Биргер Алексей

ПОХОРОННОЕ ТАНГО

Отворяй свой зев, погост,

У тебя почетный гость:

Йейтс уходит налегке,

Оставаясь жить в стихе

Крут у Времени и скор

Равнодушный приговор

Мужеству, и чистоте,

И телесной красоте.

Но теплеет грозный лик,

Видя баловней своих:

Тех, кому дано беречь,

Речью став, живую речь…

(Уистан Хью Оден.)

…Худо-бедно, в полном сборе

Встанут Яков и Григорий,

Евдоким и Константин.

(Олег Чухонцев.)

(То, что одно из имен в этом повествовании не совпадает с перечислением у Олега Чухонцева — среднего сына зовут не Евдоким, а Михаил — это не ошибка. Иначе, чем Михаилом, не могли родители его назвать. Но, кажется мне, благодаря этому "сдвигу", строки Чухонцева ещё точней и выпуклей отражают внутренний смысл того, о чем здесь рассказывается.)

ПРОЛОГ

— Воды!.. — прохрипел старик.

Внучка достала из холодильника ледяную бутыль "Угличской" и свернула ей винтовую крышку — на удивление легко, очень часто крышка на бутылках их местной минеральной воды заедала: то ли аппарат, который автоматически завинчивал крышки, был неисправен и перегревал их так, что они излишне расплавлялись и прилипали к бутылке, то ли что.

Сейчас, во всяком случае, крышка открылась легко и просто, и внучка успела поднести умирающему полный стакан — взяв стакан из того красивого набора, который старик приобрел ещё в начале шестидесятых.

— И на кого я тебя оставляю?.. — проговорил старик, опустошив с треть стакана и отнимая стакан от губ. — Ведь и не расскажешь никому, чья ты… Ни к кому за помощью не пойдешь… Все тебя будут ненавидеть… Из-за меня.

— Сейчас другие времена, дедушка, — мягко сказала внучка.

— Верно, другие… Вон, и смертную казнь отменили, так что моя профессия, вроде как, ни к чему, — старика понесло на наболевшее. — А пенсия была какая!.. Тоже все сгорело. Пятьсот рублей брежневскими — это не полторы тысячи нынешних, на полторы тысячи не разгуляешься, так? Ты уж прости…

— За что, дедушка?

— За все. За то, что только я один у тебя и есть. Да и то… Никакой. Ты вот что… Ты дом продай. И побыстрее. Поняла? На этот дом отдельная история завязана. Нельзя тебе к нему прикасаться, только мне можно было, потому что… потому что… Нет, даже тебе не расскажу, почему. Но очень тебя прошу, продай его, как только в наследство оформишь, чтобы моя душа была спокойна.

— Хорошо, дедушка.

Старик вдруг беспокойно заерзал.

— А как ты думаешь, гореть моей душе в аду или нет?

— Что ты, дедушка! За что тебе гореть?..

— Сама знаешь, за что… — старик приподнялся на локтях. — Пластинку поставь, а?

Внучка, ни слова не говоря, откинула крышку старого громоздкого радиоприемника с затянутыми золотистой материей усилителями звука и в деревянном корпусе — под этой крышкой было отделение для грампластинок — и опустила иглу на пластинку, которая так и покоилась на вращающемся круге. В последние три недели эту пластинку крутили бессчетное количество раз.

…И в даль туманную бегут года,

И так настойчиво и нежно кто-то

От жизни нас

уводит

навсегда!..

— поплыло голосом Вертинского "Палестинское танго".

…И в том краю где нет ни бурь ни битвы,

Где с неба льется золотая лень,

Еще поют какие-то молитвы,

Встречая радостный и светлый Божий день…

Старик жадно слушал, чуть приподнявшись на локтях — на большее его сил не хватало. Он любил ритмы танго, и всегда ставил какое-нибудь танго после работы, выпивая при этом стопку-другую. Чуть позже, достигнув высот в своем ремесле, и оставшись к тому же единственным исполнителем на большую область, он попросил, чтобы танго играло во время процедуры и заглушало звук выстрела. Ему позволили. И теперь ему чудилось, что он опять при деле, полон сил, что он идет по гулким длинным коридорам, и все посматривают на него с испугом и уважением, а он уже чувствует пальцем курок.

А внучка, уйдя на кухню, плакала перед бумажной иконкой, прикнопленной к стене, крестясь и бормоча ей самой придуманную молитву.

В мусорном ведре шуршала мышь: в это лето мыши стали добираться и до последнего, пятого этажа их пятиэтажки. Внучка не обращала на мышь никакого внимания.

Когда пластинка доиграла и, зашипев и щелкнув, отключилась игла, она вернулась в комнату.

Старик был уже мертв. Его голова запрокинулась, уголки губ чуть приподнялись, и могло показаться, будто перед смертью его посетило какое-то хорошее воспоминание или блаженное видение. Но, скорей всего, это было напряжение мускулов во время последней — и загодя проигранной — схватки со смертью.

Внучка присела на край кровати, взяла руку старика в свои. Ей хотелось вновь заплакать, но слез не было, глаза оставались сухими. Посидев с полчаса, беззвучно шевеля губами, будто опять произнося на ходу сочиняемую и от сердца идущую поминальную молитву, внучка встала и пошла набирать все нужные телефоны: врача, который должен выписать свидетельство о смерти, похоронного бюро…

Хоронили старика через три дня, и на похоронах никого не было. Да и кто мог прийти — старик по жизни не умел и не хотел обзаводиться друзьями. Знавшим, кто он такой, вообще казалось странным, что он мог хоть одну живую душу пригреть, пусть и родную внучку. А знавших было немало: старик предпочитал не рассказывать о своей жизни, но и не скрывал специально, и, когда много лет назад начавшая носить ему пенсию почтальонша увидела его документы и растрезвонила, догадавшись, что означают пометки ведомства, начисляющего эту пенсию, и её размер, старик в ответ на косые взгляды, полные и ужаса и жадного интереса, ещё больше замкнулся в себе. Находились, правда, такие, кто пытался раскрутить его на рассказы о его работе, выставив ему бутылку, но старик не очень-то поддавался. Только раз его понесло, когда был месяц май, и откуда-то из открытого окна наяривал голос мертвого поэта — голос, ставший особенно убедительным, когда он однажды отделился от тела, превратившись в череду магнитных пометок на пленке, в тугое магнитное поле, невидимое телесному глазу и в виде тончайшей златотканой паутины над землей предстающее глазу духовному… и этим магнитным полем остался жить в России, будто то, что упокоилось на кладбище Женевьев дю Буа было пустой оболочкой, временным пристанищем для слова и звука, выкинутым за ненадобностью, когда слово и звук переросли и источили это пристанище… И пел этот голос про "Море, море, море, море Черное, Неподследственное и неприрученное", которое вертухай на пенсии сумел-таки в своем сновидении укатать на полную катушку, пообломав рога слишком вольной стихии:

И лежал он с блаженной улыбкою,

Даже скулы улыбка свела,

Но, как видно, последней уликою

Та улыбка для смерти была.

Он не вышел ни утром, ни к вечеру,

Коридорный слетал за врачом,

Коридорная жалкую свечечку

Над счастливым зажгла палачом…

— Да, — сказал старик своим собутыльникам. — Да… Велели бы — и море пообломали бы… Хотя я-то позже работал. А люди… Нигде не увидишь их вот так, как на ладони. Все проявляется. Одни идут, на все им наплевать. Как был офицер, о нем ещё в газетах писали, будто о продавшемся шпионе. Ну, известная личность, много наших секретов этим западным шкурам толканул. Даже побрился чисто, гад, прежде, чем коридорчиком пройти. А другой был, здоровенный бандюга, две семьи вырезал, так он рыдал и в истерике бился. Еле-еле три дюжих охранника его уломали. Нет, когда человек себе цену знает, это другое дело. С таким у тебя вроде как контакт устанавливается, такой контакт, которого у него, небось, ни с кем не было, ни с матерью, ни с отцом, ни с детьми, ни, там, с полюбовницами…

И старик опять замолк, вспоминая другие выпивки. По полному стакану после чисто выполненной работы, чтобы душа расслабилась и чтобы мгновение ледяного холода в горле сменилась медленно разгорающимся огнем в желудке: приличествует дню смерти такого сочетание льда и пламени и словно о вечности говорит: мерещится, что мостик в вечность, по которому душа проходит, он точно вот такой, чуть в сторону от центральной оси отклонишься, и либо когтистая лапа огня хватанет тебя из-за перил похлеще тигриной, либо такая же когтистая лапа мороза, и на том твоя вечность и кончится…

Но тогда старик пил с людьми, которые его понимали. А эти — нет, не понимают. И толковать с ними не о чем. И старик прервал разговор, и, отнекиваясь от новых приглашений, замолчал, на все оставшиеся годы, но сказанного оказалось достаточным, чтобы толки и слухи, будто крепчайший цементный раствор, ещё больше нарастили и отделили стену, отделяющую его от остального мира.

Так что никто из местных пожаловать на похороны не мог. И телеграммы некому было слать: сын старика и его невестка, родители его внучки, погибли в катастрофе, когда девочка была совсем маленькой. Больше родных не имелось, а все местные жители, как было сказано, шарахались от старика, зная, какой жуткой профессии он посвятил всю жизнь. Даже с соседями по лестничной клетке отношения не сложились. Узнав о смерти палача, они облегченно перевели дух, хотя никогда и не видели от старика ничего дурного. И, все равно, встретив его, инстинктивно старались заслонить от него детей, и запрещали этим детям играть с внучкой — будто они могли подхватить от неё какую-то жуткую душевную заразу. Так и на девочку легло проклятие профессии деда, она росла в полном одиночестве, ни подруг, ни просто знакомых. Таких изгоев зачастую травят одноклассники. Ее травить побаивались (а вдруг её дед способен отомстить за внучку каким-нибудь жутким образом?), но подчеркнуто игнорировали. Прав был дед: даже в нынешние времена беспредела и наемных убийц слова "внучка палача" заставили бы отшатнуться всякого, так что девушке с трудом предстояло приспосабливаться к новой для неё жизни… И первой задачей она положила себе обменяться в другой город, где её никто не знает и где она начнет новую жизнь. Если она хорошо продаст дом в деревне — тот дом, который старик заклинал её продать — то вот, на всякий случай, и доплата при обмене, которая может очень пригодиться. А не пригодится — будут деньги на первое время, на обустройство на новом месте.

Буквально на следующий день после похорон внучка дала в местные газеты объявление о продаже дома в деревне.

А дня через три ей позвонила покупательница — женщина с приятным, мелодичным голосом, сразу внушающим доверие.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Она давно убедилась, что, уходя от погони, лучше всего забраться в какую-нибудь глушь, в Богом забытое место, где никто не вздумает тебя искать. А что погоня на этот раз должна за ней развернуться нешуточная, она не сомневалась. Немало заказных убийств было на её профессиональном счету, и немало миллионов на банковских счетах, но никогда ей не доводилось выполнять такого заказа, как тот, который она с таким блеском довела до конца три недели назад. Выполняя такой заказ, поневоле где-то засветишься. И, что самое главное, после таких заказов сами заказчики предпочитают избавиться от исполнителей, даже если эти исполнители уникальные, неповторимые, лучшие в своем роде. Сами условия заказа, сама личность заказанного открывают исполнителю слишком многое. Открывают такие тайны прошлого, которых лучше не знать — ведь ради того, чтобы эти тайны никогда не вышли наружу, заказчики и идут на устранение опасного человека.

И в тот момент, когда она нажимала курок снайперской винтовки, и когда на площади Старого Рынка в Познани (той, которую многие библиофилы Европы знают как "площадь букинистов") наступила развязка очередной драмы с её участием, она уже знала, что её судьба решена. Но она не даром была лучшей в своем ремесле. Ей надо было два месяца, чтобы ликвидировать опасность, угрожающую ей самой. По её расчетам, эти два месяца у неё были.

Она опять поглядела в окно. Как давно не доводилось ей странствовать в электричках! И, вообще, как давно она не видела ту Россию, которая хоть на километр отстоит от окраин нескольких городов — Москвы, в первую очередь где ей и выпадала вся работа. И народ едет совсем не похожий на тот, какой она привыкла видеть. Какие-то пенсионеры, везущие с собой рассаду в сумках на колесиках — или в больших картонных коробках, поставленных на колесики молодежь, обсуждающая местные танцульки, романы и возможность заработка, жена, транспортирующая домой вдрызг пьяного мужа и огрызающаяся матом в ответ на его мат, три совсем молоденькие девчонки, читающие журналы "Лиза" и "Кул", парочка офицеров… Она, по неистребимой уже привычке, исподтишка пригляделась к каждому лицу, хотя возможность того, что её кто-то "ведет", составляла одну тысячную процента. Она так все обставила, что не могли её выследить, не могли!.. Тем более, что и у неё имелись союзники, которые любых гончих сумеют сбить со следа. Чем, надо полагать, они сейчас и занимались. Но даже самым надежным из этих союзников (она и в мыслях избегала говорить "самым верным", на полную и абсолютную верность, на верность до конца, никто не способен в этом мире, полагала она, и можно говорить лишь о большей или меньшей степени надежности) она не открыла направления своего движения, не говоря уж о точке назначения. Для всех её след затеряется в Смоленске, где она сошла с поезда Москва-Париж, чтобы потом, после нескольких "петель", оказаться в этой электричке, идущей на Углич. От Углича ей предстояло тащиться на рейсовом автобусе.

Одета она была соответственно характеру поездки и ничем не выделялась. Джинсы, легкий пуловер, бесформенный, болотно зеленого цвета, кроссовки, волосы собраны в пучок и укрыты косынкой, чтобы их потрясающее золото не так бросалось в глаза. Можно было бы, конечно, покрасить их или надеть парик, но она посчитала это излишним. Там, куда она ехала, она рассчитывала провести больше месяца, а ведь за месяц, хоть место и малолюдное, кто-нибудь вполне может заметить, что она носит парик или подкрашивает волосы. И подивится, зачем женщине с такими роскошными собственными волосами менять их цвет. И прокатятся толки-пересуды… которые, конечно, не выйдут за пределы двух-трех окрестных деревень, но, кто знает, не довезет ли эти слухи какой-нибудь дачник до одного из ближайших городов, Углича или Мышкина, а там… Достаточно тонюсенькой ниточки, протянувшейся к ней, чтобы по этой ниточке до неё добрались. В общем, женщина с красивыми волосами — даже примечательно красивыми — привлекает меньше внимания, чем женщина, скрывающая цвет своих волос.

Нельзя было скидывать со счетов и того, что само место, в котором находился её дом, было чем-то вроде "старо-новорусского поселка": несколько участков, считавшихся раньше престижными и принадлежавшие "уважаемым" людям районного масштаба (хотя, не только районного: два дома принадлежали людям "из области", а один — замминистра какого-то не слишком весомого министерства РСФСР), теперь частично обветшали, с закатом карьеры их владельцев и по другим обстоятельствам, но зато стали возникать рядом добротные коттеджи местных "крутых", потому что место считалось экологически чистым, рыбалка была там отменная, да и охота на славу. Когда она осматривала дом перед заключением сделки — почти год назад — два коттеджа были достроены и заселены, ещё один строился, а под ещё один как раз расчищали место, снеся старую, ещё сороковых годов постройки, дачу. Общаться с этими "крутыми" она не собиралась, и местное население им вряд ли что насплетничает: обычно такие люди привозят свои бригады рабочих, не нанимая шабашить местных мужиков, которые хоть и возьмут в десять и двадцать раз дешевле, но запить могут в любой момент и в евроремонте ничего не смыслят, делают все дубово, по-деревенски — как убеждены, во всяком случае, эти "братки" и "бизнесмены". Но не стоило привлекать их внимание чем-то необычным, чтобы по их беспроволочному телеграфу весть о "Златовласке с прибабахами" залетела невесть куда.

А вообще, за всеми этими логическими выкладками пряталась её элементарная женская гордость — гордость за свои роскошные волосы, такая нелогичная и такая понятная.

В Угличе она решила сделать небольшую паузу. Сняла номер в местной гостинице, по паспорту на имя Железновой Татьяны Ивановны. Обычно, при всех маскировках, она стремилась сохранить за собой собственное имя — Людмила и в этом был двойной смысл. Во-первых, она как бы сохраняла самую важную часть себя, и, во-вторых, исключалась вероятность случайного промаха: скажем, обернуться, если кто-то сзади окликнет "Людмила!" другую женщину… Она знала, что при всей её безупречной подготовке, при всем умении носить любые маски, подобные промахи все-таки возможны: человеку по природе свойственно иногда ошибаться. Но тут был другой случай: в первую очередь, если как-то возьмут её след, начнут искать всех недавно прибывших или проезжавших Людмил, зная особенность её почерка…

Номер гостиницы, хоть и малость обшарпанный, её устроил. И ванная в порядке, и белье безупречно чистое, и даже телевизор есть. Оставив в номере саквояж с наплечным ремнем — свой единственный багаж — она отправилась осматривать местные достопримечательности: соборы, монастыри, палаты бояр Романовых, храм, воздвигнутый на месте смерти царевича Димитрия: "храм на крови" убиенного младенца… От храма она прошла к самому берегу Волги, к пристани, где причаливают туристские теплоходы и где старый прогулочный пароход стоит на вечном приколе, превращенный в круглосуточный ресторан. В этом ресторане она поела, и кухня ей, в общем, понравилась. Там же она позволила себе первую сигарету за долгое время. Она не хотела менять для дополнительной маскировки сорт своих сигарет, а курить в электричке или на автобусной станции дорогущие (запредельно дорогие, по понятиям жителей Смоленщины и Ярославщины) "Давидофф Лайт" — это оставить такую яркую память о себе, что и месяц спустя люди вспомнят, если их спросить: да, ехала вот именно такая красотка в таком-то направлении…

Она сидела, курила, потягивала очень неплохой кофе и прикидывала, как ей быть дальше. Нет, больше, чем на сутки, она задерживаться не будет. Суток вполне достаточно, чтобы оглядеться и окончательно понять, угрожает ей что-нибудь или нет.

После обеда она ещё немного прогулялась по городу, завернула в книжный магазин, выбрала себе пару детективчиков: чтиво на вечер. Добравшись до номера, она заперла дверь, вытянулась на диване, открыла первую из книжек и незаметно для себя задремала, и продремала часа два, краем сознания чутко прислушиваясь и ловя любые посторонние звуки. Что-то ей грезилось в этой легкой дреме, но что именно, она потом припомнить не могла. Кажется, что-то, связанное с кладбищем, с похоронами — с тем особенно острым и сладким чувством причастности к жизни, которое приходит порой, когда во сне заново переживаешь давние смерти, смерти близких и любимых, и кажется, будто они случились только что, и будто весной их хоронят, или в июне, и ты знаешь, что это не просто календарная весна, а весна твоей жизни… Весна или начало расцвета, когда ты сама — будто только-только расцветающий шиповник. И так щемяще-сладко осознавать, что у тебя ещё все впереди, такая ностальгия приходит по не прожитым, распахнутым перед тобой бесконечной далью, годам. И где-то там, во сне, она встретилась со своим собственным ангелом смерти, и не боялась его, потому что она тоже была ангелом смерти, и они могли разговаривать на равных. Он указывал ей на кровь, которая заалела у неё на руках и вообще проступала повсюду, а она почему-то не боялась его обвинений. Его собственный, золотом на солнце сверкающий меч, тоже был в крови. Но даже это сверкание благородной стали, превращающее её в закаленный до упругости бритвы тонкий солнечный луч, не шло ни в какое сравнение со сверканием её собственных золотых волос.

— Хорошо, — сказала она, возвращаясь в явь, находясь на самой границе сна и яви. — Хорошо, я сделаю это…

И сама удивилась, пробудившись, что за "это" имелось в виду. Похоже, во сне ей было дано какое-то поручение, важное поручение — которого она теперь никогда не вспомнит. А если вспомнит, то посмеется над его нелепостью, потому что наяву все "важные вещи" и "откровения", произносимые в сновидениях, выглядят абсолютно никчемными.

Она потянулась, разминая кости и при этом напряженно прислушиваясь: не разбудил ли её какой-нибудь странный, подозрительный звук или шорох? Нет, все в порядке.

Она встала, поглядела в окно на древний русский город. Кажется, ей снилась какая-то гонка. Отчаянный рывок против времени и пространства, та физическая нагрузка, после которой приходит здоровый голод. Или свежим волжским воздухом этот голод навеяло — тем же воздухом, который навеял ей и странные сны. Сны, в которых было что-то от детства. Ведь и она родилась и выросла на Волге — правда, намного ниже по течению, в Самаре, так что эта великая река была ей родной. Вот и пригрезилось что-то… Да, что-то про девочку-подростка, и… И про ветки, хлещущие по ребрам и щекам, про синие просветы неба и реки впереди?.. Неважно. Как бы то ни было, после одолевшего её цепенящего забытья ей опять захотелось есть. Что-нибудь сладкое. Кусок хорошего торта и кофе "капуччино", например. Ее постоянно тянуло на сладкое и она давала себе волю, не боясь за свою фигуру. При её работе и тренировках — не говоря уж о том, что от природы заложено — её фигуру ещё лет двадцать ничто не сможет испортить. При этой мысли она невольно улыбнулась — улыбнулась так, будто красота была её личным достоинством, а не даром.

Блуждая днем по городу, она углядела "фирменное" кафе, отделанное красиво, почти по европейски, и теперь решила прогуляться туда. Там наверняка найдется что-нибудь на её вкус.

В кафе все было мило и приятно, если не считать слишком громкой музыки, несущейся разом из трех раскиданных по углам динамиков, чтобы охватить весь зал. Поскольку постоянная публика явно этой музыкой наслаждалась, просить убавить громкость не стоило. А шоколадный торт оказался свежайшим, да и кофе на уровне.

Она старалась ни о чем не думать, а просто наслаждаться жизнью. Однако через некоторое время она с неудовольствием отметила, что жизнью наслаждаться вряд ли придется. Несколько парней за одним из соседних столиков перешептывались, глядя на нее. По их "прикиду" можно было смело заключить, что они — из тех бандюг, которые считаются хозяевами местности, и что "мерседес", припаркованный у кафе (не новый, но хорошо ухоженный — и, по всей вероятности, единственный в городе) принадлежит кому-то из них.

Она выжидала. Справиться с компанией этих местных Аль Капоне для неё не составило бы никакого труда — но ей надо было продумать, как отшить их так, чтобы не наследить. В конце концов, она решила просто ждать развития событий, внутренне обругав себя (впрочем, не слишком искренне) за страсть к сладкому.

И события не заставили себя ждать. Один из парней, хватанув для бодрости ещё стопку "Смирновъ", поднялся с места и направился к ней.

— Добрый вечер, — сказал он, садясь на стул напротив. — Не хотите присоединиться к нашей компании?

— Не хочу, — ответила она. А сама внимательно его изучала. И то, что она увидела, ей совсем не понравилось. Знай парень, что она разглядела на его лице, он бы, плюнув на все, дал деру, вместе со всей своей компанией. Впрочем, и это его бы не спасло… След его причастности к её жизни — его вмешательства в её жизнь — был слишком явным, чтобы она не захотела разобраться, как и откуда он взялся.

И чем больше она разглядывала след губной помады на его щеке, тем больше в ней крепла уверенность… А потом она обратила внимание и на свежие царапины на его правой руке.

Теперь она благословляла судьбу, которая привела её в это кафе. Скорей всего, не произошло ничего особенного: парни развлеклись в её доме со своими девками. Но не похожи они на парней, которые будут лазать по пустующим чужим дачам: такие всегда предпочтут собственный "коттедж", с шашлычком и сауной. И это несоответствие говорило, что вполне может происходить нечто странное и опасное. Например, эти парни — сменщики из засады. Но кто пошлет в засаду таких кретинов, которые станут брать с собой девок, чтобы не так скучно было свои сутки отматывать? Выходит, если они наняты — то не знают, против кого? А если не засада, то что? Да, набегали вопросы, на которые требовалось немедленно получить ответ.

— Такая женщина — и в одиночестве! — он ухмылялся. — Это несправедливо.

Она лишь чуть пожала плечами и, доев торт, достала сигареты, чтобы выкурить одну за чашкой кофе, перед уходом.

— Ух ты, какие мы курим! — сказал парень. — Я ж чувствую класс… класс во всем. Вы откуда?

Она некоторое время чуть прищурившись разглядывала его, прежде, чем ответить, и парню стало малость не по себе. А если б он знал, о чем она думает, он бы удивился безмерно. Она опять старалась припомнить, что приснилось ей в номере гостиницы — не тайные ли подсказки сновидения привели её в это кафе, и не должна ли компания этих кретинов, окончательно одуревших от долгой безнаказанности, сыграть какую-то свою, особую роль. Доказательства, что им отведена такая роль, были для неё налицо — губная помада была не из тех, которую можно приобрести в этих краях: в её доме, в том доме, куда она добиралась, перезимовал (и, судя по всему, не дозимовал) единственный, пожалуй, экземпляр на всю округу. Это для мужского взгляда вся косметика на одно лицо, если оттенки этой косметики не отличаются. А женщина всегда отличит одну фирму от другой, "Кристиан Диор" от "Орифлейм" или чего там еще. Она припомнила, как однажды чуть не нарвалась из-за "въедливой сучки" (она до сих пор так её мысленно называла), сказавшей "братанам", которых ей предстояло устранить: "Послушайте, а почему у этой "нищенки" лак на ногтях тот, который семьдесят долларов флакончик?.." И в данном случае было приблизительно то же самое, только в роли "въедливой сучки" выступала она. История прочитывалась вполне четко, оставалось расставить точки над "и". И парня, сидящего напротив, она воспринимала почти как пустое место, глядя сквозь него на видимое только ей. "Юродивого маленькие дети обижают, — припомнилось ей пушкинское, два часа назад процитированное сотрудницей храма-музея, решившей выступить при ней в роли экскурсовода. — Вели зарезать их, как зарезал ты маленького царевича". Для неё эти доморощенные "боссы мафии" были ровненько как маленькие дети, зарезать которых не составит труда, и ей становилось все веселей при мысли об этом.

— Издалека, — сказала она наконец.

— Издалека… — в парне играл хмель, да и такую стильную красотку ему редко доводилось встречать. — Так вот, — он наклонился вперед и оперся локтями на столик. Столик чуть качнуло. — Раз ты издалека, то не знаешь, что здесь от наших предложений не отказываются. А?

Она, ничего не отвечая, допила кофе, докурила сигарету, потом встала и направилась к выходу. Ей не пришлось расставлять свои сети, чтобы заманить этих недоумков в ловушку. Они сами в ловушку полезли, с большой охотой. Оставалось только взять их "тепленькими".

Как она и предполагала, "мерседес" затормозил возле нее, когда она прошла метров тридцать по улице. В машине были четверо.

— Эй! — один из них выскочил и перегородил ей путь. — Ты что, не поняла? От нас никуда не денешься. Садись в машину!

— А если я закричу? — спокойно осведомилась она.

— Кричи, пожалуйста. На помощь к тебе никто не придет. Все знают, кто мы.

Из машины вылезли ещё двое, остался лишь тот, кто сидел за рулем.

— Так сама поедешь или в машину тебя запихивать? Если обламывать тебя придется, то и обращение будет другое.

— Здесь я в машину не сяду, — сказала она. — Завернем за угол.

Она указала в сторону тихого переулка чуть впереди.

Парни, тоже не желавшие лишнего шума, обменялись взглядами и кивнули друг другу, принимая этот вариант. На всякий случай, они окружили её, чтобы она не могла дать деру.

Она спокойно прошла в переулок. "Мерседес" полз рядом, вдоль кромки тротуара, и завернул в переулок вместе с ними.

— А ты привыкла, что ль, к таким делам, да? — спросил один из парней. — Небось из этих, из московских залетных, да? Из тех, что таких людей обслуживают, которые не нам чета? Которые на панели не стоят, по звонку выезжают? Но ты не бойся, нам любая цена по плечу, не обидим…

Он хотел ещё что-то сказать, но она уже не могла сдерживаться. Ведь они были в тихом безлюдном переулке. Брошенные старые дома, заколоченные окна — или высокие глухие заборы домов обитаемых. Ни одна живая душа их не видела.

У неё был другой план. Сесть к ним в машину, приехать туда, куда они её привезут, устроить им допрос с пристрастием, связав каждого по отдельности, потом, в зависимости от обстоятельств, либо прикончить их на месте, либо загрузить их связанными в машину и избавиться от них где-то по пути, на машине проделать часть оставшегося пути к месту своего назначения, "мерседес" сжечь или утопить в Волге. Списали бы на разборки между местными группировками, точно, и она бы ещё больше запутала свой след. Но при виде их наглых, лоснящихся, ухмыляющихся рож её охватил один из тех редких приступов бешенства, с которыми она не могла совладать.

Первых двоих она убила за доли секунды, одному сломав шейные позвонки ребром ладони, второго — ударом ноги в висок. Третий попятился и прижался спиной к машине, вслепую нашаривая ручку дверцы, чтобы вскочить в машину и удрать. Сидевший за рулем оцепенел и глядел на все происходящее с отвисшей челюстью. Его парализовало от страха, и он не мог ногой пошевельнуть, чтобы нажать на газ.

— Так как тебя зовут, мальчик? — спросила она.

— Петя, — пробормотал тот.

— Садись в машину, Петя, — сказала она. — Садись, если жить хочешь. Я не шучу. Без глупостей.

Он покорно открыл дверцу и стал медленно и осторожно усаживаться на переднее сидение. Она тем временем быстро и ловко скользнула в "мерседес" и уселась на заднее.

— Так вот, ребятки. Сейчас мы с вами совершим небольшую прогулку. И попробуем договориться.

— О чем? — тупо спросил сидевший за рулем.

— Неужели ты такой кретин, что ещё не понял? Мне вас заказали, это ж очевидно… Кто — говорить пока не буду. Сами мозгами пошевелите, если сумеете.

— Это Сизый, не иначе! — вырвалось у того, кого звали Петей.

— Может, да, может, нет. Работаю я, сами видите, чисто, и всех вас могла бы сделать.

— Тебя выписали из Москвы?

— Из крупного города меня выписали. А обстановку я поразведала на месте. И поняла, что больше могу получить, если договорюсь с вами. Двоих ваших пришлось прибрать, чтобы вы поняли: я вас не на понт беру и, если б решилась выполнить заказ, то никто бы из вас от меня не ушел. А теперь рви машину, подальше от трупов.

— Так куда рвать-то?

— Просто вперед. Из города — и вниз по течению Волги.

Водитель тронул машину с места. Знай он, что ждет его самого и его приятеля, он бы, может, предпочел врезаться в ближайшую стену, чтобы погибнуть вместе с пассажиркой — погибнуть быстро и почти без мук.

Они ехали молча минут двадцать. По их напряженным спинам она догадывалась, о чем они думают: то ли попробовать выскочить из машины на ходу, то ли попробовать вдвоем справиться с этой девкой, улучив подходящий случай. К окончательному решению они так и не пришли: и то было страшно, и другое.

Когда они оказались за пределами города, она сказала:

— Тормозни.

Водитель покорно свернул к обочине и остановился.

— А теперь, — сказала она водителю и Пете, — мне надо знать все о губной помаде, оставшейся на щеке одного из ваших приятелей — одного из тех, кого, наверно, уже забирают в труповозку. Эта помада — очень редкая и дорогая, и для меня она служила дополнительным знаком, чтобы я не ошиблась, кого нужно убирать. Мне нужны все данные девки, которая тут поработала. Ведь не мужчина его мазанул, так?.. Тихо! — это Петя попытался развернуться и схватить её. Через секунду он стонал от боли, корчась рядом с водителем. — Если будете хохмить, то умирать вам придется долго и мучительно. И из машины выскочить ни один из вас не успеет.

— Но ведь эта девка… — растеряно проговорил водитель.

— Ну? Что "эта девка"?

— Она…

И водитель начал объяснять, путаясь и с запинками, время от времени кидая полные ужаса взгляды на корчащегося в муках Петю, лицо которого уже начинало синеть.

— Возможно, я немного не рассчитала, и без быстрой медицинской помощи он скоро умрет, — задумчиво проговорила она. — Кровоизлияние в мозг, знаешь. Так что тебе лучше рассказывать поживее, если ты хочешь его спасти.

Водитель судорожно сглотнул.

— Так вот, я и говорю… — продолжил он.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вся эта жуткая история, может, и миновала бы меня стороной, если б мой напарник не запил, Леха, понимаешь, вместе с которым мы должны были могилу под дедка вырыть. Я ж, главное, знал уже, что он обломался, и в семь утра его перехватить решил — думал, как с вечера он рухнул, так до одиннадцати продержится, рывок за самогоном не сделает, если его вот так пораньше разбудить, а четырех часов нам по горло хватит, чтобы могилу выкопать. А потом пусть бежит похмеляется хоть до посинения. Да куда там! Я говорю, ещё семи утра не было, когда я к нему вошел, а он сидит, глаза мутные, очередная бутылка на две трети "сделана". Но меня узнал.

— Все, Яшка! — говорит. — Я ж помню, и не подведу. Сейчас лопату беру — и идем копать.

И сразу на пол рухнул, как со стула поднялся, чтобы за лопатой идти.

А мне его матушка, значит, и доложила, что он в три ночи проснулся, взвыл, что "душа горит", да и рванул к самогонщикам. Так что к семи утра как раз до убойного градуса добрался.

Я плюнул и пошел прочь. То, что Леха не работник, ясно. А тут ведь хоть расшибись, но сделай, потому что дедка, сказали, к часу привезут. Могилу в две руки копать — это не то, что в четыре, вот я и поспешил. Лопату на плечо взял, ломик, да и потопал на наше местное кладбище.

Но тут вам, наверно, немного объяснить надо, про нашу жизнь, и вообще. Живем мы в деревне Заплетино, на самом почти берегу Волги, чуть пониже Угличского водохранилища. "Почти" на самом берегу, потому что деревня наша метрах в ста от Волги находится, одним рядом домов выходя на берег другой реки, впадающей через эти сто метров в Волгу — реки достаточно большой и известной, но против Волги никакого сравнения в ней, естественно, нет. Я так понимаю, наши предки поставили деревню на этой реке, а не прямо на Волге, потому что весной очень много волжской рыбы, щуки в особенности, в эту речку на нерест прет, и брать её там намного лучше получается, чем в самой Волге. Только переметы поставь, да следи, чтобы рыбная инспекция тебя не штрафанула. Мы уж каждый год, даже неудачный, и щучью икру закатываем банками, и вяленую рыбу заделываем, и соленую — вместе с тем, что с огородов удается снять, как раз год и прокормишься. Потому что, понятно, с живыми деньгами в деревнях сейчас не очень. Поэтому и за любую шабашку хватаешься. А уж как до рытья могил дойдет, то тут всегда ко мне обращаются, потому что в этом деле я мастак, не хвалясь могу сказать. Вроде, чего мудреного прямоугольную яму выкопать, с запада на восток её расположив, а ведь тоже разуметь надо. Тут главное спокойствие и примерка, ну, на место родственников покойного себя поставить, чтобы понять, какой они эту могилу увидеть хотят, в тени какого дерева, или, там, в каком отдалении от других оград, чтобы собственной ограде повольнее дышалось, когда её поставят. Слава Богу, места у нас навалом, хотя и говорят многие, что кладбище стало "самой населенной деревней в нашей окрестности", потому-то пустеют деревни, вообще-то, кто вымирает, а кто разбегается, в поисках лучшей доли, как говорят. Вон, только за прошедший год, двое втопились, один на лодке перевернувшись, второй в сетях запутавшись, двое повесились, да один насмерть замерз. Это не считая трех старух, которым по возрасту земной срок вышел. А из совсем молодых тоже кого куда посдувало. Двое моих старших сыновей, Мишка и Гришка, в бригаду лесорубов подались, в Вологодскую область, там и платят неплохо, и перспектива есть. Только младший, Константин, с нами и остался. А двое их сверстников под срока загремели. Один за драку с нанесением увечий, второй за угон моторного катера. И молодежи, считай, разом чуть не на треть поубавилось.

Так вот, у нас хоронят не только своих — в смысле, тех, кто своими так и остался, местными — к нам и из пригородов везут, и из города. Потому что у нас похоронить чуть не вдвое дешевле выходит: и земля под могильный участок копейки стоит (по городским меркам, во всяком случае), и все расценки идут по сельским тарифам, которые намного ниже городских. Да и лежать над берегом Волги приятней, чем среди городских помоек (кто-то скажет, что мертвым это все равно, а я отвечу, что не совсем все равно, мне думается, и я за это мое убеждение поспорить готов). А дедок этот, Емельянов Николай Аристархович (это кому интересно), он лет двадцать назад к дочке в город переехал, но и дачка у него в наших местах осталась, и привязан он был к этим краям, вот и наказывал, чтобы его на нашем кладбище похоронили, нигде иначе. Ну, и мне работа — последняя шабашка на Николая Аристарховича, можно сказать, ведь при жизни я не раз у него подкалымливал. То картофельное поле перекопаю, то забор поправлю, то ещё что — так понемногу и капает.

