснувшейся еще Катей.

Он думал, думал и думал, и его воспаленному мозгу вдруг начинало истерично казаться, что это была не она, а Настя или вообще кто-то другой, какая-то другая женщина. Он страшно уставал от этих пыток, понимал, что он ей никто, что все это, всю эту свою любовь он сам же и придумал. Любовь, это когда двое, Леха, когда двое!

Издеваясь над собой, ковыряя больное, вспоминал тяжелый букет ирисов. В такси в Лондоне, в аэропорту Хитроу, в самолете – их нельзя было класть на бок. Стюардессы уважительно предлагали поставить их, пристроить, но он не дал. Так и продержал упрямо на руках весь полет. Он думал, что это важно. Это и было важно, но теперь стало грустно, если не смешно.

Алексей проголодался и очень хотел спать. Денег не было, последние он прокатал на такси, он поехал к Джамалу, товарищу по университету, тому Джамалу, что приносил Кате компьютер, обвязанный розовой лентой. Джамал покормил, рассказывая, как тогда все получилось. Лешка поспал до девяти вечера, занял денег и поехал к Кате. В конце концов, у него там были все вещи.

В метро было, как в час пик. Народ торопился. Кто в гости, кто домой, разодетые, с подарками, улыбались друг другу, поздравляли с наступающим. Многие уже начали отмечать. От веселой толпы пахло спиртным, вкусной едой и мандаринами, и Алексей почувствовал себя дома и понял, что соскучился по Москве, по этим вот людям, которые были ничем не хуже и не лучше англичан, просто роднее. И про Катю вдруг подумалось легче.

На «Аэропорте» вышел, окна их квартиры были видны от метро, там горел свет, и Алексею стало так страшно, что он трусливо остановился и сел на гранитное ограждение. Люди торопились мимо, огибали его, кричали что-то веселое по телефонам. С кем она там сейчас? Что я ей скажу? – все эти, так и не решенные вопросы всплыли прежним болезненным комом. И все глядел на окна, в которых никого не было, просто горел свет.

Он начал замерзать, четверо молодых ребят рядом, три парня и девушка, тоже ждали какую-то Машу, весело костерили ее и тоже мерзли, потом достали бутылку водки и батон. Поломали хлеб на пакете, а водку пустили по кругу. Лешка подвинулся, хотел совсем отойти, но ближайший парень, отхлебнув, подал ему бутылку и, морщась от водки, качнул головой, подбадривая: «С Новым годом!» Лешка глянул растерянно и благодарно приложился к бутылке. Девушка подала кусок хлеба. Алексей поблагодарил, поздравил с наступающим и решительно направился в магазин.

И вот он второй час уже сидел в их дворе под высокими и голыми деревьями напротив их подъезда и время от времени прикладывался к ледяному горлышку бутылки. Ставил ее к лавочке в снег и снова задирал голову и смотрел на Катины окна. Надо было все выяснить, спросить ее прямо обо всем, как это советовал шотландец Джек, но он не осмеливался. Не ее он боялся, но того, что она скажет. Он несколько раз уже вставал и как будто решительно шел к подъезду, стоял там у двери, думая напряженно, трусливо разворачивался, услышав в подъезде голоса. Он и на седьмой этаж поднимался, но так и не нажал на звонок и не достал из кармана ключ. Он прислушивался и пугливо отходил от двери, за которой не было никаких звуков. Спускался вниз пешком, грелся, а снизу снова вызывал лифт, но не ехал на нем, а опять шел к своей лавке, думая об одном – хочет ли она его видеть.

С Катей по другую сторону двери происходило примерно то же самое – она не знала, где он, что с ним и хочет ли он ее видеть!

Новый год уже час, как наступил, Алексей нетрезво шмыгал носом, отхлебывал маленький глоток, закусывал салатом «Оливье» из пластиковой коробочки. Свет у Кати горел только в кухне. Весь же дом сиял огнями, во многих окнах переливались разноцветные елки, гирлянды мигали. Многие балконы были нараспашку, оттуда неслись крики, взрывы радостного хохота, мужики курили в одних рубашках и тоже смеялись, кто-то из соседнего подъезда пустил зеленую ракету, и все курящие балконы засвистели и закричали «ура», и как не упали от радости, одному Богу известно.

Леха изрядно набрался, ноги его в легких английских сапожках задубели, да и сам он изрядно замерз, и он просто ждал момента, когда совсем опьянеет, замерзнет и ему просто надо будет нагло подняться наверх, открыть дверь и тупо пройти к себе в комнату. Просто сказать тем, кто там будет: С Новым годом! А там будь как будет. Временами же водка как следует била в голову и его разрывало от желания набить морду, кому хочешь, пусть он будет любого размера, он вспоминал чемпионские оплеухи Славика и готов был сцепиться и с ним! И драться за Катю! Зубами рвать!

К его подъезду спешил какой-то мужчина с большим букетом и красным мешком с подарками. Он набрал на домофоне номер и вскоре закричал: С Новым годом, Катюха! Это я, открывай быстрей!

Алексей встал и направился к нему, мужчина был некрупный, притопывал ногами от нетерпения, возможно, он хотел в туалет, он дернул дверь, но что-то не получилось, дверь не открылась, и он снова нагнулся к самому домофону:

– Катька, это я, твой дедушка Мороз! Я по…

Про подарки он не успел договорить, справа сзади, куда-то по уху прилетело от Алексея. Мужчина, не ожидавший ничего такого, а точнее, радостно улыбавшийся всей нетрезвой новогодней душой и ожидавший совсем другого, безвольно взмахнув руками, свалился на колени и на бок. Алексей схватил его за ворот, злобно рванул к себе:

– Катьку тебе, козел?! На тебе Катьку! Вот твоя Катька! – Он колотил его неумело и пьяно, не кулаками, а как придется, отбивая себе руки, он бил человека первый раз в жизни.

Мужчина от такой молотьбы очнулся и завопил:

– Вы с ума сошли? Прекратите сейчас же!

В домофоне тоже кричали что-то, по лестнице бежали люди…

Алексей сидел в обезьяннике, уткнувшись лицом в решетку, и смотрел, как его отец негромко разговаривает с полицейскими. Они шутили о чем-то, посматривали на Алексея. Отец умел разговаривать с людьми. На лице Леши от глаза через щеку мелко кровоточила изрядная ссадина.

В клетке вместе с ним было восемь человек, двое мирно спали – один на лавке, другой, сидя на полу в углу, остальные были одной крепко поддатой компанией, которых только что доставили. Прилично одетые. Эти сидели и стояли кружком вокруг торца лавки и, перебивая друг друга, вспоминали новогодний вечер, хохотали, требовали у ментов то салата оливье, положенного на Новый год каждому россиянину, то просили сбегать за водкой и роняли за решетку деньги.

Спящий на лавке зашевелился вдруг, стал широко ощупывать стенку, как будто искал выхода, потом начал подниматься, с мычанием и в такт покачивая головой. Он все пытался уйти сквозь стену. Сомнений не было – человек исполнял главную новогоднюю песенку. Слова были плохо различимы, человек нескладно помогал себе руками, возможно, дирижировал кем-то, щерился в улыбке и кивал головой. Когда он, не найдя двери, повернулся, стало понятно, что это готовый Дед Мороз. Нагримированные ярко-красные, размазанные щеки, подведенные глаза и съехавшая на горло длинная белая борода на резинке. Наконец, он сел нетвердо, обвел всех ничего не видящим взором и запел, улыбаясь из последних сил: «В лесу она росла…» Ноги сами приподняли и понесли его неверно. То ли присаживаясь, то ли приплясывая вприсядку, Дед Мороз пошел-поехал по кругу. Все опомнились, когда он врезался лицом и локтями в решетку. Веселая компания подскочила, поймали его под руки и снова уложили на лавку.

– Никуда не ходите, менты повяжут! – изрек вдруг дед Мороз отчетливо и лягнулся ногой.

Полицейские тоже были в настроении, старший лейтенант, выпускавший Алексея, дружески похлопал его по плечу:

– Не бей больше людей интеллектуального труда! Известному кинокритику воротник оторвать!!! С Новым годом!

Алексей сидел с отцом все на той же лавочке, перед ними на вытоптанном снегу стояла пузатая бутылка виски. Они пили, но были трезвые от разговора.

– … и после того дня рождения, – Алексей устало посмотрел на отца, – она изменилась. Почему-то совсем не захотела общаться, я думал, просто одна хочет побыть какое-то время… Нам же не понятно, когда их насилуют… Наверное, это очень тяжело? Я даже пытался представить, что меня изнасиловали! По-настоящему представил! Три мужика взяли и изнасиловали. – Он поморщился и посмотрел на отца. – Такая фигня! Не знаю, как я смог бы с людьми после этого… – он вздохнул судорожно и продолжил:– Ей, конечно, не до меня тогда было, а может, она хотела, чтобы я отомстил, а я слабак… понимаешь, я не мог отомстить! Хотел, и не мог. Да еще в Лондон уехал и оставил ее в таком положении? Не надо было ездить, это я потом уже понял. – Он опять вздохнул задумчиво. – Компьютер ей купил… не взяла. Может, и правильно, но я все равно не понимаю, что с ней? – он помолчал и продолжил осторожно: – И это еще… когда я приехал… в ее комнате. – Алексей убито закачал головой.

Отец слушал внимательно. Поднял голову на последней фразе:

– Ты уверен, что это была она?

– Я не видел, только голос…

– Ну да, – кивнул отец и замолчал, – но даже если бы это была она, это не важно.

– Да. – Алексей думал о чем-то. – Никак не могу этого забыть.

– Это тоже понятно… – отец небрежно пожал плечами.

– А иногда тоже почему-то думаю, что не важно! Сначала чуть с ума не сошел, а потом думал, думал и как-то все погасло. Я ее люблю, понимаешь, ее, а не секс, ну… Я тогда еще, в первый раз, понял, что это не важно! – Он замолчал, потом, словно не доверяя собственным словам, посмотрел на отца. – Это, правда, не важно?

Отец молчал, возможно, что-то свое вспоминал.

– Это не важно! – уверенно качнул головой. – Больно, но не важно!

Мимо них по тротуару медленно шли под ручку двое стариков. Дед был грузный, опирался на палочку. Остановились прямо у машины, старушка говорила что-то, улыбаясь устало, она была сильно ниже его ростом, дед только кивал головой.

– Может, я и правда слабак? – тихо спросил Алексей.

– Нет-нет, слабаки ведут себя иначе. Им как раз не любовь, а то, другое, важно…

Старушка, помогая, обняла старика за поясницу, и они осторожно двинулись к подъезду.

– А как ты компьютер ей передал? Заказал на ее адрес?

– Нет, Джамала попросил.

– Надо было мне позвонить, я бы съездил, отдал, поговорил бы с ней. Мне легче, я отец.

– Ты? – удивился Алексей.

– Конечно. Сейчас бы меньше было вопросов. – Отец взял бутылку. – Будешь?

– Нет!

– Правильно. – Отец кивнул согласно, приложился к горлышку и как следует отпил. Он выглядел совершенно трезвым.

– Вот так… хрен знает, что делать? – Алексей застыл в одну точку себе под ноги.

Они были почти одного роста, Алексей чуть повыше, отец крепче. Алексей сидел, заморенно согнувшись в короткой куртке, отец был в дубленке, распахнутой на груди, шарф свисал с шеи. Он снял шарф, обмотал вокруг шеи сына, обнял за плечи и притянул к себе.

– Это и есть счастье, Лешка, чего бы мы без всего этого стоили…

Алексей чуть повернул голову в сторону отца.

– Радуйся, что она у тебя есть!

– Ты считаешь, что она есть?

– А как же! Ты же ее любишь, значит, она есть у тебя. Ничего не потеряно!

Алексей молча, с недоверием и надеждой на него смотрел.

– Если она такая, как ты о ней рассказываешь, иди к ней! Возьми сейчас и поднимись, ну!

– Нет! – Алексей решительно покачал головой. – Я пьяный! А если она с кем-то? Что делать?

– Ничего, с Новым годом поздравишь… посмотришь на противника. Надо же его в лицо знать!

Алексей покривился на шуточный пафос отца, потом обнял его за плечи, их лица были рядом, и заговорил спокойно и негромко:

– Я не спал с ней, думал, что так нельзя, что оно как-то по-другому должно быть, может, конечно, и испугался, это тоже было, но не мог я, просто не мог! У нас с ней были другие отношения! Совсем другие! Это было лучше, чем секс! Я уверен, я и сейчас так думаю… – Он отстранился и пристально посмотрел на отца. – А иногда думаю, что, может, и… может, я не прав?

– Тут нет рецептов, Леш. Каждый, в конце концов, по-своему видит мир. – Отец еще что-то подумал, взял бутылку, допил и поставил в снег. – И каждый по-своему этот мир строит. Поговори с ней. Не надо на нее обижаться, наверное, это не просто забыть, но, может, твоя Катя того стоит?

Алексей молчал, глядя в одну точку.

– Ладно, я и сам так думал. Только не сегодня.

– Не сегодня, – согласился отец, – сегодня мы с тобой выпили. Поедем к матери. – И они, обнявшись, пошли к машине.

– Где она? – Отец остановился и задрал голову на светящиеся окна. Там затихал Новый год, телевизоры кое-где отражались разноцветными картинками, на балконах уже не кричали. Курили тихо, за жизнь разговаривали.

– Вон, на последнем этаже.

– Горят у нее окна?

– Нет.

– А горели?

– Горели.

– Гм, значит, спать легла, одна, может, встречает, ну?! – Отец качнул головой наверх.

Алексей нахмурился. Теперь он был трезвее отца.

– Ну, правильно, правильно… – согласился отец.

Они подошли к черному, поблескивающему лаком «Ленд-Крузеру». Отец достал ключи.

– А как ты приехал? – спросил Алексей, открывая дверцу. – Ты что, не пил в Новый год?

– На услуге «Нетрезвый водитель»! – Отец набрал телефон. – Садись назад! Здравствуйте, услуга пьяный водитель? Это я! – Покорным голосом сообщил в трубку. – С Новым годом!

Отец завел двигатель, включил обдув, и они забрались на заднее сиденье.

– Неплохая новогодняя ночь, слушай! – Отец открыл окошко и задрал голову к звездам.

– Неплохая? – Лица Алексея не различить было в темном углу.

– Видишь, как звезды сошлись? Как надо! Да много, слушай! – Он закрыл окно и заговорил спокойно и серьезно. – Я думал, нынешнее поколение совсем холодное и пустое, перепихнулись-разбежались безо всяких чувств, то-се, сделаем это квикли, да? А как-то не так, получается! Поэтому у меня хорошая сегодня ночь, Леша. Прости за пафос, но если твой сын умеет так любить, это разве плохо! Я тебе даже завидую! Или нет, не завидую, а надеюсь на тебя! – Он потер-похлопал Лешку по спине. – Я, кстати, несколько лет уже не встречал Новый год с родным сыном. И вот! Тяпнули славно, за жизнь перетерли, должен тебе сознаться, я с ним, с моим сыном, за жизнь, ну так, чтоб серьезно, ни разу в жизни не говорил! Думал, что уже и не поговорю…

Алексей молчал.

– Все у тебя хорошо будет! – Отец толкнул легонько Лешу в плечо. – Не кисни! Тому, кто умеет любить, женщину готовят на небесах, и мимо тебя она не проскочит!

Настя встречала Новый год все в той же компании. Молдаванина Вани только не было – получил румынский паспорт и навсегда уехал к дочери в Германию. Торговать закончили поздно, собрались в кафе, где было полно народу. Мурад явился в половине двенадцатого сильно поддатый, чего с ним никогда не бывало, увел Настю на улицу, сначала пытался целовать, противно дыша перегаром, потом упал на колени, стал стучаться лбом о грязный снег, ронял и искал очки и умолял избавиться от ребенка. Счастливую жизнь обещал! Они с Ольгой еле довели его до дома.

Настя долго сидела и смотрела на волосатое, полумертвое тело, издающее хлюпающие звуки и подгибающее худые мосластые колени к самому подбородку. Изо рта на белую подушку текли коричневые слюни. Она поплакала на кухне, прислушиваясь к ребенку, гладила, щупала аккуратно и с животным страхом, ничего не ощущала и снова плакала. Потом налила и выпила залпом полстакана водки, сидела, сцепив зубы и уставившись в одну точку, еще налила полстакана, это был яд для ребенка, и для себя, и это был ответ Мураду. Она больше не хотела его видеть. Ни его, ни его ребенка. Она решила сейчас же собрать вещи и уйти к Катьке – надо было избавляться от всего этого. Настя подняла стакан, но ее затошнило как следует, и она, разлив водку на стол, кинулась в ванную. Ее долго рвало новогодней едой. Настя испугалась, всякий раз, когда она собиралась навредить ребенку, с ней что-то случалось. Она сидела, бледная, на краю ванной и смотрела на себя в зеркало. Руки в страхе поддерживали живот, который толком еще и не торчал. На часах было полтретьего. К Кате не пошла. Разделась и легла рядом с Мурадом.

20

Первое, что увидела Катя утром в первый день нового года, была трепетная синева ирисов. Огромный букет закрывал пол-окна. В комнате пахло зеленью. Катя радостно улыбнулась и, потянувшись всем телом, окончательно проснулась. Первые ее мысли в этом году были об Алексее. У нее была примета – о ком первом подумает в новом году, с тем все будет хорошо. Ей хотелось, чтобы это недоразумение с Лешей поскорее закончилось. Он был дорогой ей человек, был, конечно, и Андрей, но от Алексея, как от друга, Катя никогда не отказалась бы, даже если бы Андрей настаивал. А почему он должен настаивать… – раздумывала она, полусонно еще улыбаясь на ирисы.

В дверь звонили. Уже настойчиво, насколько раз подряд. Это было похоже на Настю. Катя очнулась, накинула халат и пошла открывать. Вспомнила, что так и не поздравила сестру. За дверью с огромной охапкой орхидей стоял Андрей.

– С Новым годом! – Андрей прятался за цветами.

– Ого! Это ты?!!

– Приедем, они живые будут. Быстро собирайся. – Он сунул ей сложно увязанные и закутанные целлофаном длинноногие цветы, обошел их и поцеловал Катю сбоку.

Цветы были тяжелые, и длинные стебли, и каждый со своим горшочком, Катя изогнула спину и радостно блестела окончательно просыпающимися глазами.

– Я не ждала так рано, – улыбнулась, – раздевайся!

– У нас самолет через три часа… – Андрей, загадочно прищурившись, расстегивал молнию куртки. – Вот билеты, твой загранпаспорт, на работе я тебя отпросил до пятнадцатого января.

Андрей развернул Катю, обнял ее сзади вместе с цветами, поцеловал в шею и так повел на кухню. В дверях остановил и, чуть повернув ее и запрокинув голову, стал нежно целовать ее в губы. Катя не сопротивлялась, запустила руку ему под куртку.

– Собирайся, я сам их устрою, – Андрей взял букет.

– Куда собираться, Андрей, какой загранпаспорт?

– В Венецию, Катя! Мы летим в Венецию! Опаздываем уже!

– Андрей, ты правда?

Андрей достал Катин паспорт.

– Вот, это твоя фотография? Одевайся!

– Да. – Растерялась Катя. – Я ничего не…

– Джинсы, свитер, дубленка! Остальное там купим! Давай! Где ваза, тут несколько цветков сломались…

– Вазы у нас нет, вот ведро, оно здесь, с цветами! – крикнула Катя из спальни. – Поставь их вместе.

– Вместе?! – Андрей зашел в спальню. – Ты хочешь меня объединить с этим юношей?

– Андрей, ты только что меня целовал!

– Ну да!

– Ты сейчас сказал гадость. Он мой друг! Я когда-нибудь расскажу тебе о нем…

– Окей-окей! – Андрей стал всовывать богатые орхидеи в ведро с ирисами, но вдруг остановился. – Когда мы вернемся, ирисы закиснут, их лучше вынести сейчас.

Катя отбирала белье и, прикрывая от Андрея, складывала в пакет:

– Нет-нет, выбрасывать нельзя, может, их на балкон поставить? Ты зачем купил цветы, если мы уезжаем?

– Не знаю, я это вчера утром решил. Терпеть не могу соперников! – Видно было, что Андрея уже не интересует этот вопрос, он отвечал машинально, сам думал о чем-то другом.

Он увез ее, так и не дав толком собраться.

Катя первый раз в жизни летела первым классом. В загранпаспорте она выглядела красивой и чуть растерянной. Это была одна из тех фотографий, что сделал Стешин.

– Давай выключим телефоны?! – За спиной Андрея мелькала голубовато-белесая взволнованная гладь венецианской лагуны.

Они только что сели на такси и отплыли от аэропорта. Катя настороженно смотрела по сторонам и почти испуганно улыбалась Андрею. За руку его держала.

– Давай! – весело настаивал Андрей. – Вдвоем побудем неделю…

– Нет! – Катя отвлеклась от ветреного простора лагуны. – Вдруг что-то дома!

– Домой будешь сама звонить. Давай твой телефон!

Катя машинально достала телефон, посмотрела на него и отдала. Снова стала смотреть в окно, оно все было в брызгах морской воды. Катер двигался небыстро, подскакивал, плюхался на волнах плоским дном, в каюте всюду было лакированное дерево, мягкие диваны вдоль бортов. Капитан – загорелый немолодой итальянец в тельняшке под распахнутой курткой – сидел за штурвалом снаружи.

– Там нет ничего пока, что ты смотришь?

– Море. Я никогда не видела моря.

– Это еще не море, – Андрей обнял ее. – Во-о-он Венеция, а тот большой остров – это знаменитый Мурано, а вон на том, с высокой кирпичной стеной, похоронен Иосиф Бродский и еще кто-то из наших композиторов. Здорово?

Катя кивнула и прижалась.

Катера-такси, маленькие и большие лодки и вапоретто[4] ходили по фарватерам, обозначенным массивными бревенчатыми сваями. Все пространство лагуны было размечено такими водяными дорогами, их катер свернул в одну из них и направился прямо к городу. Катя глядела, не отрываясь, на приближающуюся тесноту разноцветных зданий, пузато возвышающихся церковных куполов, черепичных крыш.

Они тихо вплывали в узкий канал между домами. Кирпичные стены росли прямо из воды. Волна от носа катера преступно набегала на них, Катя морщилась с удивлением; она видела весенние разливы, плывущие по Ангаре сараи и даже баньки.

– Это вход в дом! – показал Андрей на массивные узкие ступени, ведущие из канала к темно-зеленым распахнутым дверям. Катер качался на привязи. Внутри у самого входа сидел старик в пиджаке, галстуке и шляпе, опершись на трость, за ним было видно жилую комнату, скорее всего кухню. Старик громко разговаривал с кем-то, кого не было видно, но было слышно, как стучит нож по разделочной доске. Вкусно пахнуло едой.

Они причалили и вышли на серый плитняк небольшой площади, катер-такси с их полупустыми дорожными сумками двинулся между домами вглубь города.

– Выпьем здесь кофейку. Это памятник Кондотьере Коллеони – последняя работа Верроккьо! – показал Андрей на внушительную конную статую в центре.

Задирая головы, обошли монумент, утреннее солнце неровно освещало скульптуру. Надменно выгнутая шея коня еще была в тени. Всадник величественно и гневно поднимался в стременах.

– Ты так хорошо знаешь скульптуру? – спросила Катя, когда они сели.

– Это все Миша, мы вместе были здесь, – улыбнулся виновато Андрей.

Они сели рядышком, глядя на бронзового венецианского военачальника. Властный взгляд кондотьере проплывал над их головами, куда-то в глубину веков. Катя, улыбаясь, напряженно смотрела вокруг:

– Я не понимаю, где я… – она краем глаза, будто стыдясь, смотрела на Андрея.

– А я не верю, с кем я! – Андрей наклонился и поцеловал ее в губы.

Катя, смущаясь, осторожно повела глазами, не смотрят ли на них, и тихо сказала:

– Андрей, я так не умею, на нас люди смотрят.

– Я даже уверен, – Андрей говорил громко, весело улыбаясь и широко разводя руки, – что они мне страшно завидуют. Все мужчины, что есть сейчас на этой площади. Как они смотрят на тебя!

– Андрей, ну пожалуйста, мне и так плакать хочется!

– Тебе плакать?! – счастливо засмеялся Андрей.

– Я сейчас зареву, не знаю от чего… – Катя еле держалась. Лицо покраснело.

– Да отчего же, Катя?!

– Я ничего не понимаю… это солнце такое теплое… я в Италии, в Венеции… я тебя боюсь, как я вообще сюда попала? – Катя опустила взгляд себе под ноги, но тут же подняла голову, с тревогой глядя на Андрея. – А если я влюблюсь в тебя по-настоящему… что мне делать?

– Катя!? Мы же в самолете договорились!

Катя молчала.

– Да, я обещала, но этого всего так много! Я как это заслужила?!

– Хорошенькое начало! – благодушно нахмурился Андрей.

Подошел официант.

– Дуэ вино, – «вино» Андрей произнес по-русски и показал в меню. – И дуэ кафе.

– Due bicchieri di vino, – кивнул официант, – e due caffé. Grazie![5]

Официант привычными движениями убрал со стола подставку с маслом и солонкой, напевая при этом: Due bei caffé italiani![6] И подмигивая Кате.

– Какая я дура! – Катя напряженно изучала Андрея, сжимая у груди одной ладошкой другую.

– Ка-атя! Так нельзя говорить про себя!

– Андрей, я просто не выдерживаю. Я всю новогоднюю ночь проплакала. От счастья, что ты есть и что я боюсь тебя потерять. Как будто готовилась это сделать. Я, правда, как дура! Наверное, сбесилась от всего этого! Как мне может быть плохо? И дело не только в Венеции…

– Катя, друг, давай вина выпьем, – перебил Андрей, – я на все согласен. Ты мне и сбесившаяся нравишься. Делай все, что хочешь! Ура!

Андрей взял большой бокал с водянисто-желтоватым вином, посмотрел на свет, понюхал и сказал довольно:

– Хорошее вино всегда подают в хороших бокалах! Попробуй!

Катя держала свое вино неуклюже, как будто не собиралась пить, посмотрела растерянно, пытаясь понять, что сказал Андрей.

Потом они шли по лабиринту узеньких непредсказуемо сворачивающих улочек, переходили выгнутые мостики, под ними колыхалась густая, непрозрачная бирюзово-сероватая вода, часто встречались церкви. И церкви и дома были разные. Разной архитектуры, разных цветов, с балкончиками и крошечными садиками на террасах, некоторые были снизу доверху увиты вечнозелеными лианами. Герани цвели на окнах, еще какие-то нежно-фиолетовые соцветия вдруг нависали над улочкой. Был почти полдень, солнце припекало, Андрей держал Катю за руку и уверенно сворачивал в нужных направлениях.

Они вышли на небольшую площадь. Резной фасад церкви из бело-розового мрамора сужался в небо. Прямо, сквозь невысокую арку блестело море и слышались крики чаек.

– Церковь Святого Захария. Давай зайдем, – предложил Андрей.

После узких улиц внутри храма было просторно, средневековый полумрак подсвечивался разноцветными лучами, льющимися сквозь витражи. Невысокая и аккуратная итальянская старуха в строгом черном пальто и черной старомодной шляпке сидела, склонив голову, недалеко от входа. И еще старик, такой же, хорошо и строго одетый, и одинокий застыл на молельной скамье у пустого алтаря, огороженного от туристов красным канатом. Больше никого не было.

Андрей остановился возле большого полотна Мадонны с младенцем.

– Это Джованни Беллини!

Когда они вышли, Катя грустно улыбнулась:

– Никогда не думала, что смогу увидеть вот так! Для меня это было что-то, что существует только в книгах.

– Ты знала работы Беллини? – удивился Андрей.

– Да, отец очень любит эпоху Возрождения…

– Да-да, ты говорила, а отец твой, он кто по образованию?