В последнее-то время получилось так, что он жил прямо рядом с "таджиками"… Но об этом я потом расскажу. Я лучше о себе сперва доскажу, чтобы вы ещё кое-что поняли.

Мне как раз пятьдесят стукнуло, и меня давно уже "деревенским философом" называют. Не помню, кто это определение пустил — наверно, из дачников кто-нибудь — но так оно и привилось, иначе уж не кличут. Разве что, жена, Зинка, может "дармоедом" обозвать или ещё похлеще. Но это её право, на то и жена, так? А вообще, я действительно философ, в том смысле, что ко всему в жизни спокойно отношусь, за лишним не гоняюсь, и порассуждать люблю, что такое наша жизнь. Это правда, что когда мы с мужиками за бутылкой о смысле жизни заспорим, тут я и завестись могу, и только меня держи. Но когда дело не касается того, есть Бог или нет Бога, а если есть, то какие законы божеские, а какие — человеческие, и как их различать, или других тем подобных, то мирнее меня человека не найдешь. Я как этот, который в бочке жил, древний грек, о котором все слыхали.

Впрочем, и жена, и другие родственники иногда утверждают, что это у меня не от ума размышляющего, а от лености, вся установка, то есть, моя, чтобы лишний раз не суетиться и не напрягать усилия. Мол, чтоб меня по дому или по огороду что-то сделать заставить, это горы перевернуть надо, да и работу я бросил… Ну, бросил, да. Так вы сами посудите, какая ж это работа, если триста рублей в месяц платят за дежурство сутки через двое, и при этом вся ответственность на тебе: свинтят что из котельной, ты отдуваться будешь. Да ещё и плавать через Волгу на тот берег, туда и обратно. Да я эти триста рублей с меньшими потерями для себя и здоровья на шабашках насшибаю, а пенсию мне и без того какую-никакую начислят, как срок придет.

А так, если о внешности говорить, то неказистая, вроде, у меня внешность, но, с другой стороны, я, говорят, на актера Баниониса похож. А тот, сами знаете, и в "Мертвом сезоне" нашего супер-разведчика сыграл, и этого убийцу в "Принце Флоризеле", и фильм "Гойя" я помню, в отличие от молодых, и никто к Банионису не придирался, не говорил, будто у него внешность не соответствует. Вот и я тешу себя мыслью, что за моей внешностью настоящая серьезность проглядывает. Деревенский философ, как-никак.

Словом, я, с моим характером, самый человек для того, чтобы могилы рыть, иногда для передыху на солнце сквозь ветки деревьев щурясь да размышляя потихоньку то ли о тщете нашей жизни, то ли о её величии. Ведь никто не знает, что нас там за гробом ждет, и есть Бог или нет, это я сам колеблюсь, в разные дни по-разному думаю. То есть, я вот как раскидываю. Николай Угодник имеется, и Илья Пророк, потому что многие их помощь или гнев на себе замечали, в делах повседневных. Николай Угодник, тот точно если ему помолиться, "не побрезгуй мной" сказать, то он тебе всегда что-то подкинет. А Илья Пророк — тот худого слова против себя не терпит. Если, скажем, обложить его, что не вовремя грозовые ливни насылает, в самый сенокос, или как ещё его обидеть — двух дней иногда не пройдет, а он на тебе отыграется. По себе знаю: меня он разочек так с крыльца прокатил, что две недели морда заживала. Зинка смеялась — говорила, пить меньше надо. Но кто ж мне объяснит, как это я всю жизнь с крыльца не летал, в самом что ни на есть качающемся состоянии, а тут, стоило мне Илью Пророка обхулить — так сразу нате вам. И выпил-то я тогда немного, мы с шабашки по стакану спирта "Рояль" съели, который у того дачника, что прямо на мыску живет, всегда водился, из города привезенный, чтобы мы лучше работали. Сейчас-то этот спирт куда-то задевался, не торгуют им больше. По мне, правду молвить, наш самогончик и почище и поприятней спирта будет, но, с другой стороны, спирт забирает быстрее и охотней, потому что самогон выходит от шестидесяти до семидесяти градусов, кто как гонит, а спирт — он все девяносто с лишком. И как примешь его неразбавленным, так потом часика через три можно просто воды выпить, чтобы тебя по новой разобрало.

Но с крыльца долбануться я никак не мог, не в моем это обычае.

А если Илья Пророк есть, то — никуда не попрешь — и Богоматерь имеется. Потому что, это опытом опять-таки проверено, она против гнева Ильи Пророка первая заступница. Кто оскорбил, понимаешь, Илью Пророка, но успел вовремя сказать про "помилуй меня, грешного, Пресвятая Богородица, и заступись за меня" — с тем ничего худого не произойдет. Я-то тогда оплошал, забыл к ней обратиться, а то бы, конечно, не пострадала бы моя рожа. Известно, что она единственная, кто Илью Пророка смягчает, добрым словом и любовью к людям.

А раз Богоматерь есть, то, рассуждаю я дальше логически, и Иисус Христос имеется — ведь иначе бы не называли её Бого-матерью, если б у неё Божьего Сына не было, так? Словом, до эти пределов я могу собственным умом добраться, и опытом житейским. А вот насчет Триединой Троицы и прочего заумного — не въезжаю, и все.

Вот так, эти и другие мысли припоминая и заново, я и приступил к рытью могилы.

То есть, одну вещь я забыл вам толком рассказать, довольно важную — с которой, собственно, все и началось. Только упомянул про "таджиков", да так и оставил.

Во-первых, были это не таджики, а русские, беженцы наши. И, вроде, не из Таджикистана, а из Узбекистана, но их как стали с первых дней называть "таджиками", так и повелось. Всего их две семьи было, и поселили их в двух заброшенных заколоченных домах на отшибе. Отвели ничейные дома — и дальше справляйтесь как знаете, потому что пособий на беженцев наш район платить не мог. Куда там, если у нас детские пособия по полгода не плачены!

Вот наши "таджики" и справлялись, и выкручивались. В прошлом году ещё успели огороды развести, и картошки на зиму заложить, и капусту заквасить, и научились рыбу промышлять, а для живых денег сперва чернику собирали ведрами, потом бруснику — в город на продажу. Ну, и не только это… Если без утайки, то быстро они освоили и другое ремесло: по пустым дачам пошаливать. А куда денешься, если жить хочется?

Особенно их молодая девка быстро освоилась. И к Николаю Аристарховичу покойному, вроде, именно она слазила, его алюминиевые кастрюли в скупку металла стащила, а потом вообще вразнос пошла, как сперва с нашей Иркой познакомилась, а потом и с Генкой. Ирке только-только восемнадцать стукнуло, но она уже года три с заречными парнями, из самых бандитов бестормозных, гуляет и пьет, с того времени, как отец у неё семь лет получил, а мать аж за Тверь к родственникам сбежала, её бросив. Хотя по виду девка до того ладная, свежая и ядреная, что по ней не скажешь, что её давно как щепку мотает. Ирка поначалу с Витькой Дыбинским путалась, тридцатилетним хреном, который её и пить приучил, и поимел тут же. Упоил её, когда они на берегу сидели, да и завалил на травку. Ирка говорила потом, что почти ничего не помнит, хотя что помнит — понравилось. Ну, Витьке этот его подвиг десять раз икнулся: она хоть и без особого соображения девка, а догадалась его за горло взять, мол, угождай мне да содержи, а то в милицию пойду, что ты несовершеннолетнюю в бессознательном виде на свой кол насадил, а ведь это изнасилование с отягчающими. И жила бы как сыр в масле, только Витька быстро сгорел, утопшим его нашли, и, шептались, что сами менты его втопили, потому что он подрался с ними пьяным возле дискотеки (это так теперь клуб называется, который за Волгой), и переусердствовали они, ногами его топча, так переусердствовали, что оставалось только, как говорится, "концы в воду", чтобы не пришлось им самим отвечать. А так, когда труп от воды распух — пойди найди, кто его ухайдокал… Не знаю, сколько в этой истории правды, сколько вранья, за что купил, за то продаю. Только Ирка после этой истории поняла, на чем можно мужиков ловить, и до самого своего восемнадцатилетия сохатых самцов подбирала, чтобы можно было их потом шантажировать. А они, надо сказать, и не спорили особо против этого, до того им на молоденькое мясцо была охота. Что они творили иногда на берегу — тьфу, да и только!.. Я вот иногда глядел на Ирку, и думал: как же так, столько пакости в себе девка накопила, а ни следочка на ней снаружи, ни пятнышка, и весь вид такой нетронутой красавицы, что хоть сейчас в белую фату обряжай. Ведь если повезет ей, и замуж она выскочит где-нибудь в городе, и хватит у неё ума хоть минимум приличий блюсти — никогда её муж не прознает, что, по сути-то, подстилку заплеванную за чистое золото взял, и ещё неизвестно, какие дети у них будут, потому что читал я, в газете в какой-то статейку, что от ранних таких загулов многое в девке портится, да её букет у неё может быть всякой мелкой гадости, от мондовошек до всяких других попрыгунчиков, которые, если чуть недопечены, жить, вроде не мешают, а дети уродами выйдут… Женщины, одним словом. И чем больше в себе черноты накопят, тем меньше их раскусить возможно. Мне при взгляде на Ирку и обидно, и гадко делалось. Ведь горько думать, сколько в нашей жизни на обмане стоит.

Но это я к тому, что один из её мужиков всегда давал ей лодкой пользоваться, хорошая у него лодка была, а на том берегу ягоды дороже идут, потому что там рыночек имеется, куда туристы на машинах и автобусах заворачивают, и вот таджичка столковалась с Иркой, чтоб та её туда и обратно катала, "за процент с продажи", как говорится. И спелись они быстро, эти две оторвы. Хотя в смысле мужчин эта "таджичка" себя блюла — я так понимаю, хоть и русская её семья, и во внешности почти ничего азиатского, разве что, загорелые (не загорелые даже, а задубелые) чуть поболе, чем люди в наших краях, а так и волосы у всех русые, и скулы что у твоих вологжан, но воспитания придерживались азиатского, строгого, и это воспитание "таджичка" так просто взять и перешагнуть не могла. Хотя в чем другом они с Иркой могли вертеть…

Но тут, гляжу, эта "таджичка" движется ко главному нашему лодочному причалу, вся расфуфыренная и разными там губными помадами и тенями для глаз раскрашенная, и все яркое, сочных таких цветов, где она только эту всю косметику взяла — сперла где-то, небось, это точно, но очень, видать, девке покрасоваться хотелось. А как я увидел, кто её ждет на причале, так все ясно стало. Генка Шиндарь, тот ещё прохвост. "Врун, болтун и хохотун", точно по Высоцкому, Владим Семенычу. Он к той же воровской компании примыкал, в которой и Ирка ошивалась, но на Ирку не лазил, это точно, он бы себя захомутать не позволил. А вот что Ирка на него наводчицей подрабатывать могла, это очень даже вероятно. И, честное слово, если б она на этом засыпалась и села, то он бы выкрутился. С Генки вообще было все как с гуся вода, просто интересно, как ему так легко с рук сходили любые выкрутасы, на которых кто угодно давно бы сгорел. И девки на нем висли, и понятно, что если б на ком сердце "таджички" дрогнуло, так на нем, не иначе — и вот она к нему в катерок садится. У него ведь не гребная лодка была, как у прочих, а катерок с мотором. И в этом пижон статейный. Вот они и уехали в город по осени, по последней воде. А потом, как лед встал, он на снегокате за ней заявлялся, на снегокате катал.

И порхала "таджичка", вся сияя, только недолго её счастье продолжалось… Меньше, чем через четыре месяца она умерла. Врач сказал, необвыкшая к нашим зимам была, вот и зачахла, и сгорела, уже с весной, хотя лед на реках ещё держался. В городе сознание потеряла, когда там промышляла чем-то, и подобрали её на улице, и в больницу определили с малокровием или с чем там, а недельки через две или три гроб привезли, по первой уже воде. И схоронили-то её не по-людски, у самой обочины кладбища, ни оградки, ничего, только крестик я уж потом из двух дощечек стесал да воткнул, когда совсем невмоготу стало на голый бугорок глядеть, хоть обозначил, что человек здесь, а не мусор с других участков закопан, обесцветившихся и треснувших пластиковых цветов навроде. А то ведь так её и оставили, без таблички с именем даже. Я, кстати, тогда и сообразил, что имени её никогда не знал, все "младшая таджичка" да "младшая таджичка". Мы даже гроб не открывали, чтоб родные с ней попрощались: её дядя с тетей (опять-таки, я лишь тогда узнал, что это её дядя с тетей, а не отец с матерью, и что другие дети — двоюродные ей, а не родные, братья и сестры) по горсти земли бросили, да к свои делам поспешили, выставив две бутылки самогону, чтобы мы с Лехой (Леха тогда ещё не запил, мы с ним на пару работали) до конца землей закопали. А недели через две я мой корявый крест установили. Зинка ещё чуть поддела меня, беззлобно, что, мол спьяну расчувствовался, а трезвому бы, мол, мне это и в голову не пришло. Тут я не знаю, я о другом толкую: есть у нас на кладбище и совсем забытые могилы, запущенные и заброшенные, но такой бесприютной вовек не бывало. Просто сердце сжималось всякий раз, как мимо этого бугорка проходил. Говорю, если б не крест, то и не поймешь, что человек под ним похоронен.

И как-то мне эта "таджичка" напоминала, когда я о ней думал, красивую бабочку, то ли "шоколадницу", то ли вообще из переливчатых заморских — как те, что когда-то на рекламе МММ были, с которой столько городских тогда лопухнулись. Вот тоже, вроде, в городе люди живут, и больше нашего знают и видят, и образованней нашего, а дураки бывают хуже некуда… Но опять я отвлекаюсь. А я о том, что, как прохожу мимо кладбища, виделась она мне, в ярком таком цветастом платье и кофте — все яркое любила, цыганское, эту точно у неё было от жизни в Средней Азии — разрисованная своей яркой косметикой, летит, будто земли не касаясь, к лодочному причалу, где её Генка ждет… И правда получается, залетела к нам эта девчонка, словно бабочка, из теплых краев, невесть от каких тамошних невзгод спасаясь, посверкала немного, крылышки на морозе обожгла, да и пропала.

Да, кстати, я ж когда перечислял померших за весну и за зиму, то про "таджичку" совсем забыл. Из-за того, наверно, что пришлая она, и к нашим краям и к нашим покойникам не очень-то относилась.

Так, значит, опять мы вернулись к тому, как я копаю могилу Николаю Аристарховичу. Место мне надо было выбрать на свое усмотрение, только в виду имея, какой величины участок должен быть вокруг этой могилы, чтобы и ограда встала точно по размерам участка, и чтобы между ней и оградами других участков ещё достаточное место для прохода осталось. Я сперва решил, что мы будем от дуба копать — есть там у нас такой красивый раскидистый дуб, как раз точненько к нему кладбище подступило, и в его тени очень хорошо было бы Аристарховичу лежать, и благородно и, я бы даже сказал, почетно. Но ковырнул я землю возле дуба, тут и там ковырнул, а земля там слежалая, твердая, и вся корнями пронизанная, да ещё камни из земли лезут. Я понял, что, пожалуй, без напарника мне за четыре часа такую землю не одолеть, и что надо местечко поподатливей искать. Вот и стал приглядываться.

А дай, думаю, я вон то местечко неподалеку от могилы таджички трону. Земля там, вроде, ровная, мягкая вид хороший — самый вид на речку открывается и на другой берег, и при этом деревья стоят так, что и тенек над участком будет, легкая такая, в смысле, тень, кружевная совсем, во всякое время дня будет достигать, то с одной стороны, то с другой, и все равно кладбище намечено именно в этом направлении дальше двигать. Только сухие ветки и завядшие цветы, что на это место набросали, сгрести в сторонку, да и копай.

Сказано — сделано. Я, как говорится, на руки поплевал, да и взялся за работу. И на удивление ладно она пошла, земля рыхлая, хорошая, лопата её как масло режет. Часов у меня нет, так я на солнце поглядываю, чтобы понять, как я по времени управляюсь. На метр я прошел, по этим моим прикидкам, чуть ли не за полчаса. А потом…

А потом я на что-то наткнулся. Мягкое довольно, как подпрелая картошка бывает, но все-таки лопате мешает. Я поддеть лопатой попытался, с той стороны копнул, с этой…

И вылезла на меня женская рука! Пальчики торчат врастопырку, на пальчиках — яркий лак. И кожа такая — совсем молодой ещё женщины. Да мне ли было не понять, кто это, по особой такой смуглости, которую в наших краях не слишком-то встретишь!..

Я обомлел — и застыл прямо. Не знаю, сколько времени застывшим простоял. А потом выпрямился, чтобы взглянуть на могилу "таджички". Во-первых, как это она переместилась из своего гроба метра на четыре в сторону. А во-вторых, как это она нетронутой такой сохранилась, после трех с лишком месяцев в земле?

А как выпрямился, так мне совсем дурно стало. Прямо над могилой стоит женщина и с ехидным каким-то прищуром меня рассматривает. То ли подошла она так неслышно, то ли и не таилась особенно, а это я в отключке был.

И как мне её описать? Совсем молодая деваха, в белом костюме — брючки, пиджачок, все как литое сидит — пиджак расстегнут, и кремовая блузка видна, а сама она из себя красавица писаная, волосы как золото, и золото это сверкает на солнце, в глазах будто море плещется, а вся её стать… Ну, прямо Царевна Лебедь, честное слово!

И вот, эта красавица, продолжая разглядывать меня, будто насекомое какое, достает сигареты, раскуривает одну — и дорогущие они у нее, видно, эти сигареты, потому что на меня сразу таким ароматом повеяло, какого в наших краях в жизни не бывало — и вроде даже слегка улыбается. Но молчит.

И я молчу. Я одно соображаю: красавица или не красавица, а свидетель она, что я мертвое тело не на положенном месте нашел, и теперь эту мою находку не утаишь, на два метра дальше могилу быстренько выкопав…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

А потом она заговорила.

— Ты знаешь, кто это? — совершенно спокойно спросила она.

Ни охов, ни возгласов, ни даже сочувствия мне, что я влип — будто каждый день свеженькие трупы в земле находят.

Я так растерялся перед этим её спокойствием, что ответил одним словом, как есть:

— Знаю.

Она кивнула и опять замолчала. От аромата её сигареты у меня голова кружилась. Потом она поглядела на часы.

— Сколько у тебя времени?

— Часа три, — ответил я.

— Тогда копай дальше.

— А с ней-то… — я совсем очумел. — С ней-то как быть?..

— Выкопаешь, оттащишь в сторонку, в те кустики. Потом, когда работу закончишь, сгоняешь домой за тачкой… Ведь тачка у тебя есть?

— Есть, — пробормотал я.

— Вот и отлично. Тачку возьмешь и мешок побольше. Мы её в мешок запихнем и ко мне отвезем, на участок, будто ты мне мешок картошки продал.

— А где ж он… ваш участок?

— Вон там, — она махнула рукой в сторону поля и дальнего перелеска. Я понял, что она имеет в виду. В той стороне, километрах в полутора от нашей деревни, в глубь от берега, было несколько старых домов, проданных под дачи, где только летом люди жили. Промеж себя мы это место так и называем: "Дачный Хутор". Я о нем подробней ещё скажу, о том, как он на две половинки делится. Мне, как и многим мужикам, доводилось там шабашить, и теперь я пытался представить, в каком доме она живет, ведь мне её никогда раньше видеть не случалось. А она продолжила. — Да ты копай, а то опоздаешь к сроку. И не бойся, труп не гнилой, в руках не развалится, и вонять не будет.

И эту фразочку выдает с таким же ледяным спокойствием. Как будто, действительно, мешок картошки доставить ей велит.

Ну, мне её предложение, в общем-то, на руку, отпадает вопрос, что делать с телом, поэтому я беру лопату и копаю дальше. А в голове нехорошая мысль: и почему она так озабочена тем, чтобы этот труп получить? Может, она сама несчастную "таджичку" и перезахоронила? Но нет, я бы заметил, что бугорок могилы кто-то потревожил, ведь бугорок и осесть успел, уплотниться, и травой всегда зарасти. И потом, у тела такой вид, будто померла "таджичка" чуть ли не сию минуту.

Я копаю — и мне все хуже становится. Во-первых, всякие сомнения отпадают, что "таджичка" померла совсем недавно — ну, день-другой, не больше. Так кого ж мы тогда три месяца назад хоронили, в закрытом гробу? Не даром, видно, крышку гроба при прощании не открывали. Но тогда, выходит, её родственники знали, что не их племянница там лежит? Так почему ж это потребовалось скрывать от всех? Словом, вопросы копятся.

А во-вторых, видно все больше становится, что не своей смертью "таджичка" померла — и жуткой смертью. Нос у неё сломан, и по всему телу такие следы, будто её сигаретами прижигали, а уж что ещё — этого я и говорить не буду. И только губная помада ярко сияет на синюшном лице, да лак на ногтях.

— А красивая деваха при жизни была, правда? — задумчиво произносит моя новая знакомица, с таким же холодным интересом, как и прежде, разглядывая покойную. — Ладно, вытаскивай её да беги за мешком и тачкой.

Легко сказать — "вытаскивай". Я к ней и прикоснуться боюсь. Но есть в глазах этой девки, что стоит над краем могилы, что-то такое, что я, как кролик, и пикнуть не смею. Кое-как подхватил "таджичку" под мышки, вытащил из ямы и отволок в кусты. А сам, инструмент подхватив, за тачкой бегом. Только разок оглянулся — и вижу, что девка с золотыми волосами присела на лавочку возле одной из оград и очередную сигарету раскуривает. Медленно так раскуривает, будто думает о чем-то.

Хорошо, моих никого дома не было. Все как раз на огород ушли, там и картошку окучивать надо, и вообще дел по горло. А то бы, как увидели мое бледное лицо с выпученными глазами, я бы расспросов не избежал, и уж не знаю, как бы выкручивался: бабы, они всегда неладное чуют, и если пристанут, будто с ножом, то не слезут, пока все из тебя не вытрясут. А мне об этом деле никому нельзя рассказывать — ну, просто ни одной живой душе, уж это я понимаю.

Схватил я тачку, схватил мешок для картошки — и бегом на кладбище. Потому как, понимаю, эту красотку, что меня ждет, подводить нельзя, она из тех, кто потом из-под земли достанут… Как "таджичку", которая ей зачем-то понадобилась. А мне ведь и не спрятаться никуда, все меня знают, вон он, мой дом — рядышком. Да ещё такая мыслишка вертится, что, как-никак, кто бы эта красотка ни была, а живет где-то рядом, денег у неё куры не клюют, факт, и за такую "шабашку" как, значит, труп перевозить, она мне, конечно, по полной мере отвалит. И заховаю я эти денежки так, чтобы никто о них не узнал. Заначка получится, которой надолго хватит.

В общем, пригнал я тачку, а красотка сидит на лавочке и ждет меня. Такое впечатление, будто и не шелохнулась она, пока меня не было. Увидела меня, на кусты кивает: грузи, мол. Я достал мешок, стал таджичку в этот мешок укладывать. Но нервничаю я, руки малость дрожат, никак не справляюсь. Все-таки дело, мягко сказать, не совсем обычное. И тогда она встала и молча так, спокойненько, малость помогла мне. Одним махом таджичку в мешок в с ногами утрясла и на тачку взвалила. Я только отметил, как белый пиджак на правом плече натянулся и как на шее мускул чуть дрогнул — в точности, как бывает у очень сильных мужиков, когда они играючи тяжелую работу делают. Выходит, ей силы не занимать, и тренирована она что твоя олимпийская чемпионка, если не похлеще, при всей-то её внешней хрупкости. Потому что много ли, мало ли, а с пятьдесят килограмм в таджичке имелось, а в красотке, я говорю, напряжения промелькнуло не больше, чем в здоровом бугае. Совсем интересно мне стало, кто она такая.

— Так куда везти? — спросил я, сперва открыв рот, чтобы совсем о другом порасспрашивать, но отложив в итоге все прочие вопросы на потом. Не к месту они сейчас, подумалось мне.

— Иди за мной, — просто говорит она и направляется по тропинке через поле — по той, которая не в сторону от реки, а как бы чуть наискосок к ней, и выводит к перелеску на холмах таких пологих и к ложбинке между ними: к тому месту Дачного Хутора, словом, где "старые дачи" стоят, как мы их называем. То есть, я говорил ведь уже, что и на этих Старых Дачах немало новых хозяев появилось, но они сами по себе старые, а Новыми Дачами мы называем те коттеджи, которые как грибы после дождя выросли, по обе стороны реки, где у реки самое узкое место, между двумя затонами, и где даже моторки не надо, чтобы быстренько на другую сторону сбегать: два взмаха веслами и пожалуйста. Еще на моей памяти в этом месте пешеходный мост был, но своротило его, во время урагана пятьдесят восьмого года (или пятьдесят шестой год это был) — из тех редких ураганов, о которых потом по сто лет судачат. А новый мост налаживать не стали, потому что он вроде как ни к чему. У всех лодки, а если что крупное перетащить надо — корову, там, на другую сторону перегнать или мебель какую свезти, так через три километра автомобильный мост новый, бетонный, а три километра — это не крюк…

Но я опять отвлекаюсь, да? В общем, топаем мы к Старым Дачам, к тем, которые чуть самого хутора не доходя, от которого и все место название получило (раньше, говорили, наверно, "дачи при хуторе" или "хуторные дачи", а потом переделалось, как легче, короче, и удобней), и проходим к ним не по главной подъездной дороге, а по боковой тропинке, которая к тому краю Старых Дач выводит, где дома больше разбросаны, и где один участок с другого хуже просматривается, чем на другом конце, из-за разросшихся деревьев, и где как раз подосиновиковая просека начинается. И выходим мы к дому, широкому и солидному, с большим застекленным мезонином, с запущенным участком, где только центральная тропа расчищена, и где листья, нападавшие за многие годы, под ногами пружинят прелой сыростью и шелестят.

Я как увидел, в какой дом мы завернули, так совсем обомлел. Чудной дом и, если честно говорить, нехороший. Раньше в нем старикан один обитался, с девчонкой, малость мне знакомый, и у него я подшабашивал, да уж несколько лет, как и он пропал, а до того, слухи ходили, что-то совсем отчаянное с этим домом произошло, вроде того, что цельную семью там вырезали, и связываться с этим домом никто не хотел. И вот ведь что удивительно: сколько лет этот дом простоял заброшенным, без ремонта, без присмотра, а хоть бы хны ему. Почти как новенький. Не то, что не просел совсем, а даже все стеклышки целы — словно у местных пацанов, которые во всех пустующих дачах окна бьют, особливо заледенелыми снежками под Новый год (за что дачники, в мае появляясь, их каждый год проклинают, новые стекла вставляя), кто руку отводил, не иначе. Потому что пацанву никак не удержишь, сами понимаете, да и кто будет за ними следить, пока у постоянных жителей со стеклами не шалят? Словом, таким крепким стоит дом, что чудится: есть в нем собственная сила, покруче человеческой, и самообновляется он, или домовой в нем водится, а то и иная нечисть, которой важно, чтобы порядок в хозяйстве был. Конечно, не мешало бы кое-что подкрасить, наличники подновить — так это и у ухоженных домов сплошь и рядом, не найти хозяина, у которого бы до всего на свете руки доходили.

А она на меня оглянулась, как в калитку вошла.

— Чего раззявился? — спросила.

— Так вы… Так вы, — говорю, — Катя? Сколько лет прошло, как вы не появлялись, так вот и не признал. Я-то вас маленькой девочкой помню.

— Нет, — отвечает, — я не Катя. Меня Татьяной зовут. А у Кати я дом купила.

— У Кати?.. Выходит, дед её помер?

— Да. Как помер, так она дом и продала. Год назад еще.

— Ну да… — прикинул я вслух. — Ему ведь невесть сколько лет было, все срока вышли. Странно, что до прошлого года дожил. А я вас как-то не видел до сих пор.

— Я редко бываю, наездами. Давай, пошевеливайся, в дом мешок заноси.

Я докатил тачку до самой открытой веранды, взвалил мешок на плечо, потопал в дом вслед за этой Татьяной. Ну да, думаю, хоть и лет семь прошло, все равно Катя помладше должна быть, да и не сумела бы она взлететь так высоко, как эта красотка, от которой прямо несет большими деньгами. Для того не в наших краях обитать надо, а в Москве или в Питере, да и там в первую очередь не сгинуть, хищную хватку иметь, так? Я-то в городах почти не бывал, но представляю, что там делается, а насчет хищной хватки — вот чего у Кати никогда не было, с самого младенчества, это при одном взгляде на неё читалось. Скорей бы её съели, чем она кого-нибудь съела. Интересно, не крутанула её эта красотка вокруг пальца, в смысле цены за дом?..

А эта красотка, Татьяна, ведет меня вправо, в большую пустую комнату, где только и имеется, что огромный дубовый стол, того ещё производства, в длину вытянутый и с резьбой на ножках, и доски стола так плотно пригнаны, что ни на волосинку между собой не разошлись.

— Клади её здесь, — сказала Татьяна, кивая на стол. — И отдышись маленько. А я тебя хорошо отблагодарю.

А сама, значит, спокойненько так вытаскивает тело из мешка, укладывает на столе и начинает внимательно разглядывать.

— Да мне бы… — я стою, переминаюсь с ноги на ногу. — Если делать больше нечего, так я бы пошел…

— Пойди в соседнюю комнату, — говорит она, не оборачиваясь, — выдвини левый верхний ящик туалетного столика — того, что с зеркальцем — и принеси мне увеличительное стекло. И не вздумай ничего спереть. Убью.

И так небрежно она это бросила, что прозвучало её "убью" совсем как шутка. Только, подумалось мне, не очень-то стоит шутить с этой Татьяной.

И я покорно топаю в соседнюю комнату, выдвигаю ящик, мне указанный, а когда, найдя увеличительное стекло, поднял глаза… Батюшки мои! Кое-что мне стало ясно, при том, что ещё больше все для меня запуталось.

Дело в том, что я вижу всю её, эту самую, парфюмерию и косметику — и понимаю, откуда у "таджички" и помада дорогущая взялась, и лак для ногтей таких благородных переливов, что даже мне, деревенщине неотесанной, было понятно: лак этот не с нашенских лоточков, он, небось, чуть не прямиком из Парижей с Америками к нам добрался. Вот откуда все её великолепие взялося, из этого дома! И если б даже я не увидел пустых мест между аккуратно расставленными палочками губной помады, туши для ресниц и прочими женскими радостями, я бы по качеству товара все равно допер… Выходит, эта Татьяна ещё на зиму запасец себе в доме оставила, а "таджичка", значит, лазая по окрестностям, и в этот дом проникла! Дурной славы его не убоялась, вот так. Уж не за это ли и поплатилась? А может, она и что другое уперла, намного более ценное? И кто её пытал? Эта Татьяна? Я уж видел, что сильна девка, с ней и мужик не всякий справится. Но где, в таком случае, была "таджичка" с тех пор, как её "похоронили"? Совсем головоломная история выходит, и уж не знаю, кто в ней разобраться сумеет.

А пока несу этой Татьяне, владелице дома, увеличительное стекло. Она молча приняла, только кивнула, типа того, что "спасибо" обозначила. И стала теперь через увеличительное стекло тело рассматривать. Мне на "таджичку" и глядеть-то страшно, так девчонку изуродовали, а Татьяна будто твой врач приглядывается. Живот ей осмотрела, ноги раздвинула… И, продолжая изучать, говорит:

— Тебя, кстати, как зовут?

— Яков Михалыч. Но можно и Яшка, по деревенски.

— Так вот, Яков, ты сказал, что знаешь эту красавицу. Кто она и откуда?

— Так таджичка она. Которую похоронили месяца три назад… — и не удержался, чтобы не сказать. — Теперь я понимаю, почему на похоронах гроб не открывали.

— Совсем интересно, — отозвалась она. — Давай, выкладывай, что такое эта таджичка была при жизни, почему её так прозвали, какую официальную причину смерти объявили три месяца назад?

Ну, я и выкладываю. Так и так, приехали, бедствовали, воровали… Все, как есть — все то, что я вам уже рассказал.

— И сюда залезли, значит… — подытожила она.

— Залезли… — и, словно какой бес проклятый меня за язык тянул, опять бухнул лишнее. — Видно, крепко их жизнь допекла, раз даже в этот дом сунуться не побоялись, с его дурной славой…

— Вот как? — она резко повернулась ко мне. — У дома дурная слава? Почему?

— А хрен его знает. Байки разные травят, ещё с моего детства. Это сколько ж лет, понимаете, он пугалом чудится…

— И не зря чудится, раз так отыгрался на этой девчонке за то, что она его покой потревожила, верно?

— Вроде, верно, — неуверенно сказал я.

— А сам как ты думаешь, по характеру ран, чья это работа — местных или приезжих?

— Гм… — я задумался. — Я бы сказал, почти местных… То есть, таких, кто вырос и родился тут, а потом в город переехал и в городские бандюги заделался. Потому как у нас народ вот так, долго и умышленно, зверствовать не стал бы. Это, там, спьяну ребра поломать, или граблями по черепу вломить до мозговой косточки, это наше дело, но так, чтобы… А с другой стороны, если бы они местность не знали, то "таджичку" бы не выследили и не закопали там, где закопали. Потому что кладбище должно двигаться чуть в другую сторону, и это чистая случайность, что я решил могилу сместить, из-за того, что напарник запил… А так бы ещё два-три года не стали бы там рыть. И они это знали, выходит… — я чувствую, что зарапортовался малость, в эти во всех "знали-не знали", но она, вроде, схватывает. Улавливает, то есть, что я хочу сказать.

— То есть, — подытоживает она, — молодая шпана здешняя, которая не так давно из деревни в город переехала, чтобы заделаться "бойцами" при крупных бандюгах, а кто-то, может, и сам в крупные бандюги выбился?

— Приблизительно так, — киваю я.

— М-да… — она тоже кивает, потом опять на труп задумчиво смотрит. Но это не объясняет, чем "таджичка" им помешала, верно?.. Ладно, ступай! — вдруг бросает она, не дожидаясь ответа. — Вот тебе за труды!

И дает мне — вы не поверите — тысячу рублей, сотенными бумажками.

Я прямо обомлел. Это ж, сами понимаете, чуть не месячную шабашку в один день огрести.

— И это все мне? — глупо спрашиваю.

— А кому ж еще? — усмехается она.

— А если… это… — я замялся. — Если ещё что отрабатывать, так не нужно?

— Завтра подойди, — она сказала это, не оглядываясь на меня, она какие-то свои проблемы решала. — Может, и понадобишься.

— Понял… — говорю я. — Понял!

И, значит, бочком, бочком, и к выходу. Ох, и дунул я из этого дома! И, главное, бегу и зарок даю себе, больше с этой "шабашкой" не связываться ни за что, несмотря на любые деньги. Но слаб человек!.. То есть, не то, чтоб слаб. Я бы на тысячу загулял, и никакие бы проблемы меня не касались, но получилось так, то я и не связывался, оно само со мной связалось, если можно так выразиться…

Но вы послушайте, что дальше было.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я, значит, рванул оттуда — сам не помню, как все эти тропинки и выкрутасы Старых Дач преодолел — и прямым ходком назад на кладбище. Сел у вырытой могилы, лопату в руки взял, и вид у меня такой, будто только что эту могилу закончил.

Где-то с полчаса прошло, а тут и дедка везут — Николая Аристарховича, значит. Автобус появляется со стороны моста, о котором я вам говорил, и, поскольку погода сухая и автобусу ездить ничего не мешает, все наши земляные дороги твердыми стоят и только пыль от них поднимается, при сильном их впечатлении, то автобус прямиком почти до могилы доходит, без всяких проблем.

И первым делом, конечно, дочка Николая Аристарховича появляется и другие родственники, и внимательно все осматривают, а я жду, с замиранием сердца жду. Но ничего, понравилось им место.

— Спасибо, — говорит дочка. — Это ты правильно придумал, чтобы сместить могилу на пять метров дальше. С этого нового места вид открывается лучше, на всю излучину реки. Видно, что не равнодушно ты подошел, что любил моего отца…

"Эх! — подумалось мне. — Знала бы она!.."

Но сам только в затылке почесал и промямлил:

— Да ладно, чего уж там…

— Еще раз спасибо, — говорит дочь и дает мне семьдесят рублей. — Тебе и твоему напарнику. Все правильно?..

— Правильнее некуда! — отозвался я.

И скромненько пристроился в сторонке. Жду, когда понадоблюсь могилу закапывать.

И все протекло, как положено. Дочка всхлипывала, кто-то короткие речи говорил, а у меня голова была платком повязана, от солнца, так я платок снял, как гроб стали заколачивать и в землю опускать.