– Преподаватель математики в школе. Иркутский мехмат заканчивал.

– И всю жизнь прожил в райцентре?

– Да.

– Странно… не то, что странно, но… удивительно, что ему не захотелось никуда. Я к концу школы точно знал, что уеду в Москву. Наверное, это как раз плохо. Если бы все уезжали из Венеции в Рим, никакой Венеции не было бы.

– Я тоже никуда не хотела, мне и в Белореченске было хорошо. Особенно, когда отец был здоров… – Катя задумалась. – Хотя, конечно, Венеция по книжке или в Интернете это не то же самое, что здесь… Здесь все иначе, я пока не понимаю…

Андрей продолжал смотреть с удивлением.

– Да, очень странно… Ты талантливая девушка, ты очень талантливая, в тебе порода невероятная, и этот шарм, и такая образованность в двадцать лет – все это совершенно не деревенское. Если бы мне раньше кто-то рассказал про такую девушку из маленького сибирского городка, я бы и слушать не стал…

– Ты просто не знаешь, у нас в школе очень умные ребята были, – Катя слегка покраснела щеками. – Я никогда не была… никогда не выделялась.

– Да-да, я как-то думал о тебе и понял, что у меня работают такие же девушки из провинции, может, чуть постарше тебя, но тоже очень способные. И никто из них не хочет обратно в свой город, наоборот, уезжают в Европу или Америку…

Катя слушала внимательно.

– Я хочу сказать, что у тебя в Москве колоссальные возможности, ты можешь добиться очень многого, перевезти свою семью, жить очень хорошо!

– А мы и жили очень хорошо…

– Ну ладно, ты это говорила, но если бы ты могла выбирать все, что угодно, какую бы судьбу ты себе выбрала?

Катя чуть задумалась, потом улыбнулась:

– Закончила бы Первый медицинский в Москве и уехала работать в Белореченск. Участковым терапевтом.

– И все?

– Все. – Твердо ответила Катя.

– А твоя любовь к музыке, к искусству?!

– У нас тоже все это можно…

– Это понятно, но в Москве театры, консерватория, музыканты с мировыми именами, выставки… можно Беллини вот так вот увидеть! А английский? В твоем Белореченске он тебе зачем?!

– Врачи неплохо зарабатывают, можно было бы ездить иногда в Москву… и даже в Венецию.

– Неплохо, это сколько? – Андрей с недоверием, иронией и любопытством смотрел на нее. Катя отвечала, может, чуть и растерянным, но твердым взглядом. – Нет, вообще мне эта идея нравится… жить там, где родился… Я даже и понимаю ее, только… – Андрей поскреб подбородок, – не знаю. А общение? У твоего отца есть друзья? Ему есть с кем поговорить?

– Да, конечно, мне кажется, там общение серьезнее. Это вообще не зависит от того, где ты живешь…

Вышли через арку к лагуне, недалеко от Сан-Марко[7]. В разные стороны, в полном беспорядке по тугой зыби волн ходили лодки и катера, гондольеры, легко взмывая на волне, толкались длинными веслами, тяжелые трамвайчики-паровички лихо чалились к плавучим остановкам, высаживали людей, брали новых и тут же, утюгом вздымая волну, резво уходили. Недалеко от берега, возвышаясь над крышами, бесшумно двигался белый десятиэтажный круизный монстр, казалось, он сейчас не сманеврирует и снесет или утянет за собой полгорода.

Гостиница была шикарная, в старинном здании. Просторный люкс балконом выходил на лагуну. Штофные красно-золотые обои, старинные столики с изогнутыми ножками, обитые под цвет стен диваны и стулья. Все было настоящее венецианское, мягкое, теплое и роскошное.

– Поедем на Мурано, там есть отличный мишленовский ресторанчик.

– Какой ресторанчик? – не поняла Катя.

– Очень вкусный! – Андрей обнял ее, и они вышли из номера.

На солнце было жарко, они бродили по чудесному игрушечному острову Мурано, заходили в мастерские, смотрели, как работают стеклодувы. Городок был разрезан каналами шириной с обычную дорогу, лодки покачивались, припаркованные, как автомобили. Разноцветное мурановское стекло сверкало и манило к витринам.

Ресторан был полон. Все столы и столики в двух небольших залах и на улице под зонтиками были заняты. Официанты сновали с полными подносами, с шутками и приколами друг к другу. Катя с Андреем ждали, когда освободится столик. Крупный рыжебородый мужчина лет шестидесяти сидел у барной стойки на крутящемся стуле и время от времени давал указания официантам или шутил с клиентами на всех языках мира. Он был брит коротким ежиком, коротко же стриженая густая борода охватывала его круглый подбородок от глаза до глаза.

– Он так похож на Лучано Паваротти, – зашептала Катя, – только рыжий.

– Это хозяин ресторана, – сказал Андрей.

– Рюсски! – небрежно ткнул «паваротти» рукой с толстыми пальцами в Катю и Андрея.

Андрей чуть кивнул, вежливо улыбнувшись.

– Москоу, Путин, тра-та-та! – итальянец пострелял в потолок, лицо при этом было невозмутимо. Непонятно было, нравится ему Путин тратата или наоборот.

Андрей отвернулся к Кате.

– Я тебя помнить! Я все знать! – Хозяин явно хвастался своим русским языком, посматривал вокруг. – Спасиба, пжалста, наздравье!

На этом его запасы русского кончились, и он перешел на неплохой английский.

– Я помню всех, кто лопал тут мою рыбу! В прошлом году сожрали тридцать тонн! И пять тонн устриц! И еще вагон неплохих итальянских макарон… А может быть, два вагона… кто их считал!

Катю и Андрея посадили за столик в соседнем зале. Через некоторое время сам хозяин, весело извиняясь, что пихается, неторопливо пробрался к ним, поставил вазочку с бордовой розой на столик, убрал желтенькие цветочки, что там стояли, и заглянул Кате в глаза. Потом повернулся к Андрею и шепнул заговорщически:

– Хотел на твою девчонку вблизи посмотреть! – Одобрительно качнул головой. – Только что рыбаки привезли осминожков и кальмаров, и рыбу-пескатриче – можно сделать настоящий «Zuppa di pesce». Buon appetito![8]

Он говорил по-английски, Андрей ничего не понял, Катя, краснея, перевела, хозяин еще раз поклонился коротко и с достоинством и пошел на свое место к бару. Шутил по дороге по поводу того, что имея лучший ресторан в Венеции, правильно иметь и самый большой вес. Останавливался у знакомых и разговаривал с ними по-итальянски. При этом он не забывал следить за работой официантов, сам забирал опустошенные тарелки.

Они начали со свежих устриц, потом были теплые осминожки в остром помидорном соусе, нежные мидии в лимонном супе, брускетта, запеченная в раковинах и карпаччо из местных рачков, потом подали большую «Zuppa di pesce». Они не съели и половины, особенно Катя, она вообще не умела есть много, страшно объелись, и Андрей попросил лимонный сорбет, кофе и по рюмке «Фернет Бранка» для пищеваренья.

– Я больше не могу! Все было очень вкусно, спасибо! – Катя сделала страшные глаза.

– Я тебя очень прошу, не благодари за то, что мы едим вместе. Я что, должен благодарить тебя, что ты сейчас рядом со мной?

– Но когда ты у меня дома чай пил, ты говорил спасибо!

– Это просто формула вежливости. Ты же не говоришь отцу спасибо, если вы с ним пообедали в ресторане?

Катя задумалась.

– Ну, хорошо, я больше не буду. Я, правда, и отцу говорю, и в ресторане мы с ним никогда не обедали… – она весело сморщилась. – Не обращай на меня внимания, Андрей, я уже ничего не понимаю в моей жизни. Ты так все поменял! Я когда думаю о нас, мне очень странно, очень непонятно делается. Не знаю, почему… – Она помолчала. – Вот в детстве, когда чего-то страшно, то просто не надо туда идти и все. А сейчас – мне непонятно, а я иду!

– Кать, а ты не можешь не копать себя все время? Что у тебя за голова?! – Андрей великодушно сморщился и потрепал Катю за плечо.

– Я стараюсь! Правда! Я, наверное, привыкну, только не знаю, к чему я должна привыкнуть?

Андрей устало помотал головой и позвал официанта. Когда они выходили мимо хозяина, тот встал, протянул Андрею свою большую загорелую пятерню и нежно пожал Катину ладошку.

– Ci vediamo[9] – улыбнулся, кланяясь.

Обратно плыли на вапоретто.

– Так! У нас большая программа: здесь тьма музеев, много церквей, которые расписывали знаменитые художники, есть оперный театр «Фениче», мы как-то ходили… – Андрей хотел сказать со Светланой, но удержался.

– А ты часто бывал в Венеции?

Их взгляды встретились. Они думали об одном.

– Да, это наш со Светланой любимый город… Зимой здесь мало туристов… – Он нахмурился. – Слушай, давай как-нибудь вечером поговорим обо всем. Ладно? Поговорим прямо, окей? И перестанем вспоминать об этом каждые десять минут! Есть же, в конце концов, мозги!

– Да, хорошо, – виновато согласилась Катя.

– Так, музеи, театры… О! Рядом с Сан-Марко есть отличный магазин «Church’s». Мне нужны ботинки, можно и тебе посмотреть – это хорошая обувь!

Катя пристально, как будто застыв, на него смотрела, но вдруг встряхнулась внутренне и улыбнулась, смелея.

– Хорошо!

Пароходик, гася скорость, громко взревел, ударился о резиновые амортизаторы причала. Они вышли.

– А нельзя съездить в Падую? Там есть «Капелла Скровеньи», ее расписывал Джотто!

– Да? Я не слышал или не помню, это интересно?

– Это очень… – Глаза у Кати загорелись, но она вдруг засмущалась: – Мне так неудобно, я все только по книгам знаю…

– И что Джотто? – Андрей обнял ее за плечи.

– Эти фрески считаются шедевром раннего Возрождения. Даже то время называется «Эпоха Данте и Джотто»… Это небольшая церковь начала четырнадцатого века, можно посмотреть в Интернете…

– Почему ты все время смущаешься? Хочешь, завтра и съездим? – Андрей откровенно ею любовался.

– И еще я бы очень хотела на гондоле прокатиться, – показала Катя на ряд длинных черных гондол, колышущихся в ограждениях из кольев и затянутых чехлами.

– Обязательно! Совсем забыл, сегодня же вечером!

– И ты обещал на могилу Бродского! И в Палаццо Дукале!

– Ура! – Андрей тянул Катю за руку, увлекая в ближайший совсем узкий проход между домами. Прижал ее и, понарошку глянув по сторонам, поцеловал быстро. – У нас море приятнейших дел!

Они вышли на площадь Сан-Марко. В дальнем конце золотые мозаичные фрески собора слепяще отражали вечернее уже солнце. У кофеен с уличными столиками и стульями стояли небольшие деревянные сцены, на которых играли несколько оркестров.

Солнце быстро садилось. Она пила кофе из маленькой тяжелой чашечки, он – граппу. Между столиками гуляли голуби.

На четвертый день Катя позвонила Насте.

– Катька, ты где? Я обыскалась…

– Я тебе звонила весь Новый год, и потом… – оправдывалась Катя. – Я не в Москве.

– А где? В Белореченске?! – с испугом спросила Настя.

– Нет, потом скажу…

– Ничего себе, что за тайны, сестра?! Тут такая фигня… Да где ты вообще, что-то я не врубаюсь?!

– Я за границей, вернусь через несколько дней…

– За границей?! А с кем?

– С Андреем.

– Даже ничего не сказала, подруга, называется…

– Я сама ничего не знала, – оправдывалась Катя.

– Да у меня тут новости – говно. Мать бабу Дину сдала в дом престарелых. – Настя замолчала.

– В дом престарелых? – не поверила Катя.

– Ну, я тоже в шоке! Еще до Нового года, я, конечно, свинья, не звонила бабуле две недели почти, тут у меня тоже хренота – она бы догадалась… – Настя тяжело замолчала. – Что мне делать? Ехать? Денег нет ни хрена…

– Ты как себя чувствуешь? Была в консультации?

Настя помолчала, потом заговорила нехотя:

– Не знаю, нормально чувствую, тошнит, как алкаша… – Она нервно вздохнула. – Да сейчас какая консультация? Я бабу Дину найти не могу, уже пять штук этих престарелых домов обзвонила… да еще и говорить не хотят, козлы. А ты в какой стране, в Турции?

– Нет… в Италии.

На том конце трубки замолчали.

– Ладно, сами тут разберемся, пока, давай! – и Настя повесила трубку.

Катя выключила телефон и молча глядела куда-то в безмятежное голубое итальянское небо за лагуной. Подавая резкие короткие гудки очередная белоснежная круизная громада делала маневр. Счастливая пестрая публика высоко, на верхней палубе, разглядывали венецианские крыши, показывали что-то друг другу и махали приветливо сверху маленькими руками.

– Что-то приключилось? Эта твоя Настя прямо притягивает к себе всякую дрянь.

– Да? – рассеянно ответила Катя. – У нее бабу Дину родная дочь в дом престарелых сдала. Как же так? Свою мать сдала…

– Кать, мы начинаем опаздывать, собирайся.

– Да-да, сейчас. У Насти ближе бабули никого нет.

– Надень то, светлое платье, да не горюй ты, Настя съездит, заберет ее обратно.

– Да, конечно… – Катя замерла, – тогда ей надо будет в Белореченске жить. А она хотела в Москве.

– Ну и что? Кать, рядом с оперой отличный винный бар, там поговорим!– Андрей доставал из шкафа новое вечернее платье.

– Тебе неинтересно про Белореченск. А там люди живут.

– Пусть они сами об этом подумают. Как живут и почему так живут?

– Это правильно, но просто подумать о них. Только подумать… старики, дети!

– Держи! – Андрей аккуратно подал платье.

Катя взяла, положила на кровать и стала снимать халат:

– Андрей, не смотри, иди туда, пожалуйста!

– А мне нравится, как ты раздеваешься. У тебя руки очень ловкие …

– Ну, пожалуйста, я не могу так… – Катя запахнула халат. – У меня все время такое ощущение, что на мне мои старые драные трусы, в которых я приехала в Москву.

– А по-моему, ты вообще без трусов!

– М-м-м-м!!! – Катя сердито затрясла головой. – Пожалуйста?!

– Ладно-ладно! – Андрей вышел на балкон, не закрыв дверь.

– Я тебе об этом столько рассказывала, а ты все не поймешь!

– О чем?

– В Белореченске нет работы. На что она будет жить?

– Жила же как-то…

– Застегни мне, пожалуйста… – Катя надела платье и встала спиной.

Андрей застегнул крохотные пуговки, повернул ее к зеркалу, прищурился оценивающе:

– Шикарно! Вернемся в Москву, что-нибудь придумаем. Не горюй! Это как далеко от Иркутска, я забыл?

– Триста километров. – Катя, глядя в зеркало, чуть добавила теней на веки. – Может, правда, ты что-то придумаешь? Мы здесь столько денег тратим. Давай сегодня не будем ужинать! – Она повернулась к Андрею. – На один наш ужин в Белореченске можно два месяца жить! Нет, правда, Андрей, два месяца, я подсчитала! – Она одернула рукой короткое платье, обтягивающее стройные крепкие ноги. – Не очень коротко?

– Нет, – качнул Андрей влюбленным взглядом. Он держал наготове ее новый длинный плащ.

Они дошли до «Фениче» и сели в просторном баре. Площадь была совсем маленькая, как будто задавленная домами. Уютно светили желто-розовые фонари. Театр чуть возвышался, чтобы войти в двери, надо было подняться широкой беломраморной лестницей. Перед входом венецианская публика собиралась к спектаклю. Люди очень небедные, строго и стильно одетые, они держались с неторопливым благородством. Обнимались аккуратно, дважды целовали воздух рядом со щекой. С достоинством склоняли головы и приподнимали шляпы. Они совсем не были похожи на темпераментных итальянцев, но больше на актеров, разыгрывающих таинственное для окружающих действо.

Андрей выбрал вино и держал Катю за руку. Разглядывал ее с нежностью. Ее красивая крепкая ладошка казалась детской в его руках. Катя, не отрываясь, смотрела на венецианцев. Что-то разгадать в них хотела.

– Жизнь загадочна, – Андрей мягко помял Катину руку. – Кому-то всегда достается больше, кому-то лучшее, а кому-то ничего. Твоей Насте – ее проблемы, этим вот людям – их. – Он улыбался одними глазами. – Все бы хотели такую девушку в жены! Но ты одна!

– Да? – простодушно удивилась Катя, отвлекаясь от итальянцев. – К чему ты это? И ты бы хотел? Ты взял бы меня в жены, если бы мог?

– А ты пошла бы за сорокалетнего старика?

– Не знаю, мне ни один сорокалетний предложения не делал! Мне вообще никто не делал предложений. – Она замерла, улыбаясь, смотрела на Андрея, и видно было, как улыбка уходит с ее лица. Она опустила свои прекрасные глаза и заговорила тихо. – О чем бы мы ни говорили, мне всегда становится неудобно… я ощущаю себя такой сволочью, которая или хочет вытянуть из тебя деньги, или разрушить твою семью!

– Попробуй вино! – Андрей не обращал внимания на ее слова.

Катя машинально пригубила бокал.

– Нравится? – Андрей протянул руку через столик и снова поймал ее ладонь.

– Мне надо смириться с ролью такой вот странной девушки, и тогда все встанет на свои места. Так же ведь? А если я не согласна?! Это сразу означает, что я хочу увести тебя из семьи…

– Вино нравится? – Андрей смотрел благодушно. – Это очень хорошее вино!

Катя взяла бокал, попробовала еще раз. Поставила, не понимая.

– Настя хотела завести себе мужчину, который должен был быть старше и богатый, она называла это спонсор! Мне это казалось такой гадостью! И вот… – она нечаянно показала рукой на Андрея.

– Кать, что с тобой? Я не пойму, тебе хорошо со мной?

– Мне?! Мне очень хорошо. Я кажусь тебе неадекватной?

– Да нет… странно немного, но ты мне любая нравишься. Завтра на могилу Бродского съездим. Ты же любишь его стихи?

– Да. Очень.

– А я его не знаю, читал в студенчестве что-то, тогда он модный был. Ты наизусть помнишь? Он любил Венецию.

Катя все думала о чем-то, глянула удивленно на Андрея и зашептала:

И восходит в свой номер на борт по трапу

постоялец, несущий в кармане граппу,

совершенный никто, человек в плаще,

потерявший память, отчизну, сына;

по горбу его плачет в лесах осина,

если кто-то плачет о нем вообще.

Катя остановилась, подняла глаза на Андрея, но тут же нахмурилась строго и продолжила:

Адриатика ночью восточным ветром

канал наполняет, как ванну, с верхом,

лодки качает, как люльки; фиш,

а не вол в изголовьи встает ночами,

и звезда морская в окне лучами

штору шевелит, покуда спишь.

Катя остановилась. Тревожно и грустно смотрела на Андрея.

– Здорово, – сказал Андрей задумчиво, – очень здорово! Я тебе должен. Знаешь, когда я последний раз так вот… с кем-то читал стихи? Я не помню уже, сто лет назад! А раньше очень любил, сам писал на первом курсе…

– Мы не опоздаем? – показала Катя на опустевшую мраморную лестницу.

Андрей поднялся и подал Кате руку.

До отъезда оставалось два дня. Андрей за завтраком положил перед Катей кредитную карточку и пин-код, написанный на обороте визитки.

– Мне тут по делам надо встретиться, это часа три-четыре, погуляй без меня, ладно? Купи себе что-нибудь, пальто какое-нибудь модное, а хочешь своим подарки купи. А не будут брать карточку, вот наличные. – Он достал из кошелька, не считая, пачечку светло-зеленых и сиреневых банкнот.

Катя одевалась неторопливо. Глядела за окно. Было еще рано, над лагуной висела влажная зимняя изморось, а по горизонту, там, где всходило солнце, тянулись длинные розовато-серые облака. Она взяла плед и посидела на балконе. В кафе наискосок туристы, пожилые в основном пары, пили свои капучино с круассанами. Рабочий люд, несмотря на пронизывающий мокрый холод, был одет легко, поторапливался с тачками, гружеными разным нужным для Венеции добром. Поднимали продукты из широких грузовых лодок, скрипевших и качавшихся на волнах, подвозили обратно пустую тару. Тачки оставляли колесами двойные мокрые следы на брусчатке.

К их гостинице подплыл чистенький бело-голубой катер с надписью «Lavanderia»[10] на борту. Официанты и портье приняли чистое белье, сдали стирку. Два бича, совсем такие же, как в Белореченске, с собачкой на веревке, стояли и смотрели, как ловко работают люди в строгих черных костюмах и белых рубашках.

Катя чувствовала не без удивления, что рада возможности побыть одной, она вернулась в номер, положила карточку и деньги на тумбочку, взяла одну сотенную бумажку и пошла гулять.

Одной ей было очень хорошо, даже преступно хорошо, свободно, может быть, она просто немного устала сама от себя, от замечательного и незаконного Андрея, от своего странного счастья с ним. Но больше от сомнений, безжалостно разрушающих это счастье. Это была мука, почти не сладкая уже.

Она ни о чем не думала, а просто шла по улочкам, куда вели ноги, рассматривала яркие витрины и мостики, балкончики и крошечные садики, читала на входе в церковь, кто из великих итальянцев ее расписывал, и заходила. И долго стояла у прекрасных полотен. Венеция казалась маленькой, меньше Белореченска. Катя угадывала то одно, то другое место, где они бывали с Андреем за эти восемь дней.

В одном из ресторанов, недалеко от театра «Фениче» – Андрей сам ходил с хозяином в подвал и выбирал старые вина – в дверях стоял хозяин и радостно улыбался Кате. Его звали Пеппино, он был хромой и ходил подсогнувшись, как от радикулита, в красной клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Блестел веселыми глазами и блестящей лысиной, чуть окаймленной прозрачным стариковским пушком. Пеппино распахнул дверь и склонил голову.

– Caffè, плиз, caffè, signorina![11]

Катя вежливо улыбалась, ей не хотелось кофе, ей больше нравилось ее тихое одиночество.

– Ti prego, bella! Ti voglio offrire un caffè! Solo un caffè![12]

Катя вошла, не стала садиться за столик, остановилась у широкой деревянной стойки. Они выпили кофе. Пеппино не говорил по-английски, но знал все итальянские оперы, что шли в театре «Фениче», наизусть. Он даже попел немного и очень правильно прекрасную увертюру из «Дон Жуана». В дверь, спасая Катю, вежливо озираясь и кланяясь, стала втягиваться большая группа пожилых японцев. Пеппино, театрально изобразив покорность судьбе, подержал Катю за руку и раскланялся.

Часы показывали полдвенадцатого, Катя пошла искать гостиницу; она оказалась совсем рядом, Андрея еще не было. Она села в гостиничном ресторане за столик на улице и стала смотреть на рабочую суету голубой лагуны, на вечное спокойствие моря на горизонте. Было ветрено, но уже не так холодно. Солнце пригревало приятно.

Кате как-то вдруг стало скучно, она думала про Андрея, что ему возможно, тоже, как и ей, захотелось побыть одному. Ее это никак не огорчило и не озаботило. Чем дальше, тем меньше понимала она в их отношениях, и чем меньше понимала, тем острее чувствовала незаконность своей радости. Это было главным ее ощущением. Она не имела никаких прав на Андрея. Она думала о себе, о своей внешности и не могла понять, что он в ней нашел и почему так с ней возится. Неуемная страсть, которую она обнаружила в себе, тревожила своими внезапными и неотвратимыми порывами. Словно где-то в глубине ее жило чудовище, которое вдруг, когда ему хотелось, властно поднималось из этих глубин, и Катя прекращала быть Катей.

А если это будет не Андрей, я тоже… – Катя замерла и нервно глядела перед собой, ничего не видя и не смея развивать эту мысль. Над ней стоял Андрей и весело водил рукой перед ее глазами. Катя очнулась, поднялась и порывисто прижалась к нему.

Они, не обедая, пошли к себе в номер. Вышколенные портье невольно косили глаза на красивую пару, поднимающуюся по старой, уютно скрипучей дубовой лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. С красно-золотыми ракушками и тритонами, игриво заглядывающими в эти ракушки.

21

За ночь навалило снега, Ирина шла за хлебом. Ближний продуктовый ларек по случаю праздника был еще закрыт, и она пошла в дальний, коопторговский магазин, где работала ее двоюродная сестра Зоя, мать Насти.

Снег все шел. Тихий, задумчивый, где-то мужики, неторопливо покуривая, отгребали его от ворот и калиток широкими деревянными лопатами и забрасывали на высокие, выше человеческого роста, сугробы. В других домах еще только вставали, было полдевятого, выходные. Ирина здоровалась со знакомыми, кивала. Здесь все друг друга знали, если не по имени, то в лицо.

В магазине стояла очередь человек восемь-десять, пахло свежим хлебом и чем-то сладким, ватрушками. Зои за прилавком не было, не было и ее сменщицы смешливой Валентины Бутаковой. Молоденькая незнакомая девочка с ярко накрашенными губами подавала хлеб, взвешивала крупу и апельсины, должников записывала в пухлую тетрадку. Люди стояли спокойно, переговаривались.

– Зоя совсем догулялась, – негромко рассказывала впереди пожилая женщина: – уволили ее, ведь. А и сколько ж терпеть можно? И пьяная, бывало, торговала.

Старушка в сером пуховом платке, слушая ее, вздыхала время от времени и согласно кивала головой. Невысокий дядька в облезлой заячьей шапке стоял молча и смотрел в сторону, как будто в окно, но вдруг встрял в разговор:

– Мать свою отвезла в дом для стариков!

– Кто? – не поверила старушка.

– Да Зоя, кто! Специальну машину нанимала! Увезли!

Ирина слушала, замерев, боясь смотреть в ту сторону.

– Чего это она? – не понимал другой уже стариковский голос.

– А вот спроси! Уволили ее, она и давай куролесить всем назло!

– Да кому же назло?

– Кому-кому? Пьет, говорят, и по утрам уже, дом матери продать хочет!

– Не имеет права, бабка еще в уме! Как она ее сдала-то?

– Стыда у людей не стало! – качала головой старушка в платке.

Ирина стояла, отвернувшись в окно, кровь заливала щеки, она нахмурилась озабоченно и, кивнув стоявшему за ней, вышла из магазина. Дом сестры был на той же улице. Ирина вошла в нечищенный двор с протоптанной тропинкой, обстучала сапоги от снега и открыла дверь на веранду. В нос ударил застарелый табачный запах. Толкнула дверь – заперто, Ирина удивилась, было слышно, как работает телевизор. Через какое-то время, запахивая яркий халат, едва прикрывающий немолодые уже коленки, дверь открыла Зоя. Что-то дожевывала, сигаретой дымила, глянула пристально и чуть испуганно, как показалось Ирине.

– Заходи!

– Зоя, кто там? – раздался не сильно трезвый голос из кухни.

Ира вошла, еще обстучала ноги на коврике, поморщилась от дыма. В кухне в тренировочных штанах и несвежей майке сидел мужик лет тридцати-тридцати пяти. Худой, с мосластыми коленями и длинными нечесаными волосами. Ирина его не знала. В тарелках вчерашняя закуска, бутылка уже начатая, пахло чем-то кислым. Поздоровалась, отступила в сторону, чтоб не видеть мужика.

– Ты чего? – миролюбиво затягиваясь сигаретой, спросила Зоя, смотрела, однако, с тревогой. – От Насти, что ли чего?

– Я про бабу Дину узнать… – Ирина чувствовала, как лицо ее против воли хмурится. – Она уже понимала, что это все правда, что слышала в магазине.

Мужик встал и вышел к дверям кухни. Уперся в косяк, нога за ногу. Глядел с бессмысленным похмельным любопытством. Взгляд, как у коровы, – мелькнуло у Иры.

– Иди, сядь, Юрка! – Зоя зло развернула его и закрыла дверь. – А чего тебе баба Дина?

– Люди говорят, что…

– А мне насрать, что люди говорят! – Зоя смотрела жестко, не мигая. – Ты-то чего хотела?

– Ты, Зоя, на меня не шипи, Настя звонила, – соврала Ирина, – спрашивала, где бабуля!

– Да пошла она, твоя Настя. Выросла? Попила-поела и поехала?! И все! Там теперь ее счастье! Звонила она! А за бабкой она не хотела походить? Говно за ней убирать?

– Ты зачем это говоришь, Зоя? За бабой Диной чего убирать…

– Я сама про нее все знаю!

– Так ты, правда, от нее отказалась?

– А что прикажешь? Я безработная теперь, мне на что старуху кормить?

– Да ты ее кормила ли? – нахмурилась Ирина.

– Ты не лезь…

Дверь в кухню медленно открылась. Мужик, покачиваясь, осторожно нес в руках три полных рюмки. Плескал. Улыбался щербатым ртом:

– Бабы, вы чего лаетесь? С Новым годом давайте!

– Иди, Юрка! – взвизгнула Зоя, она опять вытолкала его и закрыла дверь. Слышно было, как рюмки с глухим стуком попадали на пол и беззлобно заматерился Юрка.

– Адрес мне дай! Куда ты ее отвезла?

– Не твое дело! – Глаза Зои наполнились презреньем. – Не лезь, иди своих инвалидов обхаживай!

Ирина замолчала, посмотрела недобро и выбралась на улицу. Шла не видя дороги, сердце колотилось от негодования и бессилия. Не верила еще, на что-то надеялась. У бабы Дины было заперто. Замок висел на калитке.

22

Спустились только вечером, когда над черным простором лагуны уже засветили тусклые зимние звезды. Черная глянцево переливающаяся гладь моря качала огни ночной Венеции, пахло устрицами, омарами и жареной на гриле рыбой.

После ресторана прогуливались узкими, слабо освещенными и оттого совсем таинственными улочками. Стены домов уходили вверх, во тьму ночи, куда-то выше старых фонарей, поскрипывающих на проволоке, протянутой от стены к стене. Они двигались к своей гостинице, разговаривали о чем-то незначащем, Андрей рассматривал освещенные витрины и предлагал купить что-то в подарки. Иногда останавливал вдруг Катю и спрашивал, куда свернуть, Катя показывала, они шли туда и оказывались в темном и глухом тупике, обрывающемся в черную гулкую и страшную воду канала.

– Ошибку мы поправим поцелуем! – басисто рокотал в темноту Андрей.

– Это ты сам придумал?! – сквозь его мягкие губы спрашивала Катя.

– Нет, Казанова… сейчас покажу тебе улицу, где совсем нет света и можно пройти только по одному!

– Мне уже страшно!

Вышли на маленькую площадь, запахло дымом и жареными каштанами.

– Хочешь каштанов? Ты любишь?

– Я не пробовала! Ты забыл, я дикая!

– Дикая! Как хорошо! Тогда покажу тебе дом, где останавливался один из любимых твоих мужчин! Угадай кто?

– Неужели Андрей Каменев?!

– Ответ отличный, но далековато!

В темном закутке у небольшого углового дома, Андрей достал телефон и попытался подсветить табличку из белого мрамора: «Здесь в 1771 году во время карнавала останавливался Вольфганг Амадей Моцарт…» Андрей прижал Катю в углублении под невысоким балкончиком. Невидимые в темноте, они целовались, как школьники, редкие прохожие переходили по мостику, и никто не обращал на них внимания. Где-то прямо над головами громко кричал что-то страшно увлекательное и бурно хлопал в ладоши итальянский телевизор.

Улицы были почти пустынны. Держась за руки, они шли дальше.

На углу работал бар. Гуляющая молодежь со всего света сидела за тремя пластиковыми столиками и прямо на брусчатке у стен. Столики были уставлены пустой и полупустой пластиковой же посудой, кто-то ел пиццу, двое белых парней с засаленными негритянскими косичками негромко стучали что-то африканское в маленькие там-тамы. Стучали для себя, не обращая ни на кого внимания. Остальные, впрочем, вели себя так же.

– Давай выпьем здесь?! – предложила вдруг Катя. – Я никогда не выпивала в баре! Интересно тебе со мной?!

– Чем дальше, тем интереснее!

Внутри бара громко разговаривали разные, выпившие уже, конечно, языки, звучала американская или английская музыка. Довольно приличная. Катя, мужественно прищурившись на стойку, ткнула пальцем в текилу, Андрей скривился на подозрительно демократический ценник, но поддержал. Текилу явно бодяжили в Неаполе. Они пили стойко, вместе, до дна, чтобы прожить недолгую, но счастливую жизнь и умереть в один день! Потом разговаривали о музыке, о прекрасном праздном образе жизни, и громко, по-русски завидовали этим странно счастливым босякам, Андрей звал ее на необитаемый остров, где можно было бы не одеваться совсем.

– Где же мы найдем такой остров?

– Купим!

– И станем босяками?!

– Ну!

Напились незаметно. Когда поднимались к себе в номер, весело пихались, отталкивали друг друга, бились за право первым добраться до туалета. Потом путались в одеждах, раздеваясь и раздевая друг друга. Потом лежали уставшие, Катя расслабленно улыбалась чему-то. Андрей громко зевнул.

– Извини!

– Ты не спи! – Катя поднялась на локоть. – Ты обещал поговорить, а мы за целую неделю так и не поговорили! – Она встала, надела ночную рубашку и засветила ночник. – Мне хотелось тебя спросить… Только ты послушай, пожалуйста, я сегодня весь день с тобой о всяких важных вещах разговариваю!

Она села в кровати, поджав под себя ноги, потрепала его по груди, повернула за подбородок лицом к себе. Задумалась на секунду и, вздохнув, начала:

– Мне всегда казалось, что моя жизнь мне ясна. Рядом были отец, мать, братья, бабушка, с каждым из них у меня были ясные отношения. Я должна была хорошо учиться… – она стряхнула волосы себе на грудь и стала машинально заплетать их в косу.

– А как ты училась?– Андрей наблюдал за ее ловкими пальцами.

Катя посмотрела, не понимая.

– Ты, наверное, круглая отличница была? – попытался угадать Андрей, он сел рядом, взял ее косу и стал примерять. – Почти до пупка тебе достает!

– Нет, совсем никакая не круглая… но это не важно. Андрей, что ты делаешь? – Катя отняла у него косу. – И вот я… – Она задумалась, вспоминая, на чем остановилась: – я так жила, очень понятно, я без образования санитаркой работала, даже в операционной помогала – у меня крепкие нервы и я совершенно не боюсь крови… – она подняла палец восклицательным знаком. – Я хотела поступать в институт, но надо было помогать матери. У меня не было выбора, и вот я в конце концов оказалась в Москве.

– Я, кажется, все это знаю…

Андрей попытался привлечь ее, но Катя удержала его руки на расстоянии.

– Тебе неинтересно? Я понимаю, что тут ничего особенного… но это моя жизнь! И вот появился ты! Я не понимаю, я люблю тебя? – Катя с нетрезвым любопытством рассматривала Андрея.

– А вот это интересно!

– Ну, конечно! Но я не понимаю, откуда на меня все это свалилось, все мои чувства, хорошие и плохие? Это чужое богатство? Это все очень тревожит! Я не понимаю, что происходит!

– А что происходит?

– Мне кажется, ты хочешь перевести меня в другой мир! В другую систему ценностей. Я ее не понимаю!

– Что, добро и зло меняю местами?

Катя смотрела серьезно.

– Может, и так, то, что было плохо, теперь – хорошо, а то, что было хорошо – непонятно. Как мне себя вести? И что со мной будет? Что дальше будет?

Андрей с удивлением и серьезно смотрел, чуть улыбался:

– Будет вечное блаженство, если ты перестанешь задавать глупые вопросы и просто доверишься мне. В конце концов все зависит от твоих ощущений, помнишь, ты сама об этом говорила.

– А твоя Светлана? С ней у тебя тоже вечное блаженство?

– Ты обещала не трогать эту тему.

– Да, я помню, но мне стыдно перед ней!

– Как тебе может быть стыдно, если ты ее не знаешь?

– Это не важно. Она твоя жена! Если я люблю тебя, то… ты знаешь, у меня к ней хорошее чувство, только стыдно, мне кажется, она хороший человек. И когда мы с тобой просто дружили… – Катя остановилась и вдруг заявила: – Нам нельзя спать вместе!

– Давай не будем!

Катя была серьезна. Даже слишком:

– Ты шутишь, а для меня это важный вопрос. Он меня больше всего мучит.

– Это текила, у тебя сейчас все вопросы важные!

– Я, наверное, пьяная и отвратительная и говорю гадость, но я всегда ужасно тебя хочу!

– Разве это плохо? Ты же не всех так хочешь!

– Я никого не хочу, а от тебя меня трясти начинает. Ты этого не видишь? – Катя вытянула и посмотрела на свои руки. – Не трясутся?

– Все у тебя отлично, – он взял ее вытянутую руку.

– Мне иногда кажется, что прямо в это время на нас стоит и смотрит Светлана.

– Ты говорила, что представляешь себе Бога, что Он смотрит.

Катя задумалась. Потом легла, сунулась головой Андрею подмышку и вся закрылась пуховым одеялом.

– Я не представляла Его себе. Я о Нем забыла. – Она застыла.

Андрей поднялся, приоткрыл окно, стали слышны звуки ночной Венеции. Громкий говор и смех итальянцев, одинокий гондольер монотонно и певуче зазывал прокатиться по ночным каналам.

– Я так тебе благодарна за отца, вообще за все, что ты для меня делаешь…

– Катечка, я же просил! Что все это значит? – Андрей скинул одеяло с ее головы. – Зачем ты об этом вспоминаешь, я помогал тебе как другу! Я много кому помогаю, даже людям, которых не знаю…

– Подожди, дай скажу… – перебила Катя, села спиной к подушке и, быстро и бессвязно жестикулируя, заговорила торопливо: – Это все неправильно, то, что я делаю, и это не может хорошо кончиться. Я однажды тонула в болоте…

– Что?! – Андрей поднялся на локте и с усмешкой посмотрел на Катю.

Она была больше возбуждена, чем пьяна. Мелко замахала руками.

– Дай я расскажу… я тебе все время это хочу рассказать, да-да! Это было три года назад, я тонула в болоте. На самом деле, правда! Это так странно, ни на что не похоже! – Катя решительно провела рукой в воздухе. – Болото в тайге очень мило выглядит, такая зеленая и желтая, очень красивая полянка, она совсем не похожа на болото! Ты наступаешь, и сначала эта полянка просто так забавно колышется под тобой, ты думаешь, что это приятно, как будто на кровати качаешься, а совсем не опасно, делаешь следующий шаг, потом еще, еще – и вдруг туда уходишь! А там нет твердого, совсем ничего, никакой опоры нет под тобой! Ты хочешь выбраться, ты не понимаешь, что ничего нет, улыбаешься даже, тебя охватывает прохлада, и ты уходишь все глубже. По пояс, по грудь, ты загребаешь руками, пытаешься повернуться, лечь на живот или спину, гребешь руками эту зеленую мелкую такую травку, мох, даже там прошлогодняя клюква была, я помню! А внутри, под этим зелененьким, все коричневое и мутное, и пахнет плохо. А ты продолжаешь медленно тонуть, уже только руки и голова наверху. Так незаметно все и даже ласково и приятно, а обратного пути нет. И очень страшно, вроде ты ничего не сделала плохого, все вокруг так же, как и было – солнце ярко светит в синем небе, деревья стоят, зеленые и стройные, ничего особенного не происходит, а ты уже целиком в трясине и ничего не можешь! Ты не можешь вернуться обратно.

– Как же ты выбралась? – спросил Андрей, нахмурившись.

Катя рассказывала все это, не глядя на Андрея, повернула к нему голову. Лицо ее было грустным и чуть закаменевшим.

– Меня тогда Федька спас – почувствовал, что что-то случилось, и вернулся! Бегом бежал, весь исцарапался! Хотя я не кричала! Он согнул березу небольшую, и я за нее схватилась. Я потом забыла об этом и вроде никогда не вспоминала. А в первый день, когда ты появился, помнишь, на твоем дне рождения, ты ко мне приставал, ночью мне приснился этот сон. Очень ярко! Как будто все наяву, как я ухожу, как меня засасывает! А я как будто не понимаю ничего и смеюсь радостно, и тону. А вместо Федора на берегу ты, ты так присел ко мне, совсем рядом твое лицо, ты вроде можешь, но почему-то не протягиваешь мне руку, и я почему-то не пытаюсь за тебя схватиться. И еще ты мне что-то говоришь, просто какие-то слова, а я их не понимаю… – Она внимательно посмотрела на Андрея. – Это было мне предупреждением! Странно, да?! Ведь тогда ничего еще не было и ничего не предполагалось! Мне приснилось это под утро, а через несколько часов ты приехал и сделал мне твое «мужское» предложение. Ты его помнишь?

Андрей улыбнулся виновато и небрежно и взял ее за руку.

– Я тогда совершенно не обиделась. Наверное, ты мне уже нравился, просто я не знала этого. Я растерялась, конечно. И потом, ты делал мне только хорошее.

Катя задумалась надолго, Андрей гладил ее ладонь, каждый палец. Катя все думала о чем-то. Потом заговорила тихо:

– Я когда думаю о нас, когда вообще пытаюсь представить какое-то наше будущее, мне часто приходит в голову эта страшная, такая красивая трясина. Она и правда красивая! – Катя помолчала, вздохнула. – Я что-то не то говорю. Мы с тобой обязательно запутаемся, вот увидишь! Меня успокаивает, что единственная жертва в этом сне, это я. Ты заметил?!

– Все, перестань. – Андрей, не улыбаясь, повалил ее и закрыл рот двумя руками. Смотрел вблизи глаза в глаза. Она была беспомощна, растеряна и очень красива. И так дорога ему!

23

Они вернулись в Москву. Было много снега, пробки, слякоть и грязь. Во дворе дворники гребли и посыпали дорожки, а снег все шел.

Утром Катя позвонила домой. Там все было неплохо, мать впервые не говорила о деньгах. Спокойно рассказывала. Отцу поменяли фиксирующий корсет, специально приезжал травматолог из Красноярска, показывал упражнения.

– Старается, по часам вон все делает. Ходит на костылях уже понемногу. – Голос у матери был бодрый, даже деловой, и необычно вежливый. – Я отпуск взяла до конца февраля, Кать. Денег хватает, больше не надо… Ты там не в долги влезла?

– Нет, все нормально, – поспешно ответила Катя.

Мать помолчала, потом сказала осторожно:

– Я знаю, сколько стоила операция… этот доктор, что приезжал к отцу, дал мне договор подписать, и еще там услуги дополнительные… – ты где же столько денег взяла?

– А сколько, мам? – с тревогой спросила Катя.

– Больше двух миллионов! Ты что, не знаешь?

– Знаю… – выпалила Катя, чтоб успокоить мать и замялась. – У меня друг тут…

Мать тоже молчала.

– Это он оплатил. Он очень добрый, – добавила Катя, чувствуя, как становится стыдно. – Тебе папа не рассказывал?

– Да от него ничего не добьешься, говорит, это не моя тайна… Что за тайна?

– Мам, ты не обижайся на него, он же всегда так, я приеду, все расскажу.

Мать помолчала.

– Что же, живете вы? – спросила осторожно и строго.

– Нет… – Катя покраснела еще гуще. – Я попробую приехать на несколько дней.

– А чего на праздники не приезжала? Мы ждали. И Андрюшка, и бабка все время спрашивает. Платок тебе связала из белого пуха.

Катя молчала. Не рассказать всего было по телефону.

– Ну ладно, спасибо тебе за все. На, вон, с отцом поговори…

– Я! Я! Я! Я! – услышала Катя тоненький и звонкий голос Андрюшки.

Мать дала ему трубку.

– Катя! Катя! Катя! Сестла! Сестла! Сестла моя! На, папа!

– Катюша, здравствуй, милая!

– Привет, пап. Как себя чувствуешь?

– Спасибо тебе, скоро побегу, сейчас, погоди, к себе доковыляю. Видишь, хожу уже… – Катя услышала, как хлопнула дверь его комнаты. – Костыли специальные привезли. Вот, пришел… сидя теперь читаю… – Отец заговорил тише. – Я уже не надеялся, спасибо тебе!

– Что ты, пап, все же хорошо!

– Ничего, ничего, прости, я просто хотел сказать, что благодаря тебе я снова учусь ходить. Андрюшка показывал мне сегодня, как правильно надо ножку ставить! – Отец помолчал. – И Андрею твоему спасибо передай. Как у вас?

– Все… по-прежнему, – сказала Катя и поняла, что впервые в жизни нечаянно обманула отца. – Все неплохо, пап, приеду, расскажу.

У Кати оставались два свободных дня. Она вымыла всю квартиру, развесила обновки, шкафа не хватило, и она заняла пустующую половину Насти. Разложила бесчисленные мурановские бусы и серьги, которые Андрей покупал всякий раз, когда видел. Алешины ирисы в ведре отцвели, выпили всю воду и подсохли, стали сероватыми, но не пропали, они как будто ждали ее. Катя долго смотрела на это чудо природы, взяла ножницы и обрезала кое-где. Получился осенний гербарий. Суховатый и строгий. Андреевы орхидеи, каждая в своем горшочке стояли живые, красивые и чужие. Катя рассматривала их, как диковинных зверьков, которым до нее не было никакого дела.

Она работала машинально, а сама все думала о своей новой жизни, которую нарисовал Андрей. На обратном пути в Москву они долго разговаривали.

В первом классе никого, кроме них, не было, стюардесс Андрей не замечал и говорил спокойно, не понижая голоса:

– Мне не нравится, что ты официантка. – Он доброжелательно, но строго смотрел на Катю. – Дело не в профессии, просто никакая ты не официантка, тебе надо получать хорошее образование. И потом… мне не хотелось бы встречаться с официанткой. Ты не обижайся, но обычно официантки, с которыми встречаются люди моего круга, это бляди или что-то вроде.

Андрей крутил в руках бокал с коньяком и смотрел на Катю. Она не реагировала, слушала молча, слегка краснея от стюардессы, подававшей еду.

– Я не хочу, чтобы так думали про тебя, понимаешь? Если мы где-то появимся вместе, так будут думать! Так просто есть и все! Надо закончить с этим твоим лицом в ресторане и на буклетах. Это мое лицо!

– А что я буду делать?

– Учиться. И не в медицинском, а на филфаке университета, ты же хотела. Потом можно будет магистратуру где-нибудь устроить, в Сорбонне, например. Тут у нас есть простор – ты же невероятно способная!

Андрей откровенно любовался ею, целовал ее ладонь и пальцы, и говорил все таким тоном, как будто все было уже решено. Приближаясь к Москве, он погружался в привычную атмосферу дел и даже рад был этому. Все так же, не обращая внимания на стюардессу, обнял ее и притянул к себе.

– Ты не устала?

Катя покачала головой, но потом, будто очнувшись от его слов, согласилась:

– Я, кажется, очень устала, столько всего было… А ты?

– У меня дела. – Андрей думал о чем-то своем, отпил коньяк. – Я никогда не заводил таких отношений. У меня были, конечно, знакомые женщины… подружки, иногда за деньги… Я, кстати, считал, что за деньги лучше всего. – Он не отводил от нее взгляда. – А потом появилась ты…

Катя смотрела на него, не понимая, к чему он…

– Позавчера утром у меня не было встречи, я просто гулял и думал, сидел и расписывал варианты. Я привык так, с бумагой и карандашом, и чтоб никто не мешал… – Андрей посмотрел на нее долгим изучающим взглядом. – Я люблю тебя, это совершенно ясно, – он опять задумался. – Это для меня все очень сложно, какая-то другая жизнь, но боюсь, что все у нас очень серьезно, и я уже не могу без тебя. И чтобы не потерять тебя, чтобы наши отношения не превратились в обычные… – он поморщился, – мне совсем не хотелось бы этого… Ты меня понимаешь?

Катя кивнула головой и одновременно пожала плечом.

– Ну да… нет смысла всего пересказывать, если ты будешь меня немного слушаться, то все будет хорошо.

– А я не слушаюсь? – преданно удивилась Катя.

– Боюсь, ты не все про меня правильно представляешь. У меня большой бизнес, больше двух тысяч сотрудников, огромные связи, которые надо поддерживать, ответственность за многих и многих людей… у меня сложившаяся, жестко выстроенная жизнь. Моя семья – не очень большая часть этой жизни, так уж получилось, но в ней всех все устраивает. Когда я говорю, что ты меняешь мою жизнь и меня, то я много чего имею в виду. Я не уверен, что ты все это понимаешь… – он заглянул ей в глаза. – Ты не обижаешься?

– Нет, я… что ты?

– Я продумал кое-какую конфигурацию, при которой все у нас должно быть хорошо. Прости, все это несколько цинично звучит, но здесь без головы не обойтись. Я не могу взять все и… бросить просто так.

– Ты хочешь развестись? – прошептала Катя, хотя рядом никого не было.

– Нет, так я не могу, мы со Светланой прожили двадцать лет. Я пока не знаю, пока пусть все будет, как есть. Само как-нибудь утрясется, другого варианта у нас нет. Ты должна оставить свою работу, я куплю тебе квартиру, – он посмотрел на нее. – Да, я уже позвонил риэлторам, они уже ищут. Это будет наша квартира, можем оформить ее на тебя, на меня, без разницы.

Андрей сбился с мысли. Нахмурился, соображая.

– Ты будешь жить в своей квартире, поступишь в университет, тебе надо учить еще один язык – итальянский?! Французский? Возьмешь репетитора. Тебе нравится?

– Почему язык? – Катя растерянно смотрела на Андрея.

– Чтобы тебе скучно не было, я работаю и не смогу быть с тобой всегда. Твоим родителям будем отправлять по пятьдесят тысяч в месяц. Этого достаточно? Еще будешь учить меня английскому и вообще займешься моим просвещением.

– Я?! – искренне удивилась Катя.

– Да, Катя, мне это надо, это я по сравнению с тобой дикий. – Андрей говорил серьезно, даже чуть строго, не давая ей думать. – Можешь считать, что вот за это я и плачу тебе деньги! Тебе же это важно?

– Я… что должна буду делать?

– Ничего особенного, ты любишь живопись, музыку, театр – вот и будешь водить меня. Все будет, как и было. Будешь… как это называется? Моим учителем по прекрасному… я не очень пафосно? – Он улыбнулся и даже подмигнул Кате и при этом был очень серьезен.

– С чего ты взял, что я все это знаю? – Катя даже головой затрясла, не соглашаясь. – Я никогда не говорила…

– Чего не знаешь, позанимаешься. Список чтения мне составишь – это же несложно?!

Катя с удивлением и даже с недоверием на него смотрела.

– Видишь, что ты со мной делаешь! И еще много чего, о чем мне и говорить неудобно, но все это правильно. Я правда всего этого хочу! – Он отпил хороший глоток коньяка и весело скривился. – Не помню уже, когда в последний раз начинал новую жизнь… я раньше о-о-очень любил это делать.

Катя молчала, рассеянно думая о чем-то, потом спросила, не глядя на Андрея:

– А со Светланой ты не ходил в театр?

Улыбка ушла с лица Андрея, он бросил взгляд мимо Кати в иллюминатор, потом, прищурившись, уставился на нее:

– Ходил иногда, но я не хочу об этом, давай, я как-нибудь сам решу все. В конце концов, это касается только меня.

Кате хотелось не согласиться, но она промолчала. Она очень устала за эту поездку.

Все два дня после возвращения Катя невольно вспоминала этот разговор в самолете. Эти вопросы, вся эта конфигурация, как говорил Андрей, с одной стороны, были очень просты, но почему-то с трудом помещались в ее голове. Всё было логично и, за мелкими исключениями, очень соответствовало ее жизненным интересам, Андрей не упустил ничего, но эти исключения, эти «мелочи жизни», как он их определил, были самыми тяжелыми. Простые вопросы, сталкиваясь между собой, рождали новые и новые, куда более сложные. Посоветоваться было не с кем. Ни с матерью, ни с отцом нельзя было. С Настей тоже.

Она разнесла орхидеи по разным комнатам, засохшие ирисы оставила на подоконнике у своей кровати. Набрала Алексея. Он взял трубку.

– Привет!

– Привет!

– Я тебя искала!

– Я тоже! – голос Алексея был невеселый, но обиды не чувствовалось.

– Давно не виделись, ты… – Катя вдруг ощутила серьезную неловкость и неудобство и замолчала, не зная, как продолжить.

Алексей прокашливался в трубке.

– … ты увидеться не хочешь? – спросил нетвердым голосом.

– Да, я поэтому и звоню. – Катя начала понимать всю безжалостность своего звонка Алеше, но было уже поздно.

– Я все знаю, мне Настя рассказала, так что… я просто соскучился, – сказал Алексей.

– Хочешь, приезжай, тут сейчас никого нет.

Алексей был все такой же. Только как будто повзрослевший. Катя поцеловала его дружески в щеку, повела на кухню. Они сели напротив друг друга, как всегда и сидели – она спиной к холодильнику, он у двери. Тот же красно-белый чайник закипал, но многое все же изменилось.

Катя поставила на стол чашки тонкого стекла с острова Мурано, такую же вазочку с пряниками, которые любил Алексей. Пряники были железобетонные. Катя звонко постучала одним из них об стол:

– Ты еще покупал, – засмеялась и открыла холодильник. – А я из дома не выходила… Итальянские конфеты есть. Ты голодный?

Алексей, не слушая, что она говорит, жадно рассматривал Катю, будто пытался найти в ней ту, прежнюю.

– Помнишь, как мы с тобой разговаривали? Целыми ночами! И о чем? Я иногда пытаюсь вспомнить и не могу. А было интересно.

– Да, – ответил Алексей машинально, – я тоже все помню. Ты что-то хотела мне сказать?

Он взял чашку, отпил и поставил на место. Чашка стеклянно грохотнула о блюдце, выдавая дрожь руки. Видно было, что он думает о чем-то своем и волнуется. Катя замялась, чувствуя неуместность своих вопросов, и, опустив голову, улыбнулась горько:

– Я поговорить хотела, мне больше не с кем… – Она глянула на него, но тут же отвернулась и быстро, боясь, что не сможет ничего рассказать, заговорила. – У меня есть парень, его зовут Андрей, он старше меня, но это все не важно… Он мне очень помог, оплатил операцию отцу, и потом… все было очень дорого, я даже не знаю, сколько это стоило. – Щеки и глаза ее потемнели от стыда, она посмотрела на Алексея и продолжила, оправдываясь: – У нас с ним тогда не было никаких отношений. Даже намека не было, правда!

Алексей молчал, склонив лоб на кулак. Катя видела только короткий ежик его головы да хмурый висок.

– А сейчас мы вместе были в Венеции. Он хочет купить квартиру, чтобы я училась в университете, преподавала ему английский и… – Катя приостановилась, она не видела его глаз. – Это все непонятно?

– Почему же, – не согласился Алексей, лицо его было мрачным. – Это как раз все понятно! У него семья?

– Да, семья, я разве не сказала? Все это случилось за те два месяца, что мы не виделись…

Алексей уже не слушал. Он встал решительно, хотел шагнуть из-за стола, но не шагнул, а застыл, набычившись и в упор глядя на Катю. Казалось, он сейчас ее схватит. Волнение лишило его речи, он затряс головой, как будто отрицал все, что она рассказала:

– Причем здесь он?! Он – это ошибка! Ты же это отлично видишь! Мы с тобой просто мало друг друга знаем и пока не очень понимаем, нам нужно время. Но… неужели ты… может, тебе надо выйти за меня замуж?! Сразу, выйти и все! – Как будто испугавшись того, что сказал, он заторопился. – Я бы все равно с тобой встретился, я все время думал об этом. Поэтому и из Лондона вернулся раньше. Это очень серьезно, ты не должна смеяться!