Невольно, признаюсь, и о собственных похоронах подумалось. И как-то не чувствовал, что жалко себя, что жизни мало осталось, одна главная мысль сквозь все полезла, будто шилом мыслишки помельче прошивая: дай-то Бог, чтобы хорошо меня проводили, чтобы деньги у них были на хороший стол и поминание, не только на самогонку, блины и пироги с капустой, но и на колбаску и прочие городские деликатесы. Чтобы мои проводы надолго всем запомнились, и чтоб говорили потом: вот, хорошо человек ушел.

А тут все бросили по комку земли, и пришло мне время могилу закапывать. Я за лопату взялся, приналег, быстро управился, вот так свежий холмик и образовался, а дочка Николая Аристарховича достала из автобуса деревянный крест с табличкой, с моей помощью этот крест и укрепили.

— Это временный крест, — говорит мне она. — Пока земля не устоится и можно будет постоянный ставить, кованый или мраморный. Кстати, через месяц уже можно ограду делать, так ты подсобишь?

— Всегда подсоблю, в чем вопрос, — отвечаю я.

— Тогда, — говорит, — садись с нами в автобус, проедемся до нашего дома, там рюмку за упокой отца выпьешь.

Словом, по людски обходится, не то, что некоторые. Ну, у них семья порядочная, сразу наши, местные корни узнаются. А так, чего ж не поехать. Сажусь в автобус, и езды-то всего пять минут, и вот мы уже у дома Николая Аристарховича, где многое моими руками сделано. И забор, и новый рубероид на крышу я клал… только в прошлом году. Вот, подумать, буквально вчера мы с этим рубероидом возились, и говорили о том, что крепко сделано, лет двадцать менять не придется, так говорили, будто и мне, и Николаю Аристарховичу эти двадцать лет отпущены, и он, когда по новой крышу придется ремонтировать, только меня призовет, никого другого… Теперь, значит, в раю призовет, если и там дачку отхлопочет.

А так, прикидываю я не без удовольствия, дачка, и моими стараниями тоже, в полном порядке содержалась, справная дачка. Захотят её продать максимум возьмут по здешним ценам, если, конечно, о здешних ценах говоря, можно слово "максимум" употреблять.

А в передней комнате уже длинный стол разложен, и бутылки водки стоят, и по тарелкам — бутерброды с колбасой и с копченой рыбкой (я сразу отметил, что копченую рыбку у Лехи Иноземцева брали, я ведь продукцию каждого на глаз узнаю, а Леха, к тому же, в отличие от многих, по-особому зелень в выпотрошенное брюхо кладет, готовя к копчению, и по душку этой зелени его товар сразу узнается — а могли бы, честно говоря, и у меня взять, я бы и дешевле продал, и качество у меня получше; хоть я зелени и не кладу, но я при копчении чуть-чуть можжевельника к ольхе добавляю, и получается так, что никакой пахучей зелени не надо, да и не портится дольше) и всякая зелень со своего огорода. Налили, выпили в поминание, я бутербродиком с колбасой свой стопарь перехватил — и откланялся, чтоб не смущать. Ведь родные, все-таки, собрались, а я так, сбоку припека, хоть и чин чином приглашенный. И потом, я ж понимаю, что для престижа похорон надо по-городскому водку ставить, вроде как не с руки самогонку брать, но мне-то самогонка больше по сердцу. Она и крепче — в водке больше сорока не бывает, а самогонка иногда до семидесяти доходит — и, кажется мне, чище магазинного товара, особенно в последнее время. То есть, если б я на нуле был, я б, наверно, остался, и немало водочки вылакал, но я ведь богач сегодня, гуляй не хочу, и мне к чужому застолью можно и не присасываться. Тем более, у меня перед глазами изуродованная "таджичка" стоит, как ни гоню этот образ, и ещё — новая владелица старого дома, с её белоснежным костюмчиком, убойной красотой и таким ледяным взглядом, словно она сама — покойница, из гроба вставшая. И все это мне надо продумать. А думать на людях не очень-то получается, всякие отвлечения надо от себя отсечь, чтобы разобраться в той путанице, которая в голове воцарилась, тем более, такие отвлечения, которые со смертью связаны — путешествием, так сказать, в мир иной.

И вот откланялся я, со всеми подобающими словами, и прямиком до наших лучших самогонщиков двинул. А у них, надо сказать, своя странность имеется. Если человек трезвый приходит, и, вообще, по всему, клиент знатный, то ему роскошное пойло нальют, не только тройной очистки, но и с отдушкой — иногда карамельной, иногда травками, а если клиент на бровях приползает или просит в долг отпустить, потому что душа горит (они в долг отпускают, потому что уж им-то долги все гасят!), то ему такую гадость нальют, что святых выноси! Говорят, на этот случай они попросту технический спирт с водой разбавляют и с половину ампулки жидкого димедрола в бутылку вытряхивают, для обалдения. Так ли, не так ли — не знаю, и врать не буду, за руку их не ловил. Но что иногда, когда у них с большого звону прикупишь, голова потом болит так, что на самое дрянное похмелье не похоже, это факт.

Но я-то при деньгах теперь, и трезвый, в общем. Поэтому являюсь я к ним и говорю:

— Давайте мне самого вашего лучшего, и побольше!

И сотенной бумажкой гордо размахиваю.

Взял я у них, в итоге, полуторалитровую бутыль, в пластик из-под "Угличской" они мне под горлышко налили, понимаете, и сдачу они мне отсчитали до копеечки, а я из того исходил, что одна поллитра — это мало, две тоже — ни то, ни се, наверняка сорвусь и пойду загружаться по-крупному, а вот полтора литра, это самое оно, если несколько часов до вечера потягивать, ещё и на опохмелку останется, и ноги отнимутся так, что только домой доползти захочется, в другую сторону, за добавочной порцией, не свернешь.

И устроился я на тихом бугорке, в тени, на самой опушке, отхлебнул для начала и стал рассуждать.

Первое: "таджичку" не эта Татьяна убила, но она знала, что "таджичку" убили, и убили совсем недавно.

Второе: косметика Татьяны в этом какую-то роль сыграла. Возможно, убийцам было велено прибрать женщину, которая пользуется такой-то косметикой, а тут как раз "таджичка" на них вылетела.

Третье: над "таджичкой" перед смертью так измывались, как будто пытали, чтобы что-то у неё выведать.

Четвертое: Татьяна эта почему-то не хочет, чтобы про смерть "таджички" становилось известно.

Пятое: Татьяне и самой смерть не в диковинку. Вон, с каким хладнокровным спокойствием она труп осматривала. А ведь труп так изуродован, что даже меня, немолодого мужика, который немало в жизни повидал, замутило.

И, значит, эти пять пунктиков — как пять кусочков головоломки, которые надо в цельную картинку сложить.

А как сложить? Прямо голова идет кругом.

Я ещё отхлебнул, для вдохновения, и первую гипотезу родил: убить должны были саму Татьяну, но ошиблись и убили "таджичку", из-за косметики спутав, и Татьяна не хочет, чтобы убийцы об ошибке узнали и вернулись, вот и взялась спрятать труп…

Вроде, логично. Но… но как объяснить, что "таджичку" убили вот-вот, совсем недавно? И кого хоронили вместо нее?

И потом, неужели у убийц не было других примет своей жертвы, кроме того, какой она косметикой пользуется?

И что хотели выпытать у "таджички"?

Зайдем-ка с другого боку, говорю я себе. То, что "таджичку" закопали люди, нашу местность знающие — это факт. Кто из наших местных до крупных городских бандитов дорос, а?

Во-первых, Колька Звонов. Двадцать пять лет парню, и он уже года три как окончательно в город переехал. Говорят, там у него и квартира двухкомнатная, и даже машина имеется. А на какие шиши он все это приобрел, я вас спрашиваю? И ведь злой всегда был парень, отчаянный. И в наших краях он появляется, что говорится, редко да метко. У него у пьяного на пути не стой. Правда, соседи, которых он с детства знает, беды от него никогда не видели. Даже денег на ремонт колодца как-то дал. Не гадит, так сказать, в родное гнездо.

Нет, думаю, если б он и прибрал "таджичку", то вряд ли повез бы её закапывать в родные края. У него к родным краям почтение имеется. Он бы скорее ей камень на шею да в середину лодки, через борт лодки. И потом, он из тех парней, которые убить могут, а пытать — нет. То есть, мужика, наверно, и смог бы, а вот девчонку красивую — вряд ли.

Кто там следующий?.. Я прихлебываю понемногу, чтобы думалку раскочегарить, и припоминаю.

Пашка Корзухин. Это уж зверь так зверь, и с него любое скотство учинить станется. Вот, только в прошлом году, прикатил на катерах с городскими дружками, шашлык на дальнем берегу устраивать. Дружки все на морду — одна другой кабанистей. И на десять мужиков приволокли с собой двух девок — двух дур, совсем молоденьких, которые так поняли, что шашлык с бандитами: это мирная посиделка у костра под магнитофончик. В каком виде этих девок они оставили, вспоминать страшно. Они их сперва подпоили, конечно, но одну не допоили, так она, очнувшись, царапаться начала, да ещё за ухо одного из насильников укусила. Так они ей в отместку все лицо порезали, да и бросили на берегу вместе с подругой, не стали назад забирать. Девчонки эти еле до нашей деревни доплелись, так мы их, можно сказать, всем миром в порядок приводили, и даже юбчонки какие-то сумели им подобрать, заместо порванных. Потом, на утро уже, Витька Махов их на своей лодке отвозил…

Но, подумав, я и Пашку Корзухина отмел. Он, как бык, напролом ломит, а тут хитрость нужна. Ведь с какой-то хитрой целью таджичку близ её собственной могилы закопали, да ещё с той стороны, в какую кладбище развиваться не должно. Конечно, если ему какие-то главные бандиты все это поручили, да ещё и установку дали, чтобы, мол, концы скрыть, он мог бы схоронить "таджичку" — не своим разумом руководствуясь, а чужим. Но, опять-таки, сомнительно, чтобы ему стали такие дела поручать, в которых хитрость требуется.

Так кто же у нас есть, такой хитрый, чтобы ему в самый раз было всю эту операцию провернуть?

Хитрый и жестокий, поправился я. А такие люди никогда не светятся в первых рядах самых головорезов.

И какая-то своя цель была у него, очень важная.

Если допустить, что эта Татьяна сама с бандитским миром связана, то все неплохо складывается. Или, допустим, тут другое: она, скажем, банкирша или кто-то в этом роде, и у нее, как у всех "крыша" есть, и эта крыша за плату дом охраняла, покупку её новую. Поймали воровку — и перестарались, "уча" её "уму-разуму". Вот и решили скрыть следы…

Так все равно ведь вопрос остается: что "таджичка" делала три месяца после её мнимой смерти?

И чем больше я думал, тем меньше мне нравилась вся эта история. Так не нравилась, что я все чаще к горлышку прикладываться стал. Еще чтобы и озноб от этого "покойницкого", так сказать, дня заглушить.

И выжрал я больше поллитры, точно. Я думаю, что и все семьсот грамм съел. Солнышко уже к закату плывет, мне на бугорочке хорошо, на мягкой травке, а в голове такое гудение, будто там самолеты разлетались, и от этого гудения жизнь ещё приятней.

И, в итоге, новая догадка ко мне пришла — и так мне эта догадка понравилась, что я чуть в ладоши не захлопал. Но тут меня совсем разморило, и глазки сами закрылись, и я только помню, что бутылку обнял покрепче, и горлышко потуже завинтил — упаси Господи, прольется, а мне ведь, как я проснусь, поправиться надо будет — так и уснул, с бутылкой в обнимку…

А проснулся я в полной темноте, оттого проснулся, что жестко мне и тряско. Я и не понял ничего, кроме того, что небо надо мной вздрагивает. Первая мысль — что меня хоронить везут. Я и заорал дурным голосом:

— Эй, вы!.. Я вам не того!.. Вы что, паскуды, со мной делаете?

— Да лежи ты спокойно, горюшко ты мое, — услышал я. И узнал Зинкин голос. Тут для меня все более-менее на места встало. Это она меня, значит, на тачке домой везет. Она, бывает с ней, иногда меня на тачке домой доставляет, а иногда отоспаться дает на свежем воздухе до самого утра.

Сообразив это, я тут же сообразил свой карман пощупать, где деньги лежали. И уж, конечно, денег нет. Понятно, Зинка меня сначала обыскала да всю тысячу и приватизировала в пользу семьи. Ох, и начнется теперь допрос с пристрастием, подумал я, мигом трезвея и холодея: ведь такую сумму разом в нашей деревне нечасто в глаза увидишь, особливо у семейств вроде нашего. Меня в тачке трясет, а я соображаю, что соврать. И ничего в голову не лезет, башка с похмелюги раскалывается, просто умереть.

Ладно, думаю, до дому ещё минут пятнадцать, как-нибудь выкручусь. А может, и до завтра допрос отложат, если увидят, что я совсем никакой.

И потом, авось, сумма впечатлит Зинку настолько, что она тягать меня не будет. Скажу, подшабашил основательно, на одной из "новорусских" дач, а они там деньгами сорят.

А она тачку в наш двор вкатывает и кричит:

— Костик, подсоби отца твоего, сволочь этакую, в дом перенести! Он ведь у нас такая туша, что я одна не справлюсь!

Константин выходит, поднимает меня, в дом несет… Тут надо сказать, что все три сына у меня — богатыри, в деда и прадеда своих пошли, в которых я, почему-то, не уродился. Константину только восемнадцать исполняется, в армию готовится, и, вроде, ещё в полную мужицкую силу не вошел, как его старшие братья, которые в лесорубах топорами машут, а все равно, никакой бугай к нему не лезь, с одного удара на полчаса отдыхать отправит. Молодец, говорю, косая сажень в плечах.

Ложит он меня, значит, на диван, сам смеется:

— Хорош, батя! С какой радости ты так укушался?

— А вот с какой! — говорит Зинка, входя следом. И бах деньги на стол! — Полюбуйся, какую кучу пытался от семьи утаить. И ещё вопрос, где взял.

— А сколько там? — поинтересовался Константин.

— Тысяча двадцать шесть рублей! — с точностью до рубля доложила Зинка.

Ну, правильно: минус самогон и плюс те семьдесят рублей, что мне дочка Николая Аристарховича отвалила.

Константин присвистнул да так и сел.

— Батя!.. Да где ж ты такие деньжищи урвал?

— Заработал, — пробормотал я. — Честное слово, заработал… Подшабашил там, на дачах, очень богатые люди работу подкинули…

— Это ж, значит… — Зинка руками развела. — Я-то его искала, чтобы спасти то, что от могильных денег останется, а у него вон что! Я чуть в обморок не упала. Хорошо, думаю, что решила его домой оттранспортировать, а не оставлять на ночь. Ведь за ночь с деньгами что угодно могло бы приключиться. Или малолетки обшарили бы, пока он, как свинья, без сознания, или сам бы потерял… — и тут же зло на меня прищурилась. — Что за шабашка такая? Ты нам мозги не вкручивай!

Тут и меня злость взяла, с похмелюги — почему это мне на слово не верят, глава семьи все-таки?

— А вот такая! — отвечаю. — Одну бабу обслужил, по-мужски! Знаешь, какие эти богатейки на крепких деревенских мужиков падкие?

Лучше бы не говорил — Зинка как развернется, да как врежет мне оплеуху, а рука у неё тяжелая. Если б я на диване не лежал, то точно вверх тормашками бы полетел. Щека сразу огнем вспыхнула, искры из глаз и весь мир на секунду будто ухнул куда-то.

А голова ещё больше затрещала, сил нет терпеть.

— Не буду больше так шутить, не буду! Я ж поддразнить хотел, чтоб неповадно было меня как в гестапо пытать… — при слове "пытать" я сразу про таджичку вспомнил и чуть своим языком не подавился. — Ради Бога, налейте опохмелиться, все расскажу! Честное слово, ничего дурного… Ведь осталась-то бутылка, да, не могла ты её выкинуть? Душа горит!

Зинка поглядела на меня — и Константину кивнула.

— Достань стакан, Костик. Нет, два стакана. Я тоже выпью, после всех переживаний.

Константин, он три стакана принес: мол, и мне нальете, я уже не маленький.

Зинка достала бутылку — в ней где-то с половину того, что было, ещё плещется, разлила по трем стаканам, полотенчико убрала, которым на столе блины были накрыты и миска квашеной капусты, прошлогодней еще. Так, вялой немного, но вполне на вкус нормальной.

— Если уж пить, то закусывайте… алкоголики!

И первой стакан махнула, и за блины с капустой взялась.

Константин тоже свою порцию махом проглотил и к закуске обратился, а я-то… честное слово, как через горло прошло, так в нового человека превращаться начал. Просто удивительно, как быстро треск в голове сменился ровным шумом, вполне приятным таким.

— Ну, вот… — я присел на диване, переводя дух, ноги свесил. — Теперь и поговорить можно. Кстати, времени сколько?

— Да уж к двум ночи идет, — ответила Зинка. — Мы ж сходили сетки поставили, прежде, чем за тобой управляться. Пастух тебя видел, когда на хутор за расчетом ходил, рассказал, где ты спишь. А теперь — выкладывай!

И я бы, наверно, все выложил, но тут мы услышали, как наша калитка скрипит, и Тузик бешено залаял, и грубый мужской голос закричал:

— Эй, вы!.. Шавку свою уймите, если не хотите, чтоб её пристрелили!

Мои замерли, а я тем более похолодел: показалось мне, что я этот голос узнал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Константин, не говоря худого слова, шагает в свою комнату, вытягивает из-под своего топчана охотничье ружье (охотничий билет имеется, на всякий случай, на меня оформлен, но я ни разу в жизни не охотился, разве что, один раз уток ходил пострелять, да и то без особого толку, поэтому ружьем сыновья мои пользуются, как кому из них приспичит по лесам за дичью пошастать), и, на ходу заряжая оба ствола, идет к двери. У двери двумя выключателями щелкает, так что у нас в доме свет гаснет, а фонарь над входом, освещающий передний двор, загорается. Поэтому теперь мы для тех, кто снаружи, невидимы, а они перед Константином как на ладони.

И я скажу, что не слишком резко он себя повел, а именно так, как надо. Когда к тебе посреди ночи с такими угрозами ломятся, то лучше сразу отпор давать.

— Эй, вы! — закричал Константин, отворив окно возле входной двери и выставляя ружье на незваных гостей. — С-щас я вас всех положу и мне ничего не будет, потому что это — допустимая самооборона получится! Как с обоих стволов пальну, зарядом на кабана!..

Там, у калитки, замешательство возникло, а потом другой голос, тягучий такой и немного жалобный:

— Костик! Да погорячились ребята, никто никого стрелять не хочет! Надо просто зайти, мирный разговор есть.

Это, значит, Виталик Горбылкин, придурок местный, он всегда так разговаривает, потому что его, как говорится, в детстве головкой ушибли. Без царя в голове пацан, тем и опасен. Ворует что ни попадя, даже у ближайших соседей все прет. А чуть его обвинишь, когда его вина уж совсем очевидна — психануть может. А грузный такой силуэт рядом с ним — это его дядя, точно, Антон Николаич Горбылкин. Себе на уме мужик и краденое скупать любит. Племянника пригрел, потому что тот все более-менее ценное, что в городе толкануть можно, дядьке волочит, а дядька ему на самогонку кинет, Виталик и доволен. Сам-то Антон говорит, что из любви к племяннику он того поддерживает, но, я так понимаю, Виталик ему немалые барыши приносит. И хитрый ведь мужик — если "Горбыль" вещь притаскивает, на которой засыпаться можно, то не связывается, его самого отправляет в город, на барахолке эту вещь продавать.

А за ними ещё два или три силуэта вырисовываются.

— Валите отсюда с вашим мирным разговором! — крикнул в ответ Константин. — Когда мирный разговор, то не посреди ночи ходят, и собаке и хозяевам не грозят!

— Да брось ты, Костик! — откликнулся другой голос. Голос Кольки Смальцева — тоже из шпаны хорошей парень, но не вредный, и, надо сказать, слово свое держать старается, если уж даст. У них с Константином нормальные отношения, почти приятельские. — Правда, срочное дело. А Толик, ты ж понимаешь, он привык в городе с непонятливыми разговаривать — забыл, что у нас в деревне все понятливые, и не надо на них давить.

Ну, точно, не ошибся я — Толик Чужак (фамилия у него такая — Чужак, а вообще-то он из своих) первые угрозы выкрикнул. И нехорошо мне становится. Потому что Чужак — как раз тот хитрован, которого я мысленно нашаривал. Два раза над ним зона висела, и выкрутился ведь, и даже своим подельщикам срока сбил: получили они два и три года, вместо пяти и семи, которые им светили. Я не вникал, как он это сделал, хотя Колька Смальцев один раз Константину обмолвился, что там главное было добиться, чтобы дело к совсем другой судье на слушанье попала, от "зверя" к "понятливой"… Словом, есть у Чужака голова на плечах. Вот с него сталось бы, если не без его участия с "таджичкой" расправились, взять и зарыть её на кладбище, хотя бы временно, ради какой-то своей игры…

А если так, то все понятно. Они приехали труп забирать, а на этом месте уже другой человек похоронен, и крест с табличкой стоит. Кто могилу Аристархичу копал? А Яков Михалыч копал, кто же еще! А подать сюда Якова Михалыча, пусть докладывает, что ему о прежнем трупе известно и куда он его задевал!

Вот так-то. И, чувствую я, мне моя тысяча рублей ещё не раз аукнется.

Так лучше сразу с ними поговорить, чем потом, верно? Ведь если их сейчас прогнать, они совсем озвереют и могут потом невесть что со мной учинить — мне прятаться некуда!

— Впусти их, — сказал я Константину. — У них, кажись, и правда дело есть.

Зинка и Константин на меня покосились, нехорошие подозрения у них в глазах прыгают, а потом Константин крикнул:

— Отец говорит впустить, гостями, мол, будете! Сейчас выйду, собаку придержу, только вы без глупостей!

А Зинка, пока Константин во двор выходил и собаку придерживал, быстренько деньги со стола сгребла и спрятала за стенку кухонной тумбочки.

И вот входят они, и всего их оказывается шестеро. Толик Чужак, значит, Колька Смальцев, дядя и племянник Горбылкины и ещё двое. Эти двое — точно из городских. В чистых рубашках, хмурые и с той короткой стрижкой, которая на деревенскую кустарную не похожа — очень аккуратно у них волосы стрижены… И постарше они всех остальных — кроме Горбылкина-дяди, разумеется. Не молодняк уже, а так, лет по тридцати, если не за тридцать.

И глаза у обоих такие въедливые-въедливые… Словом, если искать убийц "таджички", то вот они, передо мной. Я так понимаю, во всяком случае.

И видно, что все к ним с почтением относятся, даже Чужак, и что они тут музыку заказывают.

— Владимир, — представляется один из них.

— Николай, — говорит другой.

Тезка, значит, Смальцева. Уже два Николая выходит, на нашу компанию. Ну, имя это у нас частое, принятое. Я ж говорил, какое отношение к Николаю-угоднику… Без него в житейской жизни шагу не ступишь, по всей Руси великой, вот и называют новорожденных его именем.

— А я, — говорю, — Яков Михалыч. Жена моя, Зинаида. Сын младший, Константин. Остальные нам, вроде как, не чужие, представляться не надо, так что милости прошу к нашему шалашу.

— Что отмечаем-то? — спрашивает Чужак.

— Как что? — говорю. — Емельянова поминаем, Николая Аристарховича.

— И больше никого?

— А кого ещё поминать-то? — изумился я.

— Ну, например, деваху какую-нибудь молодую…

Я совсем обмер. Если бы в голове не шумело, то они бы заметили, конечно, что у меня коленки затряслись. Но сквозь мою похмельную заторможенность фига с два что ещё разглядишь!

— Что за деваха? — с тревожным подозрением спрашивает Зинка.

— Да так, — отвечает Чужак. — Яков твой взял то, что ему не принадлежит, вот пусть и вернет теперь, без шума и пыли.

Зинка руками всплеснула.

— Так я и знала!.. Украл он эти деньги — украл, подлец! И надумал, главное, у кого воровать — видно, последние мозги пропил! Нате, забирайте все, только нас не трогайте!..

Вытаскивает из тайника тысячу рублей и бухает на стол.

У Горбылкиных глаза жадным огнем полыхнули, Колька Смальцев тоже малость напрягся, а остальные переглянулись с недоумением.

— Тоже мне, деньги!.. — хмыкнул тот из городских, который Владимир. И пренебрежительно рукой махнул. — Да уберите вы их, нужны они нам!.. — и улыбнулся вдруг. — Твой муж их заработал, по-честному. Это мы засвидетельствовать можем. И не деньги нам нужны, а надо знать, кто ему работу заказывал. И куда… и куда заказчик эту работу ему доставить велел.

— Да кто ж его знает!.. — в сердцах бросила Зинка, сгребая деньги со стола и опасливо косясь на Горбылкиных: дошло, что глупость сделала, деньги при них доставши, и что теперь Виталик может любую пакость нам отмочить, чтобы до них добраться. А дядя будет его, конечно, на пакости подзуживать, при этом оставаясь в тени. — Говорит, баба какая-то! Так ведь он спьяну соврет, недорого возьмет.

— Баба? — тот городской, который Николай, нахмурил брови. — Что за баба?

Я молчу. Я понимаю, что так и так влип. Не сказать — они меня пришьют. Сказать — неизвестно, что со мной потом эта Татьяна сделает. По тому, что я видел, она покруче всех этих будет, вместе взятых, и, к тому же, и у неё дополнительная сила может быть, в засаде спрятанная. Так что ещё неизвестно, чья возьмет, когда они на эту Татьяну наедут, с моей подсказки.

И тут Владимир вдруг рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Так Якову Михалычу добавить надо, верно? За хорошим столом и разговор пойдет легче. Вот и посидим! — и к Кольке Смальцеву поворачивается. — Смаля, вот тебе ключи от машины, волоки сумки.

— Может, я схожу помогу? — подскочил Виталик Горбылкин.

— А ты сиди! — резко осадил его Владимир. — И ты тоже присядь, отдохни, — велел он его дяде.

И тут до меня доходит, что Горбылкины у них навроде пленников. А когда это дошло, то доперло и другое, я ведь краешком ума все удивлялся, с чего таким крутым ребятам Горбылкиных в подмогу брать: что-то краденое продала "таджичка" Горбылкину, и засыпался он на попытке продать это краденое в городе, перед какими-то крутыми засыпался, и взяли они его самого и его племянника в оборот, чтобы выяснить, какие отношения их с "таджичкой" связывали. И не отпустят, пока душу из них не вытрясут.

Интересно, что это было такое, что "таджичка" умыкнула? Во-первых, что-то очень узнаваемое, во-вторых, что-то очень ценное. Типа той косметики, которую я видел.

Или — ещё вариант — сама "таджичка" выложила под пытками про всех людей, с которыми дела вела.

Но если они теперь окружение "таджички" мелким гребнем прочесывают, то, значит, и на Ирку наехали, и на Генку Шиндаря. И можно многое на них валить, с них уже не убудет.

Вот приблизительно такие мысли у меня крутятся. А Колька Смальцев уже тут возвращается, большие тяжелые сумки волочит.

— Да оставь ты ружье! — говорит Николай Константину, который так и стоит у двери с ружьем в руках и, разинув рот, наблюдает за всем происходящим. Еще бы, такие лихие повороты совершаются! — И помоги матери на стол накрывать. Знатных гостей и принимать надо знатно.

И, значит, из одной сумки появляются пятнадцать бутылок хорошей водки — пятнадцать, это ж обалдеть можно! — а из другой всякая фирменная жратва: тут тебе и ветчинки с копчеными колбасками, уже в упаковочку и в нарезку, и сыры всякие, тоже ломтиками нарезанные и запечатанные, и банки заграничной селедки в винном соусе, и коробка большая пластмассовая, которая чем-то вроде термоса оказалась, как её открыли, так из неё шашлычный дух повалил, и шашлык (я так прикинул, килограмма четыре в такую коробку входит) оказался совсем горячим, выходит, держит она температуру, коробка эта. И многое другое, чего я в жизни не пробовал и даже по названиям не знаю. Про лимоны-апельсины я уж не говорю.

Я так и сижу, обалделый, а Зинка с Константином хлопочут, стол в комнате накрывают. С посудой у нас плоховато, но у этих и посуда оказалась своя: все эти пластиковые тарелки, стаканы и вилки с ножами, пачками в целлофан запечатанные. А Владимир смеется:

— Вы не думайте, мы не всегда такие запасливые. Просто думали сегодня на природе отдохнуть, да не сошлось.

А я за Горбылкиными краем глаза слежу — и вижу, что даже такой стол им не очень-то в радость. Выходит, прав я: сцапали их и держат за яйца, и они не чают, как из этой передряги вырваться, навроде моего. А что Виталик Горбылкин тоже угрозы выкрикивал, так это он перед крутыми пытался выслужиться: вдруг отпустят, за то, что он такой хороший?

В общем, расселись мы в итоге вокруг стола, все малость напряженные мне показалось, что даже в городских напряжение чувствуется, а в Чужаке и Смальцеве оно точно есть, о прочих, меня включая, и не говорю, и Николай первый стакан поднял:

— Ну, будь здоров, Яков Михалыч, со знакомством! И всему семейству твоему здравия желаю!

Выпили мы, и, как в желудке опять затеплилось, так тут и надежда теплиться стала: выходит, очень я им нужен, раз они меня так обхаживают. Может, не только пронесет, но и ещё деньжат подзаработаю?

А со второго стакана опять внутри засвербило: вот, сижу я с людьми, которые молодую девку зверски замучили, глазом не моргнув, и за которыми неизвестно, какие ещё дела числятся такого рода, и здравия им желаю, как и они мне, так ведь, взбреди им что в голову, они сразу после очередного стакана милость на гнев вновь сменят и вырежут нас всех как цыплят… А Владимир ко мне наклоняется и тихо спрашивает:

— Так куда ты девку спрятал, а?

Я в этот момент какую-то особую колбаску пробовал — так кусок колбасы и повис у меня изо рта, когда я застыл после этого вопроса. А он, увидев это, хлопнул меня по плечу:

— Ладно, дожуй, после следующего стакана ответишь.

И вместе мы с ним по стакану хватанули, отдельно от всех. Только Николай, вижу, на нас посматривает, интересуется, настала пора вступать ему в разговор или нет.

Зинка и Константин, вижу, малость расслабились. Они ж так понимают, что меня эти проблемы не касаются, раз от меня только и требуется, что одним бандюгам на других указать. А я никак в толк взять не могу, почему они меня потчуют, почему за глотку не возьмут да не тряхнут. Может, лишнего шума не хотят? Все равно, скажу я вам, слишком жирно для меня получается. Что я за важная персона такая, которую нужно заморскими деликатесами упихивать? Или — другое сравнение мне в голову пришло — может, я нечто вроде гуся или борова, которых к зиме надо самым лучшим откармливать, чтобы, когда зарежут, мясо получше было? Вот сейчас вытрясут они из меня, что им надо — и прощай вся любовь, под нож меня, ровно того борова или гуся.

А, ладно, думаю, двум смертям не бывать, одной не миновать, так уж гульнем напоследок!

— Константин! — крикнул я. — Сбегай к Лехе за гармонью, только его самого сюда не води, даже если очень настаивать станет!..

С пьяным Лехой сладу нет, он нам все веселье поломает, факт, если вопрется. Или скулить зачнет, или одеяло на себя тянуть, а то и в драку полезет. Но, ничего не попишешь, гармонь только у него и осталась, моя-то гикнулась.

А гармонист я хороший. Вот только редко играть доводится.

Константин встал, чтобы идти. Чужак дернулся было, чтобы его остановить, но двое городских его взглядом успокоили: мол, пусть сходит парень, все нормально.

Выходит, "арест" только Горбылкиных касается. Интересно, что они натворили? А Виталик, который возле меня сидит, уже минут десять мне что-то трендит, о своем толкует, в правое мое ухо, пока мое левое к Владимиру повернуто.

— А если что, то я тебе всегда… — тянет он. — Все ведь тут свои, а мне позарез надо…

Я смутно уразумел, что это он в долг просит. Надеется свой кусок от тысячи рублей отщипнуть. И, разумеется, чем больше, тем лучше.

— Да иди ты, Виталик… — говорю я.

Он сразу начал бледнеть и заводиться. Ну, оно и понятно: псих, придурок.

— Я ж тебе от всей души, а ты… Ты понимаешь, с кем связался? Без меня не выпутаешься, за то и прошу. Я ведь сумел их перехитрить, вот, смотри… — и, отклонившись чуть, показывает мне финку, в сапог спрятанную. — Всех распишу, если дядя сигнал подаст… — и вдруг в его глазах злоба полыхнула, и он процедил. — А тебя, суку, в первую очередь, если не поделишься!..

А с него станется на рожон полезть. Хотя куда и кого ему "расписывать", когда он уже поплыл? Так он не соображает, нас ведь всех под монастырь подведет, если кого из "гостей" — в первую очередь, одного из городских бандюг — пырнет ножом. На один удар времени у него хватит… Но потом!..

Я быстренько вокруг стола взглянул, не заметил ли кто его выкрутасов. Но нет, слава-те Господи. Чужак и Смальцев о чем-то своем промеж собой говорят, закрасневшаяся Зинка со старшим Горбылкиным речи ведет, а Владимир и Николай как раз в это время перешептывались парой слов.

Вот уж воистину, думаю, по Высоцкому, по Владим Семенычу: "И затеялся смутный чудной разговор, Кто-то водку хлестал, кто-то песни орал, А припадочный малый, придурок и вор, Острый нож из-под скатерти мне показал…" Правильно цитирую? По-моему, правильно, если где-то в слове и ошибся, то это неважно.

А тут Николай наклоняется ко мне через стол и тихо спрашивает, эстафету у Владимира перенимая:

— Так что там все-таки случилось, с девкой-то?

И при этом полный стакан водки мне льет.

Я стакан осушил, губы вытер, постарался припомнить, что мне за вопрос задали. Напрягся, вспомнил — и сам вопрошаю, поскольку уже перестаю соображать, где я, с кем беседую и на каком я свете.

— С которой из девок?

— Выходит, их несколько было? — это уже Владимир спрашивает, и голос его почему-то совсем издалека до меня доносится, будто сквозь комариный звон.

— Ну да… — говорю я. Я у самого одно желание: мордой в тарелку не упасть. — Одна, которую я выкопал… И другая, которая поручила мне ту, другую выкопать, и деньги заплатила…

Сам слышу, что, вроде, что-то не то говорю, но мне бы хоть как языком ворочать…

— И где она? Та, другая? — Николай продолжает допрос.

— Какая? Которую я выкопал? Не знаю.

— Нет, та, которая поручила тебе её выкопать.

— Дома, небось, где же еще.

— И где её дом?

— А будто вы не знаете? — удивился я.

— Тот самый дом? И она — хозяйка? Настоящая хозяйка, не поддельная?

— Да мне откуда знать, поддельная она или нет? — возразил я. Представилась как самая что ни на есть натуральная.

Владимир мигнул Чужаку, вроде как, и тот встал и к выходу пошел, прервав треп со Смальцевым. В дверях столкнулся с Константином, который гармонь мне тащил.

— На, батя, держи, — говорит он, пропустив Чужака на улицу и подходя ко мне. — А от Лехи еле отбоярился. Так и рвался к нам заползти. Я уж внушил ему, что у нас гости, с которыми давно не виделись, и поэтому посторонних не нужно…

— Эх! — говорю я, как сын гармонь мне подал. — Погуляем от души, ведь на том свете не загуляешь!

И тронул гармонь, развел, первые аккорды взял. Ох, запела, родимая!

— Чего исполнять-то? — спрашиваю.

— Со слезой давай! — требует Зинка.

И все остальные поддакивают.

— Что-нибудь душевное, — городские бандюги говорят. — Вроде Михаила Круга. Слыхал такого?

— Да я новых не знаю, — отвечаю я, сам удивляясь, откуда, стоило гармонь в руки взять, чистота в речи появилась и язык заплетаться перестал. И, главное, в мыслях чистота пошла, будто затмение какое отхлынуло. Что ещё пять минут назад было — плохо помнится, а вот этот, нынешний момент со всей ясностью воспринимаю. — Я уж вам такое подберу, из душевного, что в мои времена слезу вышибало.

И запел я про "Клен ты мой опавший, Клен обледенелый…", а потом ещё из Есенина, про "Ты жива еще, моя старушка…"

…И тебе в вечернем сизом мраке,

вывожу я,

Часто видится одно и то ж,

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож…

— это уж все подпевают, и городские так задумчиво руками в воздухе поводят, сигареты закуривая, что вот, мол, и Сережа Есенин из наших был.

И при этом не забывают мне стаканы подливать. А я хлопнул стакан, другой, да и запел про "И дорогая не узнает…", и при этом, вижу, Виталик Горбылкин, обстановкой воспользовавшись, поднимается и вроде как выйти хочет.