Катя и не думала смеяться. Она не ожидала ничего такого и чувствовала, что зря заговорила об Андрее.

– Я люблю тебя и не хочу, чтобы между нами что-то было просто так! И тогда не хотел, когда мы лежали вместе. Человек – не скотина! Человек может любить и может терпеть! Он может жертвовать своими интересами ради другого человека – в этом смысл любви!

Алексей все знал о Кате, и Настя рассказала, и сам догадался о многом. В нем накопилось, и теперь он выдавал плоды бессонных ночей и тоски, Катя же хотела просто дружеского участия. Впервые они были так несовместимы.

– Да, я понимаю, – ответила Катя растерянно, – ты правильно все говоришь, Леша, но он любит меня, он очень помог, все, что он предложил, мне очень нужно, ты же это понимаешь, я и правда хочу учиться. Это никак не оскорбляет меня, почему ты говоришь, что он…

Алексей сел, отодвинул от себя цветную чашку. За ним была его правда, выстраданная. Он заговорил спокойнее.

– Что тебе от меня нужно? Поддержка? – Он откинулся на спинку стула. – Как это может быть? Ты любишь его, я люблю тебя, ты хочешь быть с ним, я с тобой. Это такой страшный эгоизм. Я тебе… что я скажу? Я не понимаю, как можно переделывать под себя живого человека. Он правда тебя любит? – Алексей нахмурился на свой вопрос, но продолжил. – Я люблю тебя такую, какая ты есть. Вот такую! Именно такую, а не какую-то, переделанную, какая бы мне была удобна. Мне ужасно подумать об этом! Прости, но он…

– Ты несправедлив к нему! Ты его не знаешь совсем! – возмутилась Катя.

– Ну, конечно, чего мне было еще ждать?! – Он поднял на нее почти спокойный взгляд. – Ты не ответила на мое предложение. Даже не заметила его. А я его сделал. Ты подумай, пожалуйста! Я предлагаю тебе честную жизнь!

Катя молчала, нервно вставляла пальцы в переплетения косы. Она действительно плохо понимала, о чем говорит Алексей, только видела, что он очень серьезен, она не видела его таким никогда.

– Мне было трудно без тебя в Лондоне, я ничего не знал. И потом, когда ты была в Италии. И я думал, думал. Мне только это оставалось. Это очень простые мысли, к которым я пришел, но в них много смысла! Человек – не скотина! Понимаешь?! Все очень просто! Человек должен себя уважать! Это – главное! Твой парень не знает об этом!

Алексей опять заволновался и шагнул по маленькой кухне.

– Ты хочешь сказать, что Андрей скотина и не уважает себя? – Катин взгляд был хмур и растерян.

– Да!!! – Алексей смотрел твердо. – Иногда человек выглядит…

– Я не готова… это несправедливо…

– Готова! – нервно перебил Алексей. – В том-то и дело! Ты его не любишь, когда любишь – не спрашиваешь, ты просто ему благодарна. И спрашивала ты меня об удобствах жизни, а не о любви! Хочешь, я отвечу? То, что он предлагает, это очень удобно! Только нельзя на это соглашаться, Катя! Ты же это чувствуешь, если бы не чувствовала, не спрашивала бы!

Катя глядела на него удрученно, машинально откинула косу за спину, но тут же достала ее снова.

– Прости, мне, наверное, надо идти, наговорил тут… – Алексей тяжело вздохнул, но смотрел по-прежнему твердо. – Я уверен, что это у вас кончится, поэтому я буду ждать.

– А тебя не смущает, что мы с ним живем почти как муж и жена?

– Нет, – ответил, жестко глядя на Катю. – Уже нет, раньше, когда в Лондоне был и думал, что у тебя кто-то есть, очень тяжело было. И две недели назад, когда вернулся… там, в коридоре – это было так страшно, думал, у меня все разорвется внутри. Я все это время только о тебе думал. И у меня все прошло. Ничего меня не смущает. То, о чем ты говоришь, вообще не важно…

– И ты согласился бы взять меня замуж, если бы я сохранила с ним отношения?

Алексей с удивлением на нее посмотрел, подумал и сказал:

– Этого не будет.

– Почему?

– Вот увидишь!

Алексей двинулся из кухни.

– Не уходи! – попросила Катя, вставая.

– Нет, я пойду, мне… пойду, прости! – Он снял с вешалки куртку.

– Ну, ладно. Заходи, когда сможешь, – Катя подошла совсем близко. – Наверное, ты все правильно говоришь, только я сейчас… жизнь – это сложнее, я не знаю, что делать.

– Это понятно, только тут нет выбора! – Алексей посмотрел на нее с жалостью. – Ты же это знаешь! Ты сама об этом говорила, там, на берегу озера.

Он обулся, надел шапку, остановился в дверях и, повернувшись к Кате, спросил:

– Что, идиот я? Полный?

– Ну что ты, это я идиотка.

Алексей вызвал лифт. Тот застонал недовольно, загудел.

– Леша, а я тебе не противна такая вот? – тихо спросила Катя.

Алексей подошел:

– Ты намного-намного больше, чем все это… чем вся эта фигня!

– Да? Ты сегодня очень… взрослый, строгий! – Она пристально в него вглядывалась. – Это не фигня, Леш, это моя жизнь.

Катя еле сдержалась, чтобы не расплакаться, а когда Леша ушел, поревела тихо, будто прощалась с чем-то или обдумывала его слова. В голове застряли обрывки его правильных фраз: именно такую, какая ты есть, именно такую… уважать себя… Уважаю я себя? Что это такое вообще?

Катя, бросив все недоделанным, взяла список продуктов, оделась и вышла на улицу. Подморозило, дворники-киргизы, муж с женой, сидели на низеньком металлическом заборчике и разговаривали, поздоровались. Катя подумала, не вернуться ли переодеть легкие сапоги, но только прибавила шагу.

Ближайшая церковь была в трех остановках на троллейбусе и еще пешком. Она добиралась с полчаса, даже замерзла. Вечерняя служба еще не начиналась, старушки ходили по делам и разговаривали довольно громко, прихожан было несколько человек. Хорошо одетая женщина в черном платке неподвижно стояла у иконы, двое покупали свечи, что-то горячо обсуждая громким шепотом.

Храм был небольшой, невысокий и старый, закопченный, хорошо пахло чем-то ветхим, или вечным. Катя ощутила тихую знакомую радость и покой, прошла, приглядываясь к иконам, некоторые лики были едва различимы, ей почему-то такие нравились больше всего. Она всматривалась, крестилась тонкими пальцами. Купила свечки, поставила по привычке за здравие Георгия, Ирины, Федора, младенца Андрея и бабушки. Встала лицом к Богородице и зашевелила губами. Она шептала и шептала, почти не понимая, только чувствуя молитву:

– … погружаюсь в море грехов моих. Всеблагая и Милосердная Владычица, не презри меня, отчаянную и во грехах погибающую; помилуй мя, кающуюся во злых делах моих, и обрати на путь правый заблудшую окаянную душу мою. Ты, Мати Божия, сохрани и соблюди меня под кровом Твоим, ныне и присно и во веки веков. Аминь. – И застыла, думая о своем.

Что я делаю не так, Господи? Как мне быть? Не встречаться с ним? Андрей невольно возник в воображении, она почувствовала стыд, все мешалось в голове. Надо, чтобы кто-то понял, кто-то честный, кто может все это понять. Катя вглядывалась в любящий лик Богоматери, склоненный к маленькому сыну. Ты знаешь, что Его ждет, – прошептала, – Он тоже знает, и не боится. Вы зачем сюда пришли? – и слезы неудержимо потекли из глаз. – Почему я не могу любить его как есть? Просто любить и все! Он хочет делать так, пусть делает, он же не хочет никому зла, он столько сделал мне хорошего! У нас с ним нет другого выхода, мы любим друг друга! Мы только так можем быть вместе! Катя подняла глаза на икону, чувствуя, что ей неудобно и стыдно все это говорить, как будто она врет сейчас. И тут же ей казалось сумасшедше и совершенно ясно, что Богородица понимает ее и прощает. Катя стискивала кулачки и замирала бессильно и растерянно, не веря, что так может быть.

Сзади загремели ключами, Катя вздрогнула, обернулась, это был священник, молодой и пухлый, лет сорока, он зашел с улицы вместе с какой-то женщиной, отпер бак, на котором было написано «Святая вода», поднял крышку и они стали наливать воду. Батюшка лил из ведра в гулкую пустоту бака, сам что-то негромко говорил, женщина смеялась мелким смехом и подавала другое ведро. Из-под подрясника священника торчали желтые ботинки на толстой рифленой подошве с налипшим на них грязным снегом. Он закончил, громко поставил ведро на пол, повернулся и посмотрел на Катю. Просто, буднично посмотрел, как смотрят люди в метро, пустыми, мелкими глазами, потом глянул под ноги на лужу, опять сказал что-то женщине, та рассмеялась, заперла замочек на воде, и они ушли, погромыхивая ведрами.

Если бы он сейчас подошел ко мне и просто спросил… что у тебя случилось? – подумала Катя. И она представила, что стоит перед ним на исповеди и рассказывает. О грехе прелюбодейства. С женатым мужчиной. Она проговорила это мысленно и не поверила, что это она про себя говорила. Она покраснела, обернулась: где только что был батюшка, старушка терла шваброй пол.

Катя вышла из храма, перекрестилась на выходе, отошла в сторону и постояла еще в задумчивости. Ей не хотелось исповедоваться перед этим батюшкой. Не из-за стыда, но из-за чего-то еще, из-за желтых ботинок, ей казалось, что ему не до нее и он ее никогда не поймет.

Возвращаясь, в троллейбусе увидела, что звонил Андрей. Как раз когда она стояла в храме.

– Ты как, отходишь? Не мерзнешь после Италии? Что трубку не брала?

– Я в церкви была.

– О! Чего это вдруг? Грехи замаливаешь? Мои не прихватишь, у меня много! – Андрей улыбался, он был в хорошем настроении. – Ну ладно, шучу-шучу, прости!

– Я молилась за нас… я еще помолюсь. А ты что делаешь?

– С ребятами в бане, мы по пятницам ходим. Сто лет уже не был.

Катя помолчала.

– Я ничего не знаю про твоих друзей. Ты не рассказывал никогда.

– Познакомлю, Кать… Я завтра утром улечу дня на три-четыре, по делам, ты скучать тут не будешь?

– А куда? – спросила Катя и ясно услышала заливистый женский смех в трубке.

– Кать, мне сказать несложно, но давай ты не будешь меня о работе пытать. Это не интересно! Ладно?! Давай, не горюй, тут у нас пьянство небольшое, я тебе попозже позвоню. Ты мне список чтения начала писать?

Андрей был весел, он снова жил своей жизнью, Катя это почувствовала. Женский смех не шел из головы – все тело будто током пронзило.

Дома была Настя. Лежала, не переодевшись, на кровати. Молча подняла руку.

– Привет, Насть! – обрадовалась Катя.

– Здорово! Давно приехала?

– Вчера вечером.

– Прибарахлилась нехило! – Настя кивнула в сторону шкафа.

Катя зашла в спальню, увидела распахнутый шкаф и большую Настину сумку, стоявшую возле.

– Ой, прости, я думала…

– Да ладно, не парься! У меня там все нестиранное, неохота ничего. У тебя-то как дела? – Она хотела что-то еще добавить, но промолчала.

Катя перевешивала вещи на свою половину. Что не лезло, сворачивала и совала на полки. Настя села на кровати по-татарски.

– Да не парься, говорю. Я все перестираю, в химчистку схожу, у меня времени теперь вагон. – Она помолчала. – Уехал мой, похоже, с концами. Как исчез после Нового года, так и все. Неделю прождала, думала, заявится… спала все время. Так и не позвонил. – Потрогала живот снизу. – Не видно, кстати?

– Нет, – качнула головой Катя.

– Трубку не берет, на эсэмэски не отзывается… Октай говорит, не знает ничего. Врет, скотина! Так надоело. Просто нет смысла с ними разговаривать.

– А что дома?

– Не знаю, матери звонила пару раз, она пьяная, несет черт-те что, похоже, не работает или в отпуске. Дома все время…

– Так праздники… – подсказала Катя.

– Какие праздники у них в магазине?! Девчонки говорят, у нее какой-то новый хахаль живет – моложе меня. Там у них дым коромыслом!

– Настя, надо тебе поехать…

– Да сама знаю, что надо… – Настя надела тапочки и пошла в кухню. – Мне теперь много чего надо!

Катя разбирала пакеты с едой.

– Есть хочешь?

– Все время хочу, толстеть уже начала. – Настя похлопала себя по щекам. – Ну, приеду, и что? Найду бабу Дину, привезу ее обратно, и что – жить с ней там?

Катя перестала резать колбасу.

– Надо ее домой вернуть! Как она в этом доме престарелых?! Странно, что моя мать ничего не сказала: – Катя посмотрела на часы.

– Я ей час назад звонила, говорит, вдрызг с моей мамашей разругались. У нее и своих проблем хватает. Ты знаешь, что вашего Федора перевели куда-то далеко.

– Перевели? – Катя с испугом посмотрела на свой телефон.

– Ну, после нового года. Поеду, конечно… я все своего драгоценного ждала. – Настя взяла кусок колбасы и заглянула Кате в глаза. – И чего я в нем нашла? Ты же его видела? А спать совсем не могу, лежу, лежу. И жалко же его! Хорошо, если он сейчас в Баку, а если здесь где-то и его, правда, за долги ищут?

Катя порезала сыр, хлеб, поставила йогурт, масло. Настя ела с аппетитом.

– Дня через три-четыре поеду. Пока подарки куплю, билет.

– Ой, слушай, подарки! – Катя побежала в спальню и принесла большой пучок разноцветных венецианских бус, высыпала их на стол. – Выбирай!

Настя стала перебирать, разглядывая на свет. Отложила трое и решала, какие взять.

– Бери все!

Настя пошла в ванную примерить.

– Ты в консультации была? – громко спросила Катя.

– Да когда? Праздники же… у меня, кстати, ни прописки, ничего. Наверное, не примут? И дома не сходишь!

– Почему?

– Ты что, спятила? На следующий день весь Белореченск будет скалиться! Настя из Москвы в подоле приперла!

– И что?

Настя намазывала масло на хлеб. Перестала и уставилась на Катю как на глупенькую.

– А я буду рожать?! – спросила вызывающе. – Ты, кстати, с этим твоим Андрюшей аккуратней. Вы вообще презиками пользуетесь?

Катины щеки стали цвета свеклы.

– Ох! – Небрежно сморщилась Настя. – Чего ты?! Чтобы потом вот так не метаться, как дура! А лучше таблетки пей. Ты что, вообще без всяких этих дел?

– Давай, я сама разберусь! – Катя сидела красная.

– Катя! Сеструха! Посмотри на меня! Куда мне с этим добром? – Настя прижала ладони к животу. – Кому я нужна? Ты что, думаешь, твой лучше? Они слово «аборт» все выучили!

– Всё?!

– Что всё?!

– Я аборт делать не буду! – Катя вцепилась в косу.

– Да ты боишься! – Настя изучала сестру. – Ты что, беременная?

Катя молчала хмуро.

– Хм… Посмотрю я на тебя, когда ты на самом деле залетишь?

– Не буду и все!

– Так ты специально залететь от него хочешь? – прищурилась Настя.

– Нет, я не думала ничего…

– Ты про себя не думала, а мне надо обязательно рожать?! – Настя откусила бутерброд и стала жевать, в упор глядя на сестру.

– Да. – Катя не очень уверенно смотрела на Настю. Косу сжимала и думала о чем-то.

Настя застыла и положила бутерброд на тарелку.

– А кому надо?! – спросила ехидно и даже зло.

– Твоему ребенку! – ответила негромко Катя, как будто сама еще не окончательно понимала, что говорит. – Он уже есть и нельзя уже ничего.

Настя молчала хмуро, нервно гремела бусами на шее. Катя же продолжила тихо и настойчиво:

– Мать рассказала однажды. У нее между нами с Федором должен был родиться ребенок. Говорит, это самая большая тяжесть, какая есть у нее на душе. «Смотрю на вас с Федором и вижу, что убила такого же! Как это перенести, Катька?»

Ночью Катя плохо спала, думала о Федоре и матери. Мать не позвонила, что его перевели, не сказала ничего, не попросила. Ее молчание было непонятно и обидно. Катя представляла, как мать сейчас переживает, и плакала беззвучно, боясь разбудить Настю.

На следующее утро Катя позвонила Гоче, спросила про церковь в Подмосковье, куда тот ездил каждое воскресенье и очень хвалил священника. Гоча сказал, что сегодня не поедет, у него гости из Тбилиси, просил передать поклон отцу Василию.

Часовщик Максим знал, куда ехать, обрадовался ей, поздравлял со старым Новым годом и вскоре уже стоял у ее подъезда, тер стекла старенькой «Тойоты». Храм находился в деревне в тридцати километрах по Волоколамке.

Служба уже давно началась, народу было много. Катя нашла себе местечко у колонны и стала слушать, крестилась вместе со всеми. Храм был восстановленный, старых фресок не сохранилось, на отштукатуренных и побеленых стенах висели небольшие иконы, в основном нового письма, такими же новыми фресками был расписан только верхний плафон. Пожилой батюшка ходил медленно, ему помогали второй батюшка, дьякон и мальчики-пономари. Все были в золотом праздничном облачении.

Высокий, стройный, лет сорока регент, с отрешенным и светлым лицом вел многоголосый хор левой рукой, сам молился и кланялся, поворачиваясь к алтарю. Праздных лиц не было. И священники, и прихожане – все стояли на службе. Молились.

Кате сделалось легче на душе, она будто дома, среди родных людей оказалась. И она вместе со всеми просила Господа о том, о чем просили все, и о своем. Просила за отца, просила не оставить мать, читала вместе со всеми общие молитвы и успокаивалась. Она почти забыла то, что привело ее сюда, даже наивные слова Алексея, что надо учиться уважать себя, нечаянно вспомнила, а Андрея как будто не было. И всех этих вопросов…

Катя почувствовала себя смелее, но, встав в небольшую очередь к исповеди, заволновалась. Чтобы успокоиться, шептала простые молитвы, а сама все думала невольно, как будет разговаривать с батюшкой. Представляла себе, как он скажет строго, чтобы она оставила свой блуд, или даже прогонит ее. Она хотела сказать батюшке, что любит Андрея, что в этом нет греха, что любовь ее чистая. И тут же понимала, что всего этого говорить нельзя, надо каяться, говорить «грешна» и стоять, потупив голову, когда батюшке выслушивать про чью-то любовь, да и такая ли она чистая? У нее не было опыта такого тяжелого греха, она пыталась вспомнить, в чем каялась на прошлой исповеди, и не могла, то все были мелочи жизни.

– Девушка! – шептал кто-то сзади и подталкивал под локоть.

Катя вздрогнула, священник ждал ее. Глядел маленькими старческими глазами из-под седых бровей. Лицо светлое, в мягких морщинах, заросшее редкой белой бородой до самых глаз. Когда подошла, они встретились взглядами, и тут глаза его как будто ожили. Он положил правую руку с концом епитрахили ей на плечо, другой рукой – сухой, старой – взял её руку, сжал и заставил посмотреть на себя:

– Как тебя зовут, моя хорошая?– спросил негромко.

– Катя.

Батюшка смотрел, не отрываясь, взгляд его слезящихся, красноватых глаз был спокоен, почти ничего не выражал, только изучал ее. Он был одного роста с Катей, погладил ее по плечу и, чуть подавшись вперед, спросил очень тихо:

– Плохо тебе, милая? Душа мечется? – он говорил медленно, давая ей понять, что говорит.

Катя с удивлением, растерянностью и страхом смотрела, понимала и не понимала его простые слова и не знала, что отвечать.

– Не могу дать тебе причастия сегодня, – он помолчал, вглядываясь в Катино лицо, – ты приходи ко мне, посидим, поговорим, ты не здешняя, вижу, ну и приходи, как службу кончим.

Катя все смотрела с вопросом в глазах.

– В школе спроси, где отца Василия каморка. Да не горюй, моя хорошая, жизнь длинная!

Отец Василий был уже в простом, застиранном, когда-то черном подряснике. Сидел в маленькой длинной комнате за письменным столом. Катя вошла робко. Комната была обустроена в бросовом углу под лестницей. Самодельные стеллажи с книгами занимали три стены, к некоторым из-за лестницы можно было добраться только на коленях. Старая большая икона стояла в углу на подставке, перед ней крохотным огоньком горела лампадка. Батюшка показал Кате на стул, сам волоком вытащил свой из-за стола, поставив напротив, уселся и дружелюбно посмотрел на нее:

– Садись, дочка. На людях ты не сказала бы всего, а тут я тебя послушаю. Что стряслось? Любовь, видно? Беременная ты?

– Нет, батюшка, то есть… – Катя замялась, думая, с чего начать, потом заговорила, опустив голову, – я люблю одного человека, он женат, у него жена и ребенок… большой уже. Он их любит и не хочет бросать, и я, конечно, этого тоже не хочу. Он просит, чтобы я была с ним, чтобы мы жили…

Катя горела от стыда и неловкости, она запуталась и остановилась. Посмотрела виновато на отца Василия.

– Это все очень плохо? – спросила.

– Почему же все? Он человек-то добрый? Как его зовут?

– Андрей. Он очень хороший, он помог мне очень, моему отцу, он много хорошего сделал, я не просила его… И он ничего не просил, – спохватилась, – не хотел от меня ничего. Мы… мне кажется, он тоже любит меня, так же может быть?

– Да ты не торопись, милая, время у нас есть, ты и сама послушаешь, что с тобой делается. И не думай обо мне. Исповедь, она не перед попом отчет. Вот и икона у нас с тобой хорошая, и Господь от нас, будем верить, не отвернется. Не торопись, думай и говори. И я, грешник, с тобой рядом побуду. – Батюшка не выглядел расстроенным или скорбящим по ее грехам.

– Я все рассказала… Не знаю, как мне быть, он женат. – Она тревожно посмотрела на отца Василия. – Мне можно его любить?

– Любить нужно всех… – отец Василий глядел в пол, мимо Кати и раздумывал. Потом хлюпнул насморком, достал измятый платок из кармана и высморкался. – А родители твои где живут?

– В Сибири. В Иркутской области.

– А ты в Москве работаешь. Давно здесь?

– Полгода…

Отец Василий задумался, потом поднял на Катю умные спокойные глаза:

– Не хотела бы домой вернуться? И у него в семье все по-старому наладится, ведь ты говоришь, он любит своих?! И твоя душа успокоится дома потихоньку?

Катя с удивлением смотрела на священника:

– Дома… я не знаю… у нас там работы совсем нет. Мы с матерью даже рыбу крали, – брякнула Катя.

– Как же так получилось? У кого? – улыбнулся отец Василий.

Катя стала рассказывать сбивчиво про копченую рыбу, про нужду, досадуя на себя, что сказала. Это не имело отношения к делу. Она нервничала, волновалась и от этого запутывалась еще больше. Ей хотелось извиниться и уйти. Отец Василий наблюдал за ней с тихой улыбкой, потом сказал грустно:

– Да-да, понимаю, так-то бы не надо, конечно. Вы не одни такие, трудно сейчас, но жить можно, терпеть надо, это ведь не самое страшное. Человек всегда терпит. Там вы нужду терпели, но вместе, и всё честно было, здесь тебе другое испытание. И тут ты одна! Из многих зол выбираешь! Одной всегда тяжелее.

Катя сидела и, забыв о священнике, представляла, как собирается и уезжает. Можно было, конечно, можно, казалось ей ясно, батюшка был прав. Только получалось, что она попользовалась Андреевой щедростью и сбежала.

– Я бы, может, и уехала, да ведь жить не на что совсем. Я здесь на всех зарабатывала. Да и Андрей, знаете, батюшка, я же… я не могу от него уехать, это будет нечестно. – Катя с надеждой и испугом посмотрела на отца Василия.

– Очень любишь? – прищурился поп.

– Люблю… – ответила Катя и смело кивнула головой.

– А если бы выбирать пришлось между своей семьей, отцом-матерью и Андреем?

Катя опять тревожно и растерянно посмотрела на священника.

– Плохой выбор, понятно, но ведь и хуже бывает! – настаивал отец Василий.

– Матери без меня не справиться, – ответила Катя и опустила голову.

Отец Василий, нагнувшись и склонив голову набок, замолчал. Пальцы рук медленно перебирали скрученный поясок подрясника. Он долго сидел, будто решаясь на что-то, потом посмотрел на нее переменившимся, скорбным лицом:

– Сниму этот грех с тебя. Возьму его на свою душу. Пусть будет все, как есть, время пройдет, и ты разберешься. Любить ты умеешь, а жить мы никто не умеем. Испытания тебя ждут, Катюша. – Отец Василий пристально всматривался в ее лицо. – Ты часом не беременная?

Катя растерянно вздернула брови.

– Что ты? Дело Божье, когда оно любовью скреплено. У меня их восемь штук, ребятишек, и внуков двенадцать… – он посерьезнел. – Ребеночек когда у тебя будет, Господь тебе помогать станет, вот увидишь. – Он перекрестился. – Ты обязательно приходи тогда. Покрестим и вместе порадуемся. На службу-то можешь ходить? Ты службу знаешь?

Катя прищурилась, соображая, покачала испуганно головой.

– Это ничего, захочешь – узнаешь. Хорошо тебе в храме? Ну, вот и ходи. У меня, грешника, точно так же все начиналось! Господь на нас крест налагает, чтобы мы себя узнали, глубину свою.

Катя машинально кивнула, соглашаясь, но думала о другом.

– Ну, что ты горюнишься?

– Вы сказали, мой грех на себя возьмете? Я не хочу так. – Катя замялась, глаза наполнились слезами, но смотрела твердо.

– Тут ты хоти или не хоти, милая, наш поповский крест такой. Не за такие грехи приходится перед Богом стоять. Но если избавишься от греха, то и меня избавишь, в ноги тебе поклонюсь.

Катя стояла застывшая от слов священника, чувствовала большое и страшное, неведомое раньше волнение и благодарность. Батюшка, шепча про себя молитвы, надел епитрахиль и поручи, потом, опираясь на стул, тяжело опустился на колени перед иконой и, нагнув голову к самому полу, громче забормотал молитву. В том, как он это сделал, совершенно забыв о ней, в полной его отрешенности, Катя видела размеры своей вины перед Богом. Отец Василий, как будто не выдерживая ее тяжести, встал к иконе. Он просил Господа о милости к ним, просил Кате сил и мудрости. От страшных чувств у нее дрожали руки и все внутри, она вцепилась в полы дубленки, слез не было, только глаза широко раскрыты. Она чувствовала себя очень маленькой рядом с огромным молящимся стариком, мгновеньями ей хотелось встать возле, она стыдилась, и ее обдавало жаром. Вдруг ноги будто сами подкосились и она, забывая обо всем, опустилась быстро, где была, начала креститься и заплакала. И зашептала горячо: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешную. Она молилась Богу, но и согнутой спине и старым рукам этого старика-священника, хотела отдать ему свои силы, отблагодарить за то, что он ее понял.

Она отпросилась от трапезы, поцеловала сухую благословляющую руку отца Василия и вышла из здания школы. В глазах усталость и лихорадочная пустота. Она шла куда-то вдоль дороги, все думала напряженно о молитве и словах священника. Рядом затормозила машина, Катя отстранилась. Это был Максим, улыбался виновато, что дождался все-таки. Всю дорогу они молчали, и Катя была благодарна ему за это. Время от времени вытирала набегавшие слезы и все думала, думала.

На работе все было хорошо, Гоча обнял, Манана обняла и поцеловала, Заза толсто и неуклюже кинулся: «Катюша!», Шапкин говорил комплименты «относительно загара», загадочно улыбался и подмаргивал, Резо, другие официанты, повара, тоже были ей рады и даже обычно суховатая и строгая старшая смены Тамара, сменившая Светлану, что-то дружелюбно пошутила о возвращении «блудного лица ресторана «Мукузани».

Катя принимала заказы и улыбалась клиентам как родным, которых давно не видела. Она была счастлива, что вернулась на работу, ей было все равно, что о ней будут думать богатые друзья Андрея. Здесь, среди звяканья посуды и запахов шашлыков и хачапури, коротких реплик Гочи и смешного русского языка Зазы, здесь она чувствовала себя человеком. Нужным другим людям, и они ей были нужны, а те друзья Андрея, которые думают сейчас, что она Андреева подстилка, были ей неинтересны. Мысли об Андрее тревожили, ей не хотелось оставлять его в его одиночестве, и она даже представляла себе нечаянно, что Андрей работает вместе с ними. Моет посуду на кухне или бегает официантом, а вечером они вместе идут домой. Катя невольно улыбалась своим хулиганским фантазиям, вспоминала про учебу в университете, это волновало, но было где-то очень и очень далеко. Она и верила и не верила в эту свою новую жизнь, и совершенно не понимала, почему она должна уйти с работы. И радостно улыбалась красавице Манане, несущей поднос с грязной посудой.

Разговор с отцом Василием был жив в Кате, она хорошо его помнила, но, как это ни странно, он не мучил ее и не требовал немедленного решения. Слова батюшки, о том, что он берет ее грех на себя, она понимала не прямо. И тут она ошибалась.

Андрей много работал, был в командировке, и они не виделись почти неделю. Катя соскучилась по его глазам, рукам, его сипловатому и басистому, уверенному в себе голосу. Он заехал после полуночи, сам за рулем, когда она села в машину, прижал ее к себе. Поцеловал. Отстранившись и запуская двигатель, спросил с недвусмысленным намеком:

– Нам куда? – вырулил со стоянки.

– Ко мне нельзя, Настя дома. – Катя рассматривала Андрея.

– Тогда в гостиницу? Как в Венеции?! Хочешь, в «Кемпински»?

Улицы были свободные. Андрей ехал быстро. Катя смотрела в окно на мелькающие огни и машины:

– Не хочу в гостиницу.

– Не поедем? Ну ладно! – Андрей весело скосил глаза на Катю. Он поворачивал с Никитской в узкую улочку.

Катя, молча, волчицей кинулась на Андрея, он отстранился, выставил руку. Катя цапнула его зубами.

– Эй! – вскрикнул Андрей. – Все, никакой гостиницы! Вот сюда! На лавочке! В кустах!

Они поворачивали в темный дворик между домами. Катя с удивлением на него смотрела.

– Ты куда едешь, Андрюша?

Андрей остановился перед медленно открывающимися решетчатыми воротами. За ними было слабо освещено. Катя повернулась к Андрею. Он, не обращая внимания на вопрос в ее глазах, въехал во двор и припарковался:

– Выходи!

– Куда мы приехали? – Катя выбралась на тротуар.

– Увидишь!

Дом был четырехэтажный старый, с высокими окнами. Они поднялись по гулкой литой чугунной лестнице с такими же перилами на последний этаж. Андрей отпер ключом металлическую дверь, включил свет, и они оказались в маленькой прихожей, пахло недавно высохшей краской. Катя прошла. Квартира была без мебели, только после ремонта. В самой большой комнате с низкими потолками вдоль одной стены начали собирать кухню. Высокие окна были без занавесок, в них глядела черная московская ночь. Негромкий гул ночного города проникал в открытые форточки.

– Это… чья квартира? – спросила Катя.

– Наша, – ответил Андрей и включил свет. – Тебе нравится?!

Катя повернулась к нему. В глазах было и удивление, и настороженность. Она молча глядела на Андрея.

– Это сюрприз! Я никуда не уезжал, три дня смотрел квартиры, как тебе эта? Есть еще одна тоже в центре, на Гоголевском бульваре, и тоже в старом доме, но совсем другая. Высокие потолки, пять комнат, окна, правда, выходят на перекресток, но виден храм Христа Спасителя. Хочешь посмотреть?

– Андрей, я не уверена, что мне все это надо! То есть, я думаю, что мне этого не надо, я просто не хочу тебя огорчать…

– Катя, я считал, что мы обо всем договорились, я все делаю, как мы решили…

– Я просила время подумать.

– Ну о чем тут думать?! Будешь жить и все! Отсюда прямая линия в Университет. Я буду жить у тебя иногда… по нескольку дней! Все будет, как в Венеции, Катька! – Андрей взял ее за лицо, поцеловал, потом обнял и, стал целовать, прижав к подоконнику.

Они лежали на широком тугом матрасе. Спинки от несобранной кровати и упаковка от матраса валялись по всей спальне.

– Тебе нравятся такие низкие потолки? Уютно, правда?

Катя молчала, глядя вверх, потом перекатилась, обняла Андрея, положила подбородок ему на грудь:

– Если бы на моем месте была какая-нибудь другая девчонка, она была бы только счастлива. Ты все правильно делаешь, ты все учитываешь, поэтому ты такой замечательный менеджер и твоя гостиничная цепочка лучшая в России.

– Не лучшая, а самая большая, – уточнил Андрей.

– Ты и меня, наверное, просчитываешь, как проект! – Катя улыбалась и гладила его грудь. – Она любит это, она хочет это, а это не хочет, тогда мы вот так ее… Да?!

Андрей любовался ею расслабленно.

– Какая ты умная! Когда начнешь со мной заниматься? Я буду прилежным учеником. Я, кстати, способный!

– Ты не способный! Ты невероятный! Тобой невозможно не восхищаться! Да нет, правда!

– А в постели? В постели, Катя, колись! – перебил весело Андрей.

– Ой, – Катя кокетливо потупилась, пряча глаза, – у меня крыша едет! Может, я сексуальная бесстыдница?

– Отлично! Так и буду тебя звать! Я такого не слышал!

– Запиши, забудешь! А среди мужчин как называют таких женщин?

– Каких?

– Ну, вот, как я?

– Сексуальных?

– Да нет, таких, с которыми спят?

Андрей закатил глаза к потолку.

– Таких нет ни у кого!

– Нет, ну, правда? Как зовут? Между собой?

– Не знаю, просто девчонки. Вот у меня друзья есть охотники. Они с собой на охоту девчонок иногда берут…

– Да? – удивилась Катя.

– Да, – просто ответил Андрей. – Вот эти называются «спаниели».

– Как?! – рассмеялась Катя.

– Спаниель…

– Вот, я у тебя спаниель. Так в твоих бумагах мой проект и обозначь. Проект «Спаниель»! Или проект «Спаниель Катя»!

– Я ведь могу и обидеться?

Катя молчала. Потом снова оперлась подбородком ему на грудь:

– А я нет. Я по проекту должна не обижаться, а быть благодарной, ведь ты для этого так много делаешь?! Но ты не обижайся, Андрей, я ведь и правда только благодарна тебе! Нет, честно-честно! Это у меня к самой себе вопросы. Прямо как блаженная временами становлюсь, ей Богу, я сама это ощущаю, знаешь, я как будто плыву в каком-то медленном и вязком течении! И ничего не могу – ни сделать, ни решить. Нравится мне эта твоя квартира? Конечно, нравится, как же она может не нравиться?! Только я какое отношение к ней имею?

– Ка-а-а-т-я-я! – загудел Андрей.

– Да все в порядке! Ты все сделал красиво, это шикарный сюрприз. Может, я просто не люблю тебя? – Катя замерла. – Я могу сама себе задать такой вопрос?

– Можешь, какие хочешь вопросы… – Андрей устало откинулся на Катину дубленку, лежащую в головах вместо подушки.

– Как друг ты лучше всех, только почему-то я не могу с тобой поделиться… Или могу? Нет, конечно, могу! – Она замолчала. – Я вот так сегодня целый день… всякое в голову лезет, и не только сегодня, что-то в моей жизни поменялось…

Андрей внимательно ее слушал, потом, будто соглашаясь, качнул головой:

– Я с тобой тоже перестаю что-то понимать… Вот, – он обвел взглядом комнату, – хотел устроить тебе праздник…

Катя его не слышала:

– Отец Василий очень правильно все сказал, надо мне уезжать. Просто вернуться в Белореченск. У тебя все встанет на свои места, вернешься к жене, ты столько с ней прожил, ты не можешь ее не любить, у тебя взрослый сын, в конце концов. Тебе надо с ними быть.

– Кать, остановись, это слишком! У меня там хорошие отношения… и с сыном тоже! Зачем ты мне рассказываешь про мою жизнь?

– Вот, ты опять меня путаешь! Знаешь, почему я не уезжаю?

– Ну?

– Потому что… – Катя замерла. – Потому что лучше тебя у меня никого нет, то есть, я хотела сказать, что я хотела бы принадлежать тебе всем-всем-всем, что у меня есть. Я же уже твоя! А чья же? Я уже не мамина и не папина. Я – твоя! Только вот кто я? Подожди, Андрей! Я не про то, что очень хочу быть твоей женой! Я в этом совсем не уверена, и это совершенно невозможно. – Она поднялась повыше, прижалась спиной к стене. – Я все время вспоминаю ту Богоматерь Беллини. Помнишь, мы говорили, что она все знала наперед. Все, что будет с ее сыном. Я думаю, может, мы тоже всё знаем. Может, я что-то уже знаю, и это меня беспокоит?

Свет луны и уличных фонарей заполняли комнату призрачным мерцанием. Андрей перевернул Катю на спину. Они хорошо видели друг друга. Он осторожно поцеловал ее в губы.

– Когда ты сопишь или орешь, блаженная ты моя, ты лучше всего! Ничего, что я говорю такую грубую правду? Голую правду! – шептал Андрей сипло, пытаясь поцеловать ее шею.

Катя машинально отстранялась, думая о чем-то, потом посмотрела внимательно на Андрея:

– Мне на работе все завидуют!

– Ну вот, видишь! – Андрей прищурился, разглядывая ее глаза. – А что, все знают?

– Конечно, знают, ты же там известная личность.

– Ну и ладно, ничего плохого ты не делаешь!

– Вот и ты тоже считаешь, что я хорошо поступаю?! – Катя вздохнула и сокрушенно качнула головой. – Странно, но все как будто рады, даже Гоча… Он же твою Светлану знает. Они хорошие люди, почему они подлости моей радуются? – последнюю фразу Катя произнесла совсем тихо.

– Слушай, – Андрей взял ее за подбородок и заставил смотреть в глаза, – ты что, правда, так переживаешь об этом?

Катя молча и чуть удивленно смотрела.

– Про какую подлость ты говоришь? Это просто чушь и никак не справедливо! Современный мир намного гибче, неужели ты этого не чувствуешь? Семья сегодня это… не знаю… личная свобода – очень важная вещь! Может, мы им нравимся как пара? – осторожно предположил Андрей.

– Ты тоже не понимаешь… нет, ты понимаешь, конечно. Это скверно, то, что я делаю! При чем тут современность и все эти слова?! – Катя говорила все так же тихо.

– Кать, а как мне сделать хорошо? Бросить тебя?

Катя молчала.

– Тогда нам обоим будет плохо! Разве нет? И вообще, откуда эти хорошо-плохо? Кому сейчас плохо? Только не надо про мою жену, у нее все в порядке, поверь мне!

– Мы с тобой увеличиваем количество зла в мире. Человек должен жить с одной женой, и это правильно, а все остальное плохо, и ты отлично это знаешь. Все другое, всякое другое устройство разрушает мир.

– Это такая банальность! Мир как-нибудь разберется и в более сложном устройстве.

– Скоро и любовь объявят банальностью, это же очень непрактично! Ты, кстати, ни разу не сказал, что любишь меня… Ты говорил, что по твоим расчетам, получается, что любишь…

– Что?

– Да.

– А это обязательно объявлять вслух? Это так не понятно?

Катя пожала плечами.

– Не знаю, мне никто еще не говорил… – Катя вдруг замерла, вспомнив о Лешке, нахмурилась виновато и как будто шутливо. – Нет, говорили, даже замуж предлагали. Просто замуж, без всяких условий…

– Кать, – не дал договорить Андрей, – я благодаря тебе, а может, и ради тебя, бизнес почти бросил, я все время думаю о нашей жизни, что мы с тобой начнем жить интересно. Хотел, чтобы ты была моим… утешением. Понимаешь, в большом смысле этого слова. А ты замуж… – в его голосе совсем не осталось уверенного баса, но были одни тихие хрипы, Кате было жаль его и неудобно за свои мысли.

Утром они завтракали в ближайшей кофейне. Было морозно, солнце светило ярко. Люди поторапливались мимо, смешно выдыхая пар.

– Видишь, как здорово, пять минут пешком! За углом магазинчик продуктовый с экологическими продуктами, на Никитской есть хорошие булочные. Я прошелся – это очень хороший район. А квартиру должна обставить ты! Вот! Я не все за тебя решаю! И, кстати, консерватория твоя любимая рядом, все абонементы возьмем.

– Андрей, не обращай внимания, я вчера наговорила, мне стыдно…

– Это твоя квартира, я куплю ее на твое имя. Так будет правильно! – Он посмотрел на Катю выразительно. – Пусть просто так будет и все, не надо ничего придумывать и обсуждать! Заведем тебе кредитку, покупай мебель и все, что хочешь, со мной можешь не советоваться!

Катя пристально на него смотрела, потом обреченно качнула головой, соглашаясь.

– А если тебе не понравится?

– Ты не поняла – это твоя квартира! И делай все быстро, я хочу в конце марта свозить тебя в Париж. Дня на три? Идет?

– Я хотела к своим съездить…

– Съездишь, какие проблемы, я в командировку собираюсь в ваши края, поедем вместе… – он задумался на секунду, – познакомишь меня.

– А работа? Моя работа?

– Кать, я не пойму – ты когда собираешься готовиться в университет? У тебя дел море!

Жизнь шла по рельсам, которые проложил Андрей. Они были ровные и очень логичные. Поступи Катя по-своему, ничего и никому она не смогла бы объяснить. Например, матери. Только на ноги начали вставать, и тут дочь возвращается и рассказывает что-то про очень хорошего человека, которого она, наверное, любит, а может, и очень любит и вот бросила. Катя так и видела мать, которая спрашивает:

– Почему же от такого человека – и уехала?

– Он женат!

– Ой, Катька, чего сейчас только нет на белом свете, вон посмотри телевизор! Ты что, плохо кому делаешь?

Так было в ее внутренней жизни, во внешней же Катя как будто вошла во вкус. Покупала мебель, люстры, шторы, светильники, посуду, кастрюли и сковородки. Ездила на шикарной Андреевой машине с его водителем. Андрею все нравилось, он хвалил, не вмешивался, только кровать забраковал и заказал где-то сам. Виделись почти каждый день, иногда он оставался ночевать, а утром, если она работала, отпрашивал ее на несколько часов в ресторане и они долго завтракали. Это было хорошее время, Катя все больше привыкала к Андрею и их новой жизни и любила их квартиру.

Однажды в воскресенье Андрей велел собираться на экскурсию. Все было таинственно, Андрей молчал, куда они едут. Они спустились в метро, что было уже подозрительно, и поехали по красной ветке. Когда он заторопил ее на выход на станции «Университет», Катя все поняла. Они дошли до здания филологического факультета. Тридцать девять минут – посмотрел на часы Андрей и со значением подмигнул.

Внутрь не пускала охрана, Андрей соврал весело, что он тут учился и вот привел свою жену показать. Охранник смотрел хмуро, рублей на сто, Андрей пошептался с ним, сунул деньги, и они стали подниматься по широкой лестнице.

– Да, скромненько, – Андрей осматривался в просторном вестибюле, – я бывал здесь лет двадцать назад, девушка знакомая на истфаке училась. Тогда все казалось роскошным. Это место называлось «сачок», здесь «сачковали», курить было нельзя, но все курили, да-а-а… все какое-то другое. Этих ларьков не было. Были книжные лавки, кажется.

Катя смотрела на все большими глазами. Аудитории были заперты.

– Вот, будешь ездить каждый день, сидеть на лекциях, на семинарах… смотреть в окошко, – Андрей обнял ее и показал на яркое солнце за большим окном, – и скучать обо мне! Экзамены сдавать! Завидую тебе, я бы поучился!

У Кати щеки горели от радостного волнения, она прижалась к нему. Потом они пошли к главному зданию и долго гуляли по Университетским паркам. Андрей, прихвастывая, рассказывал о своей студенческой молодости. Катя была тихой, любовалась им и жалела, что ее тогда не было рядом. Потом Андрей вызвал такси и они попытались найти питейные заведения, популярные в его время. Не удалось, в центре все было перестроено, никаких следов не осталось, и они пошли в «Националь», где у одного из его друзей в то далекое время была свадьба. Тогда это было страшно круто.

Сели за столик с видом на Кремль и Красную площадь.

– Мне это напоминает Венецию, мы там тоже много ходили и много пьянствовали в ресторанах, – улыбалась Катя. Щеки ее были красные с улицы, глаза блестели.

– Я о том же думаю, – поразился Андрей, – удивительно! Этот ресторан, кстати, называется «Пьяцца Росса». По рюмке водки с мороза!

Катя весело согласилась. Андрей грел ее руки в больших своих ладонях. Кончик носа у него был ярко красный.

– У меня тост! – сказал Андрей, когда принесли запотелый графинчик и закуски. – Венеция – это наша с тобой история. У нас она уже есть. Очень маленькая пока, но это очень важно, когда у людей есть общая история!

– А до Венеции… – Катя замолчала, подбирая слова, – ты очень мне помог, нет, я не отца имею в виду, а тогда, когда я болела! Это тоже наша история!

– Да?

– Да!

– Так, может, я люблю тебя? – Андрей говорил, придуриваясь, но взгляд его был серьезен. – А ты? Ты, кстати, тоже никогда не говорила мне…

Он склонился к ней с рюмкой:

– Ну, Катька, ты первая!

– Нет, ты!

– Я уже сказал!

– Ты несерьезно…

Так они и напились. Домой шли пешком, веселые и возбужденные.

Сломали новую итальянскую кровать. Утром у Кати побаливала голова, и Андрей не поехал на работу. Отпаивал ее белым вином. Пытался чинить кровать. Ходил за свежим хлебом и готовил завтрак. За окном стояла тихая ясная погода, из форточки поднимался пар, и от всего этого в их просторной кухне, залитой солнцем, было еще уютнее. Хотелось, чтобы этот день длился и длился. Они сидели в креслах, лицом к мягкому солнечному теплу, и молчали.

Андрей встал со своего кресла, сел на ковер рядом с Катей, взял ее руку и, любуясь, стал смотреть снизу вверх. Заговорил, неторопливо ее рассматривая:

– Ты очень разная! Ночью глядел на тебя – ты была другая. Совсем другое лицо. Серьезное, красивое… просто с ума сойти! Но, главное, какое-то… такое, знаешь, я прямо чувствовал, что ты в наших отношениях намного больше и важнее меня. Ты по-настоящему красивая женщина. Ужас! – Он поцеловал ее руку и прижался к ней лбом.

Наверное, это было их лучшее время. Уютное, дружное, полное любви и заботы друг о друге. Катя нашла репетитора и начала готовиться к экзаменам, пытаясь совмещать работу и учебу. Она работала через день.

Первого февраля Андрей заехал по дороге на работу. В костюме, галстуке. Деловой. Прямо у порога, поцеловав Катю, достал кошелек, отсчитал пятьдесят тысяч.

– На, отправь своим, а то забуду. А лучше, дай мне счет твоей матери, так проще.

– У меня есть деньги, Андрей, я позавчера послала… И даже Насте немного… – Катя с благодарностью смотрела и денег не брала.

– Насте? – не понял Андрей, – а, ну да, как у нее? Возьми, наличные не помешают! – сунул Кате между локтем и грудью и еще раз поцеловал.

– Хорошо все, забрала бабушку домой, вдвоем живут.

– Аборт не сделала?

– Нет, раздевайся, она все звонка от Мурада ждет.

– Да рожала бы, чего думать, им веселей будет, – улыбнулся Андрей и начал расстегиваться.

– Я ей то же говорю, но там трудно.

– Здесь хуже было бы, там она все-таки дома.

– Да? – удивилась Катя и тут же согласилась, – да-да, наверное. Но там, Андрей, ты все-таки не представляешь жизни там. Она приехала, мать их дом сдала квартирантам, жить негде, куда бабу Дину везти? Настька с матерью разругалась, они с бабой Диной сначала у моих жили. Там очень тяжело, Настя, когда приехала, выпивала, это и по телефону было слышно. Но сейчас вроде ничего, за бабой Диной ухаживает.

Андрей глянул на часы, снял пальто, потер щеки с холода:

– Ну, давай, кофейку быстренько?

Он сел за стол, сосредоточенно разгладил белую скатерть. Катя включила кофеварку, достала кофе.

– А английским мы когда начнем заниматься? – Он смотрел на нее мягко, как смотрят на маленьких, нечаянно провинившихся детей. – Ты совсем обо мне не помнишь?

Катя повернулась. Молчала виновато.

– Ну, что?

– Я все время об этом помню, Андрей, но ты что-то лишнего про меня придумал. Какой я учитель? – она раскрыла ладони и подняла плечи. – Я совсем не умею этого! Мне ужасно неудобно. Тебе, правда, это надо, или ты, чтобы меня занять? – Катя была очень смущена.

– Ты все время так занята, что у тебя просто нет времени на меня. А у меня, между прочим, по бизнесу проблем выше крыши, неужели ты этого не чувствуешь? – Андрей смотрел недовольно. – Ну зачем мне еще вот эта… твоя работа! Я уже месяц не могу от тебя добиться, чтобы ты перестала туда ходить!

Андрей перехватил ее расстроенный и растерянный взгляд:

– Ну что мы с тобой, ей-Богу? Что, независимости хочешь?

– Да нет, просто я привыкла работать, и мама интересуется, как на работе… – Катя доставала кофейные чашечки.

У Андрея зазвонил телефон. Друзья звали в баню:

– Андрюха, ты уже месяц грязный ходишь! Завтра пятница, поперли в Калиновку! Алка твоя будет! Ну?!

– Не знаю… – Андрей отвечал односложно, сам думал о чем-то, поднял глаза на Катю.

– Там Светка, что ли, рядом? Чего замер? – настаивал бодрый, разбитной голос.

– Нет, давайте без меня, парни, у меня завтра дел полно… – Он прекратил разговор.

– Кать, работа для мужчины – это очень важно. Проблем куча серьезных, Кать, я прихожу к тебе, а ты… Иногда злость берет, честно, не обижайся. Как будто ты тоже мне палки в колеса.

– Да, я помню, ты хотел, чтобы я была твоим утешением.

– И я не вижу в этом ничего плохого. Я сделаю для тебя все, что ты захочешь! Понимаешь?! Все! Сделай и ты для меня, что я прошу. Я немногого хочу!

Катя запустила кофеварку. Следила за темной струйкой, льющейся в чашечку. Кивнула головой, соглашаясь.

– Андрюш, я понимаю и не против, я вижу все… но я…

– Ну какие могут быть «но»?! – перебил Андрей. – Мы уже не ходим с тобой никуда… все некогда, ты или с репетитором, или на работе!

Ночью Катя проснулась от тревожного чувства. Андрей сидел на краю кровати в темноте и стонал.

– Что с тобой, Андрюша?

Он замолчал, замер, потом обернулся на Катю. Лег рядом, обнял. Заговорил глухо в подушку.

– Приснилось, что ты мне изменяешь, – он тяжело судорожно вздохнул, приходя в себя. – Вхожу в эту комнату, а тут ты с мужиком каким-то.

Катя окончательно проснулась и лежала, скосив на него глаза и боясь пошевельнуться. Гладила плечо. Андрей тоже молчал, переживая сон.

– Такого не может быть, Андрюша.

– Да… – буркнул Андрей, – почему? – спросил, как будто совсем не понимал.

– Не может быть и все, я не знаю почему. Странно, что ты меня ревнуешь, а не я!

– Да?! – удивился Андрей.

– Ну, конечно, ты же завтра домой пойдешь…

– Да. И что?

– Ты там один спишь?

Андрей молчал. Часы на стене сонно отсчитывали время.

– Это не измена? – спросила.

– Это?! Ты что, Кать? Мы практически не спим, а ты что, ревнуешь? И ты? – Андрей заглянул ей в лицо.

– Ты меня к своему сну ревнуешь, а я не могу к живой женщине? Твоя Светлана красивая. Даже очень.

– Ну и что?!

– У меня на тебя нет никаких прав, поэтому я не могу ревновать, да?

– А какие бы ты права хотела?

– Ну, например, чтобы ты… был только со мной. Это хорошо, когда люди принадлежат друг другу. Любят. Хранят верность.

– В смысле спал?

– И в этом смысле тоже.

Андрей молчал. Потом проговорил медленно, как будто продолжая размышлять:

– Это несущественно. Зачем ты вообще об этом думаешь?

Катя хмыкнула в темноте почти весело.

– Что ты?

– Ты только что стонал от того, что я изменяю тебе во сне…

– Я стонал? – недовольно спросил Андрей.

– Да, как маленький…

Оба замолчали. Тихо сделалось между ними. Только часы осторожно старались.

Рано утром зазвонил телефон, Андрей спал, даже бровью не повел. Катя схватила халат и быстро вышла из спальни.

– Привет, Москва! Как жисть? Не разбудила? – дурачилась Настя. Она была в хорошем настроении.

– Все нормально, как у вас?

– У нас-то?! – хмыкнула Настя. – У мамаши занавесок не осталось на окнах, была у нее вчера, оказывается, ее еще до Нового года выгнали с работы. Сидит, как побитая собака, денег у меня заняла. Что с ней делать – не знаю, если б на неделю позже приехала, она бы и бабы Дины дом прогуляла. Ко мне ее покупатели приходили, представляешь… О-хо-хо!

– А ты чего какая веселая? Ты трезвая? – шепотом спросила Катя.

– Трезвая? Я на работе уже!

– На работе?

– Ну, на рынок опять вышла. В платке пуховом и в валенках, как обычная баба райцентровская стою. А чего теперь, с голоду подыхать? У меня живот уже видно. – Она помолчала. – Бабу Дину жалко, этот дом престарелых – сарай деревянный и старики там друг на друге – ужас! Я в шоке была! Вонь, мат, я ее за взятку забрала оттуда, у них же там инструкции – не положено просто так отдавать! Ты ее не узнаешь, такая угрюмая стала, совсем другая. Молчит и по матери все плачет, представляешь?

– Ты как себя чувствуешь?

– Да как… тут уж не до себя. Что с матерью делать, непонятно. Куда вот ее?

– Не хочешь к себе взять?

– Я ей предложила вчера… да она гордая, молчит, лежит целый день телевизор смотрит. Даже печку не истопит!

Катя с Андреем шли в консерваторию. На тротуаре хлюпала желтая слякоть. Катя старалась не испачкать новые сапоги, Андрей не глядел под ноги. Он полдороги разговаривал по телефону о делах и теперь молчал напряженно. Поторапливались, и тут Катя одновременно услышала свое имя и прямо перед собой увидела Алексея. Она растерялась, давно его не видела, Алексей тоже. Окликнув Катю, он замолчал и все смотрел на нее, кивнул только Андрею. Пятна пошли по его лицу.

– Леша! Как я рада! Как дела?– заговорила Катя быстро.

Алексей очнулся, посмотрел на Андрея, еще раз кивнул ему. Потом перевел взгляд на Катю.