Но эти, они зорко следят, и Николай говорит ему:

— Ты куда? Посиди пока.

— Да мне бы до ветру… — мычит Виталик.

— Ничего, потерпишь… Толик! — это Чужак воротился и машет от двери рукой, что, мол, все в порядке. — Возьми этого за шкирку и своди до ветру.

— Сделаем!.. — говорит Чужак. И, буквально, берет придурка за шкирку, чтобы тот никуда не сбежал, и ведет его.

А Николай при этом поглядел на часы и кивнул Владимиру. Тот в ответ кивнул.

А я "На сопках Манчжурии" начал. Душевная песня, хоть и старая. Но не допел до конца, как крик со двора. Я примолк, мы всполошились, а Константин первым успел выбежать, и, пока мы чухались, что к чему, вводит Чужака. Чужак пополам согнулся, руки к животу прижал, между пальцами кровь течет.

— Сбежал!.. — хрипит он. — Ножом меня вдарил и сбежал…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тут уж, сами понимаете, не до веселья и не до песен. Чужак хрипит, концы отдает, Зинка, Константин и Смальцев возле него хлопочут, Николай старшего Горбылкина за плечо трясет:

— Если твоего… так его и так, трамтарарам!.. не поймаем, знаешь, что я с тобой сделаю?

Горбылкин сидит белый как мел, весь хмель растерял: понимает, что с ним сделать могут.

А Владимир, он так спокойненько очередную сигарету закуривает и водки себе наливает. Глядя на него, и я себе плесканул.

— Правильно, папаша, мыслишь, — кивнул он мне. — Чужак либо выживет, либо нет. А теперь говори мне, как эта девка тебя нашла.

— Да вот так и нашла, — говорю, — что я пошел с утра Аристархычу могилу рыть, а она меня и словила.

— И велела эту чурку откопать?

— Да. Велела.

— И как к виду мертвого тела отнеслась?

— Да никак. Совершенно спокойно. Как будто ей это не в новинку.

— Интересно, да… И что она с телом сделала?

— Понятия не имею.

— Не имеешь, значит? То есть, увезла куда-то?

— Угу, — мычу я, глядя в стакан.

— И какой она тебе вообще показалась?

— Ну…

— Говори, не бойся.

И выложил я ему как на духу:

— А такой показалась, что, хоть и красотка она, но если б мне предложили выбирать, кого больше бояться, вас или её, я бы её выбрал!

— Выходит, здорово она тебя напугала? Но разве ты раньше её никогда не видел?

— Никогда… — я помотал головой и ещё себе водочки налил. И, при этом, забрезжили у меня воспоминания о какой-то блестящей идее, которая посетила меня, прежде чем я на бугорке вырубился. Но в чем эта идея заключалась — не могу теперь припомнить, хоть убей. (Это я так фигурально выразился, а ведь сижу в том положении, когда и буквально убить могут, чуть что не так сказани или обузой стань).

— Так она ж сколько лет здесь девочкой отдыхала, с дедом вместе.

— Нет, — я опять головой мотаю. — Это не она. Я ж специально спросил, Катя она или нет, а она мне ответила, что Катя ей ещё около года назад дом продала, а её саму Татьяной зовут.

— Наврала она тебе! — хмыкнул Владимир. — Мы и в налоговой инспекции уточняли, и в земельном комитете, и всюду: не продавался дом. Около года назад Кузьмичев Степан Никанорович умер, и теперь владелица дома его внучка, Кузьмичева Екатерина Максимовна. Причем в права наследства она вступила только через полгода, как по закону положено, в январе где-то, так что продать дом около года назад никак не могла, права ещё не имела им распоряжаться. Улавливаешь?

Я-то улавливаю, насколько хмельная башка позволяет, но от этого у меня в мыслях ещё больше все путается.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — спрашиваю. — И вообще, зачем вы нас кормите и поите как на убой, зачем мертвое тело ищете?

— Много будешь знать — не доживешь до старости! — смеется он. — А про Катерину я тебе рассказываю, потому что… Знаешь, кем её дед был?

— Старик как старик, — я пожал плечами.

— Скажешь, старик как старик! Палачом он был.

— То есть? — мне подумалось, что у меня со слухом начались нелады.

— То оно и есть. Один из лучших СССР исполнителей считался, пока на пенсию не вышел. Вот я тебя и спрашиваю: будешь ты внучке палача помогать?

Я сижу, ошалелый, и понимаю, что ещё выпить надо. А Николай окликивает:

— Володь! Пока ты тут турусы на колесах разводишь, Чужаку совсем плохо становится. Надо его в больницу везти.

Пока мы говорили, Зинка, с помощью Константина и Смальцева, перебинтовала Тольку Чужака, анальгину ему дала, или чего другого обезболивающего, на кровать переложила, и даже льду приложила, из холодильника — словом, что могла сделала. Я это видел краем глаза, потому и не отвлекался, моя помощь только сумятицу лишнюю внесла бы. А Владимиру, тому вообще было словно до лампочки.

— А я бы не стала его сейчас в больницу везти, — возразила Зинка. Его ж аккуратно транспортировать надо, ещё навредим ему, если растрясем. До утра он нормально дотянет, а утром деревенский медпункт откроется, вот пусть медичка и вызывает ему специальную перевозку. В медпункте телефон есть.

— Слышишь? — обращается к Николаю Владимир. — Баба дело говорит. Нам отсюда двигаться нельзя, и нам же лучше будет, если менты понаедут и сами потом засвидетельствовать смогут, что мы здесь всю ночь провели. Ведь это Чужака пырнули, а не он пырнул, поэтому наше дело чистое. Да и задремал Чужак, вроде, так что не тереби его.

— А с этим что делать? — Николай кивнул на Горбылкина.

— С этим? — Владимир на секунду задумался. — А ты не понимаешь? Нам его племянник и тут на руку сыграл. В общем, делай, как знаешь. Я бы его отпустил.

Мне показалось, он тоже закосел чуток, иначе бы не стал говорить так, почти откровенно, в нашем присутствии. Потому как, я понимаю, "отпустить" это значит прибрать не у нас, а в сторонке где-то: таким манером прибрать, чтобы никаких следов не осталось. Вполне ясно высказано, если во все вместе вслушаться — в то, что он сказал.

Что ж, Николай берет Горбылкина под локоток, подталкивает к двери, потом вдруг к нам поворачивается:

— Слушайте, а чего это ваша собака не лает? Сперва чуть цепь не сорвала, как мы появились, а потом столько народу ходило туда и сюда, а она молчит в тряпочку.

— А чего ей лаять? — ответила Зинка. — Пес умный, он не лает на тех, кто из дому выходит. И на гостей, которых мы только что в дом впустили, тоже не лает, если им через двор прогуляться надо. Вот если б вы завтра опять приехали — он по-новой хай поднимет, может и цапнуть.

— Но на Виталика он бы в любом случае шум поднял, — заметил Константин. — Еще когда Виталика во двор вывели, не говорю уж, когда он сбегал. Виталика он так не любит, что в любой момент порвать его готов, входит он там в наш дом или выходит. Никого больше так не ненавидит! А если до тропинки к сортиру его цепь не достает, то вход в калитку перекрывает.

— Так Виталик, небось, не через калитку, а огородами бежал, вот и вся недолга, — вставил я.

— Не худо бы проверить, — покачал головой Константин. — Выйду-ка я вместе с вами — это он сказал Николаю и Антону Горбылкину.

И выходит, значит, а я смотрю, что ночь малость бледнеет уже. Владимир, подмечаю, на часы украдкой глянул: понимай, какой-то свой, особый счет времени у них идет и какому-то строгому своему расписанию им надо соответствовать. И главное, какое-то время зафиксировать, до которого они вот здесь, у нас сидят.

Зная их повадки, я так предположил, что для какого-то алиби им это дело нужно. Пока, то есть, братва по их заданию какую-то разборку проводит, они при свидетелях светятся. Недаром у них упоминание промелькнуло, что если менты понаедут, то ещё лучше — сами свидетелями станут, что они всю ночь здесь проторчали. Если так им это самое алиби важно, то, выходит, нехорошее какое-то дело сегодня ночью свершается. Совсем нехорошее, кровавое. Вот такие мысли крутятся, только в голове шумит, и додумать эти мысли до логического конца нет никакой возможности. Главное, впрочем, вырисовывается: если мы им как свидетели нужны, то, выходит, нашей жизни ничего не угрожает, и можно вздохнуть с облегчением.

И не успеваю я этот вздох облегчения сделать, как возвращаются Николай и Константин, оба белые, и, на то похоже, хмель из них вышибло, каким-то мощным ударом по мозгам.

— Володька! — говорит Николай. — Пойди, погляди. Недаром собака примолкла.

— Да что такое? — говорит Владимир, поднимаясь из-за стола. — И где дядя этого уродца?

— Дядю Смалец стережет… Да не в нем сейчас дело! Подь сюда. Сам увидишь, мать их…

Владимир, ничего больше не говоря, спешно потопал вслед за Николаем. Увидел, по его роже перекошенной, что дело и впрямь какое-то очень серьезное, керосином пахнет.

А Константин подошел к столу, хватанул стопарь, да и маханул разом. Лишь тогда малость порозовел.

— Да что случилось, сынок? — спросила Зинка. Я-то, грешным делом, как облегчение душевное пришло, кемарить начал. Сижу, с гармошкой на коленях, глаза закрываются, голова на гармошку падает.

— А то случилось, — ответил Константин. — Что не зря собака молчала. Мы выходим, а он под сруб забился, лежит, уши прижаты, и только в сторону ихней машины, которую они прямо в проход между нашим и соседским заборами вогнали, жалобно подвывает. Не подвывает даже, а поскуливает. Я и брякни: "У вас что, ребят, покойник в машине? Собаки только на покойников так воют!" "Типун тебе на язык!" — отвечает этот, который Николай. Выходит за калитку, в машину заглядывает, потом багажник открывает, да так и столбенеет. Просто, этот, статуя с отвалившейся челюстью.

— И что там? — я поднял голову. — В смысле, чей труп?

— Генки Шиндаря, — ответил Константин. И хватанул ещё одну стопку.

Зинка так и села.

— Допрыгался, Генка! Кто ж его так?

"Кто, кто? — думаю. — Да те же, кто "таджичку" оформил, ведь Генка с "таджичкой" одной веревочкой были повязаны. А поскольку, понимай, "таджичку" эти Владимир с Николаем сделали — лично ли, или братва по их указке, неважно — то, значит, и Генка Шиндарь на их совести. То бишь, это так говорится, а есть у них совесть, нет ли, это сомневаться можно."

Тут, мыслю я дальше, другое интересно. Вон, их чуть удар не хватанул, когда они увидели труп. Значит, не с собой они этот труп катали, свалили где-то, да и как они катать его могли, если у них полный багажник был жратвы и выпивки? Выходит, кто-то этот труп назад им подбросил, после того, как они от него избавились. И подбросил, считай… когда ж Тузик в последний раз зашелся?.. часа, этак, три назад. Вот тогда, значит, в багажник и подбросили, потому что после этого Тузик наглухо замолчал, будто пасть ему заткнули.

И потом, стали бы они так спокойно ментов поджидать, зная, что у них мертвяк в багажнике? Конечно, не стали бы! А теперь, осенило меня, они влипли. Уезжать им нельзя, им алиби нужно, чтобы, значит, все время мы их видели. Но и Генку оставлять в багажнике нельзя. Менты, как приедут, заставят их багажник открыть для проверки, это без вариантов. И никогда они не докажут, что этот труп им подбросили. Вот и соображай им, что делать.

От всех этих мыслей дремотность моя чуть развеялась, и как-то бодрее стал я на мир смотреть. И даже не то, что бодрее, а с той особой трезвостью, которая приходит, когда вздремнешь посреди гулянки и словно как туман в голове росой опадает, и так ясно-ясно в голове становится, и только мозги слегка ледком позвякивают. Обманчивая это трезвость, знаю, и после неё только хуже порой ведет. Но, когда приходит мгновение этой обманной трезвости, то все видишь, и вширь, и вдаль, вся жизнь в одном взгляде умещается, и только далеко-далеко, на горизонте, различаешь в этом просторе черные тучи будущей похмелюги.

— Кто, не знаю, — говорит Константин. — Одно точно: кто-то, кто на наших гостей зуб имеет и решил телегу навоза на них вывалить, чтоб они, если не задохнулись, то уж долго не отмылись. Куда им Генку девать, когда менты приедут? То-то!..

— А Генка… — я себе полстопки плеснул, но, прежде чем выпить, вопрос задал. — Он как убит, зверски или не очень?

— Я не особо приглядывался, — Константин ответил. — Что убит, а не просто так в жмурика сыграл, это точно. Кровь на нем видна.

Я головой покачал, стопку маханул, сыром зажевал — крепким таким, ноздреватым, отменным этим сыром, который раньше "швейцарским" назывался и три девяносто в магазинах стоил. Когда был, конечно.

— Только бы нас они в эту историю не втравили, — сказала Зинка.

— Да как они нас втравят? — возразил я. — На нас где сядешь, там и слезешь, потому как с нас взять нечего. Вот увидишь, даже милиция не станет нас теребить. Единственно, что…

— Что? — нервно спросила Зинка.

— Да, вот, если пушки на нас с Константином наставят и погонят у нас на огороде Генку закапывать — это, конечно, неприятно будет…

— Типун тебе на язык! — сказала Зинка.

И, не успела сказать, как эти бандюги возвращаются, и выясняется, что я как в воду глядел.

— Значит, так, мужики, — говорит Владимир. — Берите лопаты — и за дело, пока не рассвело.

И тоже полный стопарь хватает, хотя до этого и аккуратно пил. Как хватил, скривился весь, будто от зубной боли, потом повеселел и подмигнул:

— И не боитесь, мужики, мы вас не обидим. А услугу оказать нам надо, по законам гостеприимства.

Вот, думаю, карусель завертелась, только успевай могилы копать! Но делать нечего, беру я лопату, и Константин берет, и шагаем мы через огород, местечко приглядываем.

— Батя, — Константин при этом спросил, — а у нас не того… не начнутся завороты всякие, от того, что мертвяк будет при доме лежать?

— Что ты имеешь в виду? — не понял я.

— Да к тому, что к несчастью это, вроде бы. Нельзя покойников близ дома закапывать, и вообще нельзя не на кладбищенской земле хоронить. Иначе, хоть он и "покойником" называется, от него может пойти одно беспокойство.

Мне на свежем воздухе хорошо, прохладно, и даже легкий озноб приятным кажется, и я ответил беспечненько:

— Так мы его в самом дальнем углу, за компостной ямой, зароем. Оттуда никакая трупная зараза до дому не доползет.

В общем, выбрали мы местечко поглуше — в том углу, где никогда ничего ни возделывать, ни сажать не будем — и взялись за работу. И копнули немного, не больше, чем на метр с лишним яму сделали, а я, после всего принятого и с недосыпу, и разогрелся уже, и закачало меня.

— Баста! — говорю. — И так сойдет. Может, его в другое место переносить придется, так пусть уж поближе к поверхности лежит, возни будет меньше.

Вернулись мы машине, Владимир командует:

— Берите его за руки, за ноги — и тащите.

Что ж, наше дело маленькое, взяли и потащили. А я еще, пока мы тащили, как следует постарался рассмотреть, что с Шиндарем сделали и как его прикончили… Нет, не мучили его так, как "таджичку", быстро израсходовали, удавкой на шею. То ли он им быстро все выложил, то ли с него и не требовали выкладывать, что известно, просто как свидетель он лишним был. Хотя морда, да, в кровь разбита — эту кровь мой младшенький и углядел — но по морде получить, это ж почти святое, это мучениями не назовешь. Интересно, думаю, если они всю компанию "таджички" подчищать вздумали, то не мешало бы узнать, мелькала где Ирка-оторва в последние дни, или никто её не видел, и она, надо понимать, тоже в землю схоронена…

В общем, уложили мы Шиндаря в нашу яму, землей забросали как следует, и, я почувствовал, совсем у меня руки-ноги колыхаться перестают, не двинешь. Еле-еле через огород дотащился, лопату у входа приткнул, да и на подгибающихся коленках в дом заполз, еле-еле наши пять ступеней одолел. В передней комнате закусон продолжается, в правой, где считается наша большая спальня и где телевизор стоит, Чужак на диванчике спит, во сне ворочается и скрипит зубами, в левую комнату дверь закрыта и Зинки не видно: это, она, значит, в маленькую спаленку отползла. Владимир и Николай вроде как отошедшие сидят, Константин, меня обогнавший, стопарь уже принимает, и ещё Колька Смальцев опять ко всей честной компании вернулся. Я руки под рукомойником помыл — первое дело после возни с любой дохлятиной — и, за стол присоединившись, так на стул и бухнулся.

— А где, — спросил, — старший Горбылкин? Куда дели?

— Дома, — говорит Смальцев. — Где ж ему ещё быть? Сидит и трясется.

А Владимир усмехнулся:

— А ты, что ль, решил, что мы и его в расход списали? Очень он нам нужен!

— Ладно, — пробормотал я, — вы досиживайте, как хотите, а я ещё стопарик — и спать. На ногах не держусь, и глаза сами слипаются.

Как сказал, так и сделал. Даже не воспринимал толком, о чем они говорили, от стола чуть не на четвереньках до кровати дополз, да сразу в сон и провалился, будто в черную яму ухнул или выключил меня кто.

А проснулся я при полном свете, и сообразить невозможно, где я и что со мной такое. Вроде, за плечо меня кто-то тряс. Я медленно так, с трудом, понимаю, что трясет меня милиция. Тут кое-какие воспоминания забрезжили. Я на диван напротив моей кровати взглянул — нет Чужака, увезли уже. То есть, понимай, меня как свидетеля происшествия будят, показания взять. И суровые такие лица у ментов, или кажутся мне суровыми, потому что все лица малость в глазах расплываются…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Вставай, Яков, — говорит тот мент, что над самым моим лицом наклонился. — Конец веселью.

Я присел, за голову схватился.

— Какое там веселье?.. — еле выговорил я. — Это ж, знаете… "А поутру они проснулись", вот как это называется.

— Правильно определил, — сказал второй мент. — Так что, думаю, разговор у нас легко сложится… Если помнишь, конечно, что было.

— А что я должен помнить? — спросил я. — То есть, вроде… — Я ткнул пальцем в сторону дивана. — Чужака уже в больницу увезли?

— Увезли, родимого, — ответил первый мент. — "Скорая помощь" почитай два часа, как уехала.

— И сколько ж сейчас времени?..

— Да уж третий час дня. Мы тебя до поры не хотели будить, пока вопросы не поднакопятся. А теперь все разом и зададим.

— Да, вопросы… — я все ещё плохо соображал. Это ж надо, полдня продрых! — И у меня вопрос. Поймали Виталия Горбылкина?

— Нет, бегает где-то. Но ты не волнуйся, мы его быстро изловим. А ты вот скажи, за что ты Геннадия Шиндаря удавил? Или так, по пьяни получилось — вроде того, как Горбылкин Чужака пырнул?

Тут, сами понимаете, с меня весь хмель слетел.

— Я?! — я аж поперхнулся — собственным дыханием подавился, можно сказать. — Не убивал я его!

— Зачем тогда труп прятал? — спросил первый мент.

Тут я заткнулся. Раз они труп нашли — то сказать мне нечего. То есть, я, конечно, многое могу рассказать в свое оправдание, всю свою историю ментам выложить, только, если я перед ментами разболтаюсь, я потом и суток не проживу. Либо Владимир с Николаем велят меня самого закопать, либо эта Татьяна-Екатерина (как её называть, уж и не знаю) потроха из меня выпустит. Дамочка она из таких, у которых на дороге не стой, раздавит как таракана.

И, выходит, надо мне как-то выкручиваться таким образом, чтобы никого не назвать. И, не дай Бог, про таджичку не проговориться.

Ну, я изображаю полный испуг и недоумение.

— Какой труп?! Когда?!

— Да тот самый, свежезарытый, за компостной ямой.

— Неужели там Генка Шиндарь лежит?!

— "Неужели!" — передразнил меня мент. — Плохо комедию ломаешь, Яков Михалыч. Если ты тут ни при чем — откуда ж ты уже знал, что Шиндарь мертв?

— Ничего я такого не знал, — ответил я. — Сами первыми об этом сказали, а теперь меня ловите… Да его кто угодно мог на участке закопать. С той, с дальней стороны подлезть — как раз плюнуть. Если б я его убил, то я бы его на чужом огороде схоронил, верно? Ну, чтобы следы замести. А раз на моем огороде его схоронили — значит, кто-то другой следы заметал. Так получается?

— Хитрый ты, Яков Михалыч, — ухмыльнулся второй мент. — Тонко плетешь. Но не забывай, что где тонко, там и рвется. Ладно, вставай, поехали.

— Куда? — удивился я. Внешне удивился, потому что так-то я понимал, что они имеют в виду.

— В кутузку. Посидишь у нас — авось, с памятью получше станет. Кстати, и сына твоего прихватим — ведь две лопаты со свежей землей у крыльца стоят, значит, Шиндаря двое закапывали.

— Да мало ли кто лопаты одолжить мог, пока мы гуляли. Такой был дым коромыслом, что могли весь огород обобрать — мы бы и не услышали.

— Так бы и не услышали. А собака на что?.. В общем, не тяни резину. Поехали. Одевайся.

Я-то встрепан как бомж — так ведь весь вчерашний день и проходил в старом спортивном костюме, с дырками на локтях и коленях и в земле перепачканном (а в чем ещё прикажете могилу рыть и другие дела делать?), в нем и ночных гостей привечал, в нем и спать завалился. Ну, тут я, значит, в "городские" брюки кое-как перелез, рубашку чистую нашел, сандалетки пристойные вместо драных кроссовок. Хоть в тюрьму иду, но и в тюрьме надо хоть сколько-то пристойно выглядеть. Выполз в большую комнату, где, гляжу, после гостей все уже прибрано и вымыто, и где за пустым столом Зинка сидит, чуть не навзрыд ревет.

— Можно задержаться на секундочку? — спросил я у ментов. — Мне сейчас стакан на опохмел больше воздуха надобен, потому что иначе вы меня, ребята, просто не довезете…

— Ладно, дадим тебе секундочку, — рассмеялись менты.

— Зинка! — взмолился я. — Налей поскорее стакан, если ещё осталось! И не реви ты так, все образумится!

Она, ни слова не говоря, встала, из холодильника водку достала, полный стакан мне налила и закуску какую-то на блюдце шлепнула: селедки два ломтика и какую-то фиговину из индейки, мясо индюшачье, в колбаску свернутое и проклеенное желантином — нечто среднее между рулетиком и птичьей колбасой, тоже из тех запасов, что бандюги на наш стол наметали.

Подала мне все это, а сама бормочет:

— Подставили нас, ироды поганые, под монастырь подвели… Яшка, милый, да скажи ты всю правду, пусть они отдуваются… — это она уже почти шепчет, спиной к ментам повернувшись.

— Ага! — шепнул я в ответ. — Я сейчас всю правду выложу, а потом мне через день-другой харакири сделают или, как Шиндаря, придавят ровно котенка… Нет, я молчать буду, и ты ни о чем говорить не вздумай… Ладно бы, меня прибрали — туда, как говорится, мне и дорога, пожил свое, а ну как Константина зарежут или дом подпалят? Так что и ты молчи, а я уж как-нибудь выкручусь. Ладно, твое здоровье!

Стакан хлопнул, кусочком селедки занюхал и к ментам повернулся.

— Все, братцы, везите, куда хотите.

Свели меня с крыльца во двор и к машине, где Константин уже сидит. Рядом с милицейской другая машина припаркована — этот фургон, который "труповозкой" называется. В него как раз грузили носилки с Шиндарем, накрытым белой простыней. И, естественно, вся деревня сбежалась, глазеет, все ехидными замечаниями обмениваются: допрыгался, мол, бездельник. А мне уже все по фигу и ниже, я опохмеленный, мозги так варят и гудят, что прямо твой счетчик, когда в него "жучок" ставишь. И первый вопрос, который мне нужно понять, это как и почему милиция труп нашла? Сами ночные гости наши нас сплавили, чтобы вся вина на нас висела, или неприятная случайность произошла?

Залезаю я в машину, сажусь рядом с Константином, и мент, который сбоку от нас присел, чтобы нас сторожить, сказал мне весело:

— Мы наручники на вас надевать не будем, потому как, вроде, вы не опасные и можно вас пожалеть. Но смотрите, если что…

И похлопал по кобуре пистолета на своем поясе.

Мы отъехали, и Константин мне рассказывать начинает, что происходило, пока я дрых. И сообразительный он парень, представляет, в каком виде историю при ментах подавать.

— Видишь, батя, — начал он, — какая каша заварилась. Кто ж знал, что этого Шиндаря какие-то сволочи за компостной ямой закопали, пока мы гудели? А расклад такой вышел. Медичка, как появилась на работе и как вызвали её к нам, побежала в медпункт и звякнула, чтобы за Чужаком "Скорую" присылали, не теряя времени. "Скорая"" вместе с милицией примчалась, потому что ножевое ранение, и тут без милиции нельзя. Ну, допросы, опросы, протоколы, все, как положено. Эти Владимир, Николай и Смалец ту же картину гонят, что и мы с матерью: как они застряли на своей машине, так прогудели у нас всю ночь, никуда не выходя. А что ещё сказать, коли это правда, и больше рассказывать нечего? Ну, и ведь помнится периодически смутно, но, в целом, провалов в памяти ни у кого не было. И про младшего Горбылкина — как этот псих взбеленился, ножом размахался, Чужака пырнул и убежал. Менты…

— Не "менты", а "милиция", мать твою!.. — вмешался один из охранявших нас милиционеров. — Тебе по зубам пройтись, чтобы усвоил?

Они, я вижу, внимательно слушают и на ус мотают: видно, следят, не проколемся ли мы где на противоречиях., сейчас или потом.

— Так вот я и говорю, — продолжил Константин. — Потом милиция решила старшего Горбылкина навестить. Вдруг Виталик, сдуру, прямо у него и спрятался? Виталика, конечно, не нашли, но нашли какие-то краденые вещи. И после этого у нас решили пошуровать. Мол, ты не работаешь, я случайными заработками перебиваюсь, мать копейки получает, а живем пристойно, и даже с этой братвой гуляем. Уж не из бомбил ли мы, или, того похлеще, из сдатчиков?

Тут мне, наверно, объяснить надо, чтобы было понятно, о чем речь зашла. "Бомбилами" у нас называют тех, кто по пустым дачам и домам орудует, причем не от случая к случаю, когда выпить особо охота, а профессионально, так сказать, основные средства существования имея от этого. Можно сказать, что и "таджичка" из бомбил была, но до настоящих суровых бомбил не дотягивала. Недавно у нас бомбилу покрутили, на городской квартире, удалось его выследить по свежим следам, там менты ахнули, когда в квартиру зашли: в квартире от наворованных вещей повернуться негде, по коридору бочком протискиваться приходилось и к газовой плите через настоящие горные перевалы перебираться, чтобы обед себе разогреть. Этот бомбила, значит, он как разбомбит несколько дач зараз, так потом месяца два-три вещи выдерживал, и сбывать их ездил понемногу, на толкучки в самые отдаленные районы или даже в другие городки. И всегда из своего запаса отбирал, какие вещицы уже "отлежались", какие продавать можно, а с какими лучше повременить. Словом, осторожным был, но в конце концов засыпался.

А сдатчики — это те, кто отовсюду цветной металл тащат, чтобы сдать их в скупку, государственную или подпольную. Цветной металл сейчас дорого стоит, это раньше алюминиевые ложки и кастрюли в магазинах за копейки валялись, а теперь даже у "черных" скупщиков алюминий и медь по четыре рубля килограмм можно сбыть. И уж тащат все, что ни попадя. Алюминиевую лодку на берегу теперь оставлять никак нельзя. На городской пристани был алюминиевый трап, откидной, на шарнирах, так и его как-то ночью спилили. А уж провода с электролиний снимают только так, километрами! Целые деревни без света оставляли, целые городские районы. И ведь убивало током народ, а все равно лезет. У нашей соседки, молочницы, четыре алюминиевых бидона свинтили, а пятьдесят литров каждый… Да всего и не расскажешь, что попереть могут. И понятно, что с проводами или с трапом в государственную скупку не пойдешь, там сразу милицию свистнут, вот и идут к "черным" скупщикам. А у тех и свой транспорт налаженный, хоть в Углич, хоть в Тверь, хоть в Ярославль, хоть до самой Вологды, и инструмент разделочный, те же провода могут на такие мелкие обрезки покрошить, что никто в них проводов не признает, решат, что отходы производства. И борются с ними, и ловят, и публикуют, сколько людей за последние месяцы током поубивало, при попытке провода снять — и все без толку. Больно прибыльный бизнес, такой вот расклад.

— И, значит, сперва у нас в доме посмотрели, потом по участку пошли, докладывал Константин. — А как увидели свежеразрытую землю за компостной ямой, так сразу и говорят, что проверить надо, что, похоже, алюминиевый лист тут зарыт…

Здесь я без дальнейших объяснений понял, что случилось. Есть такие, которые, зная, что у милиции они на примете и что к ним всегда могут нагрянуть, закапывают свою добычу в огороде. Ведь что алюминию сделается? Он может хоть тыщу лет в земле лежать. А милиция тоже наловчилась такие захоронения находить, особенно после того, как рабочие умудрились поснимать всю алюминиевую обшивку в цехе вредного производства при одном заводе. Там не сразу пропажи хватились, потому что цех почти два года стоял, и рабочим зарплату кое-как платили, вот они и спроворились обшивку обдирать. При этом многие не сразу на продажу волокли, а на чердаке прятали или в землю закапывали, в запас на будущее, чтобы торгануть, когда весь шум уж точно уляжется. Говорят, почти четыре тысячи квадратных метров алюминиевого листа таким образом приватизировали… Ну, я говорю, может, преувеличение, а может, никаких преувеличений в этой цифре и нет. Во все поверишь, когда километрами провода снимают, когда алюминиевую миску на секунду без присмотра оставить нельзя, и когда в одном местечке даже бронзовый памятник Ленину сумели на куски разрезать и в скупку уволочь… Словом, если у людей, которых милиция подозревает, что они на незаконном промысле живут, замечается взрытая земля там, где грядок нет и ничего не посажено обязательно милиция эту землю копнет, для проверки и для очистки совести. Вот и выходит, что копнула милиция за нашей компостной ямой в расчете найти рулон алюминиевого листа или нечто подобное — а нашла добычу посолидней. Можно представить, что с ними было, когда труп вылез, и какие торнадо тут начались!.. Подвели нас сбытчики, как есть подвели. Если бы не их повадки, всем уже известные, не стали бы менты в нашей земле ковыряться.

— И всех гостей наших тоже увезли, на другой машине, — закончил Константин. — И Владимира с Николаем этих, и Смальца. — Только на них, в отличие от нас, наручники надели.

Так, соображаю, выходит, не сделали ещё окончательного вывода, кто виноват. Всех по отдельности будут трясти и допрашивать: авось, кто-нибудь да расколется. И вообще, подумать, богатейший урожай милиция за один раз сняла: тут тебе и убийство, и покушение на убийство, и укрывательство краденого, и невесть что, тут и целая толпа сграбастана, и мы Константином, и все "братки", и старший Горбылкин, к которому скоро младший должен присоединиться… Можно считать, менты за одно утро десятилетний план выполнили.

Все это я продумывал, пока нас везли, а ехали мы где-то с полчаса. Может, чуть побольше. То есть, сколько-то думал, а сколько-то кемарить продолжал, и в том блаженном состоянии находился, когда мысли со снами путаются. Не успеешь порадоваться, что, вот, мол, на хорошую мысль набрел, и надо бы её удержать, как сразу понимаешь, что не мысль это вовсе, а что-то вроде сновидения, навеянного дремотой. И два слова в голове крутятся: "Внучка палача… внучка палача…" Кто ж их произнес, Николай или Владимир? Я с трудом восстанавливаю ночную посиделку, по крохам воспоминания собираю, и ясности пока что нет никакой. Нет, понимаете, наводки на резкость. Зато насколько смутно я вчерашний день вижу, настолько четко мне другие картины видны. Вот Степан Никанорыч кричит со своего участка: "Слышь, Яшка, зайди подсобить!.." А его внучка восьмилетняя, Катя, сквозь густую траву пробирается, которую мне как раз выкосить надо, для того меня и призывают, и солнечный свет на ней лежит, на личике её, но волосах белокурых, на красном платьице. И движется сквозь зелень это пятнышко, красное с золотом, маленькое и трогательное такое, а Степан Никанорыч ей вслед глядит… Палачом он был, значит? Но откуда ж это Владимиру с Николаем стало известно, если за все долгие годы, что Степан Никанорыч здесь жил, никто из местных ничего не проведал? И почему они на этом упор сделали? Большой упор… И начало казаться мне, что вся нынешняя история как-то завязана на те давние дела, и что ответ на все нынешние загадки, что происходит и почему люди чуть не косяками гибнут, почему смерть свое танго все бравурней закручивает, огненным таким ритмом, в котором яркие юбки, развеваясь, перед глазами кружатся, и каблучки-шпильки все азартней и знойнее и звончее ритм этого танго отстукивают, надо в тех делах искать, в профессии Степана Никанорыча, и в том, как его профессия была с судьбой его дома связана, с приобретением этого дома и со страстями вокруг то ли его покупки-продажи, то ли находящегося в нем имущества. И вот это все мне то ли думается, то ли снится, я свои мысли картинками сновидений вижу, повторяю вам, и, как всякие летучие сны, они очень убедительными и правильными кажутся, пока не проснешься.

А окончательно я очнулся, когда нас привезли и выгрузили в местный КПЗ. Приткнули нас с Константином в одну камеру, где уже задрипанный мужичонка имелся. Только спал этот мужичонка, крепко спал, перегаром воздух приправляя. Так что, можно считать, мы вдвоем сидели.

— Вот так так, сынок, — сказал я. — Правильно говорят, что от сумы и тюрьмы не надо зарекаться. Кто б ещё вчера подумал, что нас в такое дело впутают?

— Это точно, батя, — вздохнул Константин. — Только вот как теперь выпутываться будем?

— А наше дело — маленькое, — ответил я. — Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем. Нежданные гости совсем к ночи заявились. Ночью, можно считать. После этого мы все вместе за столом сидели, хотя, конечно, кто-то выходил, хоть до ветру, приходил потом, да ещё за Виталиком Горбылкиным погоня была — недолгая, правда. Но, вроде, никто не отлучался на такое время, чтобы успеть могилу выкопать. И ты пойми, что нам главное не только самим от обвинений отмазаться, но и бандитов не подставить, чтобы с нами потом не сделали то же, что с Шиндарем. Поэтому надо следить за собой, чтобы ни одного словечка не проскочило, ни одной крохотной оговорки, которые можно было бы истолковать как признание в их вине.

— Это я понимаю, батя, — вздохнул Константин.

— Вот и хорошо, что понимаешь, — и я на нарах растянулся. — И тебе советую поваляться и отдохнуть хорошенько, раз уж случай выпал, что ни на огороде горбатиться не надо, ни по другим работам пупок рвать.

— Ко всему-то ты, батя, спокойно относишься, и во всем хорошее найдешь! — засмеялся Константин. И тоже улегся отдыхать. — А все-таки, как ты думаешь, выйдем мы отсюда или нет?

— Выйдем, — ответил я, хотя уверенности у меня не было.

И затихли мы оба. Я лежал, потолок созерцал, пытался в мыслях порядок навести. Эх, думал я, только бы нам выбраться отсюда… А с другой стороны, может, и лучше, если мы здесь пока посидим? Там, за этими стенами страшное что-то творится, и нас, по несчастливой нашей звезде, в самый центр этого кровавого водоворота швырнуло. И, коли дело так пошло, ещё и ещё трупы будут, можно не сомневаться. Ту же Ирку-оторву, её положат, как пить дать положат… И в любой момент мы, в этой оголтелой мочиловке, могли бы оказаться крайними, или из очень нужных свидетелей стать совсем ненужными… А здесь, за крепкими запорами, мы, честное слово, целее будем. Пусть там, на воле, они перебьют друг друга, чтобы на нас наехать, когда мы выйдем, было уже некому…

Но тут меня дернули.

— Бурцев, Яков Михалыч, — сказал мент, отворяя дверь нашей "предвариловки". — Валяй, на допрос.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мне-то что, надо так надо. Поднялся и иду. Доставили меня в кабинет, где сидит один из ментов, меня с сыном забиравших. По тому, как все другие к нему обращались — старший среди них. Вполне молодой ещё парень, лет тридцати. Чуть с гаком, может.

— Садитесь, Яков Михалыч, — и на стул указывает. — Давайте знакомиться. Гущиков Владислав Антонович, лейтенант, замначальника по угро здешнего отделения.