– Нормально. Ты как? – он вел себя так, будто вообще никого не было рядом. Катя искоса, растерянно поглядывала на Андрея.

– У меня все нормально, Леш, познакомься, это Андрей, я тебе рассказывала…

– Кать, мы опаздываем, – перебил ее Андрей.

– Да-да, – согласилась Катя, – Леш, давай увидимся, я соскучилась, – Катя взяла Алексея за рукав и весело подергала, приводя в чувство.

– Давай.

– Я позвоню завтра! – Она поцеловала Алексея в щеку, и они пошли дальше.

Алексей стоял и, пока их было видно, глядел им вслед.

– Это кто такой? – В интонациях Андрея сквозило легкое пренебрежение. – Мы завтра собирались за ковром в спальню…

Они входили в Малый зал консерватории. Поднялись в раздевалку.

– Это Леша, я его не видела сто лет… – Катя не очень слышала Андрея.

– И что? – Андрей снимал с нее дубленку. – Катя очнись!

– Я по нему скучаю. Кажется, я была немножко влюблена… Нас развел один ужасный случай. Кажется, это было так давно. Я тогда приехала в Москву…

– Катя, третий звонок, потом расскажешь. Что мы сегодня слушаем, я забыл? – Андрей тянул ее вверх по пустой лестнице.

После концерта сидели в маленьком ресторанчике недалеко от дома. Заведение было в полуподвале с невысокими сводчатыми потолками, они прошли в дальний конец. Андрей подозвал официанта и попросил, чтобы никого рядом не сажал. И весь концерт, и после Андрей был задумчив и теперь заказал себе бутылку водки.

– Кто это, Катя Сканави? – спросил, когда ушел официант. – Ты откуда ее знаешь?

– Она прекрасная пианистка, у меня много ее записей… Шуман, Шопен, Лист… Я очень ее люблю. А тебе она понравилась?

– Да, и играла здорово и сама красивая, ты на нее похожа, в вас есть что-то очень крепкое. И талантливое.

– Это правда, она очень талантливая, – задумчиво поддержала Катя, – у нее трое детей, и она признанная в мире пианистка. Видишь, так тоже может быть.

Он выпил сразу, как только принесли водку. Не дожидаясь закуски. Посидел, прислушиваясь к чему-то внутри себя, и налил еще. Катя от спиртного отказалась, чокнулась с ним соком.

– Ну, расскажи мне про этого Алешу Поповича…

Катя внимательно посмотрела на него, спокойно ответила:

– Нечего рассказывать… мы просто жили в соседних комнатах. Дружили, разговаривали, один раз в театр сходили… а разговаривали много. Он очень хороший. Это он мне ирисы привез! Ты помнишь?

– Откуда привез? – Андрей явно думал о другом.

– Из Лондона, наверное…

Больше она ничего не стала говорить. Андрей весь вечер был напряжен. Даже в перерыве концерта, еле сдерживаясь, разговаривал с кем-то по телефону.

– У тебя неприятности на работе?

– У-ме-ня-на-ра-бо-те… – протянул задумчиво хрипловатым баском Андрей и посмотрел на подходящего официанта. Тот расставил закуски, налил Андрею. Андрей поднял рюмку, посмотрел сквозь нее на Катю и выпил. – Хреновые у меня дела, Катя, так все навалилось, как будто кто нарочно…

– Где ты был последний раз?

– В Якутске. Там тоже хреново. Управляющий уволился и еще забрал с собой пару хороших ребят. Толковый был парень, четыре гостиницы мне запустил, знаешь, как это непросто в регионах! И вот мы с ним пьем сидим и ничего я ему не могу возразить. Получал он много, едет не из-за денег. И куда? В Китай! Хорошая работа, спокойная жизнь. Даже в Китае лучше… – Андрей застыл, ухватив себя за щеку. – Собственно, почему «даже», там всегда было неплохо.

Андрей говорил в стол и в сторону, мимо Кати, будто с самим собой, или еще с кем-то, но не с ней. Налил себе еще, вздохнул. Посмотрел на Катю. Подморгнул ей устало и выпил.

– И дело даже не в бизнесе, туристы есть, рубль упал, азиаты поехали на низкие цены… – Он взял вилку, посмотрел на закуски и, не тронув ничего, положил вилку. – Общая атмосфера такая дрянь, люди мрачные. В Якутске один парень на этого моего управляющего донос мне написал, что он против войны в Украине, ну и всякий такой бред … Анонимно, конечно, ну я его вызвал, нормальный парень, даже симпатичный, лет тридцать, взгляд умный, спрашиваю: а что плохого, если человек против войны? Молчит. А потом и говорит: «А вы не патриот, Андрей Михайлович!» и смотрит на меня снисходительно, как на глупого! – Андрей усмехнулся и нахмурился.

– Ты из-за этого расстроен? Ты плохо выглядишь…

– Ну что ты, это я так… Это все мелочи жизни. Есть новости и похуже, зачем тебе все знать? – Он помолчал, посмотрел на бутылку, но пить не стал. – Я вчера до трех утра сидел в офисе, все думал. – Андрей выразительно глянул на Катю. – О тебе больше всего, о нас думал.

– О нас? – переспросила Катя.

– А может, о себе… – Андрей уже слегка захмелел. – Я всегда думал, что для мужика главное – работа… И вот я вкалывал. Двадцать лет… Как следует, по двадцать часов в сутки! И что? Кто-то там наверху накосячил по малоумию, и все под откос! Даже неинтересно об этом, – он замолчал, грустно глядя на Катю. – И семьи тоже нет! Ваньке я не нужен, жена… что жена? Не знаю, у нее какие-то свои дела, она думает, что я весь в бизнесе, а что там? Как? В доме идеальный порядок, прислугу воспитывает… У нее – встречи с однокашниками, фитнес, кофе с подругами. Может, у нее и есть кто… Не знаю, а может, и нет, мне почти все равно. Это не из-за тебя, так давно уже.

Андрей налил себе еще, водка кончилась, он обернулся в зал и показал официанту пустой графин. Движенья были уже не очень твердыми.

– Но вот есть ты! – Он пристально ее разглядывал. – Это ведь единственное, что у меня есть. Если бы сейчас предложили: все мои гостиницы или ты, я бы выбрал тебя. Даже если бы совсем без ничего остался.

Катя внимательно слушала. От выпитого Андреев басок стал бархатистый, он улыбался кривовато, с веселой обреченностью, тянулся через стол и держал Катю за руку. Его рука была большой, сильной и нежной.

– Думаешь, вру? Фантазирую? Может, и фантазирую, но проблема не в этом. – Андрей уставился на Катю. – Не знаю я, есть ты у меня или нет тебя у меня. Я даже не знаю, как оно должно быть, когда ты есть – это как? Ты знаешь?

Официант принес и стал наливать водку. Андрей замолчал, думал о чем-то тяжело. Поднял на нее хорошо уже захмелевший взгляд.

– Такое одиночество, Катька, хоть в петлю! Мне иногда видится… как во сне, назойливо так, что мы с тобой стоим в чистом поле, и вокруг ничего нет, леса какие-то зимние, пасмурные. И никого нет, как после атомной войны, только мы и такой ветер, что мы друг за друга держимся. И совершенно не понятно, что дальше? – Он пожал плечами. – А иногда кажется, что ничего не надо менять, надо жить полной жизнью, деньги есть, честные деньги, надо их тратить на наши с тобой удовольствия! Тут мне яснее! Тут я понимаю, как действовать! И я пытаюсь представить, как мы с тобой шикарно тратимся, а ты совершенно исчезаешь из этой моей фантазии! Почему так? Ты не хочешь такой жизни?! Давай! Давай выпьем за наше будущее! Чтобы ты, наконец, в нем появилась! Как же я этого хочу, мне иногда кажется, что у меня вообще больше никакой мечты нет!

Они чокнулись. Катя поднесла рюмку к губам и поставила на место. Андрей выпил, зажевал чем-то.

– Вот ты говоришь, я конструирую тебя! «Проект Катя», так, да?! Остроумно, кстати! Но… хм… я ведь по-другому не могу, я так привык! Я должен все представлять, все должно быть спланировано! А ты? Ты что хочешь? Давай, тоже участвуй! Ты ведешь себя пассивно и обвиняешь меня, что я активный! Это несправедливо! Что плохого я предлагаю?

– Андрей, у нас с тобой безвыходная ситуация, если быть честными, то безвыходная, это я виновата, я не должна была тогда…

– Что не должна? Катя?! О чем ты жалеешь? – Он заглядывал ей в глаза. – Что у нас было не так? Секс?! Что, не надо его было?

Катя молчала.

– Ты что, на самом деле думаешь, что для любви… ну, чтобы любить человека, надо обязательно жить в браке?

Катя с удивлением на него смотрела.

– Андрей, ты пьяный, – сказала, пытаясь унять его возбуждение, и положила свою ладошку на его кулак.

– Вот ты в церкви была! Со священником разговаривала, так? А что он мог тебе сказать? Он просто старик! Что он знает о современной жизни? Таким, как я, он был пятьдесят лет назад!

– Андрей, ну что ты говоришь, какое это имеет значение…

– Как же, а грех твой? Он тебе про грех втолковывал! Да чище тебя не найти! – Андрей потянулся к бутылке.

– Андрей, хватит! Я никогда тебя не видела таким! – Катя улыбалась слегка напряженно и удерживала его руку.

– Нет, подожди, я за тебя хочу выпить! Что? Можно? Знаешь, что я вчера думал? Что я к чистоте твоей прислоняюсь! Понимаешь?! Возле чистого и непорочного человека побыть хочется! А зачем? Да ведь просто все – чтобы свинство свое понять! Если бы тебя не было, я бы и думать о себе не стал! Все вокруг одинаковые, и я как все. А все как свиньи! Жиреют да трахаются! Что такое?

Андрей говорил громко. Официант высунулся осторожно из-за колонны. Катя кивнула ему, что все в порядке.

– Андрей, не говори так! Ты не такой, ты зачем столько выпил?

– Эх, ты, святая простота! Что ты знаешь о жизни? – Андрей пытался быть серьезным и взять себя в руки. – А ты меня любишь? Вот такого?

– Думаю, да…

– Вот, видишь, думаю! И это правильно!

– Ну, уж мне и подумать нельзя?! – улыбнулась Катя.

– Не смейся! Я серьезно… – Он уперся взглядом в стол и обхватил голову. – Сейчас скажу! Самое главное! Что же самое главное? – Он тер лоб всеми пальцами, потом посмотрел на нее. – Ты и есть самое главное! Все! Без тебя мне каюк! Если ты соберешься вдруг меня бросить…

Он заглядывал ей в глаза, но Катя молчала.

– А я тебе нужен?

– Как ты можешь спрашивать, Андрей, я же принадлежу тебе полностью, я живу так, как ты хочешь, и я не против, и даже рада, только то, что между нами происходит – это воровство! Это же обман, и это обязательно когда-то кончится… Мы себя обманываем.

– Да? Воровство? А я думал, любовь…

Катя молчала. Подошел официант. Андрей, думая о чем-то своем, отдал ему карточку, посидел, глядя в стол, и поднял взгляд на Катю.

– Я тебе не все сказал, проблемы у меня серьезные. Одна большая и как бы государственная структура положила глаз на мои гостиницы. Я кредиты просрочил, ну это сейчас у всех… – он замолчал, постучал кулаком по столу, потом попытался улыбнуться, – ладно, что там об этом…

– Нет, расскажи, – попросила Катя.

– Да ничего интересного! Поеду завтра с чемоданом денег к вице-президенту этой большой структуры. А знаешь, кто этот вице-президент? Двадцатилетний сопляк! Понимаешь? Просто сопляк! Сынок одного очень известного государственного человека. И знаешь, как этот сопляк со мной разговаривает? – Андрей вздохнул тяжело и, сжав большой кулак, потер им себе щеку. – Дожили!

Он замолчал, зло и обреченно.

– Нами правит очень тупая сила, она умеет только захватывать и все! И ничего больше! Они ничего не умеют делать! Ворованное никогда не идет впрок! Украсть-то можно, а потом? Только прогулять?

Андрей смотрел на Катю, как будто не видя ее. Катя молчала.

– Право силы – самое тупое право. Нам предлагают стать одной стаей, это, конечно, весело бывает, но недолго. Стая – это звери, озверев, мы уничтожим сами себя.

Ночевать Андрей не остался.

Утром Катя проснулась рано, долго лежала, потом выпила кофе, прибралась в квартире, посидела за столом. Она машинально все делала, сама думала, а скорее окончательно привыкала к мысли, что надо уступить Андрею и уволиться с работы. После вчерашнего разговора она чувствовала себя неблагодарной, Андрею было тяжело.

Она приехала в «Мукузани» за полчаса до открытия и сообщила, что уходит.

Сидели в тесной подсобке у Зазы. Гоча, Манана, Резо, кто-то еще заглядывал, Богдан уходил, возвращался и стоял в дверях. Всем было грустно, но шутили. Заза сходил куда-то за большой полуторалитровой бутылкой домашнего вина. Пить никто не стал. Так она и стояла непочатая среди чистых стаканов. Разговор не очень клеился, все всё знали и всё понимали. Имя Андрея ни разу не было произнесено, и Катю это немного обижало, как будто она что-то скрывала.

– Ребята, можно я вас к себе позову? В следующий понедельник, в выходной? Давайте вечером?

Все покивали сдержанно.

– Заза, сохрани эту бутылку, пожалуйста!

– Договорились. – Заза кивнул и посмотрел на бутылку.

– Что теперь делать будешь? – спросила Манана.

– Готовиться в университет.

– Какой факультет? – спросил Резо.

– Филологический.

– Ты же хотела на медицинский?

– Да, раньше хотела… – задумчиво ответила Катя.

– Потом что будешь делать? Кем работать?

– Не знаю, – пожала плечами Катя. – Можно учителем.

– У тебя папа учитель, – уточнил Гоча.

– Да, в моей школе преподавал.

– Ты тоже к себе поедешь? – спросил Заза, и все посмотрели на него, как на глупого, а Кате опять стало неудобно.

– Я весной уеду в Грузию. – Мечтательно закатил глаза Заза. – Там у нас хорошо! Ты была весной в Тбилиси?! А-а! Денег меньше, зато… а-а-а, что деньги?! Открою маленькую шашлычную «Для друзей», так назову. Знаешь, как по-грузински будет?

Все улыбнулись, но Заза был серьезен. Он встал, развел толстые руки в приглашении и произнес громко:

– Мегобребиствис! Скажи!

Катя повторила.

– Вот, молодец! Приедешь, скажешь так, и тебе всякий прохожий человек покажет, где такая шашлычная! Приедешь?! – Заза был серьезен, волновался.

Все улыбались. Всем было грустно. Катя еле держалась, чтоб не разреветься. Начинался рабочий день. Стали прощаться.

– Отец Василий спрашивал о тебе! – Гоча смотрел совсем печально.

Катя шла домой пешком и чувствовала, что стала другой в их глазах. Об Андрее думала, о том, что у него тяжелый день сегодня, глянула на телефон и вспомнила, что обещала позвонить Леше.

Через час она был на квартире. Здесь все было по-прежнему. Их с Настей комната не сдавалась и была заперта. Катя заглянула в ванную – и тут и на кухне был порядок. Леша налил чай. Он похудел, голова обросла непривычно, борода тоже была черная, длинная и густая и не шла ему. Катя протянула руку через стол, потрогала жесткую бороду, потом голову.

– Мне больше нравилась короткая стрижка, у тебя очень красивая голова, прямо греческая! – Катя была рада ему, как брату, которого давно не видела. И все-таки чувствовала себя неловко.

Леша смотрел на нее, застыв, будто хотел насмотреться навсегда.

– Ты где был? Уезжал куда-то?

– Я был у тебя в Белореченске.

– Где?! – не поняла Катя.

– Да, – нахмурился Алексей.

– Ты ездил… – Катя ничего не понимала.

– Я через всю страну автостопом ездил, позавчера вернулся.

– До Владивостока?

– Нет, до Белореченска.

– Да? – еще больше удивилась Катя, – а зачем?

– Не знаю, – дернул головой Леша. – Ну что ты на меня так смотришь?

– Ну, ты даешь! И как тебе в Сибири? – Катя сморщилась весело.

– Я был возле твоего дома.

– Что, правда? – совсем поразилась Катя и внимательно, без смеха уже на него посмотрела. – И что?

– Ничего. Просто был там. – Леша пожал плечами.

– Ты заходил? Тебя Настя привела?

– Нет, я сам нашел твой дом. На лавочке посидел у речки.

– Леша… – Катя в удивлении качала головой, – а зачем? Почему мне ничего не сказал?

– Я не смогу объяснить, Кать. Я сам не все понимаю.

– А ты зачем поехал вообще?

– Не знаю, поехал и все, хотелось уехать отсюда, на Родину поглядеть. Ты как тут?

– Нормально, я сегодня с работы уволилась, – Катя сделала грустно-веселую гримасу, – Настя в Белореченске, вы могли увидеться!

Она отпила чай.

– А что же твои проекты?

– Ты мой главный проект! – Брякнул Алексей, улыбнулся и продолжил. – Самое смешное, что проекты развиваются, люди поддерживают. Неожиданно пошла бесплатная юридическая помощь, я рассказывал?

– Нет, – качнула головой Катя.

Он сосредоточился.

– Помогаем юридически неграмотным людям. Таких много, и местные администрации везде этим пользуются. Мы собираем такие случаи, вывешиваем, и есть независимые юристы, молодые в основном, которые бесплатно помогают. Мы рассказываем потом на сайте, что получилось. Даже спонсоры кое-какие появились.

– И много народу работает?

– В Москве трое, одна девочка в Екатеринбурге, одна в Новосибирске, в Нижнем двое ребят, в Саратове… Сайт так сконструирован, что… ты лучше зайди на него, там все очень ясно.

– Они бесплатно работают?

– Да, но, может быть, и зарплату смогу платить…

– А как же ты уехал, если такая работа началась?

– Так работать можно откуда угодно… – Алексей почти машинально отвечал на ее вопросы, сам все смотрел на нее. И вдруг заговорил о другом. – Я смог работать, потому что… После последнего разговора с тобой мне стало легче, я понял, что ты его не любишь!

– Что? – не поняла Катя.

– Ты слишком хороший человек и жертвуешь собой ради него. – ответил Алексей, заметно волнуясь, но твердо. – Из благодарности, только из благодарности!

– Леша, зачем ты это говоришь? – Катя растерянно его слушала.

– А нельзя по-другому быть благодарной? – продолжал Алексей.

– Перестань, пожалуйста!

– Любовь – не такая беззубая вещь! Она обязательно отомстит! – Алексей заволновался, не смотрел уже на Катю, вцепился в край стола. – Я понимаю, что ничего не могу тебе говорить, мне бы и не надо, ты сама все поймешь, но я хочу, чтобы ты знала, что… ты очень, очень хорошая! И ничто не может тебя испортить! Просто нужно время, чтобы ты все поняла!

Катя сидела, сжавшись, и нервно понимала, что говорит он о том, что ее мучит, но ей не хотелось, чтобы эти слова произносились вслух.

– Леша, не надо, я устала от этого и не хочу… У меня дома в Белореченске все хорошо, полгода назад я о таком и мечтать не могла. И тут… Андрей меня любит, он очень меня любит, нам очень хорошо вместе! Ты же не знаешь всего, а у нас уже немало общего…

Они встретились взглядами, так много в них было: жалость, наивность, любовь, просьба о пощаде, надежда…

– Странно, почему я тебя слушаю? Ты и в прошлый раз мне такое же говорил, замуж звал… – Катя задумалась, вздохнула судорожно, успокаиваясь, и даже чуть улыбнулась. – Знаешь, я думала об этом, я бы пошла за тебя замуж! Нет, честно! Не раньше, нет, тогда это было бы смешно, мы совсем не знали друг друга. Я бы сейчас пошла! – Катя сама удивилась своей неожиданной мысли. – Да! Если бы не Андрей… Он мне очень дорог! Понимаешь, он отличный друг, человек… он отличный… но я так устала. Так нечестно все! Разве на нечестном можно строить жизнь?

– Ты пошла бы за меня замуж? – видно было, что для Алексея это было очень большой неожиданностью. Он поднялся от волнения и снова сел, уставившись на нее.

– Я?! Ну да, я, когда про тебя думаю, я чувствую себя свободной! Мне так хорошо делается, ты такой верный и очень сильный, ты знаешь это? Да-да! Иногда я чувствую, что как будто люблю тебя… нет – что ты мне нужен! – Катя застыла, вцепилась в косу, отвернулась в сторону, напряженно думая о чем-то. – Господи, что я говорю?! Мне иногда кажется, что я с ума схожу. Мне так хочется вернуть ту нашу дружбу. Я даже Андрею сказала, что была влюблена в тебя…

Она замолчала напряженно, закусив губу и не испуганно, но нервно глядела на Алексея.

– Какая чушь, то, что я говорю, я сама столько наделала глупостей! В Настин день рождения, Господи, как давно это было! Что бы я без тебя делала? – Она говорила медленно. Ладони влепились друг в дружку. – Тебя били, а ты лез с ними драться! Я все помню! Они могли убить тебя!

Алексей сидел, все так же замерев, он слышал ответы на вопросы, которые он никогда бы ей не задал.

– А потом я не хотела тебя видеть! Ты напоминал мне о той страшной ночи, я была как в бреду… – она замолчала. – Даже тот твой заботливый звонок на следующий день, я так ревела, не могла вспоминать об этом. Просто ужасно! Это было так несправедливо к тебе. Прости меня!

– Это я виноват, не надо было мне уезжать.

Катя согласно кивнула головой и молчала, думала о том, что бы было, если бы он остался.

– Если бы меня изнасиловали, я бы уехала из Москвы. От унижения и от одиночества. Ведь тогда, там, на турбазе все были не против, чтобы меня изнасиловали! Ведь правда?! Знаешь, какое это страшное одиночество! Только ты меня не бросил, если бы не ты, меня бы сейчас здесь не было.

– Твой Андрей ничего не знает?

– Нет, – мотнула головой Катя.

Они замолчали.

– Стоит нам с тобой увидеться, всегда так, – грустно усмехнулся Алексей, – ты меня скоро начнешь ненавидеть.

– Я? – удивилась Катя: – Наоборот! Ты единственный, с кем я обо всем могу говорить!

– Я каждый день так вот с тобой разговариваю, я уже сам устал. А как твои в Белореченске?

Катя не сразу поняла, о чем речь, посмотрела с вопросом, потом поняла:

– Ты лучше знаешь, – улыбнулась. – Ты на какой лавочке сидел?

– На обычной, туда тропинка вела, голубая лавочка…

– Со спинкой?

– Ну.

– А ближе к воде еще одна, совсем маленькая такая?

– Не помню, – честно сознался Алексей, – там снега по пояс.

– С той маленькой у самой воды отец рыбу ловит для кота, а эту голубую ему Иван Данилыч сделал на день рожденья. Давно уже, я маленькая была. Эта для созерцаний, – лицо Кати смеялось.

– Отец выздоравливает?

– Да, ходит с костылями, это он тропинку протоптал к лавочке.

Катя ехала домой. Андрей улетел в очередную командировку, опять в Якутск. Она так и не знала, удалось ли ему решить его вчерашнюю проблему. Андрей, трезвый, о делах никогда не говорил.

По дороге зашла в аптеку.

Через полчаса Катя сидела в своей новенькой сверкающей мрамором ванной с положительным результатом в руках. Она перечитала инструкцию, использовала еще один тест… она была беременна.

Сварила себе кофе, села тут же у кофеварки, но потом взяла блюдце и пересела к столу. Она зачем-то, почти нечаянно наблюдала себя со стороны, от рассеянности мыслей, может быть, ей важнее было, что происходит внутри, а внутри временами становилось необъяснимо жутко, так, что чашка начинала дрожать в руке. Страх охватывал ее всю тревожной волной, мелькали лица матери, Андрея, Насти почему-то. Но страх так же бесследно исчезал, как и появлялся, и становилось вдруг спокойно. И никого уже не было, только независимо от ее воли, внутри нее вдруг являлся кто-то еще, совсем не маленький, но как будто такой же, как она сама, как будто она сама и раздваивалась, и этому другому, им вместе было очень хорошо и уверенно, она ясно это чувствовала.

Катя разделась и встала перед зеркалом – ничего не изменилось! Она щупала живот, он был обычный, на лице никаких признаков. Не тошнило.

Катя вернулась за стол, допила кофе, заставляя себя успокоиться. В Якутске было два часа ночи, поняла она с облегчением, ей и хотелось и не хотелось звонить. Все пыталась представить себе его реакцию и не могла.

Через три дня – Андрей все был в командировке – она, сдав кучу анализов, все о себе знала. Пять недель.

Позвонила Андрею, там было восемь вечера.

– Андрюша, я беременная, – сказала, чувствуя, как от волнения начинает стучать в висках.

На той стороне было тихо.

– Андрей? – позвала Катя.

– Что думаешь? – раздался его спокойный, даже будничный голос.

– Мне страшно немного, но я очень рада, а ты?

Андрей молчал.

– Кать, я попозже позвоню, не могу сейчас говорить, у нас совещание.

Он перезвонил через час.

– Ты, правда, рада?

– А ты? Ты совсем не рад, это же твой ребенок! Чего ты боишься? – заговорила Катя горячо, за этот час в ней накопилось.

– Кать, мне некогда было подумать, ты не волнуйся, у меня тут дел полно, давай, я вернусь, и мы все обсудим. Ты сама подумай хорошо, мы же его не планировали, правда? Подумай хорошо, ладно? Тебе ничего не надо?

– Когда ты вернешься? – Катя изо всех сил пыталась взять себя в руки, но голос ее дрожал. За этот час ожидания она ясно ощутила себя в полном одиночестве.

Андрей отменил встречу и поднялся к себе в номер. Сначала он держался и пытался все обдумать, но, почувствовав в ней решимость, испугался. Это было очень странное волнение: ни ему, ни его близким ничего не угрожало, и все на свете было почти так же, ничего или почти ничего не изменилось. А то, что изменилось, не было опасным само по себе. Но он чувствовал, как всю его нервную систему против его воли скручивает в тугой узел. То, что происходило, было очень сильным. Он чувствовал жар и бессилие… временами его охватывал панический страх. Достал коньяк из бара и замер с бутылкой и фужером в руках посреди своего же роскошного президентского люкса.

Я что-то сделал не так? Что? Я что-то нарушаю? Что-то важное?! Что я нарушаю? Ничего! Я ничего не нарушаю, я никому не давал никаких обещаний, никому не делал плохо… так чего же я боюсь? Светланы? Нет, даже если она и узнает… ну, неприятно, но не такой же страх. Мне стыдно? Нет. Я ничего стыдного не делал. Он сел в кресло. Поставил бутылку на столик. Совесть? Меня мучит совесть? За что? В воображении вставали спокойные и прекрасные глаза его маленькой девочки… они смотрели с удивлением. Она любит меня! Он задумывался над этой последней мыслью, и в его душе тоже возникала любовь и нежность, страх начинал слабеть и уходить, он ясно чувствовал это, и казалось, что все хорошо, все наладится. Он улыбался, и Катя улыбалась ему навстречу.

Андрей посмотрел на дутый коньячный фужер, отодвинул его, взял простой стакан и выпил. Сразу и как следует. Коньяк ударил в голову, распространяя тепло и приятность по организму. Он позвонил и попросил сигарет, выпил еще, закурил, но курилось плохо, он никогда серьезно не курил, и он погасил сигарету.

Спустился в ресторан. Настроение, упавшее ниже некуда, чуть поднялось. От коньяка, но больше от того странного и успокаивающего чувства, когда он подумал про их любовь. Он заказал ужин, выпил еще и, окончательно опьянев и успокоившись от мысли, что он очень любит Катьку, а она его, и что меж ними не может быть ничего плохого, позвонил знакомой девчонке.

Утром ему было плохо. Стыдно. Он отвалил денег подружке, чтобы та побыстрее ушла, и залег в ванну. Представлял себе свою жизнь, Светлану, Ваньку, свой спокойный дом, дела, планы… а против всего этого откуда-то сбоку выглядывала его маленькая двадцатилетняя девочка… сначала с пузом и пигментными пятнами по лицу, потом с маленьким ребенком. Он не хотел этого ребенка. Это было что-то совершенно лишнее, ребенок был не нужен ни ему, ни Кате. Он думал, как объяснить ей все это. Говорил и говорил с ней мысленно, иногда даже веселел и готов был сорваться в Москву; казалось, что Катька согласится на аборт, просто потому, что любит его, но чаще слышал неприятно-твердые нотки в ее голосе: «Ты совсем не рад?»… И ясно видел ее… Катька, при всей мягкости и ласковой податливости, в своей глубине, в своей сущности была очень крепкой, там ее было не свернуть.

Отношения были необыкновенно замечательны до той предновогодней ночи, до близости. Потом она изменилась, она любила меня, но уже вела себя странно, как будто не хотела этих отношений… все время чего-то не понимала, говорила… о чем же она говорила? И Андрей снова с тяжело бьющимся сердцем ходил из угла в угол или тупо смотрел в окно на черно-желтый, полярно-ночной еще утренний проспект с грязными сугробами февральского снега.

Он не хотел понимать ее, но мужским звериным нутром чувствовал, что надо преодолеть ее волю, насильно, с мясом, иначе все рухнет. От их прекрасных, только начавшихся отношений не останется ничего.

Он решил выждать и оставить ее в одиночестве. Понимал, что ей некуда сейчас пойти и что ей нужен только он. Одиночество лишает воли. Не раньше, чем через неделю. В таком состоянии она сломается и позовет.

И потекла эта неделя Катиной жизни. Идти на работу не надо было, она выходила только за продуктами, на звонки не отвечала, домой звонила сама и коротко. Она совсем перестала спать. Сначала в голове стоял полный сумбур: она вдруг кидалась собирать вещи, а то начинала придумывать милые, самые ласковые доводы для Андрея, представляла их втроем в этой квартире и плакала. Она очень любила их ребеночка, ощущала его у себя на руках и не верила, что это счастье может случиться. А могла и просидеть два часа, глядя в окно, вздыхая судорожно время от времени и ни о чем не думая. Единственный человек, которому она хотела позвонить, была Настя, все рассказать и расспросить сестру, как она себя чувствует. Но она не звонила, почему-то не звонила.

А временами, как будто неожиданно для себя, совершенно успокаивалась. И в эти моменты была очень уверена, несмотря на Андрея, абсолютно уверена, что произошло что-то очень хорошее. Она чувствовала себя матерью.

Андрей звонил редко, говорил короче обычного, мягко и буднично, как будто ничего не произошло. Будто нарочно спрашивал о постороннем, про абонемент в консерваторию, говорил что-то про большую выставку Левитана в Третьяковке, на которую они вместе ходили, про билеты в Париж, про свои дела. Катя терялась и только слушала, сама ничего не спрашивала и не говорила. Потом, правда, очень переживала.

К концу этой недели она смертельно устала. Зеркало глядело на нее осунувшимся, посеревшим и безжизненным лицом. Вокруг ввалившихся глаз были странные темные круги. Она рассматривала их с безразличным удивлением, мазала кремом и заставляла себя есть, а вечерами выходила гулять. Только спать было невозможно себя заставить, она лежала серыми нескончаемыми ночами и думала, думала.

Она вела себя, как птаха Божья. Надежность Андрея и любовь к нему сделала ее слепой и доверчивой. Она шла за ним, против своей совести, не слушая своих сомнений, и вот… Андрей хочет, чтобы все было, как прежде. Она замирала и понимала, что никакого «как прежде» уже не может быть. И Андрей становился маленьким в ее глазах, ничего не решающим. Это был просто какой-то человек Андрей. Их ответственности были несоизмеримы.

Но тут же и останавливала себя, понимая, что никакого разговора с Андреем еще не было, что у него, возможно, очень серьезные проблемы, а ее ситуация совсем для него не проблема, и он, как всегда, что-нибудь придумает, и все будет хорошо. Не может же он совсем не радоваться, что у них получился ребенок? И она начинала наивно думать, что он как раз рад, просто переживает за нее и что он скоро вернется.

Он прилетал в воскресенье. Рейс был вечерний, она хоть и знала точное время, но ждала целый день, с раннего утра, и это было хуже пытки.

Андрей приехал прямо из аэропорта. Вошел, поцеловал, подержал за подбородок, прижал к себе. Катя обняла его за шею, вцепилась в него и заревела.

– Ну-ну-ну… – Андрей повернул ее к себе, вглядываясь в лицо и вытирая слезы. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, – шепнула Катя. Она устала отчаянно.

Андрей смотрел на нее долгим взглядом, будто хотел понять всю-всю, до самой немыслимой глубины.

– Соскучилась?

Катя кивнула и опять прижалась.

– Я тоже, – он гладил ее по спине, – ты похудела, и лицо у тебя …

– Да-да, я знаю, какие-то круги под глазами… Как твои дела? Все удалось?

– Что-то удалось, что-то нет… И тут ты еще звонишь… – Он аккуратно отстранился и стал расстегивать куртку.

– Тебе все-таки не нравится, что у нас будет ребенок? – мгновенно напряглась Катя. – Ты его не хочешь?!

Рука Андрея замерла на пуговице, он перестал расстегиваться и снова притянул Катю к себе. Заговорил в самые глаза:

– Мне нравится! Мне очень нравится, что у нас могут быть дети. Я всю эту неделю думал об этом. Не спалось совсем, все сидел, всякие варианты нашей с тобой жизни просматривал. Думал даже, не свалить ли куда-нибудь в Новую Зеландию, где нас никто не знает, и начать все заново. Тебе двадцать, мне сорок… Может, это самый хороший вариант и был бы… Катюха, милая, не сделать ничего сейчас, я потеряю всё! Не хочу ничего объяснять, все это будет ужасно цинично и даже банально, как в плохом кино… Надо просто потерпеть, милая! Мне нужно время, я разрулю свои дела, пусть и с потерями, но сделаю. И у нас с тобой все будет хорошо, у нас уже все сложилось. С тобой мне стало намного интересней жить, ну! У нас будет много прекрасных детей – три! Хочешь – четыре! Я обещаю! Только не сейчас! Может быть, уже через год! Просто потерпи! Я говорил с адвокатами, сейчас самый плохой момент, чтобы заводить ребенка. Самый плохой!

– С адвокатами?! – не поняла Катя.

– Ну да, они посмотрели, как можно уладить… со Светланой.

– Андрей, пожалуйста, не надо никакого развода, пусть все останется, как есть. Я все придумала, я могу жить здесь, здесь мне очень хорошо, а ты дома, как и сейчас. Ты будешь приходить, когда сможешь… Это же наш ребенок, он уже есть! Ты предлагаешь его убить?!– Она вздрогнула от собственных слов.

Андрей удрученно думал о чем-то.

– Ты даже учиться не сможешь, – он смотрел дружески и снисходительно, но и… Катя впервые видела мелкую суету в его глазах.

– Ты боишься? Почему? – спросила машинально.

– Я имею в виду нормально учиться, на дневном, получать от этого удовольствие. Мы не сможем никуда ездить… этот ребенок изменит всю нашу жизнь! Послушай, мне тоже все это очень трудно. Я тоже хочу нашего ребенка, но не сейчас, как ты не поймешь? – Даже его приятный басок, который она всегда так любила, помельчал и совсем не был уверен в себе.

– Андрей, я не сделаю этого!

– Это безопасно, я выяснял с хорошими специалистами, это не аборт даже, а микроаборт, он длится всего минуту… Я буду рядом с тобой. Ты еще родишь много, Катя… – Андрей замолчал, подыскивая или обдумывая свои аргументы. – У нас только начала складываться жизнь. Наша с тобой жизнь.

– Но мы начали и его жизнь… Люди не должны убивать своих детей!

– Что?! Перестань! Ну, о чем ты? Там еще ничего нет! Катя, ты еще будешь беременной… – он замотал головой: – Ты будешь матерью, я тебе обещаю.

– Андрюша, я не понимаю этого разговора… это будет как будто мой ребенок и всё.

Андрей перестал ходить, сел, оперся лбом на кулак. Потом заговорил неуверенно:

– Я думал, ты поймешь – надо потерпеть с этим. Все должно как-то решиться, то есть я уже начал кое-какие движения, но… у меня сейчас куча других вопросов. Очень серьезных – возможно, придется все здесь сворачивать…

Катя смотрела напряженно. Руки, теребившие косу на груди, застыли.

– И уезжать! – он глупо надул щеки. – Попробуй это понять – быстро уезжать! Ты поедешь со мной?

– Андрей, прости меня, я чувствую себя неблагодарной, я понимаю, что у тебя сейчас очень плохо, я знаю это… – она покачала головой, – я могу в Белореченск вернуться. Если тебе так будет лучше. Никто ничего не узнает. Денег мне не надо, я и так благодарна тебе на всю жизнь. А потом, когда ты все уладишь, ты можешь приехать за нами… если захочешь.

– Не говори так! – он схватил ее за руки, притянул к себе и вцепился тяжелым взглядом в ее глаза. – Я ждал, что ты такое скажешь! Не смей даже думать об этом! Я хочу, чтобы ты всегда была рядом! – Андрей жестко выдавливал каждое слово. – Я, как мальчик, уже несколько месяцев бросаю все дела, и все ради тебя! Как ты не видишь?! Я забыл, что такое может быть! Ты понимаешь хоть чуть-чуть, что ты для меня значишь! Понимаешь?!

Он замолчал, крепко держал ее за локти и все вглядывался, потом прижал к себе.

– Все-таки это была любовь… – Катя говорила тихо ему в плечо, как будто сама с собой. – А от любви бывают дети. Это не мы придумали. Я когда узнала, обрадовалась! Немножко только испугалась. Я, наверное, дура, но обрадовалась, у нас с тобой с первого раза все получилось. Врач сказала, что он прошлогодний! – Катя улыбалась. – Андрей, ты не волнуйся… это… я… – Катя гладила его по спине: – Я, правда, буду счастлива, что это твой ребенок. Честное-честное слово! Мне это очень нравится, я это хорошо поняла, я и сейчас счастлива! Мне ничего не надо. Я была у батюшки, он тоже обрадовался, поздравил меня, сказал, что девочка будет, а мне кажется, что мальчик.

Исхудавшее лицо Кати лучилось тихим, усталым счастьем. Андрей смотрел на нее с подозрением.

– Опять ходила к батюшке, это который исповедь на коленях стоял…

– Да, я ездила к нему вчера, он меня успокоил.

– Средние века, ей-Богу! – Андрей удрученно покачал головой.

– Он и про тебя спрашивал, жалел очень тебя, ты мог бы пойти к нему…

– Да? А денег он не хотел?

– Андрюша, что с тобой? Я же рассказывала тебе, он вообще другой, он светлый-светлый! Какие же деньги?! – Она испуганно посмотрела на Андрея и сказала осторожно, будто открывала для себя что-то новое. – Денег все время хочешь ты!

– Я?!! – Андрей застыл, окаменевший взгляд темнел на глазах.

Катя испугалась и затрясла головой:

– Я плохо сказала, ты не жадный, конечно, что ты?! Но ты все время, когда думаешь про нашего ребенка, говоришь про деньги! Ты не заметил?

– Я – про деньги?! И это сказала мне ты?

– Андрей, я не хотела тебя… я неправильно, наверное…

Андрей смотрел на нее сухо, подошел к окну, хотел что-то сказать, но только мотнул головой и пошел к двери. Он так и не успел раздеться, взял шапку с вешалки. Потом поднял смертельно обиженный, ледяной взгляд на Катю:

– Это твое твердое решение?

– Андрей, прости, пожалуйста, ты меня не понял…

– Я спрашиваю? – нажал, все более холодея голосом.

Катя молчала. Он вернулся от двери на середину комнаты.

– Ты про нашего ребенка спрашиваешь?

– Про что?

– Да, я не буду… – Катя испуганно, но твердо закачала головой.

– Ладно… – Андрей кинул взгляд на стены и потолок. – Нужно что-то будет, позвони!

– Андрей, зачем ты так?

Он прошел мимо Кати и, не прощаясь, вышел в дверь.

Утром Катя позвонила, он спросил, не поменялось ли ее решение, и, услышав, что нет, сказал, что занят. Ему и на самом деле было не до Кати, дела в бизнесе шли хуже некуда, его вынудили за бесценок продать несколько гостиниц, и когда он вспоминал о ней, ему казалось, что это все специально подстроено. Не всегда, конечно, так думал, но думал. Андрей не появлялся у Кати, не звонил и не брал трубку. Он думал сломать ее своим отсутствием, она не должна была выдержать.

Через неделю к Кате пришел адвокат и задал все тот же вопрос. Катя сказала, что ничего не поменялось. Тогда адвокат достал бумаги. От имени Андрея он предложил ей оформить в собственность эту квартиру. В случае рождения ребенка Андрей обязывался выплачивать по пять тысяч долларов в месяц до его совершеннолетия. Фамилию ребенка она могла выбирать сама.

Катя разревелась и попросила адвоката уйти.

– Девушка, вы успокойтесь, – глаза адвоката, только что с интересом ее рассматривающие, стали стеклянными. – Предложение, которое вам делает Андрей Михайлович, верх щедрости! Поверьте, у меня большой опыт! Иначе вам может ничего… Вы понимаете, вы ни на что не можете рассчитывать!

– Пожалуйста, уйдите, и передайте Андрею, что я уеду! Пусть ни о чем не беспокоится, мне ничего не надо, я благодарна ему за все! Очень благодарна! Передайте, пожалуйста!

Адвокат пришел на следующий день. Катя не пустила его в комнату. Бумаг при нем не было, он говорил мягко, извинялся за вчерашний визит, за свою ошибку, а Катя смотрела на него опустошенными глазами, невольно вспоминала другого адвоката и думала, как все похоже. Андрей пытался с ней помириться через юриста. Катя не стала разговаривать, позвонила Андрею.

У них опять начался разговор, который уже был, Андрей повторялся, сам от этого раздражался, и Катя спросила:

– Скажи мне прямо, почему ты не хочешь, чтобы у меня был ребенок. Я все беру на себя. Никто никогда не узнает, что это твой сын или дочь.

– Ты сама сейчас поняла, что сказала?! Как это возможно?! – Заорал он бешено. На той стороне трубки что-то громко упало.

– Я могу уехать, мне ничего не надо, почему ты специально портишь наши отношения?

– Ну, какие это отношения, если ты уедешь?!

– То есть я тебе нужна только бездетная? Но я – женщина, я рожаю! Я так устроена… Нет, я не то говорю, слушай меня внимательно! – Она сказала это так твердо, что Андрей затих. – Я не буду его убивать! Ни при каких обстоятельствах! Он погибнет, только если погибну я! Все!

Оба замолчали. Они все сказали друг другу.

Катя вытащила из шкафа старую дорожную сумку, с которой приехала в Москву пять месяцев назад, и начала собирать вещи. Она вдруг успокоилась. Ночью уснула, разговаривая с ребенком. И хотя отец Василий сказал, что будет девочка, она упорно разговаривала с мальчиком. Он был похож на маленького Андрюшку, но глазами и улыбкой на Андрея. Такой же умный и уверенный в себе.

Утром сходила за расчетом в «Мукузани» и подписала контракт, против которого так возражал Андрей. Она давала согласие на использование ее изображений в рекламе ресторана. Деньги были небольшие, пятнадцать тысяч в месяц, но Катя им обрадовалась, зашла поблагодарить хозяина ресторана. Он очень удивился, что она подписала, не стал ни о чем расспрашивать и предложил деньги за полгода вперед. Катя взяла. Позвонила своим и Насте, сказала, что собирается к ним в гости и получила целый список, в основном, лекарства для отца и бабы Дины. Только вечером купила билет на следующий день.

Утром ей позвонили из риэлторской конторы, надо было подписать какие-то бумаги, оформление квартиры давно уже шло на ее имя, и там надо было что-то исправить. Она поехала.

Видно было, что документы делали спешно и что они еще не были готовы, Катя уже приехала, но еще что-то распечатывали, звонили нотариусу и просили подождать, угощали кофе. На Катю посматривали с интересом. Хозяин агентства вышел познакомиться. Явился адвокат, что приходил к ней. Кате предлагалось подписать документы на квартиру. Она была полной и единственной собственницей. Она растерялась и с удивлением посмотрела на адвоката, переспросила, правильно ли она поняла и попросила времени подумать.

Вышла в пустой коридор, встала у окна. Все смешалось в ее голове, вспомнились разговоры с Андреем, его бурная реакция и, главное, его условие. Она пыталась представить себя, живущей в этой его, конечно же, квартире, что она снова работает в ресторане и ее никто не трогает. Это было то, о чем она сама просила Андрея… Она не верила ему! Он не хочет ребенка, если бы он согласился, он бы позвонил. Катя достала телефон, открыла номер Андрея, в это время дверь офиса заскрипела и в коридор вышел адвокат. Достал сигарету, улыбался довольно:

– Екатерина Георгиевна, если у вас есть вопросы, вы можете задать их мне, я в курсе всех дел и уполномочен их решать!

Он вальяжно чиркнул зажигалкой, прикурил, усмехаясь ей в глаза. Он разглядывал ее как дорогую шлюху. Катя это хорошо видела. Она положила телефон в сумочку. Если я шлюха, то я не имею права на ребенка!

– Я не буду подписывать документы! Передайте Андрею, что мне ничего не надо!

– Я так и знал, – он кивнул головой, – я думаю, вы правильно поступаете! Не могу ничего комментировать, просто скажу, что правильно. И тот контракт, что я предлагал вам раньше, вы тоже не захотите подписать? По пять тысяч долларов в месяц?!

– Не хочу, – подтвердила Катя. – Я могу уйти? У меня…

– У вас самолет сегодня. В двадцать два тридцать из Домодедова на «Трансаэро». Позвольте спросить, вы надолго на родину? – Он нарочито, хамски козырял своей осведомленностью.

Катя тревожно на него глянула, не ответила, вернулась в офис и стала одеваться. Когда она снова вышла в коридор, адвокат о чем-то торопливо разговаривал, повторяя все время да-да, да-да… Увидев Катю, извинился быстро, прекратил разговор и преградил ей дорогу. Он был сильно напуган.

– Екатерина Георгиевна, простите, это я виноват! Я с Андреем Михайловичем сейчас разговаривал, он просит вас обязательно подписать документы, квартира станет вашей, и он обещает больше никогда вас не тревожить. Он хочет остаться в ваших глазах порядочным человеком. Он сказал, что это единственное его желание.

Катя остановилась, озадаченная, адвокат не давал пройти. Смотрел растерянно, видно было, что он ничего не понимает:

– Но… позвольте мне от себя… У меня была подобная ситуация, если вы вдруг боитесь, это можно организовать прямо у вас дома. Приедут опытные врачи! – он доверительно улыбнулся. – И вечером вы с Андреем Михайловичем будете сидеть в ресторане. Он так к вам относится! Он обо всем забудет!

– Дайте мне пройти!

Она ждала неприятностей, боялась, что ее могут задержать, представлялись то крепкие парни, то полиция, но ни дома, ни в аэропорту ничего не случилось. Успокаиваясь, стояла у стойки регистрации и тревожно смотрела по сторонам. Она все-таки ждала Андрея, ей не верилось, что он не приедет, видела его, бегущего к ней сквозь толпу. Андрей не приехал.

Катя летела в полную неизвестность. Она ничего не знала про себя, знала только, что у нее будет ребенок. И что отец начал ходить.

И в самолете, и потом долгий путь в такси она судорожно соображала, что скажет матери. Это дело мучило ее не первый день, но все откладывалось, и вот теперь надо было что-то говорить. Проще всего было сказать правду, она всегда так и делала, и Катя в тысячный раз уже начинала про себя: мама, я полюбила человека, это он нам помог, он старше, у него семья, я забеременела и уехала. Почему? Он настаивал на аборте. И мать, конечно бы, ее поняла и даже поддержала бы. Только этим рассказом Катя снова наваливала на мать всю гору их проблем. Насовсем приехала? Где работать думаешь? А он что, помогать будет? Ты совсем его не любишь? Мать задавала и задавала вопросы, и Катя не знала на них ответов.

Катя поглядела за окно, федеральная трасса «Байкал» изгибалась белой заснеженной степью, длинная вереница грузовиков и легковушек медленно тянулась вдаль. Ее водитель курил в окошко, слушал блатную кассету. Дворники размазывали грязь по стеклу старенькой «япошки». Стояла крепкая, прямо весенняя оттепель, намороженные за зиму дороги развезло в снежную кашу. Спидометр показывал то тридцать, то сорок километров в час.

«Ребеночек когда у тебя будет, Господь помогать станет, вот увидишь». Именно так сказал и перекрестился отец Василий. Что же, он мне сейчас помогает? Может, кто-то сейчас и думает обо мне. Мои ждут, это понятно, кто-то в Москве… – Катя задумалась. – Лешка, может быть, как жаль его, как все глупо и гадко получилась… Даже не попрощались. Он чистый… чище меня, влюбился в «такую, как я есть», а какая я есть теперь? Приехала и уехала. И все!

Добирались почти восемь часов. Уже вечерело, когда таксист, матерясь на власти, на деревенские сугробы и вообще, что поехал в этот гнилой угол, подвез ее к воротам.

Дома все было по-прежнему, как и не уезжала. Только бабушка лежала в Катиной комнате и отец ходил. Не без труда, опираясь на костыли, он уверенно переставлял ноги и даже, положив костыли, поднял руки, обнял ее крепко и прижал к себе. У Катьки слезы потекли ручьем, ее прорвало, за все эти дни прорвало. Ей так жалко стало Андрея, который столько для нее сделал, что она не сдерживалась. Андрюшка, только что прыгавший вместе со всеми от радости, испугался и тоже заплакал, сначала молча, а потом и в голос, у матери текли слезы. Отец, думая, что причина в нем, сидел в углу кухни возле рукомойника, улыбался радостно, вздыхал и виновато кивал головой.

Катя не отважилась сказать сразу, припертая матерью, соврала, что взяла отпуск на неделю, просто побыть у них. Раздала подарки, посидела с отцом, с бабушкой, с Андрюшкой повозилась, он не отходил, держал за руку, рассказывал, таскал машинки и все время рассматривал, как будто не узнавал сестру. Даже аккуратно трогал пальчиком круги под ее глазами. Мать несколько раз заходила в комнату к бабушке, стояла в дверях, слушая их разговор и тревожно поглядывая на Катю.

После ужина мать уложила мужчин, поменяла бабушке подгузники и собралась расспросить Катю обо всем, но Катя легла. Виновато выглядывала из-под одеяла и говорила, что в самолете всю ночь не спала и очень устала.

И опять она долго лежала без сна, хотя и не могла уже ни о чем думать. Прислушивалась тревожно к тишине ночной улицы – Андрей мог заявиться, когда угодно.

Весь следующий день прошел в суете, которую она сама и создавала, только бы не остаться один на один с родителями. Они долго сидели у Насти, чай пили, Катя рассказала все и советовалась, как и что сказать родителям. Настя слушала через пень колоду, она накануне перевезла к себе мать и все время ходила в маленькую комнатку, где та устраивалась, носила то половик, то подушку. Баба Дина, сидевшая в кресле в другой комнате, время от времени звала ее и подсказывала, как и что лучше сделать. Катя понимала, что она очень не вовремя, но домой идти не смела. Она бросалась помогать женщинам, и потом они опять присаживались с Настей на кухне.

– Так возьми у него квартиру! – шептала настойчиво Настя.

– Он не отстанет!

– Как не отстанет? Нужна ты ему?!

Катя в сомненье покачала головой.

– Развлечение ты для него была! Больше не нужна! Он сейчас просто расплачивается!

– Я так боялась, что мне насильно что-нибудь сделают! Это могут прямо дома! – шептала Катя быстро, прислушиваясь, как мать что-то двигает у себя в комнатке. – Представь, в его квартире… семь с половиной месяцев трястись? Нет!

Теперь Настя молчала. Вздохнула.

– Да ничего он не сделает. Сдала бы хоть ту квартиру, куча же денег… – она сморщилась и потерла нос.

– Нет, – Катя упрямо покачала головой, – это очень некрасиво.

– Ну как знаешь, на рынке будем стоять, две пузатые. Покупатели, кстати, пузатых не любят. Брезгуют.

Катя удивленно на нее посмотрела.

– А я из-за бабы Дины оставила, рассказала ей, она так обрадовалась… внучка, говорит, очень хочет поглядеть своего. – Настя улыбнулась снисходительно, но и довольно.

– А мать не знает?

– Знает, из-за этого и переехать согласилась, говорит помогать мне будет, – Настя посмотрела на Катю серьезно, так, как никогда на нее не смотрела. – Вот и я попала – бабуля, да мать, да этот, – она потрогала едва заметный, несерьезный бугорок живота, – а что-то не страшно. Мы вчера ужинали втроем, я, сколько себя помню, такого не было. Короче, за одним столом сидим и разревелись все как белуги, – она глянула в сторону комнаты матери и добавила тише: – а я реву и вижу, как они любят! Так и смотрят друг на друга! Мать потом еще полночи проплакала, я уже уснула.

Катя молчала, вытирала слезы и улыбалась чему-то своему.

Вечером мать, будто понимая Катино состояние, вопросов не задавала, и они втроем с отцом посидели на кухне. Смеялись, помечтали о лете, теплой погоде, об ухе на той стороне реки, и как-то все стало, как и было.

Катя устраивалась в комнате Федора, разбирала сумки, вспоминала с благодарностью, как таксист Максим вез ее в Домодедово, как он опять не взял денег, и сам предложил оставить у него сумку и два больших и тяжелых пакета с вещами. Если бы приехала со всеми вещами, мать догадалась бы обо всем. Она устало села на табуретку, за окном шумел сильный ветер. Максим всегда был такой и со всеми, это про него было известно. Катя с нежностью о нем думала, вспоминала, как он звал ее погулять по Замоскворечью, а она так и не нашла времени. Ей иногда жалко становилось, что уехала из Москвы.

Катя тревожно подняла голову в сторону темного окна, на часы посмотрела – было почти одиннадцать. Она выключила свет и подошла к окну. Улица была плохо освещена и, казалось, что пуста, но она чувствовала, что там кто-то есть. Шарик Ивана Данилыча вдруг начинал заходиться отчаянным лаем. Она уже не первый раз прислонялась к окну с тревожно бьющимся сердцем и теперь, накинув большой пуховый платок, сунула ноги в калоши и вышла во двор. Сырой воздух ударил в лицо, он был крепкий, по-весеннему дурной, качал березы за воротами, Катя прислушалась, но ничего не слышала, только ветер с тяжелым шумом летел сквозь деревья да громыхал чем-то во дворе у соседа.

Запор на калитке осторожно поехал в сторону и, когда она вот-вот должна была открыться, вдруг замер и даже чуть сдал назад, и потом еще сдал, возвращаясь в прежнее положение. Катя застыла в страхе, схватилась за ручку двери, но нахмурилась и, преодолевая испуг, пошла к воротам. Отодвинула засов и решительно толкнула тяжелую калитку. Ветер дернул ее из рук, распахнул настежь. Катя невольно подалась назад – у самых ворот в полумраке возилась большая тень, как будто что-то привязывала. Голова была скрыта капюшоном. Катя испуганно глянула по пустой улице, обернулась на освещенные окна сеней и попятилась, тень распрямилась, ойкнула громко и вдруг тихо позвала:

– Катя!

– Леша?!! – Катя застыла, пораженная.