— Очень приятно, — киваю.

— А вот, по мне, так приятного мало! — он встал и зашагал по кабинету. — Хорошо повеселились, да? Один раненый, один убитый, и, конечно, никто почти ничего не помнит… Странно, что вы все друг друга не перерезали. Гулянка по-русски, так?

— Обижаете, начальник, — возразил я. — Никто никого не резал. Один этот Горбылкин психованный ножом размахался, так он и деру дал.

— А может, все по другому было? — он резко повернулся и прямо навис надо мной, слегка наклонившись. — С чего Владимиру Губанову — самому Губе, понимаешь — и Николаю Фомичеву — Фоме, вечному его подельщику — с вами, голью беспорточной, якшаться, лучшими деликатесами вас угощать и лучшей водкой вас поить, всю ночь с вами просиживая? А я тебе скажу, почему! Они этого Шиндаря шлепнули, и пирушка затеянная — плата за то, чтобы вы тело схоронили! Я не знаю, почему не сплавили труп в Волгу, с камнем на шее, или как-то иначе, поумнее, от него не избавились, но, видно, срочность имелась, нежданно убийство произошло. То ли по дури Шиндаря шлепнули, за наглость очередную, то ли что-то такое он разнюхал, из-за чего его понадобилось прибирать побыстрее, и времени на варианты не оставалось. Я из чего исхожу? Так морду Шиндарю расквасить и твой Константин, наверно, смог бы, он убойной силы у тебя парень, а вот удавили его так профессионально, как у вас, деревенщины, не получилось бы. Да и не в стиле это пьяных разборок, работа с удавкой. Сцепись он с вами, тут бы скорее нож или топор в дело пошел, а то Константин или ты из ружья его долбанули бы. Ружье у вас заряженным лежало… Кстати, почему вы его зарядили? Побаивались своих "гостей" и хотели защиту под рукой иметь? Еще скажи спасибо, что у тебя охотничий билет не просрочен, и разрешение на ружье чин чином выправлено, а то бы я тебя за незаконное огнестрельное оружие… Ладно, неважно. Я к тому, что, кроме всего прочего, в багажнике машины следы человеческой крови нашлись, и нам много времени не потребуется, чтобы доказать: это кровь Шиндаря! По всему выходит, шлепнули его Губа с Фомой. Ну, может, Смальцев и Чужак тоже в этом поучаствовали. А вот руки о лопаты марать, тело хороня, они бы не стали. И, выходит, кроме вас, хоронить его было некому, и вы соучастниками получаетесь. Что скажешь?

— А то скажу, что вы про Горбылкиных забыли, — ответил я.

— Не забыл. И присутствию Горбылкиных тоже объяснение найдется. Вот, смотри. Горбылкины каким-то образом стали свидетелями убийства, и Губа с Фомой их захватили, чтобы решить, что делать дальше. То ли убрать их, то ли припугнуть и отпустить, взяв с них слово молчать. В общем, Горбылкины сидели на вашей пьянке как под арестом и тряслись от страха. А младший Горбылкин, Виталий, перетрусил настолько, что психанул и с ножом пробился на волю. Вот, погоди, возьмем мы его — посмотрим, что вы все запоете.

Да, подумал я, дельный мент попался, толковый. Такому палец в рот не клади. Но вместо того, чтобы согласиться с ним, я сказал:

— Так-то оно так, да все равно не так получается. По моим понятиям, если кто и мог убить Шиндаря и схоронить его труп, так это Горбылкины, которые к нашей компании приклеились. Я ж из чего рассуждаю. Вот эти Владимир с Николаем, и Смальцев с Чужаком при них, они только потому к нам в дом заявились, что у нас у единственных во всей деревне свет горел… Но тут я должен рассказать вам то, за что меня эти Владимир с Николаем — Губа с Фомой, как вы говорите — по головке не погладят, хотя это важно, чтобы всех обелить, и их в том числе. И не знаю, рассказывать или нет, потому что на меня нельзя будет ссылаться, от всего отопрусь.

— Я не записываю и в протокол не вношу, — лейтенант на стол сел, передо мной, закурил и посмотрел на меня с большим любопытством. — Валяй, выкладывай.

— Когда они приехали и начали эти роскошные харчи и выпивку на стол метать, то мы так поняли, из их разговоров, что им неважно, в каком доме заземлиться. Главное — пропировать всю ночь при свидетелях, которые потом показать смогут, что всю ночь они гуляли и никакого дурного дела совершить не могли. А когда Виталик Горбылкин Чужака ножом пырнул, один из них Владимир-Губа, по-моему — вообще странную фразу выдал: вот и хорошо, мол, что милиция на это дело утром приедет, менты сами увидят, что мы всю ночь в этом доме провели, за выпивоном да за песнями, которые нам Яков на гармошке наяривает… Вот я и спрашиваю: стали бы они чуть не с радостью ждать приезда ментов, если бы у них свеженький труп при себе имелся? Пусть даже не в багажнике, а уже у нас в огороде закопанный. Все равно понятно, что этот труп в два счета могут обнаружить. Как оно и произошло. А вот Горбылкины…

— Ну? — сказал лейтенант. — Не мнись, говори дальше.

— Это тоже из тех вещей, о которых считается лишним с милицией болтать, но ведь Шиндарь мертв, а Горбылкина вы за хранение краденого взяли, так что все равно быстро докопаетесь, и не получится, будто я кого-то закладываю. Так вот, Шиндарь был известный мошенник и вор, и много дел по сбыту краденого как раз с Горбылкиным вел. Вполне они могли что-то не поделить. И, я говорю, как-то странно Горбылкины к нашей компании прилепились, и странно нервными сидели, будто жгло их что. Потому, мне кажется, младший Горбылкин и психанул — с нервами не справился… В общем, по моему разумению, самая большая вероятность — что Горбылкины Шиндаря прибрали, а нашей пирушкой воспользовались, чтобы под шумок на нашем огороде тело схоронить… Да, и еще, насчет багажника. Что сначала тела там не было — засвидетельствовать могу, потому что при мне они багажник открывали, едва приехав, и всю закусь и выпивку выгружали. А закуси и выпивки там было столько, что никакой мертвяк — тем более, такой здоровый, как Шиндарь — в багажнике уже не поместился бы… А старшему Горбылкину, он ведь ещё та хитрожопая тварь, вполне могло прийти в голову открыть незапертый багажник, когда никого рядом нет, и кровью Шиндаря в нескольких местах мазнуть. Вот.

— Логично поешь, — кивнул лейтенант. И прищурился. — Как по-твоему, зачем Губе с Фомой надо было алиби на эту ночь создавать?

Я руками развел.

— Откуда мне знать-то? Естественно, соображения напрашиваются. Какое-то дурное дело затевалось, очень дурное. И произойти это дело должно было под утро. А может, и рано утром. И это дело вы бы сразу с Губой и Фомой связали. А тут они вам бух алиби на стол, и вы умылись бы. Но это все вы и без меня соображаете. И ещё получается, что, если сегодня ночью, пока мы гудели, что-то страшное произошло — вы теперь от меня знаете, что Губа и Фома заранее алиби себе готовили. А отсюда, знаете, что это их алиби надо со всех сторон ковырять. Поэтому я и говорю, что они меня по головке не погладят, узнав, что я вам все это поведал. Но другого способа доказать, что, по крайней мере, к появлению трупа Шиндаря они не причастны, я не вижу. Зачем им убивать Шиндаря, зачем труп с собой таскать, разрушая алиби, которое они так старательно для вас готовили? Да не было Шиндаря у нас на гулянке, вовсе не было. Откуда его труп взялся — для меня такая же загадка, как для вас.

Лейтенант Гущиков, вижу, задумался.

— И можно спросить… — осторожненько так начал я после паузы.

— Спрашивай! — коротко бросил он.

— За эту ночь ничего чрезвычайного в районе не произошло?

Лейтенант покачал головой.

— Да, вроде, ничего не было, кроме вашей поножовщины… Хотя, если в одном из новорусских коттеджей всех конкурентов Губы с Фомой положили, то трупы могли и не обнаружить еще… Все знают, что, когда "братки" на два-три дня уезжают гульнуть, их ни по каким делам беспокоить не надо, и даже звонить не стоит. Вдруг он там как раз в баньке с девками парится или ширяется? Спохватываются тогда, когда вовремя в город веселая компания не возвращается — то есть, и сутки могут пройти, и двое. Но мы это проверим. И другие районы известим, и с Угличем свяжемся, чтобы, если где произошло преступление, выгодное Фоме с Губой, сразу нам сообщили. Не бойся, тебя не заложим… Но это наши дела, а сейчас давай решать, что с тобой делать.

— Да что хотите, то и делайте, — ответил я.

— Ладно, ступай пока назад в камеру. Я с твоим сынком потолкую, а потом окончательное решение примем.

И меня назад водворили, Константина на допрос увели, а я сижу и гадаю: достаточно связно у меня получилось или нет? Вроде, все связно, не посунешься. И прямую неправду я не сказал (ну, может, приврал где чуток, но ненаказуемо), и в нужном свете всю ситуацию вывернул. И как я это загнул, про "к появлению трупа Шиндаря они не причастны", здорово! Потому что я говорил про багажник, имея в виду, по всему смыслу, что к появлению трупа в багажнике они не причастны, а прозвучало так, будто я вообще их вину отрицаю. И при этом всегда можно сказать, что меня неправильно поняли. К тому же, я версию излагал, а на версию всякий право имеет. Я даже хихикнул от удовольствия, какой я хитрый.

А тут этот мужичонка зашевелился, который на дальних нарах дрых. Я уж и забыл про него, настолько он был неживой, всякое внимание на него обращать перестал. А тут, я говорю, он зашевелился, присел, и обнаружился у него фингал под глазом и морда расцарапанная.

— Где это я? — спрашивает, поводя вокруг очумелыми глазенками.

— В ментовке, — отвечаю ему, не двигаясь, только голову слегка повернув.

— За что?.. — простонал мужичонка.

— Это у тебя надо просить, за что, — усмехнулся я.

Он ноги с нар свесил, замычал, морду свою потрогал и скривился.

— Во разделали, гады… Это менты меня, или ещё до ментов меня били?

— Вот уж не знаю, — ответил я. — Я сюда позже твоего загремел. А ты хоть что-то помнишь, что с тобой было и где?

— Начало вечера помню, — пробормотал он. — Мы с суда вернулись, сына у меня судили, за членовредительство… Он одному челюсть сломал… И пронесло его на первый раз, условный срок дали. Ну, там, бабушка-свидетельница подвернулась, что тот пьяный был и сам на моего сына попер, с гвоздодером… А я ещё расчет под шабашку получил, баньку мы срубили… Вот и стали отмечать две радости разом… На кухне стол приготовили, все нормально, даже колбаску порезали, не то, чтоб хлебом зажевывать. Тушенку, там, открыли, по людски… А потом я, вроде, с женой ругался, или на улицу ходил… И еще, вроде, народу много было, отметить всякая молодежь подошла…

— С боевой, видно, молодежью твой сын компанию водит, — заметил я. Без особого интереса, впрочем, а так, чтобы беседу поддержать. Как будто мы не знаем, как это бывает, когда и пьешь, кажись, в хорошей компании, и по хорошему поводу, а утром выясняется, что все безобразием кончилось.

— Да ну их! — махнул рукой мужичонка. — Сплошные оболтусы. Мы-то хоть пьем, но ещё и работать умеем, а у этих, у нынешних, одни гулянки на уме. Только стибрить что-нибудь, чтобы в скупку или на барахолку снести, и гуляй, рванина… И девицы ещё похлеще ребят будут. Как набились все эти… И Маринка с Манькой, и Ирка Липова, куда же без нее…

— Погоди! — тут мне интересно стало. — Ирка-оторва?

— Она самая. Выходит, и ты её знаешь?

— Так кто ж её не знает?

— Так вот я и думаю… Ой-йё, как болит… Может, мне ещё и ребра пересчитали, с них станется… Вот я и думаю, что я сыну насчет его компании вякнул, какая она непотребная, я во хмелю всегда заводной и воспитывать берусь, а он этого не любит, он меня и разделал, как всегда, после моих выступлений… Только почему лицо расцарапано? Мужики ведь не царапаются, так? Может, жена расцарапала, когда нас разнимала? Но, если сын меня избил, то почему я в ментовке сижу, а не он? Сплошные вопросы, видишь…

— Вижу, — кивнул я.

Но тут мент дверь камеры открыл.

— Бурцев, с вещами, на выход!

Тут я живенько присел, ноги в сандалии всунул.

— Это что же, освобождают меня?

— Освобождают, выходит. Собирайся — и пошли.

— Да чего мне собираться, я без вещей!

Вот и вышел я, а он дверь захлопнул и с лязгом запер, мужичонка в одиночестве остался, вчерашний день припоминать. Не боись, думаю, сам не вспомнишь, так на суде расскажут, чего ты натворил…

— Кстати, а за что этого, который вместе с нами сидел?.. — спросил я, когда мент вел меня на второй этаж, в кабинет лейтенанта Гущикова. — А то гадает человек, мучается, вспомнить не может, мне самому интересно стало.

— Не может вспомнить? — хмыкнул мент. — Ничего, ему память вправят, как он Ирку Липову…

— А что он с ней сделал? — живо спросил я, когда мент не договорил.

— Топором по голове. Хорошо, обухом, а не острием, но она все равно в реанимации и вряд ли выживет… Заходи, давай.

Я зашел в кабинет, обмозговывая услышанное, там Константин на том же стуле сидит, на котором я сидел, а лейтенант за столом пристроился и что-то пишет.

— В общем, так, — сказал он, поднимая голову от своих бумаг. — Я и сам тут подумал, и с начальством посоветовался, и отпускаю вас, под подписку о невыезде. Что к убийству Шиндаря вы не причастны, это и последнему ежику ясно. Пособничали вы или нет прятать его труп — это следствие выяснит. Но, в любом случае, социальной опасности за вами не просвечивает, поэтому гуляйте на воле, только по первому вызову являйтесь сюда для дачи показаний. Один раз не явитесь — тогда уж сажать придется. Расписывайтесь на этих документиках — и гуляйте. Вопросы есть?

— Есть, — сказал я, расписываясь. — Нам бы десятку на двоих, чтобы на автобусе домой вернуться. Ведь пехом мы больше трех часов будем топать.

— Ну, ты наглец! — оскалился лейтенант. — Тебе свободу дают, а ты ещё и денег требуешь!

— Да я не требую, я прошу, — ответил я. — И не насовсем ведь, а взаймы. Я отдам, с первой оказией. Деньги есть, на шабашках порядочную сумму срубил. Как раз вчера жена все конфисковала, чтоб я не пропил. Вон, сын подтвердит. Но на возврат вам долга отстегнет — или сама передаст, если побоится мне в руки доверять. Я б знал, что нас отпустят, прихватил бы рублей тридцать — а так, мы ж без копейки уехали…

— Ладно, — вздохнул лейтенант, — выручу. Держи десятку. Но смотри, чтоб до конца недели отдал!

— Да кто ж не понимает, что вас динамить — себе дороже, — сказал я, убирая десятку в карман.

Лейтенант Константина подзывает, чтоб тот тоже подписку о невыезде подмахнул. Константин молча встает, молча подписывает, молча к двери направляется. Он, вообще, вижу, молчание избрал, и я за это его только похвалить могу.

— Да, — вмешался я, — если позволите, ещё один вопрос, нас лично не касающийся, просто из любопытства.

— Ну?.. — лейтенант нахмурился, несколько раздраженно.

— Как этот мужичонка, который вместе с нами сейчас сидел, Ирку-оторву грохнул?

— А, этот… — лейтенант расслабился. — Как будто сам не знаешь, как это бывает. Достал он молодежь, и молодежь его из квартиры выкинула. Молодежь, конечно, тоже хороша, там всю компанию без разбору сажать надо, да не о том сейчас речь… Он стал в дверь барабанить и кричать, что, мол, если не впустят, он сейчас топор возьмет, дверь разнесет в щепы, и потом всех порубит. Потом крикнул, что за топором идет. У них при доме сарайки имеются, вроде гаражей, и все жильцы там и инструменты хранят, и всякий хлам. Вот он в эту сарайку и направился. А тут Ирина Липова — которую ты Иркой-оторвой называешь — уходить собралась. Что там дальше было, ещё следствие будет устанавливать, но, в общем, нашли их обоих в подъезде, соседи спотыкнулись. Липова в луже крови лежит, с треснувшим черепом, а Грязнов спит на ступеньках, сжимая топор в руке…

— Грязнов — это фамилия нашего соседа по нарам?

— А чья же еще? А что он Липову особо люто ненавидел, из всех подруг и друзей его сыночка, это все показывают. Не раз говорил, под градусом особенно, что таких девок давить надо, потому что они только парней портят и с пути сбивают. А он что, проспался?

— Очухался, вроде, — кивнул я.

— Наконец!.. А то с ночи проспаться не может, похуже твоего. Что ж, тогда мы его сейчас быстренько раскатаем и в прокуратуру документы отошлем. Дело ясное, через месяц по этапу покатит… Ступай, любопытный. Тут и без тебя суеты хватает.

Мы, освобожденные, вниз потопали, а я соображаю. Очень вовремя Ирка-оторва помирает. Как раз тогда, когда, по ситуации, и её должны были бы вслед за "таджичкой" и Генкой подчистить. И не удивлюсь, если не этот мужичонка её рубанул, а кто-то, воспользовавшись его бесчувственным состоянием, приложил Ирку его топором да топор ему, дрыхнущему на лестнице, назад в руку сунул. Ладно, не мое это дело. Но надо понять, почему все люди гибнут, которые в этот дурной дом лазили, который теперь Татьяне-Катерине принадлежит. И кто ещё мог в этом доме побывать, чьей смерти ждать теперь? Если б в этом разобраться, то, может, ясным стало бы, с какой стороны на нас самих опасность подумывает грянуть. И почему вокруг трупов эту детскую игру в "обознатушки-перепрятушки" затеяли, и почему мы так оказались нужны бандюгам в роли свидетелей, и множество других "почему", на которые у меня ответов пока нетушки, а требуется ответы получить…

Вот так мы с Константином вышли на улицу, в полную грудь вздохнули.

— Что ты им рассказывал? — спросил я, когда мы чуть отошли.

— Да ничего, — ответил он. — Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю. Сидели, выпивали, закусывали. Кроме стопок с водкой и закусок роскошных, только и помню, что батю с гармошкой, да как у всех рожи делаются все краснее и краснее. Когда Горбылкин Чужака пырнул, я вообще отпал. А потом как-то засыпать все начали… Ну, в таком духе.

— Молодец, — сказал я. — Так и держись, и мы от всего отмажемся.

— Так что, батя, домой двигаемся?

— Нет, пока нет. Одно дельце у нас есть.

— Какое такое дельце? — удивился мой сынок.

— В администрацию зайти надо, кое-что сверить. Сколько сейчас времени? Полшестого? Должны успеть, они до шести работают… Давай, прибавим шагу.

Администрация, в управлении которой и городок находится, и все окрестные деревни, располагалась буквально в двух шагах от милиции. Ну, в таких городках, как наш центр, все рядом. И остановка рейсовых автобусов, кстати, почти за администрацией, так что нам все равно в ту сторону.

— А что ты проверить хочешь, батя?

— Так, одну вещь, о которой ночью разговор шел… Ты меня на улице подожди, я быстро.

Константин могучими своими плечами пожал — но ничего не сказал. Надо так надо.

А я решил все-таки проверить, правду наврали мне ночью бандюги, что Катерина Кузьмичева дом никому не продавала, или нет. Только, естественно, я сына во все эти дела посвящать не собирался.

И вот зашел я, заглянул в комнату к той девушке, которой мы всегда ежегодный налог на дом и землю платим, поздоровался:

— Добрый день, красавица. Семен Семеныч ещё у себя?

Семен Семеныч — это глава всей местной администрации.

— Куда там, у себя! — отвечает она. — Давно уехал… И вообще, он на месте мало бывает, все в разъездах по делам, так что, если он тебе нужен, завтра с самого утра приезжай и его лови.

— Да мне он особенно и не нужен. Мне одну справку надо получить, для дачников-москвичей. Тут слух дошел, что умер Кузьмичев Степан Никанорыч, которому в Старых Дачах большой дом принадлежал, и что его внучка, Катерина, то ли продает его, то ли продала уже. Вот, узнать просили, что, если дом ещё не продан, так они его купили бы.

— Эту справку и я тебе могу дать, — улыбнулась она. — Вот, как раз лежат у меня все бумаги, порядком оформленные. Из Углича нам бумага пришла, что внучка вступила в права наследства и дом теперь ей принадлежит. Мы на её имя тут и переписывали, для реестру и прочего… Так что дом никак не продан. А уж будет она его продавать, нет — это, сам понимаешь, не наша забота.

— А как с ней связаться? — спросил я. — Ведь должен быть в бумагах её городской адресок…

— Адресок есть, только её так просто теперь не отыщешь. Она прошедшей осенью, после смерти деда как раз, из Углича аж в Череповец переехала. Адрес череповецкий перепиши, если хочешь, для своих интересующихся покупателей.

— И перепишу. Пусть письмо ей пишут, коли интерес есть.

Попросил я у неё ручку и клочок бумаги, переписал на этот клочок адрес Кузьмичевой Екатерины Максимовны, попрощался и вышел.

А как вышел — так у меня челюсть отвалилась. Стоит машина этих Владимира с Николаем — Губы и Фомы, как я теперь знаю — и они, из этой машины вылезши, с Константином беседуют.

Владимир меня заметил — и приятельски замахал мне рукой.

— Здорово, Яков Михалыч! Как видишь, не тебя одного за недостатком улик отпускают!.. Давай к нашему шалашу — к тачке, то есть. Разговор имеется.

И пошел я к ним, нутром чуя, что нехороший это будет разговор.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вот подхожу я к ним, Владимир ухмыляется:

— Залазь в машину, чего вам в автобусе набитом трястись, а потом ещё два километра топать? Домчим с ветерком, по пути заодно и потолкуем.

И тут как стукнуло меня что.

— Одну секунду, — говорю, — мне на почту забежать надо.

— На почту?.. — удивился Константин. И сразу заткнулся.

— Ну да, — кивнул я. — Мать давно просила конверты купить, письма твоим братьям катать. Когда ещё я в городе буду, а десятка нам не понадобится, раз нас подвозят… Я мигом, раз-два, это ж времени не займет.

Владимир кивнул, вроде как с согласием, и я на почту рванул, через дорогу и через аллейку.

Вбегаю — в переговорном пункте никого нет, повезло.

— Девушка, — спрашиваю, — десятки мне хватит, чтобы два конверта купить и три, скажем, минуты разговора с Вологдой заказать?

Она посчитала и говорит:

— Вполне хватит. И ещё на один конверт останется.

— Давайте на все!..

— Пожалуйста. Пройдите в первую кабинку.

Я прошел, трубку снял… Как там, дальше? Ага, "восьмерку" набрать, гудка дождаться… код города… какой же код у Вологды? Да вот же, на стене, лист со списком кодов городов. Вологда… 81722… так, а телефон я на память помню. Зинка вызубрить заставила, потому что бумажки я вечно теряю, а вдруг надо будет сыновей срочно вызванивать? Ну, она заболеет, или я, или что там…

— Алло? — сказал женский голос.

— Алло? — откликнулся я. — Лесзаготконтора?

— Она самая.

— Будьте добры, мне надо передать срочную весточку Григорию и Михаилу Бурцевым. Они…

— Знаю я, кто они. Они сейчас здесь. Их бригада как раз приехала на новый участок оформляться. Позвать кого-то из них?

— Да… — у меня аж горло перехватило, такая неожиданная удача, что и поверить нельзя. — Да, быстрее.

Буквально через несколько секунд услышал я в трубке голос Григория.

— Да?..

— Гришка, ты?..

— Батя?..

— Слушай меня внимательно, у меня времени в обрез. Бросайте все и дуйте к нам. У нас тут… В общем, мы тут случайными свидетелями мафиозных разборок оказались, и всех нас положут, если… если все вместе не найдем, как выкрутиться. И еще. Если сумеете, сделайте крюк через Череповец, в Череповце зайдите по адресу… Запиши адрес!..

— Надя, ручку и бумажку кинь! — рявкнул Гришка. Хоть и в сторону рявкнул, но у меня все равно от его баса уши заполонило. Одно слово лесоруб. — …Записываю, батя.

Я ему адрес продиктовал, медленно, тщательно и два раза, и говорю:

— А живет по этому адресу Кузьмичева Катя, полностью — Екатерина Максимовна. Узнай, где она, что с ней, а если вдруг она на месте, то погляди, какая она. Если без прикидов, и на богатую девку не похожа, то о доме расспроси. Понял? О доме!..

— Понял, батя. А зачем это?

Тут в трубке забибикало: мол, ваше время кончается.

— Зачем — объясню при встрече. Просто поверь мне, что это важно, очень важно. От этого, может, вся наша жизнь зависит, которая сейчас на волоске висит. Тут всех положили, кто этого дома касался, а сам я только что из ментовки вышел, нас с Константином за убийство забирали, которого мы не совершали. Мы-то свою невиновность доказали, но беда в том, что мы знаем, кто это убийство совершил, и…

Тут связь и прервалась.

Я повесил трубку — и бегом с почты назад к машине, на бегу девушку кивком поблагодарив.

Да, хорошо, что я из города сообразил позвонить. По всему выходило, что надо сыновей вызывать. Можно было бы, конечно, и из деревни позвонить, с медпункта, но там, во-первых, не автоматическое соединение, а через телефонистку, и надо сидеть ждать у телефона, заказ ей дав. В Углич-то, скажем, за пять минут соединяют, а в города подальше, в ту же Вологду, иногда по три часа ждать надо, когда соединение дадут. Торчи у телефона как прикованный, потому что телефонистка нашего городка телефонистке в Углич заказ передает, а та уже по межгороду связывает. Многоступенчатая система получается, и на каждой ступеньке может сбой выйти. Во-вторых, по автомату когда звонишь, тебя вряд ли на линии кто будет подслушивать, а телефонистки подслушивают за милую душу. Как пошли бы языками чесать, услышав, про что я толкую — так нам бы десять раз икнулось! В-третьих, на медпункте без свидетелей не поговоришь, не закроешься плотно, как в кабинке. Если уж позволят позвонить, то обязательно будут маячить рядом, любопытствуя и уши вытягивая. Я уж не говорю, что и медичка, и тетка Шура, у которой в отсутствие медички ключи от медпункта, потому что она прибирается там, и печь топит, и лекарство может выдать, по срочному случаю, и "скорую" вызвать, они обе обязательно ворчать стали бы: ну да, пусти вас, а кто потом междугородний счет оплачивать будет, вы ж вечно на нуле сидите… С этим как раз сейчас проблем не было бы — авансом отстегнули бы им десятку, и все довольны.

И ещё как удачно получилось — ведь вздумай я с медпункта звонить, почти наверняка сыновей уже не застал бы, укатили бы они на очередной лесоповал, а тут в самое время угодил…

— Все! — сказал я, дотопав до машины. — Купил конверты. Сами видите, все дело несколько минут заняло.

Владимир ухмыльнулся и открыл левую заднюю дверцу.

— Залезайте, гости дорогие.

Мы залезли — а куда нам податься? Кроме Владимира-"Губы" и Николая-"Фомы", в машине ещё двое, один за рулем, второй на заднем сидении, у правого окна. А машина мощная, просторная (машина, кстати, другая была не та, на которой они ночью заявились; в марках я не очень разбираюсь, но тоже иностранная): шесть человек, получается, сели в итоге, и никому не тесно. Николай сел спереди, а Владимир взял и поднял эту, панель нижнюю в багажнике, и багажник в два дополнительных места превратился, совсем уже задних.

— Пролезай, Яков Михалыч, — говорит он. — Мы с тобой с самого задку устроимся, а твой сын посередке будет, вместе с Валентином Вадимычем. Кстати, познакомьтесь, Валентин Вадимыч — он наш адвокат, он нас и отбил. Так на ментов наехал, что те рады были нас отпустить.

— Тоже под подписку о невыезде? — спросил я, усевшись на свое место.

— Куда же без нее! — рассмеялся Владимир. — Но это начхать и растереть… Поехали! — велел он шоферу, и мы тронулись с места. — …Так вот, Яков Михалыч, мы все тут — люди свои, поэтому без обиняков говорить будем. Сколько тебе надо, чтобы ты Шиндаря на себя взял?

Я, понимаете, тут язык и проглотил. Только и сумел из себя выдавить, что:

— Ммм… Ммм… М-гм?

Владимир совсем веселым сделался, да и Николай хмыкнул. Адвокат и шофер равнодушие изображают, а у Константина спина напряглась, будто каменной сделалась.

— Да ты не волнуйся так, Яков Михалыч, — Владимир меня по руке похлопал. — Много тебе не дадут. Пять лет от силы, потому что Валентин Вадимыч все сделает. Доказано будет, что этот Шиндарь сам на тебя напал, что удавку ты на него накинул, потому что он в десять раз был сильнее тебя, и ты этой удавкой на шее остудить его ярость хотел, причем убивать его и не думал, пугнуть хотел… А он не унимается и не унимается. А как ты увидел, что он за ножом тянется, чтобы тебя порезать, так ты и стал удавку натягивать, вроде как норовистых лошадей сдерживают, чтобы он до ножа не дотянулся. Кто ж знал, что он сдуру эту удавочку так напряжет, что задохнется, а ты только собственную жизнь спасал… Ну, и другие детали подработаем. Глядишь, всего-то годика в три все твое наказание уложится. А семья твоя в это время будет получать… — он задумался на секунду. — Ну, скажем, две тысячи в месяц. Не слабо, а? А можно часть суммы вперед выдать, единовременно. В общем, сам рассуди, а по мне, так хорошая сделка получается.

— Ага… — у меня горло напрочь пересохло, и сглотнуть пришлось, чтобы хоть как-то мой голос вслух заскрипел. — А тело я с испугу закопал, так?

— Именно, что с испугу, — ухмыльнулся Владимир.

— Да не томи ты человека! — подал голос Николай. — Его, небось, до сих пор с похмелья ломает и после всех ментовок трясет, а ты с ним на сухое горло разговоры заводишь.

— А ведь верно… — и Владимир откуда-то сзади извлек бутылку водки. На, озарись и организм подлечи.

Я крышку свернул, глотнул прямо из горла — действительно, полегчало. И думаться стало легче.

— Тут… — сказал я. — Тут проблема возникает. Доказано, что Шиндаря двое человек закапывали. А мне только Константин мог помогать, больше некому. Значит, если я сдамся, я и сына за собой потяну, за соучастие.

— И эту проблему мы решим, — возразил Владимир. — Почему обязательно Константин? Ты мог Виталика Горбылкина к этому делу привлечь — потому он и сидел тряханутый, потому и запсиховал. Слишком его возня с трупом впечатлила…

— Допустим, так, — и я ещё к бутыли приложился. — Но если Горбылкина поймают, и начнет он такие показания лепить, что вся наша история рухнет? Где я тогда буду, и где будете вы?

— Не поймают его, — заверил Владимир.

И так уверенно он меня заверил, что мне нехорошо стало, я аж водкой поперхнулся, к которой в третий раз прикладывался. Понял я, на что он намекает.

— Так зачем вам обязательно я нужен? — спросил я. — Почему все от и до на Горбылкиных не списать? Я-то, в своих показаниях, все на них вешал…

— Как это? — это адвокат заинтересовался, голову ко мне повернул.

Я, значит, рассказываю, какую версию я милиции предложил. Естественно, про то, что я самих бандюг продал, рассказав, что они умышленно себе "алиби" готовили — об этом ни слова. А как я на раскрутил на Горбылкиных всю историю — это я подробно докладываю.

— А что? — говорит адвокат. — Хорошая легенда. Яков Михалыч, как я погляжу, не так прост, как кажется. Почему бы и в самом деле этими Горбылкинами пасть ментам не заткнуть?

— Нельзя, — опять подал голос Николай. — Никак нельзя. Старшего Горбылкина нам, наоборот, в свои руки надо заполучить, а если он ментам признание в убийстве выдаст, то мы его никак на поруки не выцарапаем. А ему сейчас нельзя в КПЗ сидеть, вне нашего присмотра. Еще возьмет и брякнет что-нибудь, чтобы "участь облегчить". Хорошая легенда, не спорю, но, в нашей ситуации, Яков Михалыч все равно лучшей кандидатурой получается. А что младший Горбылкин ему могилу помогал рыть, а не сын родной — это мы все факты следствию изобразим, однозначно.

— Да что за ситуация такая?.. — адвокат чуть не взвился.

— Не нужно вам её знать, Валентин Вадимыч, — одними углами губ улыбнулся Владимир.

— Да вы поймите, что, если я чего-то важного не знаю, я с вашей защитой пролететь могу! — закипятился адвокат. — Как менты мне выложат на стол что-нибудь убойное и для меня абсолютно неожиданное — так я вас спасти не смогу, будь я хоть семи пядей во лбу!.. Адвокату, как врачу или священнику, надо говорить все.

— Да ладно, Валентин Вадимыч, — небрежно отозвался Владимир. — Там ничего такого нет, просто не время ещё тебе рассказывать. Это мы с тобой потом обговорим… А сейчас у нас один вопрос: согласен Яков Михалыч на наше предложение или нет?

И смотрит на меня с такой улыбочкой, за которой без слов читается: не согласишься — увидишь, что будет, и с тобой, и с твоей семьей.

— Ой! — говорю я. — Вы меня так шандарахнули, что я сейчас ответить не берусь, переварить надо. Не на курорт предлагают все-таки, а в тюрьму. Можно подумать хоть немного? Время-то у меня есть?

— Как, Николай? — окликает Владимир. — Дадим человеку время морально подготовиться?

— А чего не дать? — отозвался Николай. — До послезавтра утром вполне терпит.

— Что ж, — Владимир опять мне в рожу хмыкнул. — До послезавтрашнего вечера отдыхай. Но мы будем все-таки считать, что ты человек хороший, и что обо всем мы с тобой договорились, поэтому послезавтра приедем не узнавать, согласен ты или нет, а в милицию тебя отвозить, с признанием. То есть, сначала к Валентин Вадимычу на инструктаж, а потом в милицию. И первые деньги привезем… Тормозни-ка здесь, — велел он шоферу, и ко мне повернулся. — Вам здесь до деревни полкилометра, а нам вас к самому дому подвозить не стоит. Нечего, чтобы соседи глазели на наши тесные отношения. Гуляйте! А бутылку можешь с собой забрать.

Выбрались мы с Константином из машины, бандюги развернулись и уехали. Константин к початой бутылке руку протянул.

— Батяня, дай глотнуть.

Я ему без слова бутылку протянул, он приложился как следует, рот тыльной стороной ладони утер.

— Не нравится мне, батя, вся эта история. Ой, как не нравится.

— А мне, думаешь, нравится? — ответил я.

— Они ж убьют тебя, батя. Ты на себя вину возьмешь, денег они отвалят, а через два-три месяца тебя в лагерях шлепнут, по бытовой разборке. Не дадут тебе из лагерей выйти, потому что ты всегда будешь опасным свидетелем оставаться. Мало ли, что ты можешь спьяну растрезвонить… И меня они убьют, когда ты сядешь, потому что я тоже для них опасный, тоже лишнее вякнуть могу.

— По-твоему, я этого не понимаю? — вопросил я. — Давай-ка, сядем вон на тот бугорок в тени, бутылку прикончим да потолкуем.

Присели мы на бугорок, чуть в стороне от дороги, ещё понемногу приложились, и я говорю:

— Я ведь на почту не за конвертами бегал.

— Это я понял, батя. А для чего?

— Братьев твоих вызвал. И ещё повезло, что я их в конторе застал, новую разнарядку получать приехали.

— По-твоему, братаны помогут? Да их зароют вместе с нами, и вся недолга!..

— Я уж не знаю, — вздохнул я. — Но подумалось мне, что всей семьей мы как-нибудь отобьемся, а если поврозь будем, то нам точно не жить. И потом…

— Да?..

— Катерину помнишь? Кроху такую, внучку Степана Никанорыча, которому большой дом в Старых Дачах принадлежал?.. Хотя, какая она кроха, она ведь, я сейчас соображаю, постарше тебя будет, хоть и помладше Григория с Михаилом…

— Что-то припоминаю, хотя и смутно… — Константин нахмурился. — А старый дом — это ты про тот, который ещё дурным называют?

— Про него, про него… И тут, вишь ты, какая история. Бандюги подчищают всех, кто хоть какое-то касательство к этому дому имел и кто с Катериной хоть мимолетно мог общаться… А ты разве не слышал, о чем мы талдычили?

— Так то ж на другом конце стола было, и на нашей половине стола все говорили враз, разве услышишь?

— Так вот, они внушали мне, что Степан Никанорыч, оказывается, штатным палачом был…

— Что-о? — у Константина глаза округлились, он ещё глоток из бутылки сделал, перед тем, как мне передать.

— Да то, что слышишь. И какой-то невнятный намек проскользнул, что, мол, все разборки идут оттого, что Степан Никанорыч, во время оно, за свои палаческие заслуги этот дом получил, и что внучку палача защищать или покрывать — это последнее дело. Дьяволово отродье и сдохнуть должно по-дьявольски…

— Погоди… — Константин хмурился, продолжал мозгами ворочать. — Эта женщина, что тебе тысячу за шабашку отвалила… Это Катерина, что ль? Приехала? И ты в дурном доме шабашил?

— Шабашил я в дурном доме. А Катерина это или нет, я не знаю.

— Как это — не знаешь? Как это может быть?

— А вот так. Хозяйка дома — такая же блондинка, какой Катерина была. Красивая. И Катерина была красавицей. Но, при этом, богатая так, как только акулы нынче бывают богатыми. И хватка у неё акулья. Достаточно её ледяные глаза увидать, чтобы поджилки затряслись. Такая, знаешь, которой кровь людская как водица. Через все переступит баба, если ей понадобится. А Катерина — она теплая была. Хотя, как знать, люди меняются, я-то когда Катерину последний раз видел, ей сколько было лет? Десять? Двенадцать? А сейчас, по всему, должно этак двадцать два — двадцать три выходить. Может, и двадцать четыре. Кто знает, какой она стала, к двадцати четырем годам? Может, и разбогатела, и озверела. Да, и еще. Эта блондинка все-таки немного постарше Катерины выглядит. Я бы сказал, что ей скорей под тридцать. Хотя, с другой стороны, сейчас в женском возрасте не разберешься, столько всяких у них примочек появилось, чтобы и моложе выглядеть… и постарше, когда надо. А могла Катерина за эти годы разбогатеть и озвереть? Могла. Могу я с уверенностью опознать во взрослой девахе маленькую девочку? Нет, не могу. Вот и гадай тут.

— А она-то… как она тебе представилась?

— Татьяной представилась.

— Значит, не она, — сделал вывод Константин. — А Катерина дом кому-то продала, после смерти деда.

— Не скажи! В том-то и дело, что дом никому не продавался. Меня и бандюги заверили, и я сам проверил… Катерина только что в права наследства введена, после смерти деда. Куда ей было дом продавать? И хозяйкой она представилась… Да могла и не представляться, по всему видно, что хозяйка, что дом ей принадлежит. А что Татьяной назвалась — так я сам тебе хоть кем назовусь, если мне захочется. В общем, наши бандюги уверены на все сто, что это она. Катерина то есть.

— А ты сам что думаешь? — после паузы спросил Константин.

— А я тебе говорю, что не знаю! Вот, твоих братьев попросил проверить по пути, если у них получится.

— Но к чему ты больше склоняешься? — поинтересовался он.

— Я-то?.. — я призадумался. — Я к тому склоняюсь, что это все-таки не она. И что какая-то очень странная игра вокруг этого дома идет. И если мы не разберемся, что за игра, то точно головы сложим. А если раскусим эту игру, то, Бог даст, выкрутимся… Пошли, в общем, — я выкинул пустую бутылку в кусты. — Ты для баньки воды натаскаешь и затопишь, пока я передохну? Мне сейчас банька — первое дело!

— Все сделаю, батя, — заверил он. — Мне и самому охота отпариться, после всех этих… историй.

И пошли мы с ним к дому. Заходим в деревню, так первая же бабка, сидящая на лавочке у своей калитки, окликает:

— Гей, сердечные! Неужто вас отпустили?

— Отпустили! — машу ей рукой. — Отпустили, Павлина Ивановна! Все проверили, в невиновности нашей убедились, и отпустили!

Ну, естественно, слух, что нас отпустили, по деревне вперед нас волной бежит. Мы только к дому подходим, а Зинка навстречу нам несется, раскрасневшаяся и счастливая.

— Родненькие мои! Я уж и не ждала! Ведь в тюрьму легко попасть, да трудно выйти! Я уж думала, найдут вас, за что укатать, даже если вы от этого трупа отбоярились, чтобы не получалось, будто зря вас взяли! Лет на десять с вами прощалась, родимые!..

— Все нормально, Зинка, — говорю я. — Переломили мы их, и до поры вздохнуть можно. Вот только баньку нас соорудить надо, чтобы тюремный дух из нас вышибить, чтобы ничего от этих суток прилипшим на нас не осталось. Ты уж извини, но я передохну немного, пока Константин будет баньку заряжать, а потом, за ужином, и потолкуем обо всем. Сама видишь, тряхнуло нас так, как за всю жизнь иногда не встряхивает!..

Знал бы я, что это только начало всей тряски…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ох, и знатно я в тот вечер попарился в баньке! Не то, что до седьмого пота, а, наверно, до двадцатого, если не до тридцатого. Вроде, знаете, и не стоило так: после всего того, что было выпито и пережито за сутки с лишним, у меня и сердце начало пошаливать и, по гулу в голове судя, давление вверх рвануло, у меня ж как в трансформаторе бывает, двести двадцать на сто двадцать семь, и раза два меня уколами откачивали за прошедшие годы… Для гипертоника, говорила мне медичка, да в похмельном состоянии, банька может деревянным костюмчиком обернуться, на раз, и очень надо беречься и жару не подбавлять. Но я, на все плюнув, беречься не стал. Я так рассудил, что у меня организм воплем вопит, жару требует, а организм, он всегда лучше всех знает, чего ему надобно, и надо его слушаться. Вот я и забрался на полок, и чуть не полчаса лежал, в сухом жару, лежал, пока полок не нагрелся так, что шевельнуться на нем боязно, чтобы не обжечься, и весь расплавился, просто чуть не лужицей потек. И только когда понял, что больше не улежу, попросил Константина, чтоб он меня березовым веничком обходил, прямо на полоке, и уж постарался мой младший так, что я только вскрикивал, и так хорошо березовым духом потянуло, просто несколько раз вдохнул и, кажется, изнутри всего прочистило, а уж потом, под веничком настрадавшись, я с полока спустился и стал парку подбавлять. Подбавлю, подбавлю — и, как совсем дышать невмоготу, ледяной водой окачусь, и потом опять подбавляю, и потом опять бадейку ледяной воды на себя. В общем, напарился так, что сам ощутил, как из меня вся зараза с водой и потом сошла и ушла, и алкогольная, и тюремная, и похоронная… И, я бы так сказал, что когда вот этак, на все способности организма, в баньке отойдешь, то новорожденным младенцем себя чувствуешь. Во всяком случае, начинаешь понимать, что новорожденный чувствует, когда его, в этот мир выпрыгнувшего, обмоют как следует и в белые свежайшие пеленки запеленают, и лежит он, весь нежненький, весь чистенький, весь розовенький, доверчиво так посапывает, и всякие вина и грех от него подальше шарахаются. Я уж точно, вот таким младенцем стал, меня, в белую простыню завернутого, Константин на руках домой отнес, потому что напарился я так, что у меня ноженьки подкосились и я ходить не мог. Положил он меня на диван, где я отдышался, и такая легкость пришла, такая свежесть, что вот век бы так и лежать, эти легкость и свежесть испытывая.

Тут и Константин заглядывает:

— Батя, вставай, ужинать пойдем. Мать такой праздничный ужин сообразила, что закачаешься.

— Иду, — говорю. — Только… — пальцем его поманил, он к самому моему уху наклонился, а я прошептал. — Матке ни слова о последнем разговоре с бандитами и об их предложении, чтоб хоть сегодня её не вздергивать.

Он кивнул и вышел. Ну, я сумел себя в порядок привести, и даже напялить на себя что-то, и к столу вылез, где Зинка так все красиво накрыла, по случаю избавления от бед, что, и правда, закачаешься и залюбуешься. Остатки пиршества вчерашнего переоформила, все эти деликатесные сыры и колбаски внарезку, зеленью украсила, и рыбку белую с красной тоже на тарелках расправила, и картошки молодой, собственной нашей, наварила, и открыла, из прошлогодних баночек, помидоров с перцем, и хлеб такой свежий, пышный, как раз автолавка приезжала, пока мы в ментовке отдыхали, а сметаны и масла Зинка у бабки Ули взяла, та отлично масло взбивает, и вообще, корова у неё отличная, чуть не лучшая, как говорят, на всю округу.

И даже скатерть чистую глаженную достала и постелила, вот так.

И водочка, что осталась, запотевшая, с узором инея, быстро тающим и стекло бутылок туманящим — прямо из морозилки да на стол.

Вот сели мы втроем, налили по стопке, и первый тост я поднял:

— Ну! Чтобы больше незваных гостей нам черт не приносил! Чтоб всегда только семьей за таким столом сидели — или уж с теми, кого сами позовем!

И на закуски налег: зверский голод я после баньки почувствовал. И так хорошо мне стало, так благостно, как будто послезавтра и не приедут тягать меня, чтоб я ментам сдавался, как будто и не повязал меня намертво с "дурным домом" Лешка, напарник мой окаянный. Ведь, по сути коли посмотреть, он во всем виноват: не запил бы он, так вырыли бы мы могилу дедку в том месте, которое нам указали, и не влетел бы я в "таджичку", и все остальное просвистело бы мимо… Но что Леху виноватить? Правильно, наверно, поговорка гласит, что чему быть, тому не миновать.

Слово за слово, у нас и шутки пошли, и смех поднялся.

— А ну-ка, — говорит Зинка, — подыграй, Яшка, чего-нибудь.

Я гармонь беру — мы-то её Лехе так пока и не вернули, а куда возвращать, если он, небось, уже без сознания валяется — развел её, погудел слегка, потом примеряться стал, с какой бы песни начать. Я, честно я вам скажу, больше старые песни люблю, а из нынешнего да из недавнего только Высоцкого мне подавай, Владим Семеныча. Очень я его уважаю. А все остальное — это так, жиденькое какое-то. Вот старые песни, это да, в них душа есть. Хотя и над ними изгаляются. Скажем, какая песня хорошая, про "Три танкиста, три веселых друга" — и боевая, и задорная, и с лирикой. Так ведь что над ней учинили? Кто помнит, всегда пели: "В эту ночь решили самураи Перейти границу у реки…" И дальше, что "И летели наземь самураи Под напором стали и огня". Так ведь все последние годы её поют "В эту ночь решила волчья стая…", "И летела наземь волчья стая…" Какая такая "волчья стая", я вас спрашиваю? Я понимаю, японцы нынче богатые, и дружим мы с ними, и обижать их кому-то показалось неинтересным, а то вдруг какого-нибудь кредита не дадут, который быстренько разворовать можно, вот и велели где-то наверху песню переделать. А по мне, все это чушь, да и только. Нельзя так песню ломать, и я всегда "самураи" пою, хоть сажай меня за это, потому что из песни слова не выкинешь, и если били мы японцев в хвост и гриву, то нечего сюда нынешние дела подмешивать. За песню обидно, понимаете, да и за танкистов наших. Вот так я рассуждаю.

Ну, и дернул я для начала "шоферскую", про то, что "крепче за баранку держись, шофер", а от неё уж на другую "шоферскую" переехал, которую Высоцкий, Владим Семеныч, написал, про "…на начальничка попал, Который бойко вербовал, И за Урал машины стал перегонять!.." А там уж — что припомнилось. И про "Казак лихой, орел степной", и всякое другое лирическое, навроде "Москва златоглавая". Вот тоже, песенка. Я в жизни в Москве не был, а как эту песенку запоешь, видишь Москву лучше, чем в реальности. Наверно, перенеси меня в Москву — я и то не разгляжу её в таких подробностях, как сквозь эту песенку разглядываю.

Вот так сидели мы, хорошо. И вот что интересно. Я ж обычно как выпью, то почти обязательно меня заносит. Ну, знакомое русское дело. Понятно, как деньги появились, так надо стаканчик опрокинуть, "обмыть", а ведь стаканчиком не ограничивается, тут же и бутылку хватанешь, а с утра тебя разламывает, и тут без опохмела, кажется, никуда, а опохмелился — и опять хорош. Как говорится, "с утра выпил — весь день свободен". И летишь в свободном полете, пока деньги не кончатся. Я как-то больше двух месяцев так летел, и даже банька не помогала, хотя хорошая банька, она обыкновенно все прошибает, любое отравление организма, и после неё можно держаться какое-то время. Я это мое свойство — в смысле, склонность к запоям — скрывал от вас, да вы, наверно, разглядели, шила в мешке не утаишь. При этом, должен сказать, я пью не как Леха или, там, Витька Журин, или кто ещё из таких, я и качаясь любую работу сделаю, что картошку окучить, что дрова наколоть, что печку к зиме промазать, и пью я только, пока деньги имеются. Кончатся деньги — я не как они, я из дому не волоку, что ни попадя, не разоряю дом, чтобы лишнюю бутыль самогона добыть. Ну да, конечно, за леность меня ругают, за "философствования" мои, но леность леностью, а Зинка засвидетельствовать может: за всю жизнь ни одной нужной вещи из дому не пропил, и на работу необходимую меня всегда в итоге раскачаешь. С деньгами, правда, беда: случалось мне размахаться так, что и на хлеб не оставалось, это факт, против этого никуда не попрешь. Поэтому, если в честности говорить, Зинка, может, и права была, что эту тысячу рублей у меня арестовала…

Но это я к тому, чтобы вы поняли, насколько удивительное со мной приключилось состояние, и насколько все не по обыкновенному выходило. Вроде, после алкогольных суток, я — даже при том, что в баньке почистился и кровь обновил — должен был с одной рюмки улететь и не вернуться, и все оставшиеся запасы водки до последней капли выжрать, и потом долго в сознание приходить, а тут я четыре стопки опрокинул, и все, и больше не хочется. И хорошо мне, и аппетит разыгрался, а на набитое брюхо и глазки закрываться начали. Не знаю, чем это объяснить, такое мое примирение с алкоголем, что ни он меня не тягал, ни я его. Может, действительно, потому что я всем баням баню себе устроил. Но, я ж говорю, мне иногда и баня не помогала. Скорее, другое: ощущение было вот этой критической ситуации, в которую все мы вдряпались. Ощущение, понимаете, что если я сорвусь и на двое суток без сознания выпаду, то, все, хана мне, и близким моим хана, не придумаю я, как всем нам из петли вырваться. И такое сильное было это ощущение, будто кто-то тебе руку на руку кладет и говорит: "Стоп! Не пей больше." И ты слушаешься, как загипнотизированный. То есть, я вам так скажу, большая беда, она почище любого врача-нарколога срабатывает, это, сами видите, на мне проверено. (Хотя, конечно, всяко случается, и нет правил без исключений. Бывает, знамо, что, как на человека беды обрушатся, одна за другой, он так начинает закладывать, чтобы о них позабыть и сделать вид, будто их не существует, что совсем себя топит. Ну, как тот хотя бы, который на дальнем хуторе в итоге повесился. Мишка Мелешин, понимаете, о ком я говорю… Это мне кажется, от того происходит, есть в человеке стерженек особый внутри или такого стерженька не имеется. Вот у меня, видать, он присутствует, несмотря на все то, что Зинка "разгильдяйством" моим называет. На беду я собираюсь внутренне, будто весь в один большой кулак сжимаюсь, чтобы сдачи дать.)

В общем, отпел я свое, отыграл, и после выпитого и съеденного я совсем сонливым сделался, и под шутки и подначки жены и сына спать отполз. А проснулся я в полной тьме. Часа, выходит, два или три ночи было, потому что дни-то стояли из самых длинных, а ночи — из самых коротких, и такая полная тьма в конце июня — начале июля только от двух до трех ночи устанавливается.

И лежу я такой бодрый почему-то, что сна ни в одном глазу. Видно, оттого, что рано упал и очень крепко выспался. Поворочался я с боку на бок, посчитал баранов и прочих животных, потом, думаю, черт с ним, встану. Может, просто на крылечке посижу, а может, и пройдусь, сон себе нагуляю.

Выполз я на крыльцо, а там Гришка сидит и курит. Весь задумчивый такой, мрачный.

— Чего тебе не спится, сынку? — спросил я.

— Да вот, не спится, батя. А ты что не спишь?

— Сон отлетел, вот и вся недолга. Видно, банькой прошибло.

— Угу, — кивнул он. — А я вот все соображаю.

— Что ты соображаешь? — я не то, чтоб поинтересовался по-настоящему, а так, отозвался, как в разговоре отзываются, чтобы совсем разговор не заглох.

— Вот ты правильно пораскинул, батя, что эти крутые засели у нас на ночь, чтобы алиби на это время иметь. А для чего ещё им могло понадобиться алиби, как не для того, чтобы от убийства новой хозяйки дурного дома отмазаться, когда её мертвой найдут? Ее братва кончать собралась, точно, её. Я как ни кручу в мозгах, а не могу представить, за кем ещё в наших местах охотиться могли. Кроме нее, никого подходящего не имеется. Да ты и сам это знаешь, иначе не поперся бы в контору, проверять, кто она такая, на кого нынче дурной дом записан.

— Верно, мне это тоже в голову приходило, — сказал я после паузы. Только не нашего ума это дело, сынок. Пусть разбираются между собой, как хотят, лишь бы нас не трогали.

— Так ведь тронули уже, — и он окурок в темноту выкинул, щелчком. Ладно, батя, ты как хочешь, а я уснуть попробую. Правильно говорят, что утро мудренее.

И в дом ушел. А я сижу, на ночном холодке поеживаюсь, сна ни в одном глазу. Небо ясное, звезды сверкают, и на душе мне то ли слишком спокойно, то ли чересчур беспокойно, не разберешь. Бывает, знаете, такое среднее состояние, когда сам не разберешь, вздернутый ты или нет, настолько от этой вздернутости что-то внутри перешибает, и становится не то, что весело, а вроде как с прибором тебе на все положить. И от наступающего равнодушия тебе ещё страшнее. А от страха и равнодушие усиливается. Вот так и повисаешь, будто на перекидных качелях.

Интересно, задумался я, жива эта Татьяна-Катерина или нет? Она ведь велела мне зайти с утра или днем, мол, другая, может, шабашка подвернется. А где мне было зайти, когда я в ментовке сидел? И не искала она меня, не беспокоилась, почему я не пришел и не помчался ли её закладывать, протрезвев и перетрусив… Если бы меня такая деваха спрашивала, пока мы с Константином за чужие грехи отдувались, Зинка бы учуяв, под дом забился, поскуливая. Я ж говорю, Тузик, он и правда покойников не переносит. У многих собак такой бзик имеется, но у него как-то особенно, поверх всяких норм. А она одним махом нескольких зайцев, так сказать, подстрелила. Во-первых, все алиби этих Губы и Фомы к чертям собачьим накрылись. Заметят они труп в багажнике, не заметят — в любом случае, слишком мало у них времени будет, до приезда милиции, чтобы труп с толком перезаховать. Где-то как-то они с этим трупом перед милицией проколются…

Как оно и получилось.

А во-вторых, даже если б бандюги ловко и вовремя от трупа избавились, и милицию могли бы встретить со спокойной душой, и не сгорело бы это их алиби, то, все равно, получалось им предупреждение: я всех ваших людей убила, о чем и сообщаю, подкидывая труп, про который только они знали, где находится! Поэтому только суньтесь ещё раз — и вас смерть ждать будет!

И не могли они этого намека не понять…

Но тогда куча других вопросов возникает.

Почему Владимир и Николай хотят, чтобы убийство Генки Шиндаря я на себя взял? То есть, по сути, почему они эту Татьяну-Катерину так отмазывают, чтобы её имя даже случайно не возникло? Ведь, казалось бы, наоборот, выгодней им было бы подставить её, на неё все узелки завязать, чтобы покончить с ней руками милиции?

Выходит, она, допросив схваченных "братков", что-то такое о Владимире и Николае узнала, что теперь никак нельзя им перед милицией её засвечивать? Больше того, и пальцем теперь тронуть её нельзя, иначе что-то такое на свет Божий вылезет, что сами они сгорят?..

Хотя, тут как сказать. Перед милицией засвечивать нельзя, а вот пальцем тронуть можно, бывает такое. Может, они хотят лично с ей поквитаться, поэтому и боятся, что она ускользнет из их рук, если милиция её в оборот возьмет?..

И, честное слово, я сам не заметил, как встал и пошел: через двор, за калитку, по дороге к Старому Хутору. Вот понял я, что немедленно нужно мне убедиться, жива она или мертва, не могу без этого.

Так, я, значит, и шел, и при этом размышлять продолжал.

Почему Владимир-"Губа" и Николай-"Фома" сразу этой Татьяне-Катерине мстить не кинулись? Испугались? Или руки-ноги у них были связаны, потому что до приезда милиции никак они шевельнуться с нашего двора не могли, чтобы алиби свое не похерить, с таким трудом испеченное? Но ведь, по их поведению судя, они и потом не собирались на неё набрасываться. Если только… Если только они на ночь, вот на эту нынешнюю ночь, на самый глухой её час, это свое мщение отложить не вздумали. Чтобы, значит, наверняка. Но тогда, выходит, я в самую заварушку влететь могу, и с двойной осторожностью надо мне к проклятущему дому приближаться.

И еще. Татьяна-Катерина знала, где труп таджички искать, и что к ней тоже пожаловать могут. А бандюги не знали, кто именно их врагом оказался, сомневались они, понимаешь, и загадкой для них было, по распоряжению какого человека я труп из могилы вырыл. Выходит, где-то и как-то Татьяна-Катерина их опередила. Где же, мать твою, как и при каких обстоятельствах это могло произойти?

Я человек не суеверный, но в ту ночь я мимо кладбища со страхом прошел. Столько неприятностей хлебнул я через него за последние двое суток, что тут поневоле задумаешься, а не приспичит ли мертвякам из могил погулять, чтобы, значит, крупную точку в моих бедах поставить? По логике вещей, такое с них сталось бы. Я-то уже и не знаю, ведь, с какой стороны очередные шишки на мою голову забарабанят.

Но кладбище я миновал спокойненько, а там и по полю нормально проскочил. Вот как в перелесок вошел, так стал осторожничать, и даже не по тропинке потопал, а по обочине, в густой и черной тени держась. Если что не так — сразу успею за кусты или за могучий ствол сигануть.

И вышел я почти что к самой калитке. Пригляделся, прислушался — вроде, все тихо. И дом темным стоял, безмолвным, только на втором этаже сквозь штору свет ночника чуть пробивался, будто в верхней спальне кто ночевал.

То есть, понимай, жива Татьяна-Катерина. Если только, хлопнув её, не оставили свет включенным. А в самом деле, чего убийцам его выключать? Сделали свое дело — и смылись.

Но так ли, иначе, а вряд ли я сейчас на кого нарвусь. Все или уже совершилось или позже начнется, вся заварушка эта.

Но осторожничать все равно не мешает.

Я калитку отворил и тихо в неё проскользнул. Нигде в ответ ничего не шелохнулось, веточки не дрогнуло. Я — на цыпочках, значит, к дому пошел, остановился перед самой верандой, подняться, думаю, на веранду и дверь входную толкнуть, или нет. В конце концов, подниматься не стал, решил сперва вокруг дома обойти. Может, если здесь что произошло, следы какие увижу.

Вот я и обошел дом с левой стороны, по заросшим клумбам пытаюсь глазом прикидывать, в бледном этом свете звезд и луны, и так дошел до того места, с задней стороны, где прямо в окна кусты сирени ломятся. А в наших краях, сирень, она поздно зацветает и долго цветет, однако и у нас почти отцвела, но тут и там ещё есть цветочки, и запах в ночи держится, ощущаемый, когда совсем близко к кустам подойдешь.

Вот я в этом запахе и замешкался. Принюхиваюсь, и при этом на окна поглядываю. Интересно, прикинул, не стоит ли через окно в дом залезть? Заперты они все, наверно, но хоть одно да поддастся, если…

Только додумать свою мысль я не успел. Будто в голове у меня бомба разорвалась, и боль весь позвоночник проткнула, от самых шейных позвонков и вниз — и все, и вырубился я.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пришел я в себя в доме, в старом кресле большой комнаты в задней стороне дома, почти по его середке — в той комнате, которую ещё со времен Степана Никаноровича помнил. Правее она той комнаты, в которой я тело "таджички" на стол сгружал, и чуть вглубь от той, где я лупу искал и всю эту парфюмерию увидел.

Ничего сидел я, не связанный, и руки на подлокотниках лежат. Свет горел слабенький, одна только сорокаваттная лампочка в настенном светильнике на всю комнату, но меня и этот свет ослепил в первый секунд, при больном-то затылке. Ведь когда голова не того, то любой лишний свет в неё будто штопором ввинчивается.

А потом я запах дорогого душистого табака уловил, тонкий этот ароматец, и начал понемногу въезжать, что к чему.

В общем, из-под съезжающихся век разглядел я эту Татьяну-Катерину. Сидела она, аккуратно пепел в древнюю металлическую пепельницу с восточным узором стряхивая, и внимательно наблюдала, когда я очухаюсь. Увидела, что очухался, и улыбнулась.

— С добрым утром, Яков Михалыч… Или можно тебя дядей Яковом называть?

— Можно, — ответил я, — почему нельзя? — а как заговорил, у меня от одного шевеления челюсти и от дрожи слов, через горло и язык проскакивающих, так в голове отдачей стрельнуло, что всех святых выноси. А разве утро уже?

— Полчетвертого. Новый день начался и к рассвету близится, так что утро, конечно… А чего ж ты, такой дурной, вокруг дома в темноте шастаешь? Ведь я только в последнюю секунду разглядела, что ты — это ты. Еле успела удар смягчить, а то бы сейчас закапывать пришлось тебя, дядя Яков, и это уже не твоя бы шабашка была, а чья-то другая.

А я-то сидел, соображал, что бы такое мне разумное сказать, и вот при слове "шабашка" будто всколыхнулось во мне что-то.

— Так вот, — сказал я. — В шабашке-то все и дело. Я ж обещал сегодня у вас пошабашить, — хоть она меня и "дядей Яковом" называть стала, я у меня язык все равно не поворачивался с ней на "ты" перейти, как это у нас в деревне принято, — да всякие катавасии ненужные вышли. А как очнулся недавно, после баньки и всего, что с банькой связано, так припомнил вдруг, вот и поперся, с дурной головы не удержав, который теперь час и какая такая может быть шабашка посреди ночи.

— Неужто ты успел пропить все, что вчера получил?

— Не пропил, — вздохнул я. — Жена отобрала.

— А душа горит, так?

— Ну… не то, чтобы очень. Я ж объясняю, что, как я проснулся, так будто на автопилоте стартовал. Чувство неисполненного долга, что ль, проснулось. А оно как проснется, так день с ночью и утро с днем смешаешь запросто.

— А чего ж ты вокруг дома бродил?

— Да увидел, что тихо все, заперто, вот и искал, где сподручней в окно постучать.

— Доискался, на свою голову… — она сигарету погасила и поглядела мне прямо в глаза. — А что у вас за бедлам произошел? Почему тебя с сыном в милицию забирали?

Я невольно поежился. Потом ответил.

— Из-за трупа.

А что ещё я ответить мог?

— Из-за какого такого трупа?

— Генку Шиндаря… Да я вам о нем рассказывал, хахаль он был этой "таджички"… кто-то удавил его, а труп в нашем огороде зарыл, в самом дальнем углу, за компостной кучей.

— "Кто-то", говоришь? "Зарыл", говоришь? — она усмехнулась. — А ты совсем ни при чем?

— Совсем, — кивнул я. — Ни при чем.

— А почему это милиция вашим огородом заинтересовалась?

Ну, чувствую, будет она меня буравить вопросами, пока насквозь не пробуравит. И деться некуда.

— Да из-за Виталика Горбылкина, придурка нашего, местного! — с досадой ответил я. — Виталик, понимаешь, одного из крутых, Чужака такого, ножом пырнул, вот, значит, Чужака в больницу на "скорой", а милиция нагрянула свидетелей опрашивать, Горбылкина ловить, да и в нашем огороде свежевскопанную землю углядела, в том месте, где никаких посадок нет. Решили, мы алюминий там спрятали, а как копнули — так покойник вынырнул. Вот нас и загребли…

— Выходит, у вас в доме все произошло, раз на вашем огороде милиция пошнырять вздумала?

— Ну да, в нашем! Они как к ночи понаехали…

— Кто — "они"?

— Да бандюги, из самых крутых, — сказал я. — Двое местных и двое — аж из самого Углича.

— Явились трясти тебя, куда труп "таджички" исчез? Ведь что ты могилу копал — это всем известно…

— Ну, не только за этим, — ответил я. И сразу понял, что проговорился: ведь, получается, я этой фразой признал, что труп им был ой как интересен. Но она мою проговорку словно как мимо ушей пропустила, не стала на ней заостряться. Хотя по её глазам видно было, что от неё ничто не ускользнет. Просто у неё для всего свое время отведено: когда на одну тему трясти, а когда на другую.

— А за чем еще? Допытываться, кто я такая? Да ты не бойся, можешь сознаться, что меня заложил. Понятно, что своя рубаха ближе к телу. Так, дядя Яков?

— Не совсем так, — ответил я. — Это их в третью, можно сказать, очередь интересовало. А главнее для них было всю ночь у нас просидеть, чтобы алиби себе какое-то сделать. Чтобы, значит, мы свидетелями были, что они до рассвету у нас провели и никуда не отлучались. И чтобы, я так понимаю, вся деревня могла подтвердить, что их машина всю ночь простояла возле нашего дома, а из самого дома гулянка гудела. И поэтому, когда Горбылкин Чужака пырнул и сбежал, то этот, который из двух угличских поувесистей выходил, в смысле, что и угрожать не думал, потому что и без угроз мог душу вынуть, так вот он сказал, что это даже и к лучшему, потому что как милиция с раннего утра наедет, так сама увидит, собственными глазами, что всю ночь они здесь были и даже, вроде как, сами пострадавшими оказались.

— И зачем, по-твоему, им это алиби нужно было?

— Откуда ж мне знать?..

— Ой, не дури, дядя Яков. Все-то ты знаешь и понимаешь… Что они обо мне выспрашивали? И что сами знали?

— А знают они, что вы и есть Катерина, только Татьяной назвавшаяся, потому что никому Катерина дом не продавала и продать не могла, лишь недавно в права наследства введенная. И что дед ваш, Степан Никанорыч, штатным палачом был, одним из лучших исполнителей в Союзе, и спрашивали у меня, неужели я внучку палача, дьявольское семя, защищать и покрывать буду…

— А сам ты как думаешь? — она прищурилась. — Будешь или нет?

— Да я… — я запнулся, потом ответил, осторожненько. — Да, по-моему, эта внучка палача сама за себя постоять может.

Она хмыкнула.

— Могла бы… если б мной была. Но я не Катерина.

— Да как же так может быть? И где Катерина?

— Где-то… Я думаю, скоро появится. А с продажей дома все просто. Да, не могла ещё Катерина мне дом продать. Но могли мы с ней оформить соглашение у нотариуса, что деньги она от меня сразу получает, обязуясь оформить дом на меня, как только в права наследства вступит. А не оформит будет возвращать эти деньги в двойном или тройном размере. Вот и получается, что дом оплачен, и мой он, по сути, потому что неоткуда будет Катерине неустойку взять, чтобы соглашение расторгнуть. Ну, а когда официально дом будет на меня переписан — это вопрос десятый. Сам понимаешь, мне не к спеху.

— Так вот оно что! — я чуть по лбу себя не хлопнул. — Так все просто! А никто не допер!

— И, значит, "крутых" этих тоже покрутили, когда труп откопали? Из-за трупа все их алиби полетело?

— Точно, покрутили! Они вообще чуть не психанули, когда Шиндаря в багажнике обнаружили… — и тут я осекся, язык до боли прикусив, и даже бледнеть начал, потом меня прошибло. Вот это прокол так прокол! И как хитро эта стерва весь допрос закрутила! Сперва шандарахнула меня объяснениями, в чем суть сделки по дому была, а потом, пока я ещё в шандарахнутости плавал, таким вопросом мне врезала, что я и проговорился!.. Получше любых ментов допрашивала, честное слово. Уж насколько ловко я от ментов открутился, угрем, можно сказать, выполз — а если б они за меня взялись с той же хитростью, что и она, то раскололся бы я, точно, раскололся, и наблюдал бы сейчас небо в шашечку…

Но она только рассмеялась.

— Вот видишь, дядя Яков, я правду из тебя всегда вытрясу, поэтому не юли, рассказывай все, как есть. Если увижу, то ты ещё где-то темнишь и передергиваешь — а я ведь сразу увижу, поверь мне — то и рассердиться могу.

Ну, у меня душа в пятки. Понятное дело, худо мне будет, если она "рассердится".

— Все расскажу, все, как на духу! — взмолился я. — Только можно два-три вопроса сперва?

— Валяй, — согласилась она. — Можно.

— Как вы узнали, что меня арестовали?

— Так слухом земля полнится. Мне даже с участка выходить не пришлось. Посреди дня одна бабка, на дороге, вопит другой: "Слышь, Яшку Бурцева с сыном милиция загребла, за труп в огороде!"

— А труп этот… Вы подкинули в багажник?

— Ой, дядя Яков, ты спрашивай, но не зарывайся. Думаешь, такие вопросы можно задавать?

— Да я только к тому… — я соображал лихорадочно. — К тому только, что человек, который труп в багажник пихнул, мог только от убийц Шиндаря узнать, где этот труп спрятан. А узнать он мог лишь в том случае, если сам этих убийц одолел, когда они по его душу пожаловали… И спровадил их туда, куда они сами его спровадить собирались…

— Перекрутил, дядя Яков. Да уж, ладно. Если кто убийц Шиндаря и проводил на тот свет, то у меня на участке они не закопаны, у меня милиция свежевзрытую землю не углядит… — и совсем холодными её глаза стали. — А теперь рассказывай, в подробностях. По косточкам разбирай.

Ну, и стал я в подробностях рассказывать. То есть, как, в подробностях? Фактов придерживаюсь, а какие-то свои мысли, догадки и соображения по поводу этих фактов при себе держу. А она слушает, внимательно так, в какой-то момент за сигаретой потянулась, а потом передумала, с полки — в тени была полка, у стены — упаковку шоколада "Вдохновение" взяла и, слушая меня, давай похрустывать неспешно, шоколадку за шоколадкой.

— И вот, — закончил я, — теперь послезавтра — то есть, завтра уже надо мне либо убийство Шиндаря на себя брать, либо, как это у японцев называется, харакирю мне сделают — а по-нашему, по-русски, мордой в землю воткнут.

Она размышляла.

— И ты надеешься, небось, что я тебе помогу? — спросила она наконец.

Я плечами пожал.

— Дык кто ж вас знает. Тут, как говорится, своя рука — владыка. Утопающий, он и за соломинку хватается, а я ещё похуже сейчас булькаю, чем утопающий.

— То есть, ты веришь, будто помочь тебе я в силах, и только от моего желания и выбора зависит, помогать тебе или не помогать?

Насмешливо она это спросила, очень насмешливо. Но, мне показалось, что сквозь насмешку и другое мелькнуло: нечто вроде удовольствия, что я в её всемогущество верю, будто она ведьма-колдунья какая. Баба Яга в молодости и в красоте своей самой, так сказать, которая захочет — съест добра молодца, а захочет — выручит его, напоит, накормит и надоумит. Правда, я на добра молодца не очень тянул, да чего уж там.

Я этот оттенок, что где-то в глубине души ей как маслом по сердцу, что я её о помощи умоляю и в ноженьки ей поклониться готов, уловил. И дальше стал в мотив подтягивать.

— Не знаю, верю или не верю, только очень на такое надеюсь, — сказал я. — Вы, мне кажется, на многое способны.

И опять она на меня задумчиво посмотрела, лучистым таким взглядом своих глаз, в которых море переливалось, что любой мужик голову бы потерял. Ну, моя голова и так плохо на шее держалась, так что потерять не жалко было. Вот только все равно страх перед ней крепко во мне сидел, так крепко, как даже бандюги и милиция меня напугать не смогли, да и со стороны я себя видел: сидит этакий, пузатик вздрюченный, и в кармане ни гроша, как уж оно повелось. Тут одна надежда, что где-то она усмотрит собственную выгоду в том, чтобы меня выручать.

— А что? — сказала наконец она. — Возможно, и помогу. Только давай по порядку. Значит, говоришь, Владимир, который ещё Губа, спокойный был, в отличие от Николая? И при этом вопросом как шилом мог ткнуть? Дал тебе расслабиться, а потом так тебя огорошил, что ты чуть колбасой не подавился, так?

— Все так, — ответил я. — В точности?

— А какие у него глаза были в этот момент?

— Так вот такие и были — как два шила. А может, как два буравчика. То есть, неточно это, неточно. Что-то по-другому смотрелись… — я даже пальцами защелкал и головой замотал, пытаясь понять, как бы получше описать тот взгляд, которым этот Владимир на меня смотрел, когда допрос начал. — А, вот!.. Пустые у него были глаза, совсем пустые. Ледяная такая, знаете, пустота.

— Ледяная?

— Ну да. Вот такой лед, который пуще любого шила жжет, режет и колется. А при том, ничего конкретного в глазах разглядеть нельзя. Не разберешь, откуда этот ледяной холод в тебя стреляет.

— Уже что-то… — она потянулась за сигаретой, и, коротко кивнув, похвалила.. — Молодец, наблюдательный. И, говоришь, он спокойным оставался, когда суета вокруг раненого Чужака началась, и даже этой суетой воспользовался, чтобы допрос продолжить?

— Верно. Даже отмахнулся как-то от Николая, когда тот стал на него наседать, что, мол, Чужак белые тапки примеряет, Горбылкина ловить надо, а ты не чешешься.

— Угу, — она нахмурилась. — Тоже годится. Сам-то ничего не соображаешь?

— А что я должен сообразить? — очень я удивился. Но, по ней видно, она какие-то простые вещи имеет в виду, до которых и мне не допереть грех.

— Ладно, проехали, — она чуть улыбнулась. — Наблюдательный, но не очень догадливый, вот ты какой, дядя Яков. А я-то уж думала, что "У дядюшки Якова Товару есть всякого…"

— Может, и всякого найдется, — вздохнул я. — Только дайте мне самому разобраться, какой товар у меня имеется и где лежит, а то все перепуталось…

— Ладно, давай дальше распутывать. Тебе не показалось странным, что их так быстро освободили?

— А чего странного? Нас-то освободили. А уж их — тем более были должны…

— Совсем не "тем более". Против них улики покруче, чем против вас, и поосновательней этих улик накопилось. Одна кровь в багажнике чего стоит! При таких уликах не освобождают…

— Так ведь бандюги, — возразил я. — У них все схвачено. Да и адвокат расстарался, и деньги на залог есть…

— При таких уликах любые адвокаты и залоги могли бы бессильными оказаться, — резко ответила она. — Какие-то особые, дополнительные обстоятельства должны были сработать, чтобы они так гладенько на свободу выкатились. Ну?..

Я только глазами на неё лупал. Хоть убей, понять не мог, куда она клонит и, главное, чем мне это может помочь.

— Ну, это и впрямь из не слишком очевидного, — сказала она. — Просто ещё один нужный штришок добавляет… Вспомни теперь, кто настаивал, чтобы ты на себя убийство Шиндаря взял?

— Да оба они, — растерянно ответил я.

— Понятно, что оба. А кто больше?

— Вроде… Ну да, вроде, Николай! Когда адвокат заговорил о том, что, может, и правда, стоит убийство на Горбылкиных повесить, а меня в покое оставить, даже Владимир, вроде, дрогнул и заколебался, продолжать давить на меня или нет. А вот Николай — тот уперся. Нельзя, мол, Антона Горбылкина топить, он нам ещё пригодится, пущай этот — я, то есть — отдувается! Ну, Владимир и уступил ему меня. Ему-то, по большому счету, было до лампочки.

— И Николай же назначал срок, когда ты сдаться должен?

— Точно! Это Николай заговорил про "послезавтра утром" и что "до послезавтра время терпит". А Владимир, опять же, заранее был на все согласный, словно вопрос этот Николаю на откуп отдал. Сказал бы Николай "через пять минут" — и Владимир поддержал бы, что, мол, через пять минут иди с повинной, сказал бы Николай "через неделю" — и Владимир бы согласился, что неделя сроку у меня имеется.

— То есть, расчет времени, когда ты должен милиции сдаться, был для Николая-Фомы намного важнее, чем для Владимира-Губы?

— Выходит, так, — согласился я. Я уж и отчаялся уразуметь, куда она гнет, и просто плыл по течению — куда-нибудь да вынесет!

— И, при этом, с адвокатом больше общался Владимир-Губа, так? Он и все темы с ним обсуждал, и на вопросы его отвечал, и успокаивал его, когда адвокату казалось, что Владимир с Николаем зарываются и могут себе лишние неприятности нажить? И очень нормально успокаивал — но при этом какими словами?

— Ну, смысл все время был один и тот же: "Я тебе потом объясню, не сейчас".

— Можно из этого сделать вывод, что адвокат "принадлежит", так сказать, Владимиру, и не было бы Владимира, адвокат — Валентин Вениаминович этот, так? — никого бы спасать не помчался?

— Наверно, можно… — я ответил не то, чтобы неуверенно, не то, чтобы робко и осторожно, а, опять-таки, подрастерявшись.

— До сих пор не понял? — спросила она.

— Да что я понять-то должен?! — не выдержал я.

— Хорошо, последний раз разжевываю, — вздохнула она. — Есть человек, который, сохраняя ледяное спокойствие, в два-три вопроса загоняет тебя в угол, и при этом его "пустые" глаза как будто насквозь тебя видят. То есть, не по-бандитски допрашивает, без угроз и без рыка, а играя с тобой как кошка с мышкой, да ещё мышку подпоить-подкормить готов, чтобы легче мышка в мышеловку прыгнула. Кстати, и прощупывать глазами бандиты не умеют. А за всем поведением Владимира, когда он допрашивал тебя, чувствуется долгая закалка, долгая и крепкая профессиональная выучка…

— Выучка следователя! — я так и подскочил. Действительно, как она мне все разжевала и определенные моменты заострила, все настолько простым стало казаться, что прямо самому сделалось удивительно, как я намного раньше не додумался…

— Вот именно, — она кивнула. — И не просто следователя, а следователя КГБ — заметь, я говорю именно КГБ, а не ФСБ и не что-нибудь другое, потому что ту, прежнюю организацию в виду имею, с её особыми законами и её особыми людьми — повадки у него работника одного из тех отделов, которые всегда добивались, чтобы люди выложили им полную правду.

— И что мы имеем? — осведомилась она, увидев, что я молчу. — Ну, дядя Яков, что? — она несколько раздраженно стряхнула пепел. — А имеем мы опытного работника КГБ, который сейчас по каким-то причинам прибился к бандитам. И не просто прибился, а занял место на самой вершине местной мафии.

— Только когда он опытным успел стать? — задал я вопрос. — На вид, ему за тридцать, притом не то, чтобы очень за… Для бандитского авторитета самый сок, но ведь он должен был ещё как минимум несколько лет до авторитета подниматься, вот и выходит, что "органы" он должен был бросить не позже двадцати пяти, и при этом, все равно, прежнее КГБ только краешком успел застать…

— Такие люди часто выглядят намного моложе, — спокойно ответила она. А теперь смотри, что получается. Есть бывший работник "органов", которого арестовывают по подозрению в убийстве. И именно к этому бывшему работнику "органов" вихрем приносится адвокат. И получается, именно ради этого бывшего работника "органов" освобождают и Николая, и Смальцева — потому что освобождать одного Владимира-"Губу" нельзя, если он выйдет на свободу, а остальные окажутся за решеткой, то всем вокруг это покажется по меньшей мере странным. Так что это за адвокат, которого милиция слушается?

— Я так понял, что он давно этих бандюг обслуживает, штатным-платным адвокатом их является, — сказал я. — И не первое дело для них улаживает… Так что здесь, по-моему, вы лишку хватанули. Нормальный адвокат, который за хорошие деньги готов землю носом рыть, а вовсе не замаскированный под адвоката сотрудник "органов".

Она иронически так улыбнулась.

— В таких вещах я обычно не ошибаюсь. А что до готовности адвоката в лепешку расшибиться за хорошие деньги… Так-то оно так, только одной готовности тут мало. Это, знаешь, как в анекдоте о слоне, когда изумленный посетитель зоопарка спрашивает у сторожа: "Скажите, а это правда, что слон может съесть столько, сколько на его клетке написано, в указаниях дневного рациона?" На что сторож отвечает: "Съесть-то он съесть, да кто ж ему дасть?" Не слышал анекдота этого?..

— Вроде, слышал, — припомнил я. — В стародавние ещё эти, в советские времена.

— Так вот, адвокат как этот слон получается. В лепешку-то он расшибиться готов, чтобы клиентов под залог вынуть, да кто ж ему "дасть", если нельзя по закону в таких случаях арестованных под залог выпускать? Выходит, какие-то совсем особые рычаги были нажаты — такие рычаги, которые только у "органов" имеются, и которые деньгами не меряются. И когда на его вопросы, что происходит, и не собираются ли "компаньоны" наделать глупостей, Владимир отмахивался и говорил: "Все потом" — это только внешне выглядело, будто он при тебе и твоем Константине не хочет лишнего рассказывать. А на самом деле, он намекал адвокату, что и при Николае о многом не хочет говорить. То есть, свою игру вел. При этом, Николай тоже вел свою игру, диктуя тебе, что и когда ты должен сделать. А Владимиру расклад, затеянный Николаем, был не очень интересен, хотя и Владимиру сколько-то важно, чтобы ты вину на себя взял. И все эти игры вокруг дома завязаны, в котором мы сидим… Хотелось бы знать, почему. Но это вопрос не нынешнего момента. На нынешний момент тебе должно быть интересно то, что ты компаньонов можешь лбами столкнуть.

— Стукнув Николаю и другим бандюгам, что Владимир в "органах" служил и связи сохранил? По-вашему, они этого не знают?

— Сто к одному, не знают. Одни отмашки Владимира от адвоката чего стоят… И потом, есть железное правило. Человек, хоть где-то когда-то служивший в органах, не может стать бандитским "авторитетом". Он может стать первым советником "авторитета", "теневым премьер-министром" бандитской группировки, кем угодно, по силе и значимости — но он не может открыто быть наверху. А Владимир поднялся до авторитета. Единственный вывод — он скрыл от всех свое гэбисткое прошлое.

— То есть, засланным он получается? Приставлен к нашим бандюгам, чтобы "органы" все всегда про них знали — и могли использовать так, как им, "органам", выгодно?

Она вздохнула.

— Не думаю, что он засланный. Думаю, давно уволившийся и покатившийся по бандитской дорожке, но какие-то прежние связи сохранивший, для подстраховки. Разумеется, мог иногда сливать "органам" ту или иную информацию, в обмен на другие, ценные для него, сведения, и на поддержку на все то, благодаря чему он успешненько так поднимался наверх. Как он мог скрыть свое прошлое — вопрос другой. Похоже, адвокат знает. Но адвокат — на его стороне.

— Так что, — спросил я, — мне топать прямо к этому "Фоме", к Николаю, и вываливать ему, что, мол, твой приятель — "комитетчик" бывший, а уж почему он это скрыл, вы сами разбирайтесь? Да бандюги меня самого подвесят, чтобы лишних свидетелей их позора не было!

— Зачем же к Фоме? — ответила она. — Ступай к лейтенанту милиции, которому ты десятку остался должен, и намек ему отпусти. А уж он не упустит, чтобы этот намек из тонкого в толстый раздуть и распустить слух на все четыре стороны. И, скорей всего, завтра утром никто к тебе не пожалует — не до того всем будет!

Я задумался глубоко, потом дух перевел. Все по делу девка мне разложила и по косточкам разобрала. Тертая, видать, покруче калача любого. Чем она сама-то занимается? Все занятней мне это становилось. Но я заказал себе хоть как-то пытаться в это проникнуть.

А она за окно поглядела.

— Ступай. Светает уже.

Я с кресла поднялся, тело размял. Только сейчас понял, в каком напряжении сидел: всего заломало, как на ногах оказался.

— Да, вот еще… — сказал я. — Если меня в оборот возьмут, то я ведь вас и заложить могу, не вынесу я бандитских допросов…

— Закладывай, чтоб отпустили, — пожала она плечами. — Мне от этого ни тепло, ни холодно… А может, и к лучшему. Если пожалуют, я, может, толком вытрясу из них наконец, чем этот дом для них так привлекателен… и хозяйка этого дома.

— Ну, хозяйка этого дома… — я подумал, что тут надо комплимент сказать, вот только с трудом комплименты в голову шли. — Она и без дома привлекательней для всех дальше некуда!

— Брось, — устало сказала она. — Да, кстати… Раз уж ты все равно в город едешь, то не отправишь телеграмму моим родственникам, чтобы я не гоняла?

— Отправлю, конечно… А что написать?

— Да очень просто все. Дяде моему телеграмма. "Устроилась хорошо. Тебя всегда рада видеть. Племянника не надо." Поганец у нас племянник, но это ладно, это дела наши семейные… Адрес: Екатеринбург, Главпочтамт, до востребования. Да, дядю зовут Кораблев Аркадий Григорьевич. Он мне по матери дядя, это материнская фамилия Кораблева была, а я-то Железнова, Татьяна Ивановна. Моим именем телеграмму и подпишешь. Все запомнил или тебе записать?

— Так чего ж тут не запомнить? — сказал я.

— Вот и хорошо. А то я ручку и бумагу никак под рукой не найду, запропастились куда-то… Да, на тебе пятьдесят рублей, телеграмма никак больше тридцати не выйдет, а остальное тебе за работу. Можешь из этих денег долг лейтенанту отдать.

— Все понял. Сейчас и отправлюсь.

— Отправляйся.

И она проводила меня из дому.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Было довольно светло уже. Ну, оно понятно, это на макушке лета ночи едва удлиняться начнут, а мы пока едва-едва к этой макушке подбирались, и двадцать второе июня — день, когда большая война началась, тем и памятный, кроме того, что самый он длинный день в году — только-только минуло. Так что около пяти солнце вовсю лучиками поигрывало, из-за кладбища и нашей деревни, хоть само и за стеной дальнего леса ещё было на три четверти спрятано. Это я так, по солнцу рассудил, что было около пяти, потому что часов у меня не было.

И быстренько я до дому добрался. Надеялся, мои ещё спят, а я быстренько в городское переоденусь, бегом до остановки на шоссе, и с ближайшим автобусом — это 6.40 должен быть, коли я правильно помню — в наш городок.

Но нет, Зинка уже встала и чай хлебала. Константин-то, он ещё похрапывал, а Зинка наладилась и огород пропалывать, и картошку окучивать, и тысячу дел переделать, чтобы до большой жары управиться и на самом солнцепеке не трудиться.

— Где тебя черти носят, Ирода поганого? — спросила она.

— Не мог, Зинка, уснуть, как ночью проснулся. Да ты не боись! Все у нас нормально, нормальней некуда. Вот только мне в город съездить надо.

— В город? — она подозрительно прищурилась. — Зачем тебе?

— Во-первых, десятку этому лейтенанту милиции отдать. Во-вторых, пока я по полям гулял да над берегом Волги посиживал — понял я, что мне надо милиции поведать, и чтобы всей правды не открывать и чтобы бандиты нас в покое оставили. И чем скорее я сгоняю, тем лучше.

— Ой, смотри! — совсем Зинка скисла. — Не знаю, что ты там удумал, но как бы и тебе, и нам это потом десять раз не отлилось! У тебя ж порой такие эти бывают… фантазии, что пойди расхлебай твое варево! Особенно когда ты себя очень хитрым вдруг воображаешь — тут, вообще, всех святых выноси! Вспомни хотя бы историю с мотоциклом…

Ну, что было, то было. Я когда мотоцикл толкануть решил — а чего там, сам я давно не езжу, и сыновьям не особо к чему, с ним возни не оберешься, да и бензин все дорожает, а деньги позарез были нужны, мы без копейки остались, в самом буквальном смысле — так мне предложил мужик оформить сделку на одну сумму, а на руки он мне выдаст другую, чтобы, значит, потом насчет налога с продаж на меня не наехали. Ну, на какую сумму документы подписали, такую он мне и выдал, а от выплаты остального увильнул. Оно, конечно, для нас тогда и пятьсот рублей были огромные деньги, в нашем-то положении, только вот мы никак не думали мотоцикл меньше, чем за тысячу двести отдать… Ну, Зинка меня тогда перепилила, что "сам себя перехитрил", и до сих пор мне эту историю порой поминает. Я-то молчу, не спорю, пусть баба поворчит, если ей на душе от того легче сделается. Только тут ведь совсем другая история — правда, я и про Татьяну-Катерину, и про пятьдесят рублей молчу, естественно.

— Клянусь тебе, худого не выйдет! — сказал я (а стоило, вообще-то, призадуматься, действительно ли не выйдет). — Дай мне лучше десятку для возврату лейтенанту, да шесть рублей на автобус — в оба конца, значит — а я быстренько переоденусь да на автобус побегу.

Зинка повздыхала, не делаю ли я дурость, но шестнадцать рублей мне выделила. А я, значит, в чистую рубашку, в чистые брюки, в сандалии переметнулся, полусотенную бумажку в нагрудном кармане спрятал и на автобус припустил.

Добрался до остановки, потом на остановке подождал, и все-таки меня сомнения одолевать стали. Татьяна-Катерина — она, понимаешь, по одному моему пересказу во Владимире милицейское (или, там, чекистское, мне без разницы) нутро учуяла — так неужели бандиты, которые несколько лет с ним общались и у которых нюх и глаз острые, ни разу бы не углядели, не унюхали в нем этот душок следователя? Профессиональную эту закваску, которую не вытравишь, ни разу за его ухватками не разглядели?

Впрочем, подумал я, мне-то что? Даже если Татьяна-Катерина ошибается, и Владимир — обыкновенный бандюга, без чекистского прошлого, то, все равно, если я недоверие и раздоры между бандитами посею, то, авось, подзабудут они обо мне. А начнут меня пытать, откуда я эти сведения взял Татьяна-Катерина сама позволила на неё все валить и её закладывать. Вот пусть с ней и разбираются. Еще посмотрим тогда, кто из них уцелеет!

На том я сел в автобус и в город покатил.

Раньше половины восьмого утра, значит, я уже был в городе. От остановки до отделения милиции — пять минут. Добежал, не заметил.

— Здравствуйте, — обратился к дежурному милиционеру. — Гущиков Владислав Антонович у себя?

— Вот-вот будет… А зачем он тебе?

— Десятку вернуть.

Милиционер хмыкнул.

— Вон, садись, подожди его у дверей его кабинета.

Я и сел, где мне указали.

Прождал недолго. Только глазки стали закрываться и прикемарил я, вроде бы, после бессонных-то ночей и всех потрясений, как у меня над ухом голос прозвучал:

— Бурцев? Не ожидал, что ты таким обязательным окажешься.

Я вздрогнул, встрепыхнулся, ещё соображал секунду, где я и на каком я свете, потому что и минуты не продремал, а уже и сновидения полезли, и какая-то чушь сниться начала. Вроде того привиделось, что кто-то меня сзади за шею стиснул и твердит: "Врешь, не уйдешь!", а я и позвать Татьяну-Катерину не могу, чтоб она меня освободила, хотя она совсем рядом, труп "таджички" внимательно разглядывает, а вокруг "таджички" другие покойнички упакованные лежат, во всей красе…

Но очнулся и на ноги вскочил. Только глазками несколько лишних раз моргнул.

— Как же, — сказал, — с вами-то не быть обязательным? Вот, деньги привез.

А он уже свой кабинет отпер и внутрь прошел, кивнув мне на ходу:

— Давай сюда деньги.

Я зашел в кабинет, десятку ему на стол положил, замялся. Он, в бумаги уже успевший погрузиться, искоса на меня взглянул:

— Ну? Что еще? Теперь тебе двадцарик одолжить, на самогонку, чтобы твою честность вознаградить?

— Нет, — ответил я. — Мне бы… Мне всего один вопрос задать хочется… Хотя вряд ли вы на него ответите…

— По делу хоть вопрос?

— Наверно, по делу, — осторожно сказал я. — А так… Это вам судить. Может, я насочинял невесть чего. А может, сую нос туда, куда мне не полагается, и вы мне сейчас по этому носу дадите.

Он откинулся на спинку стула и с любопытством поглядел на меня.

— Валяй, спрашивай. А вот отвечу или нет… это я тебе обещать не могу.

— Хорошо… — я глубокий вдох сделал, думая, что вот такие моменты и называются "либо пан, либо пропал". — Скажите, этих Губу, Фому и Смальца отпустили из-за Губы? Из-за того, что он из ваших, поэтому ради него и надавили на вас, а отпустить его, не отпустив остальных, было нельзя?

Лейтенант сначала рот открыл, будто обругать меня хотел по-матерному за дикие мои фантазии да и послать куда подальше из своего кабинета, но потом пасть захлопнул и посылать передумал. Поглядел на меня угрюмо и спокойно так спросил:

— А с чего ты взял, что он из наших?

— Ну, померещилось мне так. Может, не совсем из ваших, а из КГБ, или как это теперь называется, и даже вернее, что оттуда, уж больно ухватки у него стальные… Понимаете, после того, как я у вас на допросе побывал, мне в голову пришло: если Николай — ну, Фома — по бандитски из меня душу тряс, насчет того, где можно младшего Горбылкина найти, и прочего на тему, то Владимир "Губа" меня аккуратно так допрашивал, и при этом с такой въедливостью, что лучше бы он мне руки ломал. Ну, чисто в милицейском стиле. И припомнил я, и сообразил, что когда он меня на противоречиях ловить пытался, то глаза, когда он за моими реакциями следил, были такие… глаза следователя, а не бандита, понимаете? Профессиональный такой взгляд, который он в себе сдержать не мог, я так понимаю. И потом, соображаю я, когда есть такие улики как кровь в багажнике и остальное, то обычного бандита под любой залог не выпустили бы, будь у него хоть сто миллионов… и даже не рублей сто миллионов, а этих, как их, долларов. Выходит, что-то ещё должно было в их пользу сработать. А потом, как вышли мы с Константином, так они у своего "джипа" стоят, и нас к себе подозвали, порасспрашивали, что у нас было и как, и я обратил внимание, что адвокат ихний в рот Владимиру глядел и только к нему с вопросами обращался, будто он только Владимиру служит, а остальные ему до лампочки… А они ж упомянули при нас с сыном, что этот адвокат и вел все переговоры с милицией… Вот я все это вместе и сложил, и… Ну, решил у вас узнать. Потому что если "Губа" — "казачок засланный", и нельзя его сажать, чтобы свой человек среди бандитов оставался, то это одно. А если он — нормальный бандит, и все остальное я насочинял, то это другое. Но вы бы мне хоть намек дали, чтобы я знал, как себя вести, если бандиты на меня насядут, чтобы я показания давал такие-то и такие-то и никакие другие, или ещё с чем-нибудь. Потому что если Губа — ваш человек, то в чем-то мне его лучше слушаться. А если бандит — то тут мне надо будет совсем по-другому изворачиваться…

Лейтенант долго меня разглядывал, пока я стоял перед ним — с чуть ли, по-моему, не покаянным видом стоял.

— Как вести? Так вести, чтобы шкуру спасти! — ответил он, рифмочку подпустив. — А вообще… Губа давно нам известен. И по таким делам замазан — хоть доказательств, для суда приемлемых, нет, но все знают, что замазан по которым ему бы ни за что замазываться не разрешили, даже если б он рисковал расконспирироваться, увиливая от их исполнения. Потому как есть пределы, за которые любой оперативный работник переступать не должен. Так что бандюга он, обыкновенный бандюга. Но, с другой стороны… Это объясняло б и давление на нас, и то, как адвокат себя вел… Надо б это провентилировать. Впрочем, ладно, это тебя не касается. Ступай.

Ну, я и вымелся подобру-поздорову, от греха подальше. Одно я понял: кажется, я в точку попал, и правильно эта Татьяна-Катерина меня надоумила. А если и ошибочка выходит, то лейтенант о том же самом подумал, о чем и я: что, в любом случае, не худо бы Фому с Губой между собой стравить, намекнув Фоме, что Губа одно время в "органах" работал, да вот скрывает это от братков, товарищей своих. А там, ложное подозрение или нет, все равно пыли много будет, и, когда эта пыль уляжется, дышать станет легче, чем прежде, потому что несколько бандитов уж точно перестанут небо коптить…

Спокойней мне стало от этих соображений, и я на почту забрел. Там телеграмму составил, надписал, как надо, сдал в окошко — и всего-то в пятнадцать рублей отправка телеграммы уложилась. Ну, чуть больше там, чуть меньше — не упомню сейчас. Как и не упомню, считалось ли это двойным тарифом за срочность, чтобы телеграмма "молнией" прошла, за пять минут, или с меня по обычному тарифу взяли. Да это и неважно. Главное — денег у меня навалом оставалось, и времени до обратного автобуса хватает, вот я с почты и двинул в рюмочную при магазине. Все ведь на одной площади: и почта, и магазин этот, универмаг "Октябрьский", и в углу универмага выгородка с прилавком и круглыми стоячими столиками. Сто грамм самой дешевой водки семь рублей стоят — ну, там, в копейках плюс-минус зависит от того, какого завода родимая, ярославского, тутаевского или кашинского. Хотя и другие разливы попадаются. Сами знаете, сколько сейчас сортов.

Прикинул я, сколько взять — и, думаю, надо хорошую дозу, ведь такие дела, что то ли за успех пить, что, кажись, с передачи лейтенанта, сворочу я бандитов друг на друга, то ли за то опрокидывать, чтобы пронесло. А чтобы за все вместе и разом — тут точно меньше чем ста пятьюдесятью не обойдешься, иначе никакой удачи не видать.

Ну, и взял я сто пятьдесят, и к ней рублевый бутербродик с селедкой, зажевать чтобы. Раз уж деньги есть, то чего мануфактуркой занюхивать? А курить я не курю. Не курю, вот, и все тут. Сами, небось, заметить могли. То есть, если табаком пахнет хорошим, душистым мне это нравится. Только где, при наших деньгах, ароматный табак возьмешь, даже ради того, чтобы раз в три дня одними губами сигареткой попыхать, благоухания вокруг себя напустить? По пачке в месяц такого табака с чистым запахом — и то накладно обернется. А "Приму" курить, как все мужики дымят — это, по моему разумению, только деньги зря переводить. Хоть и небольшие, по два двадцать за пачку (а то и по рупь восемьдесят "Прима" попадается, если этого, как его, завода — ну вот, забыл название города, а все потому, что некурящий, про цены на "Приму" сделанную в разных городах, только от мужиков знаю и от Константина), а все равно жалко. Три пачки — вот тебе и водки сто грамм, а самогонкой мерять, так и все триста выйдет. Я про то и Константину толкую, да он, харя мордастая, лишь посмеивается: тебе в куреве никакого интересу не видно, а мне приятно, вот и не греши на меня, батя.

Я это к тому, в общем, что я чин чином селедочкой закусил, как эти сто пятьдесят в себя положил, и постоял немного, прислушиваясь, как славно они в животе устраиваются, и жизнь хороша стала, и поверилось сразу, что все мы одолеем и всех врагов победим. Чтобы это настроение в себе поддержать, взял я ещё сто грамм, приподнял пластиковый стаканчик и пробормотал тихо, к огромному — витринному — окну обернувшись, чтобы никто даже по губам не мог догадаться, о чем я:

— Ох, Николай Угодник, теплый заступниче наш перед Богом, — про "теплый заступниче" я ещё от бабки моей помнил, сам-то я во всех этих молитвах и в их правилах ни в зуб ногой, — спаси нас и сохрани! И не оставь нас, понимаешь, своей милостью, потому что милость твоя нам сейчас позарез нужна, иначе нас ровно цыплят передавят, а мы ведь хоть, может, и грешили, но большого зла никому не делали, и, будем живы мы, обид людям выйдет меньше, чем если нас не будет!

Приблизительно так загнул. Сам прослезился, как красиво получилось, хотя и сам не очень понимал, а что ж это значит, особенно последняя часть. Просто водочка в голове уже зашумела, красивые слова нашептала, а уж какой там смысл в этой красоте — забыла рассказать. Ладно, подумалось мне, главное, что красным словом Угодника уважил, а в смысле сказанного он получше моего разберется.

А что в сторону говорил, чтобы никто не подглядел и не подслушал, так разговоры с Николаем Угодником — это всегда дело самое что ни на есть личное, и нельзя эти разговоры даже случайно на общий обзор выносить, иначе толку с них никакого не будет.

И что вы думаете? Только я все это проговорил, как дорога вдали запылила. Я как раз на ту улицу, через площадь, глядел, которая частью большого шоссе является, проходящего через город. Шоссе идет, значит, в улицу превращаясь, в Электрофикации, площадь пронзает, после площади уже улицей Парижской Коммуны называется, до самого конца города, а там опять в шоссе превращается, которое до самой Угличской плотины свои километры разматывает.

А если в сторону нашей деревни ехать, с Вологды, или с Углича, или откуда там — в общем, с большого шоссе — то как раз на площади и надо забирать в другую сторону, на то шоссе, которое прямиком к Волге устремляется.

И вот, значит, как раз со стороны Углича машина пылит, на меня надвигаясь, грузовичок такой, небольшой, с открытым кузовом, и в кузове этом два здоровых плечистых силуэта видны: стоят, на крышу кабины опершись. А солнце низкое еще, навстречу им светит, и в этом утреннем солнце они совсем богатырями былинными кажутся.

Прямо, знаете, был такой старый фильм, "Никто не хотел умирать", где сыновья в грузовичке на большую разборку едут, в деревню свою родную. Только в фильме-то они ехали за убитого отца мстить, а я, слава-те, Господи, живым моих встретил — а в прочем, сказал бы я, один к одному. Сыновья, которых ничем теперь не остановишь…

Я прямо так и ахнул мысленно, и чуть не перекрестился: услышал Николай Угодник мою молитву, знак послал! Опрокинул я махом свои сто грамм, выскочил на площадь стремглав, приплясываю, руками машу, кричу:

— Гришка! Мишка! Вот он я, батя ваш! Здесь я! Здесь!

Они выпрямились, оглядываются по сторонам, и мне самому не верится, что я таких двух красавцев родил. По-моему, вся площадь на них засмотрелась, пока грузовичок на неровностях асфальта потряхивало. А они, меня углядев, шоферу по крыше кабины стукнули: тормозни, мол!

Тот тормознул, и они, через бортик перемахнув, прямо ко мне.

— Здорово батя! Откуда в городе? Наш приезд, что ли, учуял, встретить решил?

— Да нет, — говорю, — я так, по делам совпало. Но как же я вас видеть рад!

— Еще бы не рад! — смеется Гришка. — Мы так поняли, что без нас вам каюк придет! Да, кстати, узнаешь или нет?

Дверь кабины открылась и с сиденья рядом с водителем девушка вылезла на площадь. Светленькая, худенькая, вот с таким чистым лицом и огромными синими глазищами, что хоть сразу платочек повязывай и в картину Васнецова сажай. Или, там, в эту, "Смерть комсомолки", репродукции которой раньше всюду болтались, а сейчас и днем с огнем не найдешь, естественно.

Мне труда не составило сообразить, кто это.

— Катерина! — ахнул я. — Неужто мои обормоты тебя из Череповца забрали?

— Почему забрали? — рассмеялась она. — Мне все равно надо было сюда ехать, кой-какие собственные дела завершить, а в компании путешествовать веселей и спокойней, вот я к ним и примазалась. То есть, испугалась сначала, конечно, когда два таких великана в дверях квартиры появились, но когда они представились и объяснили, что они — ваши сыновья, я подумала, что мне их сам Бог послал… Вас-то я хорошо помню. И их обоих, да, хотя изменились они, конечно, за десять лет… В общем, здравствуйте, дядя Яков.

— Здравствуй, красавица, — сказал я. — Рад тебя видеть!

А сам подумал: "Ох, не знаю, к добру или к худу ты приехала, и не стоило ли тебе держаться от наших мест подальше, пока вокруг твоего дома бывшего, то бишь, твоего — такая резня идет!

Но, естественно, не сказал ничего этого, а улыбку на морде растянул и взял её руки в свои.

А прохожие все оглядываются, поверить не могут, что вот эти двое, каждый на две головы меня выше — и в самом деле мои сыновья. "Смотрите, думаю, — смотрите и завидуйте, у кого ещё такие красавцы есть? И статные, и в деле ладные, и с головами на плечах…"

Ох, возгордился я слишком, видно, своими сыновьями — вот и сглазил.

Но кто ж представить мог, куда дальше вся лавина покатится?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ладно, чего там, снявши голову, по волосам плакать? Что было, то было, а что есть, то есть.

А пока, трясемся мы уже не в грузовичке, а в автобусе, мест свободных полно — на этом рейсе мало народу бывает — и устроились мы хорошо, удобно, ноги повытягивали, на мягкие спинки сидений откинувшись, и я глаза прикрыл, а сыновья мне рассказывать принялись:

— Мы, батя, как твой звонок получили, так с места и рванули. Надьке говорим, что, мол, заменяй нас кем хочешь, у нас в семье беда крупная стряслась. Ну, она девка с пониманием, за полчаса оформила нам отпуск на две недели по семейным обстоятельствам, все бумажки у начальства подписала, и мы, значит, помчались. Как раз поезд до Череповца поймали…

— Я-то ничего не могу понять, — басит Гришка. — При чем тут Катька, которую мы девчонкой знали, и что за история с её домом, но мы с Мишкой так соображаем, что, раз на вас из-за этого дома бандюги наехали, значит, стали вы свидетелями чего-то нехорошего, в этом доме происходящего. Может даже, видели, как убили кого-то. И, может, надо понять тебе, не Катьку ли положили, чтобы уразуметь, как дальше себя вести. Словом, чего толковать, до Череповца мы добрались и приперлись по нужному адресу.

— А Катька и впрямь сначала нас испугалась, — подхватил Мишка. Верно, Катька? Ох, и побледнела ты!

Она только улыбнулась застенчиво.

— Ну, а мы представились, что, мол, так и так, это ж мы, Мишка и Гришка Бурцевы, только узнать нас трудно, потому что когда мы последний раз виделись, мы все приблизительно одного росточка были, а теперь мы вон какие громилы, а ты…

— Ровно стебелек, — проворчал Гришка. И так проворчал, что я на него покосился, и внимательней с той минуты стал за ним наблюдать.

— Ну да, так, — кивнул Мишка. — И вот, говорим, отец просил узнать, на месте ли ты, жива ли и здорова, а почему просил, не знаем, поняли только, что вокруг твоего дома какие-то нелады происходят, и батя, вроде, взволновался, не случилось ли с тобой чего… Важно ему это. Вроде, как, стали наши свидетелями чего-то, что в твоем доме стряслось, и теперь боятся, что их бандиты захотят прибрать, как раз, значит, как свидетелей ненужных. Вот ещё поэтому батя просил о подноготной дома подробней у тебя расспросить…

— В общем, запугали девчонку ещё пуще, — продолжил Гришка. — Но она ничего, сдюжила удар. Заходите, говорит, не на ходу же. Я, говорит, сама в те края собираюсь, потому что мне надо бумагу о введении в права наследства получить и потом ещё кое-что сделать, дома касательно, так я к вам присоединюсь, если вы не против, как-то надежней себя чувствовать буду. Ну, мы что? Конечно, говорим, поезжай с нами! Только мы спешим, потому что дело неотложное. Да и я, говорит, спешу, — Гришка опять глянул на Катерину, которая опять тихо улыбнулась. — Вообще-то, говорит, я завтра или послезавтра собиралась выехать, но можно хоть сейчас, вот только обед съесть надо. Ну, все, что портится, прибрать, а то пропадет, жалко. Так что давайте я вас накормлю, а потом и поедем, мне на сборы времени не надо. Ну, мы на борщ подналегли, весь спасли, чтобы ничего не пропало и не испортилось, и макароны по-флотски тоже прибрали. Отличный борщ, просто всем борщам борщ! — Гришка хмыкнул. — И макароны по-флотски не хуже. И вообще, квартирка чистенькая, опрятная, занавески подшиты — сразу хорошую хозяйку видать.

Катерина закраснелась, а я посмеялся про себя. В этом весь Гришка. Он у нас солидный, основательный, и если верна поговорка, что "путь к сердцу мужика лежит через его желудок", то к Гришке это в первую очередь относится. Ему домашнее подавай, наваристое, аппетитное и ароматное, и помногу. И во всем он любит основательность и порядок. Если в доме что сломалось — сразу починит. И нравится ему, когда постель заправлена, и занавески стиранные и глаженные, и всякая вещь на своем месте, и чтобы кресло перед телевизором было покрепче и помягче, и без пыли набранной. Он ведь и у нас позаботился, старый пылесос раздобыл, который кто-то выбрасывать собирался, отремонтировал его и Зинке вручил: "На, мать, тебе сподручней будет".. Хоть в деревенском доме пылесос и не особенно к чему, у нас испокон веку все тряпкой да веником привыкли, но вот такой он, старший наш, Гришка.

Мишка, тот малость другой. Попижонистей, и по жизни ему больше прочего надо, чтобы одежкой сверкнуть, чтобы, значит, и джинсы, и кроссовки, а спортивный костюм — так с надписью "Адидас" или "Пума", и волосы на голове чтоб опрятно сидели, и чтобы, расчет за трехмесячную вахту получив, можно было, чистым да вымытым, да в одежде сподобающей, не в рюмочную завернуть, а в кафе или "бар", понимаете, и водочки взять не самой дешевой, а не меньше, чем "Гжелку", и чтоб шашлычку к ней, и пиво к водочке чтоб разливное обязательно, из немецкого краника качаемое, особенно если неподалеку красивые девчонки сидят. Нет, поднавернуть и он любит, и быка проглотит запросто, это ж понятно, что такой вепрь по зернышку не наклюется, но лишние деньги он скорее в карман положит да неспешной прогулочкой по центральной улице города, чтобы все видели, какой он знатный парень, чем на хозяйство их потратит. Правда, что в Мишке хорошее свойство — мирный он. В его расписание удовольствий жизни махаловка не входит, и задираться он сам никогда не станет, даже с любого с пьяну, а на него задерутся — он сперва урезонить попробует. Ну, знает ведь он, что одним ударом и убить человека может, вот и бережется. А главное, что меня радовало, он от природы не злой. Злые, в итоге, всегда на свою голову беду находят. Вот Гришка, тот, как ни странно, позаводней бывает, при всей его устойчивости в других делах. То есть, как позаводней? Он как медведь. Его долго дразнить надо, чтобы он разъярился, но уж если до ярости дойдет — тут за себя не отвечает, разбушуется так, как Мишка никогда себе не позволит.

Словом, говорю, много разного в их характерах. Это надо было видеть, как они с Гришкой вдвоем зимние куртки себе покупали, с осеннего расчету, который у них о-хо-хо вышел, их бригада столько лесу намолотила, что другим и не снилось, да ещё так получилось, что они на шведов работали. Какая-то шведская компания, деревообрабатывающая, значит, заказ дала, и представитель этой компании прямо в бригаду подкатил: так и так, ребятушки, с лесом горим, с сырьем нашим, и если в кратчайшие сроки уложитесь, да ещё с запасом навалите, то мы вас не обидим! А долго ли напрячься бригаде, в которой два таких тарана имеются, почище любой лесоповальной машины? Ну, а шведы и вправду не обидели. Кроме положенного расчета по кубометрам, получили мои добры молодцы по конвертику от шведов, с зелененькими долларами. Может, по шведским понятиям и невелика премия, но по нашим-то колоссальные деньги! А я не скажу, что мои сыновья впервые долларя эти в руках держали. Они ж современные, вот они всю лишнюю наличность в "баксы", как их народ кличет, и переводят: мол, спокойней так, ведь сколько раз рубль рушился. Когда десять долларов прикупят, когда двадцать или пятьдесят, а когда и все сто. Нет, они и нас не обижают, помогают родителям, всегда или перевод почтовый сделают, или, если домой наедут, сколько-то оставят, и, если мы взвоем, всегда откликнутся, только ведь, во-первых, далеко они, иногда вой не вой, до них, в глухих их лесах, не довоешься, и потом, они все, что могут выкроить, на квартиры копят. Гришке, понятно, собственная городская квартира нужна, чтобы порядок, уют и солидность в своей жизни наладить, и чтобы по общежитиям не мыкаться между сменами, а Мишке — тому, я так понимаю, городскую квартиру для форсу дополнительного подавай. Но оба они копят так, чтобы не однокомнатные взять, а хотя бы двухкомнатные, с прицелом на семью будущую, ведь семьей-то когда-нибудь обзаводиться придется, и чтобы разом можно было и мебель основную взять, и телевизор, там, с видео с этим, и ещё чего-то, и чтобы хоть немного в заначке осталось, на непредвиденные расходы.

А так, говорили они мне, по однокомнатной, плохонькой, они уже взять могли бы, с тем, чтобы ещё на раскладушку, чайник, кастрюльку, тарелки и ложки осталось. Но я ж объясняю, пашут они как звери, никто так не пашет, и грех было бы, если б они пристойных денег не получали. Такое счастье, как со шведами, редко, конечно, привалит, но, думаю, будут у них ещё подобные шабашки, будут, и годика за да накопят они на все, что им надо. Поэтому их так легко в отпуск и отпустили, несмотря на самую горячую пору: уважение к ним есть, и знают, что все они наверстают, когда вернутся, бригаду не подведут.

Да, так о чем, бишь, я начал? О том, как они зимние куртки покупать пошли. Так вот, Гришка все смотрел, чтобы все было поосновательней, потеплей и покрепче, а Мишка — он больше примеривался, там ли молния, где по нынешней моде положено, или не там. По тому, как они выбирали, сразу очевидным делалось, ровно на блюдечке, какой у каждого из них характер и какое, так сказать, расписание, что в жизни главнее, а что во втором ряду.

В общем, если с тремя богатырями сравнивать — а частенько их сравнивают с тремя богатырями, что бабки наши деревенские, что дачники, что случайные прохожие, когда они втроем по городу идут, то Гришка, выходит, Ильей Муромцем получается, который, при всей солидности, обиду глубоко чувствует, Мишка — Алешей Поповичем, со всей его форсистостью да заносчивостью, которые другим не во вред, потому как прежде всего в желание покрасоваться выливаются, а Константин, значит, Добрыней Никитичем выходит, который что землю вспахать, что татарскую рать положить, на все сподобен, только бы крестьянскую его сущность не тормошили.

Так что проняла Катерина Гришку своим борщом, проняла, это за один миг ясно увиделось. Да, скажу я вам, не одним борщом только. Я сам на неё глядел и поражался, в какую она девку выросла. В красивую девку — и той тихой красотой красивую, за которой, знаете, железный стержень чувствуется. Из таких, знаете, которая мужику никогда не заперечит, и слез своих, если что, ему не покажет, но надо будет, добьется своего, потихоньку мужика поворачивая, а главное — без лишних слов, насмерть будет за своего мужика стоять, во всем на неё можно будет положиться, что в смысле уюта в доме и хорошего борща, что в том смысле, что хоть на полгода мужик с бригадой в леса уйди, а знать будет, что дом его и его баба покрепче каменной стены держатся и только о нем всякую минуту все мысли в этом доме витают. И если он сам не обманет, не подведет, то никогда такая девка от него не отступится, любую беду с ним разделит.

А Гришке, я соображаю, такая жена и нужна, он такую жену будет холить, лелеять и на своих могучих руках носить, и красотой её любоваться. Вот Мишке — тому, конечно, поэффектней жинка потребуется, а мимо такой девки он взглядом проскользнет, не заметит, и ни одна струнка в нем не дернется. Ну, и хорошо, подумал я, а то не хватало б еще, если б братья над девкой схлестнулись. А когда каждому свое — это всем спокойней.

— В общем, борщ вы съели, — сказал я. — А дальше что?

— А дальше в путь пустились, на перекладных, так маршрут и транспорт выгадывая, чтобы успеть побыстрее. К концу ночи в Угличе были, там собрались первого автобуса ждать, да с шофером грузовичка столковались, который в наш городишко ехал. Вот, на нем и добрались — и, нате вам, тебя встретили! Тебя-то какая кривая в город вывезла?

— Все расскажу! — отмахнулся я. — "Погодите, детки, Дайте только срок, Будет вам и белка, Будет и свисток…"

— Да уж, без белки со свистком мы точно не обойдемся! — хмыкнул Мишка.

А Гришка принюхался.

— И чего это от тебя, батя, водярой разит? Ты, что ли, с вечера с дружками городскими засел, да ножки и отказали, вот и пришлось поспать через ночь да с утра повинную голову мамке нести?

— Нет, — ответил я. — Это я сейчас, с утра принял. После милиции успел.

— Погодь! Так ты ночь в милиции провел?

— Опять-таки, нет. С самого утра гонял.

— Зачем? — спросил Мишка. — По делам всем этим?..

— Все расскажу, не волнуйтесь. Вот только с автобуса сойдем…

Сыновья намек поняли, больше ни о чем не спрашивали, пока мы с автобуса не сошли.

А я их на тот бугорок повел, в стороне за обочиной, где мы накануне с Константином сидели.

— Вот здесь и устроимся, — сказал. — Вам все надо узнать прежде, чем домой явитесь, потому что при матери о многом рассказывать будет нельзя. А ты, Катерина, — повернулся я к ней, — погуляла бы, что ль, пока, цветочки пособирала. Не стоит, может, тебе все выслушивать.

— Почему? — спросила она. — Не доверяете мне?

— Недоверия как раз никакого нету. А вот что пугать тебя не хочется, это факт.

Она головой мотнула.

— Это меня касается, так что я все знать должна… Все, даже самое страшное.

Я ж говорю, тихая, да упертая.

— Смотри, девка, тебе жить, — буркнул я. — Тогда только вот что мне скажи, для начала: это правда, что твой дед палачом был?

Она даже не вздрогнула, в лице не изменилась. Ну, разве что, побледнела чуток и нижнюю губу на долю секунды закусила. Но быстро с собой справилась, ответила почти без паузы.

— Правда, — спокойно этак ответила она.

— Палачом?!.. — в один голос откликнулись Гришка и Мишка.

— Он больше сорока лет палачом отработал, — повернулась к ним Катерина. — И на пенсию, как он рассказывал, уходить не хотел. Говорил, что он — единственный в своем роде, потому что исполнителей смертной казни хорошо когда на десять лет хватало, а потом у всех, самых стойких, мозги перекашивало… Казнить в те времена приходилось много, много было преступлений, за которые в те годы полагалась, по тогдашнему Уголовному Кодексу, смертная казнь. От покупки-продажи иностранной валюты до убийства с отягчающими обстоятельствами. Вот от перегрузок, или нервные припадки с исполнителями начинались, убитые по ночам мерещились, и человек уже к работе был неспособен, или, наоборот, такие находились, которые во вкус убийства входили и становились опасными для окружающих. Если не поставить такого исполнителем на какую-нибудь казнь в месяц раз хотя бы, он мог "психануть", как говорил дед, и просто приятеля порешить или случайного встречного. А дед несколько десятков лет отпахал и психику сохранил, очень он этим гордился. В городе знали, кто он такой. Поэтому после его смерти я в другой город и обменялась, знала, что иначе хвост за мной всю жизнь протянется. В дачном поселке-то и по деревням окрестным не знали, дед предпочитал помалкивать. Хотя своей профессии не стеснялся. Помалкивал так, чтобы лишних сложностей не было, чтобы не пялились на нас и чтобы, наоборот, мужики от него не бегали, когда надо, там, дров наколоть или что другое по дому сделать. А теперь это и здесь вдруг стало известно. Откуда? Почему?

— Сейчас, — сказал я. — Все изложу, по порядку.

Было, от чего дрогнуть. Она все это таким спокойным и ровным голосом рассказывала, как, знаете, школьница, которая урок отвечает, и при этом довольна, что урок свой назубок знает. Ну да, чуть ли не гордость за деда чувствовалась в этом ровном и терпеливом объяснении, чуть ли не готовность пойти, если случай подвернется, в наследственную профессию, "семейные традиции", понимаешь, поддержать, и сорок лет с таким вот тихим и ангельским спокойствием нажимать курок, по меньшей мере раз в месяц, не зная ущерба для психики. Это уже потом мы узнали, что совсем от другого шло спокойствие это и совсем другое под ним подразумевалось. А тогда, говорю, мы словно окаменели и в мыслях настолько рассыпались, что никак этот мелкий горошек оставшихся мыслей собрать не могли.

— Послушай… — Гришка сглотнул. — А как… а как к тебе дед относился?

Мне показалось, он что-то другое спросить хотел — но быстро передумал.

— Ко мне? Хорошо, — таким же тихим, чуть ли не до надменности тихим, голосом ответила она. (Так ведь бывает, замечал я, есть люди, говорящие тихо, потому что с презрением к другим относятся, и лишним считают ради других голос напрягать, чтобы слышней себя сделать: наоборот, стараются они поставить себя так, чтобы, вот, они тихо говорили, а все вокруг каждое их слово ловили; частенько люди такие на страхе и напряжении магнит вокруг себя создают; вон, и по телевизору рассказывали, что Сталин, например, негромко говорил, и все слух напрягали, потому что пойди-ка, не дослушай чего-то, можно, единого словечка, не расслышав, и головы лишиться, а Сталин удовольствие получал, зная, как все напрягаются, правильно слышат они его или нет. И бандюги попадаются — даже в фильмах таких изображали — которые говорят вполтона, голоса не повышая, исходя из того, что все их услышать должны, а кто не услышал, тому и хуже. Это любой такие сцены припомнит, как какой-нибудь "крестный отец", хоть наш, хоть американский, хоть с итальянской мафии, сидит и негромко так цедит слова, а все вокруг изогнулись и ухи подставили, потому что это только кажется, будто он мирно калякает, а на самом деле он смертные приговоры выносит. Вот и у нас напряжение возникло, потому что тихую речь Катерины надо от слова до слова улавливать, слишком каждое слово важно — и от этого такое чувство возникало, будто она нами помыкает, специально пониженным голосом внимание на себя стягивая. Это я и имел в виду, о надменности говоря.)

А она, почуяв словно наше напряжение, продолжила голосом покрепче.

— Он ведь у меня единственный родственник оставался, после того, как родители в катастрофе погибли. Родителей я почти и не помню. А дед меня к себе забрал. Мы-то в Мурманске жили, хотя я город Мурманск совершенно не помню, ни единого пятнышка воспоминаний об улицах, домах или дворах, только о квартире смутные такие воспоминания иногда всплывают. Но это и понятно, я ведь совсем маленькой была, родители разбились, когда мне и трех лет не было. Они на своем "москвиче" под КАМАЗ влетели, и произошло это в семьдесят девятом году. Дед был скуп на ласку, но и не ругал зря, и конфеты шоколадные покупал мне с каждой пенсии, а как мне пятнадцать исполнилось, стал иногда по двадцать пять рублей совать: мол, сходи и сама купи себе что-нибудь модное, что тебе по душе или по надобности, сапожки там зимние или что, а то я в женском обмундировании не разбираюсь, обязательно что-нибудь не то возьму. Я и покупала, что найти могла — ведь в те годы с товарами было ещё плохо, а потом инфляция началась. О своей профессии он рассказывал мало и нехотя, лишь в последние годы побольше разговорился, когда заболел и я за ним ухаживала. Воспоминания из него полезли… Тогда и узнала я многое. Я еще, помню, спрашивала у него: дедушка, а почему ты не в Москве поселился, а в Угличе? Ведь тебе, по тому, что ты рассказываешь, вполне могли в Москве квартиру дать. Во-первых, ответил он, незачем мне было Москве глаза мозолить. Во-вторых, как сейчас выясняется, прав я был, что выбрал место вдали от суеты, потому что в Москве, вон, то путч, то дороговизна вдвое против всей России, то мафия со стрельбой на улицах, то ещё какие-нибудь несуразицы, от которых спасу нет. А в-третьих, Углич к нашему дому всего ближе, сел на автобус — и порядок, а ведь отдых за городом, особенно летний — это самое главное… Но мы ж туда и в зимние каникулы ездили, на лыжах кататься, и в весенние, и в осенние… Дом теплый, кроме печки хорошей ещё и газ подведен — так чего ж ещё надо? А теперь объясните мне, почему про моего деда стало известно и почему о нем разговор зашел?

— Все объясню, красавица, — вздохнул я. — А потом, может, и ты мне кое-что ещё растолкуешь. В общем, слушайте детки…

И принялся я рассказывать им — они только рты разинули.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Срочная телеграмма, дав кругаля через Екатеринбург, достигла Москвы около полудня — приблизительно в то время, когда Яков Михалыч Бурцев завершал перед "молодняком" свой рассказ.

Подтянутый офицер прошел в кабинет своего начальника и положил телеграмму на стол.

— Богомол проявилась.

Огромный, толстенный генерал — офицер, которого можно было бы назвать личным его адъютантом, играл при нем приблизительно такую же роль, что Арчи при Ниро Вульфе — внимательно прочитал сообщение, сграбастав тоненький листок своей лапищей.

Текст сообщения был ему предельно внятен:

"Готова полностью исчезнуть, осталось уладить последний этап. Что за подозрительный человек, явно из "системы", идет за мной вплотную? Если это ваш — отзовите его немедленно, чтобы не узнал лишнего. Если не ваш — будет ликвидирован в ближайшем будущем."

— Оч-чень интересно… — пробормотал генерал Пюжеев Григорий Ильич. Совсем интересно…

Он откинулся в кресле и поглядел на подчиненного.

— Это ж впервые она настолько напрямую… внаглую, я бы сказал… выходит на контакт? Аиньки, Лексеич?

— Впервые, — подтвердил Лексеич. Полностью, Александр Алексеевич Кривцов. Но генерал его иначе, как "Лексеичем", не называл. Генерал вообще любил выдерживать с окружающими, и даже с самыми близкими людьми, добродушный стариковский тон, порой не без ворчливости. Что в действительности скрывалось за этим добродушием, с его "аиньками" и "опаньками", хорошо известно было не только близким людям.

— И это значит… — Григорий Ильич хмурился. — Это значит, что либо ей ничего не грозит, настолько не грозит, что ни мы, и никто другой при любом раскладе не сумеем её сцапать, либо она оказалась в отчаянном положении, когда главное — выкрутиться, а на остальное наплевать. Какой вариант предпочитаешь?

— Первый, — сказал Лексеич.

— Правильно, первый, — кивнул генерал. — А почему?

— Во-первых, из отчаянных ситуаций она привыкла выкручиваться сама. Во-вторых, судя по первой части сообщения, дела у неё идут совсем неплохо. У неё есть какой-то хитрый план, как исчезнуть настолько основательно, чтобы потом никто и никогда её не искал. И человек, висящий у неё на хвосте, именно поэтому ей не вполне удобен: он может стать свидетелем некоторых событий, может слишком много узнать о том, в каком направлении и как она улетучилась. А ей это совсем не с руки. Вот она и хочет загодя от него избавиться.

— Угу, — одобрительно буркнул генерал. — Что еще?

Генерал Пюжеев Григорий Ильич — известный среди своих приближенных и подчиненных под дружеским прозвищем Повар, происхождение которого терялось во мраке времен — был одним из тех мастодонтов, которые вошли в большую силу при советской власти, а после грандиозного крушения грандиозной Советской империи не только не утратили эту силу, но сохранили и приумножили её. Если в Советскую эпоху он курировал весь "куст" контрразведок дружественных стран социалистического лагеря, а при Андропове был нацелен, кроме того, на финансовые махинации высших чинов государства, на "бриллиантовую аферу" и прочее (наверно, точнее было бы сказать не "нацелен", а "натравлен", как древние римляне натравливали стокилограммового, внешне неповоротливого и при этом почти неуязвимого неаполитанского мастино — собаку Понтия Пилата, если верить Булгакову — на быков и леопардов), и в настоящее время занимался в основном именно незаконными финансовыми потоками, и обладал такими знаниями в этой области, такие досье у него были накоплены, что только самоубийца рискнул бы пойти ему поперек или — храни любые боги того, кто решился бы на подобную дурость! — "заказать" генерала.

Кто знал генерала, те соглашались, что, да, крови за ним немало. Но при этом за генералом имелась одна особенность: он терпеть не мог представителей криминального мира и никогда не шел ни на какие сделки с уголовниками. Он глубоко был убежден, что самый большой вред принесли такого рода сделки, начиная со сталинских времен, когда уголовным "авторитетам", как "социально близкому элементу", лагерное начальство доверяло поддерживать порядок на зонах и держать в узде "политических" (учитывая ещё и то удобное обстоятельство, что воры, "разбирающиеся" только по воровским законам, могли любого "слишком борзого" или "слишком хитрого", вокруг которого "политические" начинали объединяться и "качать права", требуя соблюдения хотя бы тех почти не существующих норм обращения с заключенными, которые на бумаге все-таки были обозначены, взять и порешить "по понятиям", и никто не виноват). Об этом Юрий Домбровский написал в своих стихах-воспоминаниях: "Меня убить хотели эти суки, Но я принес с рабочего двора Два крепких заостренных топора, По всем законам лагерной науки…" И далее, и далее по времени. Генерал двумя руками подписался бы под фразой, некогда проброшенной Солженицыным (или просто процитированной им, по Варламу Шаламову): "Уголовники — это не люди". И вот, когда рухнули все сдерживающие центры, когда исчез каменный сапог прежнего государства, давивший всем на шеи и самых оголтелых (самых "отмороженных", как сказали бы сейчас) державший в жестком подчинении, все эти нелюди, весь этот криминал ломанул в капитал и во власть — и ничего с ним не смогли поделать, потому что сами его вскормили и дали возможность силу сохранить.

И для любых своих дел он использовал проверенные кадры, в штат ли официально внесенные или существующие за рамками штатного расписания, но при всем том остающиеся штатными единицами. Искать киллера в уголовном мире он бы ни за что не стал. И потому те совсем немногие, которым было известно, что легендарная женщина-киллер Богомол около двух лет назад не погибла в перестрелке на подмосковной даче, а продолжает трудиться на своей тяжкой ниве, никак не могли уяснить суть её отношений с генералом Пюжеевым. Да, она была, по всему, зверем-одиночкой, вышедшей из невесть каких темных глубин преступного мира и беспощадно отвоевавшая себе место под солнцем. Но, с другой стороны, несколько раз вся её деятельность сыграла настолько на руку генералу, что трудно было не заподозрить, что она работает под его чутким руководством. Более того, был момент, когда генерал мог её прихлопнуть — и не только отпустил, якобы в благодарность за невольно оказанную услугу, но и оставил ей её банковские счета, на которых лежали миллионы долларов. Существовала версия, что эти банковские счета она "оставила себе сама", обманув генерала и подсунув ему дискету с программой, стершей в международной банковской сети данные об одних счетах и так запутавшей сведения о других, что выследить их сделалось почти невозможным. Но и тут знающие люди задавались вопросом: стал бы такой хитрый и осторожный человек, как генерал Пюжеев, вставлять непроверенную дискету в компьютер, включенный перед этим на выход в международную банковскую сеть, если б не было у него чего-то скрытого на уме? Оплошность настолько была не в духе генерала, что казалась допущенной нарочно…

Однако, никаких более убедительных доказательств не имелось. Был момент, когда удалось нащупать ниточку, ведущую к делам ранней юности Богомола — и эта ниточка привела к строго секретной части архивов "органов", хранившихся в здании самарского УВД. Только там, как выяснилось, могли до сих пор существовать два или три документа, способных подтвердить: да, Богомол была штатным сотрудником, и все её якобы личные банковские счета принадлежали "системе", а она была лишь хранительницей этих счетов, имеющей право брать с них на любые "служебные и представительские расходы", которые могли включать и самые дорогие автомобили, и виллы в Испании и Франции, и наряды "от кутюр", и многое другое. И даже — если бы эти определенные документы были обнаружены — можно было бы стопроцентно утверждать, что она не просто штатный сотрудник, что с семнадцати лет она проходила подготовку и обучение в сверхсекретной и сверхэлитной школе, той, которую многие журналисты и авторы детективов, питающиеся "звоном непонятно откуда", называют попросту "школой убийц", хотя это название далеко от истины.

Но все те архивы, где могли сохраниться слабые следы подлинной биографии Богомола, погибли в печально знаменитом на всю страну пожаре здания самарской милиции (оно же — здание и других "органов" и служб). И на том оборвались последние ниточки…

Так что, не имея твердых доказательств ни "за", ни "против", оставалось принимать такую версию: да, Богомол и вправду одинокий хищник, никому не подчиняющийся и никому не служащий, кроме собственного кармана, но Повар, умеющий просчитывать на много ходов вперед, несколько раз правильно определял, что в таком-то и в таком-то случае "заказ" будет передан Богомолу, а не другому киллеру — и обыгрывал эти ситуации так, что они оборачивались к прямой его выгоде.

Версия со своими слабыми местами — но, все равно, самая устойчивая и убедительная из тех, которые нормально сочетались и со скудными фактическими данными, и с логикой жизни.

И, надо думать, многие испытали бы шок, увидев в руках Повара зашифрованное послание Богомола — можно считать, прямое доказательство подчиненного и "штатного" положения знаменитой убийцы. Но было ли и это доказательством?.. Или Богомол, по своему обыкновению, решилась сыграть ва-банк?..

После всех этих необходимых пояснений, можно вернуться к разговору генерала с его "адъютантом".

— Что еще?.. — Лексеич размышлял. — Это правда, она никогда не выходила с вами на связь напрямую. И она боится нарушить ваши планы, ликвидировав нашего человека — если тот, кто крутится возле нее, и вправду наш человек. Ее осторожность показывает, что речь идет не только о её исчезновении, но и о чем-то ещё очень важном… О том, что может представлять для вас прямой интерес. Я бы предположил, что она нащупала какой-то крупный финансовый поток, наводку на который хочет оставить вам, перед тем, как исчезнуть… Из чувства благодарности, что вы её до сих пор не съели, или из желания доказать свою полезность, чтобы вы не съели её как-нибудь потом — это вам судить, — усмехнулся Лексеич, а генерал благодушно кивнул: будто дедушка, наблюдающий за возней внучат. — И ещё я бы предположил, что этот финансовый поток интересует многих, что вокруг него разыгралась настоящая пляска смерти, и что положение с этим потоком критическое. Иначе бы она не обратилась напрямую. Исчезнуть с концами она могла бы и без всяких уведомлений.

— Угу… — опять кивнул Повар. — Отправлено из Угличского района, так… Вот что, сынок, вынь-ка мне да положь на стол сводку преступлений по Угличу и области за последнюю неделю. Я думаю, ты прав насчет пляски смерти. А где пляска смерти, там и трупы, которые должны быть зафиксированы.

— Сейчас, сделаю, — живо отозвался Лексеич и вышел из кабинета.

Вернулся он буквально через десять минут, и за это время Григорий Ильич многое успел продумать и передумать.

"Значит, она все-таки справилась, — думал он. — Но откуда эта идея исчезнуть? Она не может исчезнуть, не предоставив документов… Выходит, она убеждена, что документы уже у нас? Откуда эта убежденность? Жаль, она не успела прощупать старика. Но, похоже, она считает, что её странный преследователь охотится за тем же самым. И если он мой человек — то я все получу без проблем. А если не мой человек — то, установив, кто он (после его смерти, возможно), мы узнаем, где документы и кто ещё заинтересован их получить. М-да, судя по её намеку, там идет настоящая бойня. Посреди бойни она чувствует себя как рыба в воде — и при этом всегда чует, в какой момент надо тихо выскользнуть из этой… из этой… м-да, общей собачьей драки, когда из клубка сцепившихся собак только клочья шерсти летят. И на этот случай у неё заготовлена очередная хитрость… Очень эффективная хитрость и при этом, очень простая, которую, как она считает, я пойму по тому минимуму информации, который она мне подкинула. А поняв, в чем именно хитрость, я пойму, где именно искать документы после её исчезновения… Да, именно так."

— Вот, — прервал его размышления Лексеич. — Полная распечатка.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил Пюжеев.

— По-моему, есть.

— Докладывай.

— Лучше вы сами поглядите. Вдруг я что-нибудь пропустил?

Пюжеев махнул рукой.

— Да ладно, чего уж там. Ты не из тех, кто упускает. Вот и выкладывай свои наблюдения, не напрягай меня, старика.

— Хорошо… — Лексеич стал перебирать листы компьютерной распечатки. Итак, четыре дня назад в Угличе произошла крутая расправа: убили четырех бойцов, из "бритоголовых", входивших в ударную бригаду организованной преступной группировки под началом таких Владимира Губанова и Николая Фомичева — Губы и Фомы, как их среди своих называют. Имена убитых — Виктор Доезжаев, Александр Хрумкин, Станислав Барченков и Петр Ищенко. Клички их тоже приводятся, но это не суть важно. Главное — как они все были убиты: голыми руками, точными ударами рук и ног. У Станислава Барченкова перебиты шейные позвонки, Петр Ищенко умер от гематомы: в результате точного удара, который мог нанести только человек, отлично владеющий восточными единоборствами, у него произошла закупорка одного из головных сосудов, и, как следствие — кровоизлияние в мозг со смертельным исходом. Так что перед смертью он ещё помучился. Доезжаев и Хрумкин убиты ударами в висок…

— Что ж, знакомый почерк, — кивнул Пюжеев.

— Это ещё не все. Расправа началась возле кафе, где эти четверо проводили вечерок…

— Началась? — Пюжеев чуть сдвинул брови.

— Да. Кафе "Леонардо да Винчи", с итало-французской кухней. Очень популярное среди местных "крутых". Там и дорого довольно, и обслуживание первоклассное. И официантки, понятное дело, держатся за свои места руками и ногами, поэтому никто ничего не видел, никто ничего не слышал, никто ничего не знает. Но местным сыскарям удалось все-таки вытрясти, что эти четверо покинули кафе намылившись за красивой девушкой, блондинкой, к которой начали клеиться и которая их отшила. Разозлились и решили догнать её и показать, кто в городе хозяин. И ещё одно. На лице одного из убитых, Барченкова…

— Которому шейные позвонки перебили? — уточнил генерал.

— У того самого. Так вот, у него на лице обнаружены царапины, явно от женских ногтей. А ещё — следы губной помады. Очень дорогой губной помады. Из тех, что в московских бутиках идет почти по тысяче рублей за палочку, а в Угличе такую вообще никогда не видали, поэтому местным пришлось потрудиться, чтобы установить фирму. Молодцы, справились, и довольно быстро. После этого возникли две версии. Первая — что девушка была подсадной уткой, которая должна была выманить "братков" на улицу. Вторая что девушка никакого отношения к разборке не имеет, что убийцы так и так болтались возле кафе, подстерегая свои жертвы, а девушка невольно сыграла им на руку. Ее затащили в безлюдный переулок, где почти все дома брошены и заколочены — затащили силой, факт. В этом переулке двое из четверых и были убиты. Барченков и Доезжаев. Хрумкина и Ищенко нашли в их "мерседесе", километрах в десяти от города. По всей видимости, убийцы запихнули их в их собственную машину и отвезли подальше, чтобы устроить им допрос с пристрастием перед тем, как ликвидировать. То, что Ищенко умирал долго и мучительно, и что его агония должна была произвести впечатление на Хрумкина и развязать ему язык — вполне очевидно.

— И к какой версии склоняется следствие? — поинтересовался Повар.

— Ко второй. Девушка, судя по всему, из денежных и не настолько низкого полета птица, чтобы быть подсадной уткой. Скорей всего, заезжая туристка. Увидела дорогое престижное заведение, решила зайти перекусить — и влипла в историю. Если так, то судьба девушки достойна сожаления. Убийцы появились в тот момент, когда она давала отпор насильникам и успела "приласкать" коготками одного из них. Разумеется, убийцы не оставили бы свидетельницу. Ее, почти наверняка, забрали вместе с Хрумкиным и Ищенко — и что с ней сталось, непонятно. В "мерседесе" были обнаружены отпечатки женских пальцев…

— Удалось установить, чьи?

— Нет. Но тут появляется наша отправительница телеграммы: Железнова Татьяна Ивановна, — Лексеич позволил себе улыбнуться.

— Вот как? В каком качестве? — складывалось такое впечатление, что генерала Пюжеева эта история тоже начинает веселить.

— Очень мельком, — сообщил его верный адъютант. — Поскольку, скорее всего, девушка была туристкой, решили проверить все гостиницы. И обнаружили, что среди молодых эффектных блондинок, приехавших в город накануне убийства или в день убийства рано утром, есть некая Татьяна Ивановна Железнова. Очень красива, сняла номер "люкс" — то есть, явно при деньгах. К тому моменту, как на неё вышли, она уже отбыла в неизвестном направлении. На всякий случай, проверили её номер. Естественно, тут и там обнаружились её отпечатки пальцев…

— И они не совпали с теми, которые были в машине? — полюбопытствовал Григорий Ильич.

— Не совпали, — охотно подтвердил Лексеич. — Кроме того, поскольку горничная ещё не убирала номер, остался после Железновой всякий хлам. В частности, ватки и салфетки, которыми она стирала губную помаду. Выяснилось, что пользуется она хорошими сортами — она два вида использовала, "утренний" и "вечерний" — но её помада нисколько не похожа на ту, следы которой остались на щеке убитого. И по цене даже близко не лежит. Поэтому Татьяну Железнову вычеркнули из списка подозреваемых. Осталось, как я сказал, лишь упоминание, что и она была проверена, в числе прочих. И что это оказался ложный след. Да, и еще. Скорей всего, она в тот вечер не выходила из номера. Во всяком случае, выходящие из гостиницы в город должны оставлять ключи от своих номеров у дежурной, а не уносить их с собой. Об этом и объявление в гостинице висит. Это, вроде, для того делается, чтобы самих постояльцев застраховать от потери ключа. И если утром Железнова чин чином оставила ключ — отправляясь посмотреть заповедник древнего зодчества, или как его там, монастыри и другие достопримечательности — то после обеда её ключ в ячейках за стойкой дежурной не появлялся, никто его не сдавал. И еще. Часов в восемь вечера она спустилась поужинать в ресторан при гостинице, выглядела очень спокойной, даже беспечной — не как женщина, которая могла пережить серьезное потрясение — и ужин заказала довольно обильный. Салат, отбивная с грибами, моченой брусникой и отварной картошкой, ещё кое-что. Опять-таки, непохоже на женщину, которая не так давно плотно перекусила в "Леонардо да Винчи".

— Кстати, что там ела таинственная незнакомка? — спросил генерал.

— Два куска шоколадного торта. И две чашки кофе "капуччино".

— Знакомые пристрастия, — усмехнулся Повар.

— Очень знакомые, — охотно согласился его адъютант.

То, что Богомол была сладкоежкой — и в сладком себе не отказывала, потому что Бог наградил её организмом, пережигавшем все жиры и лишние калории без ущерба фигуре — Повару и его ближайшим сотрудникам было известно очень хорошо. Недаром досье на Богомола, сведения о её привычках и предпочтениях, тянуло по толщине на роман Дюма. Или на объемы самого генерала Пюжеева.

— И ещё одно, — продолжил Лексеич. — В корзине для мусора валялся прочитанный детектив, карманного издания, в мягкой обложке.

— Что за детектив? — тут же спросил Повар.

— Как ни странно, Агата Кристи, а не кто-нибудь из наших популярных авторов. Видно, родного криминала ей и по жизни хватает… Кстати, с этого детектива и сняли основные отпечатки пальцев. Так вот, даже при самом быстром чтении она бы не смогла дочитать детектив до конца, если бы куда-нибудь выходила. И тем более, если при этом ей пришлось совершить прогулку за десять километров от города.

— Она и не дочитала, — проворчал Григорий Ильич. — И ключ… Если она по рассеянности оставила его у себя, отправляясь в кафе — это одно. Если предвидела, что ей придется убивать и готовила лишний штришок к своему алиби — это другое. Но хитра девка! Предвидя, что уж её при проверках гостиниц не обойдут, изящненько так обманки раскидала: и салфетки с "не той" губной помадой, и детектив, и плотный ужин в ресторане при гостинице, на виду у всех. И отпечатки пальцев поднесла на блюдечке… Но, кстати, раз она оставила отпечатки пальцев — она знала, выходит, что в машине найдут отпечатки, которые с её отпечатками не совпадут. А следовательно, она знала, кому эти отпечатки принадлежат! Кому, по-твоему?

Лексеич пожал плечами.

— Какой-то девушке, которая воспользовалась её губной помадой.

— Какой такой девушке? При каких обстоятельствах эта девушка могла воспользоваться?..

— На этот счет у меня пока никаких догадок нет.

Повар махнул своей лапищей.

— Ладно, проехали… Что дальше?

— Всего один штрих, прежде, чем мы перейдем к другому эпизоду. По мнению патологоанатома, царапины, скорее, были нанесены Барченкову не незадолго до смерти, а часов за десять-двенадцать до смерти. Впрочем, утверждать категорически патологоанатом не берется.

— Однако ж, ценное наблюдение. Молодцы тамошние сыскари, молодцы… Все, что можно, копнули. А что до правды не докопались — так никто бы не докопался, не зная того, что знаем мы… Каков следующий эпизод?

— Как я сказал, четверо погибших были из группировки Губанова и Фомичева. И буквально через сутки Губанов и Фомичев были задержаны по подозрению в убийстве… Убийстве некоего Геннадия Шиндаря, известного местного жулика. Он, вроде, и пустые дачи бомбил, и какие-то свои аферы проворачивал, но ничего серьезного — кровавого, в смысле — за ним никогда не числилось.

— Совсем занятно, — сказал генерал Пюжеев. — Давай в подробностях.

— В подробностях это выглядит так, — продолжил свой доклад Лексеич. Приблизительно через сутки Губанов и Фомичев выехали в район. Сопровождали их некие Николай Смальцев и Анатолий Чужак, а позже к ним присоединились Антон и Виталий Горбылкины. Доехали они до деревни Заплетино и остановились в доме таких Якова и Зинаиды Бурцевых, где засели гулять на всю ночь…

— Кто такие эти Бурцевы, неизвестно?

— Судя по всему, обычная семья, и подобные гости были им как снег на голову. По ряду косвенных признаков можно заключить, что Губанову и Фомичеву надо было провести всю ночь при независимых свидетелях, создавая себе надежное алиби на это время. Но тут я остерегаюсь говорить наверняка