На голове Алексея была легкомысленная летняя бейсболка, на нее натянут капюшон балаклавы, поверх легкой куртки громко трепетал на ветру пластиковый дождевик. К воротам был прислонен большой рюкзак.

– Привет, Кать, я не знал, как зайти, думал, собака… и родители тоже, неудобно… – Алексей прикрывался от ветра, говорил громко, но его плохо было слышно.

– Ты почему здесь? – Катя шагнула ближе, тревожно рассматривая его лицо.

– Я приехал.

– Куда?

– Сюда.

– Сюда?! А почему?

Алексей молчал. Ветер сильно толкнул его в плечо и задрал дождевик выше головы. Алексей поморщился, попытался поймать, не смог и остался стоять, поднятой рукой удерживая плащ, который лез в глаза.

– Я к тебе приехал… – ветер опять сильно толкнул его.

– Ко мне?! – Катя, наконец, начала ощущать себя, накинула платок на голову и, тревожно обернувшись на окна дома, вышла за ворота. Закрыла калитку.

– Ты как узнал?

– Это несложно, Кать… Ты не хочешь, чтобы я был здесь? Тебе неприятно?

– Как ты узнал, что я уехала из Москвы?

– Я приходил к тебе… к твоему дому… – Алексей встал так, чтобы прикрыть Катю от ветра.

Они стояли совсем близко, лицо в лицо. Его дурацкий дождевик все трепетал громко и рвался в небо.

– К моему дому? – испуганно переспросила Катя.

– Да, – кивнул Алексей, – а когда тебя не стало, Насте позвонил.

Катя молча и недоуменно глядела на него, кутаясь в платок.

– Ты замерзнешь, дать тебе что-нибудь? У меня здесь сверху вещи, летние, правда, я быстро собирался… – он обернулся в сторону раскрытого рюкзака. – У вас тут холодрыга, – попытался пошутить.

– Ты когда приехал?

– В обед… – Алексей стал снимать капюшон с головы.

– А зачем? – опять спросила Катя.

– Ты со мной как с маленьким разговариваешь, – насупился вдруг Алексей. – Не хочешь меня в дом пустить?

Он снял, наконец, капюшон, ветер тут же сдернул кепку с головы. Алексей поймал ее. Он был брит налысо.

– Что я скажу маме?

– Скажи, что я приехал.

– Леша, я своим ничего еще не говорила… Что я скажу про тебя? – Катя замерла и посмотрела вдруг странно, поежилась, глянула на качающиеся деревья. Спросила тихо. – Настя тебе все рассказала?

– Что все? – не понял Леша.

– Про меня? – Катя изучала его лицо, – почему я уехала…

– Я не знаю, сказала, что ты вернулась домой. Навсегда. Ты замерзнешь! Хочешь, я приду завтра? Или увидимся где-то?

– А где ты будешь ночевать? – растерянно глядела Катя, думая, видимо, о другом. – Ты почему не позвонил?

– Катя, ты с кем там? – послышался встревоженный голос матери.

– Пойдем! – Катя решительно открыла калитку.

Ирина шла от крыльца.

– Это мой хороший друг, мам, Леша… он из Москвы, сюрприз мне сделал.

Леша занес рюкзак во двор, но не знал, как закрыть застрявший засов калитки. Повернулся, неудобно держа калитку одной рукой. Ноутбук тяжело болтался на плече.

– Алексей, – представился и снял кепку.

Ирина кивнула коротко, настороженно рассматривая бритую голову ночного гостя, и забыла назваться.

– Пойдем в кухню, я тебя накормлю, – взяла дело в свои руки Катя.

– Колбаса здесь, в холодильнике, – кивнула мать на дом.

Она все глядела недоверчиво. Алексей взял рюкзак в охапку и пошел за Катей.

От еды он отказался, все глядел на нее. Катя поставила чай, пришла Ирина, принесла колбасы и йогурты. Постояла, рассматривая Лешу, тот улыбался, чуть смущаясь, тер красные уши и нос.

– У себя на полу постели, больше негде, матрас я занесу, чтоб согрелся, – распорядилась Ирина, с тревожным любопытством присматриваясь к Алексею, и ушла в дом.

– У вас два дома? – спросил Леша, чтобы что-то спросить.

– Нет, это кухня, – машинально ответила Катя.

Она все не могла в себя прийти от этого ночного пришествия. Вздохнула, покачав головой.

– Ну ты даешь! А почему не позвонил?

– Настя сказала, что ты навсегда уехала, – простодушно хлопал глазами Леша, – не знал, что сказать.

– Теперь знаешь? – улыбнулась невесело Катя.

– Да.

– Ну, говори!

– Я люблю тебя! – лицо его сделалось серьезным.

Катя продолжала растерянно улыбаться.

– Да, – сказала она тихо и отвела взгляд. – Да-да… – Повторила машинально, думая о чем-то. – Леша… – она посмотрела на него грустно, – Господи…

Она в смущении и расстройстве терла висок, потом закрыла ладонями глаза и замолчала надолго. Алексей ждал приговора, по щекам плавали красные пятна, от легкомыслия, которое привело его сюда, не осталось и следа. Превозмогая внутреннее волнение, Катя подняла на него взгляд, в котором смешались та же растерянность, что и у Леши, но и вина, и твердость:

– Я беременная!

Алексей замер. Чего угодно ждал он, предполагал, представлял себе разные ее слова, вплоть до негодования, до того, что она его выгонит, репетировал свои ответы, аргументы приводил, пытался ярче обрисовать свои чувства, но такого он не ожидал. Он растерялся и все не мог понять, что она сейчас сказала. Тер лоб, думал, что это за такое препятствие для его нахождения здесь, рядом с Катей? Этого препятствия он не знал и не думал о нем.

– Ты выйдешь за него замуж?

– Нет, наверное, нет… То есть… я не выйду! – ответила твердо.

Алексей молчал.

– Я своим еще не говорила.

– Ты специально… ты убежала от него?

Катя удивленно посмотрела, пожала плечами, встала и выключила кипящий чайник.

– Чай будешь?

– Да, – машинально кивнул Леша.

Все его неисчислимые и разнообразные соображения о Кате, ее жизни и ее отъезде, все, что он думал о ней днями и ночами, все последние месяцы смешались сейчас в голове. Ее беременность сделала эти его мысли, и его самого вместе с ними, маленькими и глупыми. А рядом с Катей, словно поддерживая ее, спокойно возникли его собственная мать и еще много красивых беременных женщин. И ему отчего-то стало стыдно перед ней.

– Я всегда буду любить тебя! – Леша вдруг отяжелел всем телом.

– Мы так мало виделись, – Катя как будто была равнодушна к тому, что он сказал.

– Да, но я все время разговаривал с тобой…

– У тебя со мной одни неприятности…

– Это неправда! – удивился Алексей. – Я сразу в тебя влюбился просто… И я хочу быть с тобой.

– Но почему ты решил, что я приехала сюда надолго? – перебила Катя.

– Не знаю, Настя сказала, я испугался, что не увижу тебя… я не думал об этом.

– А если я уеду? – Катя с большим удивлением его рассматривала. – Ты жалеешь меня?

– Почему? – не понял Алексей.

– Ну как же, я – беременная, у меня нет мужа!

Алексей молчал.

– Ты даже смотришь на меня с жалостью!

– Кать, я тебе сказал, как я к тебе отношусь, чаю мне сделай!

– Что?! – Катя думала о другом. – А если я люблю его? Ты тогда тоже…

– Не любишь ты его… – перебил Алексей.

– Ты это мне уже говорил!

– Я тебе сказал, что он тебя предаст, и он предал!

– Откуда ты все знаешь?

– Да ничего я не знаю…

– Нет, ну как же, ты о предательстве сейчас сказал, а я любила его!

Алексей молчал. Встал, взял в руки чайник.

– Сколько он мне хорошего сделал! А я уехала! Может, это я его предала?

– А почему ты уехала?

Катя вскинула удивленный взгляд.

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Он хотел, чтобы я сделала аборт! – сказала с отрешенным лицом.

Алексей молча и твердо на нее смотрел. Вдруг у него зазвонил телефон. Оба вздрогнули. Это был отец.

– Ты как там? Поговорили?

– Пап, мы с Катей разговариваем, все нормально, я тебе перезвоню…

– Окей, окей… привет ей! – отец положил трубку.

– Волнуется, думает… – Леша замялся, улыбнулся и весело посмотрел на Катю. – Он не понимает, думает, что мы два дня уже разговариваем!

– Почему два?

– Я вчера еще приехал, вечером.

– А где ночевал?

– Ну…

– Где?

– На пристани…

– И не пришел? Не позвонил? – Катя смотрела недовольно. – А там что, топят?

Алексей сидел, опустив голову.

– Кать, положи меня спать, я спать хочу.

Катя проснулась под утро, ясно чувствуя, как текут и текут слезы по щекам. Ей даже казалось, что она их вытирает, или правда вытирала. Она лежала, застывшая от ужаса и бессилия. Не могла ни встать, ни пошевелиться. Виделось ей, что отец Василий в какой-то простой белой хламиде, вроде ночной рубашки до пола, стоит на коленях, склонив голову в землю. А перед ним, высоко над ним, колышется, переливается огромно и страшно столб возносящихся к небу огненных, красно-оранжевых, фиолетовых и белых струй. И это не огонь, а все эти струи стремятся, текут из земли в небо, и не видно, что там наверху. Так страшно, что отец Василий не смеет поднять голову. Катя тоже не смеет, но чувствует в немом ужасе, что это Сам Господь и что там, наверху, прекрасный и страшный лик. У Кати губы и горло пересохли, от ужаса. И хоть видит она, что это не она стоит пред Господом, а старый священник, она знает, почему он стоит, и слышит Катя тихий его шепот: «Прости нас, Господи, не остави нас, грешных». И столько чистой и высокой мольбы в этом голосе, что слезы ее текут и текут на подушку. Ей надо бы подняться и встать на колени рядом со стариком, но она не может, только лежит, оцепенев и боясь шелохнуться, и ждет, что будет. Ветер то налетает жарко от раскаленно сияющих струй, вздувает седые волосы и бороду отца Василия, то, наоборот, тянет на себя, и одежды священника устремляются вперед. Старик уже лежит, обессиленный и почти бесплотный, головой на земле, но все шевелится его длинная, редкая борода: не остави нас, неразумных, не погуби!

Катя проснулась, ясно уже себя сознавала, размазывая ладошкой слезы по щекам и пересохшим губам, тихо хлюпала носом, Лешку видела, громко, а временами и судорожно сопящего на полу, но видение не исчезало, и она по-прежнему боялась поднять голову и увидеть Его. Страх проходил, но оставались горечь и боль за старика-священника, лежащего за нее в ногах Господа. Наконец, слезы потекли так, что она в ужасе села в кровати и, схватив простынку, закусила ее намертво и закрыла лицо. Мать уже встала и осторожно одевалась за стеной, говорила что-то неурочно проснувшемуся Андрюшке. Катя высушила глаза и стала торопливо одеваться.

Утром Алексей проснулся поздно. Кати в комнате не было, в доме было тихо, только иногда кто-то проходил, шлепая тапками по коридору, половицами скрипел, да из соседней комнаты раздавались звуки детского голоса. Алексей лежал и вспоминал ночь: как он думал, ворочался и все не мог уснуть. Катя тоже не спала, иногда кто-то из них начинал говорить тихим горячим шепотом что-то, что волновало обоих, но потом Катя, опомнившись, шептала, что за стенкой спит мать с Андрюшкой.

Леша лежал на своем матрасе и думал о ней, о ее ребенке; она, конечно, стала другой, взрослой, он вспоминал ее лицо вчера в кухне, лицо, по которому он страшно соскучился.

Катя знакомила его со всеми и с удивлением видела, что Леша не робел и что настроение у него вполне веселое. Он понравился отцу, бабушка подержала его за руку, «жених твой?» – посмотрела на Катю. Мать тоже была приветлива с Алексеем. Только выглядела очень устало. Все утро они просидели с Катей в кухне, и дочь все-все, все, как есть, рассказала про свою жизнь. Мать слушала напряженно, почти не задавала вопросов, про квартиру только расспросила, недоверчиво покачивая головой. Потом вздохнула тяжело и уставилась задумчиво куда-то в угол.

– Все правильно ты сделала, – сказала спокойно, – никакая сладкая жизнь не стоит того.

Тут Катька расплакалась тихо, заговорила горячо про свою черную неблагодарность к Андрею, про неоплатные долги, про все, что мучило ее последние недели. Мать, не соглашаясь, упрямо качала головой.

– На алименты не будешь подавать… – опять то ли спросила, то ли утвердила Ирина.

Катя оторопело подняла на нее глаза мокрые от слез.

– Ну и ладно, живут люди, и мы проживем, – подумала о чем-то и добавила: – И не мучайся, это он тебе должен, ты его ребенка сохранила. Он потом это поймет.

После завтрака Катя выдала Алексею валенки, отцову фуфайку и ушанку и увела на Ангару. Ветер совсем утих, было солнечно и морозно, под утро выпал легкий снежок, все присыпал, и на льду Ангары никакой весной не пахло. Белореченск издали был свеженький, с белыми контурами крыш и заборов, купола церкви и колокольня, возвышающиеся над городком и оживляющие его, были тоже белы, будто их такими и делали. Прозрачные кудрявые дымы, прямо как на детском рисунке, поднимались из труб. Алексей всему удивлялся, и этой странной апрельской зиме, и пухлым красным снегирям, которые, как воробьи в Москве, скакали по дорогам стайками, и, показывая рукой по холмистому лесному горизонту за Ангарой, расспрашивал про тайгу. Когда можно будет поехать?

Катя с удивлением на него смотрела и только улыбалась поначалу, давала ему наглядеться. Она увела его, чтобы договорить ночные разговоры и упросить, чтобы он уехал, но теперь, заразившись его восхищениями и радостью, тоже смеялась и рассказывала о Белореченске, о жизни здесь. И о том, как хорошо здесь жарким летом, и почему отец ловит рыбу только на простую удочку и никогда не сетями. Алексей, рыбачивший со своим отцом в разных местах – последний раз они охотились за голубым марлином на Сейшелах, – зимой не рыбачил никогда. Увидев черные точки рыбаков на слиянии Ангары и Белой, Леша потянул Катю к ним.

– И что ты здесь будешь делать?

– Жить! – ответил Леша решительно и посмотрел с непонятно откуда взявшимся серьезным мужицким прищуром.

– Та-ак?! – слегка опешила Катя.

– И работать!

– Где?

– Это вообще не проблема, Катя, здесь Интернет неплохой, я симку местную купил, попробовал уже. Я с матерью перед отъездом говорил, будет мне переводы подбрасывать, хочешь – и тебе тоже? Ну и сайт пошел уже, много не заработаешь, но на жизнь хватит. Возьму тебя на должность… – он внимательно, все с той же уверенной хитрецой ее рассматривал: – Как себя вести будешь…

Катя улыбнулась.

– Да хватит нам, – отмахнулся Алексей. – У меня куча друзей удаленно работают. Одни на Бали сидят, другие в Европе…

– Леша, ты все время говоришь «мы», «нам», ты как нас объединил?

– А ты за меня замуж выйдешь! – Леша начал фразу бодро и даже настырно, но к концу малодушно отвел взгляд в сторону, рыбаков стал рассматривать.

Катя остановилась и повернулась к нему.

– Ты думаешь, я люблю тебя? – спросила серьезно.

Лешка упрямо хмурился и молчал. Вопросы, которые они сейчас задавали друг другу, были не очень важными, то есть очень, конечно, но сейчас – не очень. Важнее, что он сейчас стоял рядом с ней! Он снова выручал ее. Она опять была не одна.

А еще любовь. Если она есть, то люди знают, ради чего живут. Остальное как-нибудь образуется. Даже и говорить об этом неинтересно.

– Я так виновата, Леша… – глаза Катины намокли, поморгали и улыбнулись.

Она неожиданно обняла его, глядела в глаза и гладила рукавичкой его меховую шапку, фуфайку.

– Ты?! – Лешка осторожно положил руки на ее талию.

– Я не знаю, что тогда со мной случилось, я столько об этом думала…

– Да ладно! – он взял ее под руку и потянул идти.

– Люди, наверное, не все могут о себе понять, – Катя вздохнула. – Знаешь, чего мне жалко? – она задумалась. – Тогда же так хорошо было. Так все ясно. Я работала, мне с тобой было интересно, ты мне нравился…

– Нравился? – удивился Леша.

– Конечно, я очень легко себя чувствовала с тобой, никогда тебя не стеснялась, как будто мы всегда друг друга знали. Почему это все разрушилось? Как будто кто-то взял и разрушил, – Катя смотрела на него тревожно, думая о чем-то уже далеком.

– Я после того дня рожденья хотел тебя с родителями познакомить… Никогда не прощу себе, что уехал. Надо было тупо сесть возле твоей двери и сидеть.

– Это так страшно было! Страшное, такое страшное одиночество, мне никого не надо было, и тогда появился Андрей. Он ничего не знал про меня.

– Ты жалеешь об этом? – Алексей поскользнулся на льду и удержался за Катю.

– О чем?

– О том, что он был?

Катя задумалась.

– Чего уж тут изменишь?

Они приблизились к рыбакам. Это оказался Иван Данилыч. Он сидел на рыбацком ящике, расставив ноги над темной лункой, и весело, с прибаутками подергивал удочкой, а иногда и вытягивал горбатых красавцев-окуней. Их уже немало валялось на чистом снегу. Изгибались, растопыривая высокий колючий плавник, подскакивали сердито. Рядом на ящиках и пластиковых ведрах сидели трое мальчиков-таджиков лет десяти-двенадцати и тоже время от времени вытягивали рыбу. Шарик узнал Катю, крутился у ее ног, вилял хвостом и заглядывал в глаза.

– Катюха, – обрадовался Иван Данилыч, – вернулась, голубка ты наша! А я думаю, кто это там гуляет… Ну, слава Богу! Как там Москва? Все воюет или уже работать начали? Здравствуйте, здравствуйте, Иван Данилыч, – поздоровался с Лешей за руку. – А мы вот, оп-па, импортозамещением занимаемся, – Иван Данилыч подсек очередного полосатого красавца и осторожно вытянул его из воды.

У самого маленького мальчишки прямо в лунке сорвался окунь, тот сунулся рукой, да не успел схватить, замахал, отряхивая воду с длинного, засученного рукава явно чужой куртки. Боязливо посматривал на Катю с Алексеем черными глазками.

– Что же ты, Фархад? Опять?! – весело рассмеялся Иван Данилыч. – Не торопись, оп-па, вот так вот! Вот как клевать стало! Ловите, ловите!

Он отложил удочку в сторону и, открыв рыболовный ящик, на котором сидел, стал доставать закуску. Сало, вареные яйца и картошку, капусту квашеную в банке. Бутылку вытянул с мутноватой жидкостью.

– Можно попробовать вашей удочкой? – попросил Алексей.

– Давай! Подергивай, вон, как ребятня, – кивнул Иван Данилыч на черноглазых пацанят.

Алексей вскоре тоже вытянул небольшого окуня, удивленный, обернулся радостно на Катю. Потом второго, третьего. Он обазартился, шапка съехала на глаза, мальчишки весело смеялись и лопотали по-таджикски, показывали на него пальцами, но больше внимательно следили, как Иван Данилыч раскладывает еду.

– Шабаш, ребята, давай закусим! – скомандовал дед, разложившись: – Налетай!

Он налил самогонки в кружку и крышку от термоса, протянул Алексею кружку.

– Ну, давай, Алексей, похмелимся!

Леша взял кружку, посмотрел на Катю, спрашивая, можно ли. Катя улыбнулась, пожала плечами и кивнула. Леша выпил. Поморщился, шмыгнул носом.

– Закусывай, закусывай! – приглашал к столу Иван Данилыч. – Бери, Катя, яичко!

Ребятишки подвинулись к столу, крошили желтки от вареных яиц на хлеб с маслом и, счастливые, откусывали, показывая друг другу.

– Это я их научил, мы в армии так ели, я им намажу дома бутерброды, а они потом желтком посыпают и лопают. Бери-бери, Ахмедик! – Иван Данилыч разливал по второй. – Голодно они живут, семья-то большущая… Хлеб да лапшу пустую… вот рыбы наловим когда, так рыбу едят… Я им веранду пристраиваю к вашему дому, дом они бабки твоей купили, – Иван Данилыч посмотрел на Катю. – Ну, давай, Лексей, вздрогнем маленько.

Леша выпил, слегка захмелел, и Катя его увела.

– Леш, с тобой невозможно говорить серьезно. Я хотела просить тебя, чтобы ты…

– Кать, ну о чем тут говорить, – перебил Алексей. – Я рад, что ты здесь! Я буду жить возле тебя, даже если ты этого не захочешь, сниму домик рядом и все! Мне здесь нравится!

– И будешь меня позорить!

– Я?! Как?

– Здесь – деревня, Леш! Все всё знают!

– Ты хочешь, чтобы я уехал?

Катя не ответила, только прижалась и крепче обхватила его руку.

– Можешь не прижиматься, я бы все равно не уехал. Вот, кстати, – он остановился и повернул ее к себе, – это я тебе хотел сказать точно! Я от тебя теперь никогда не уеду!

– Ты это уже пять раз сказал! А если я замуж выйду?

– За меня!

– Леш, ты все шутишь, а я беременная!

Лешка остановился. Потер лоб:

– Кать, я, конечно, не знаю, что такое беременная; я думал сегодня ночью. Думал, вот Катя беременная, а вот Катя небеременная, выбирай! И… может, я дурак, конечно, но мне все равно, я не вижу разницы, – он озадаченно уставился в землю, потом поднял глаза. – Я, наверное, идиот?

– Но это не твой ребенок.

– Ну и что, он – твой, значит, будет наш! Чего же тут?!

– Ты, правда, не понимаешь?

– А что я должен понимать? Вот одна Катя, вот – другая, найди две разницы!

Катя с недоверием посмотрела. Они молча дошли до дома. Катя остановилась.

– И ты взял бы меня беременной? С ребенком?

– Ну, это же не я решаю…

– А кто?

– Ты.

– Что я могу решить, я ничего не понимаю… И что мне родителям сказать про тебя?

– А ты разве не сказала?

– Ну да, друг приехал погостить на недельку… Я матери сегодня утром все рассказала про себя. У нас и места нет, как тебя оставить? Может, в бане?

– Где?

– У нас баня большая, с окошком, там стол есть в предбаннике…

– Покажи, – решительно потребовал Леша и потянул ее в ворота.

Катя улыбалась, не двигалась с места.

– Что ты?

– Вспомнила, как ты в первый раз представился, помнишь, ты хотел, чтобы тебя называли Эл!

– Да ладно…

– Ты повзрослел, или мне кажется? Не может же человек за полгода повзрослеть?

– Это я просто в ватнике! Мне идет, кстати?

Прошла весна, потом лето, вроде бы, уже и осень начинала больше на зиму походить, остудила все, грязь заморозила, но в конце октября вдруг опять сделалось тепло, будто бабье лето вернулось. Внизу, под Катиным домом, на берегу Белой, на известной лавочке сидели два рыбака и мирно беседовали. Удочки лежали на рогульках. Клевало плохо, и рыбалка разговору не мешала, временами окунек вяло утягивал поплавок на дно или ельчик начинал теребить несчастного червячка. Катин отец Георгий Иванович аккуратно посадил очередную рыбку в садок, приподнял, разглядывая плещущихся рыбешек:

– На уху к обеду все равно наберем, – он повернулся к лавочке и осторожно сел. Костыль был прислонен под рукой.

Алексей, это был Лешин отец, резал сало. У них накрыто было за лавкой: поллитровочка стояла, два стакашки, закуска на скорую руку. Алексей с женой гостили у свояков вторую неделю.

– Так сколько же у тебя уроков получается? – спрашивал Алексей.

– Всего пять в неделю, у меня пока один класс. После нового года возьму еще один, учителей не хватает.

– Ну, давай, Георгий Иваныч, за внучку! – Алексей поднял стаканчик.

– Давай, Алексей Алексеич! Два месяца, человек уже! – Георгий Иванович сделал маленький глоток. – Я, грешник, девчонок больше люблю!

– Да у них и так, все слава Богу, – Алексей закусывал салом с хлебом и луком. Думал о чем-то, глядя вдаль. – Как мне нравится, что у меня сватья из Сибири, Георгий Иваныч! Дед мой с Урала был, поэтому, наверное… из Красноуфимска, меня в детстве каждое лето туда отправляли. Ну, я ладно, а и Лешке, вижу, нравится! Вот уж не ожидал, он городской всегда был…

– Дружные они, все время вместе. Не знаю, будут тут жить, нет ли? Им учиться надо…

– Учиться в Москве надо, это понятно, только мне жалко… я хоть и родился в столице, а… здесь почему-то жизнь чувствую, а там нет! Может, у них теперь по-другому… – Алексей посунулся вдруг к своей удочке и вытянул из воды малюсенькую серебристую рыбку. Он рассмотрел ее и бросил обратно в реку. – А, в общем, все это не важно!

– Это точно! – кивнул головой Георгий Иваныч. – Было бы ради чего жить, а как, они уж придумают.

Сверху по тропе спускались Катя и Настя. Обе с колясками. Остановились вполгорки у голубой лавочки. Катя помахала отцам рукой, поставила коляску ровно, проверила ребенка. Настя тоже заглянула к своему. Сели на лавочку.

– И после того, как приезжал, больше ничего? Даже не звонил?! – спрашивала Настя.

Катя покачала головой.

– Он все-таки очень хороший человек! – Она грустно, но твердо посмотрела на Настю, заканчивая какой-то их разговор. – Он обещал, что больше не появится, думаю, ему непросто.

– Мог бы и помогать!

– Нет-нет, зачем это? Да и Лешка против… – Катя нахмурилась несогласно, – его больше нет, и я ему очень благодарна.

– Опять ты ему благодарна… тоскуешь ведь по нему?

Катя спокойно смотрела на сестру.

– Не знаю… нет, наверное… Лешка… – Катя задумчиво поправила платок на голове, потом улыбнулась своим мыслям и не стала продолжать.

– Что Лешка?

– Лешка – это Лешка! – Катя весело посмотрела на Настю. – Беременная я!

– Ну, ладно! – замерла изумленная Настя. – Уже?

Катя, счастливо улыбаясь, кивнула.

– И что, рожать будешь? У тебя Дашка недоношенная…

Катя не отвечала, смотрела на речку. Листва березовая по ней плыла неторопливо, хвоинки рыжие, травы водяные шевелились.

– А эти знают? – кивнула Настя на двух рыбаков, которые сидели близко друг к другу и о чем-то потихоньку разговаривали. На удочки не глядели. Костыль Георгия Ивановича валялся на земле.

– Нет еще… – едва качнула головой Катя.

– А Лешка?

Катя не ответила, улыбалась чему-то и все глядела вдаль по Ангаре.

Примечания

1

Ниахури – побеги сельдерея (груз.)

2

Запрана имерули – имеретинский шафран (груз.)

3

Цаихе-цаихе! – Неси-неси! (груз.)

4

Вапоретто – водный трамвай, буквально – паровичок.

5

Due bicchieri di vino e due caffé. Grazie! – Два стакана вина и два кофе. Спасибо.

6

Due bei caffé italiani! – Два прекрасных итальянских кофе!

7

Площадь Сан-Марко – главная площадь Венеции.

8

«Zuppa di pesce». Buon appetito! – Рыбный суп. Приятного аппетита!

9

Ci vediamo! – Заходите!

10

Lavanderia – прачечная.

11

Caffè, плиз, caffè, signorina! – Кофе, пожалуйста, кофе, девушка!

12

Ti prego, bella! Ti voglio offrire un caffè! Solo un caffè – Пожалуйста, красавица, хочу угостить тебя чашечкой кофе! Только чашечку!

Content

Виктор Ремизов
Искушение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания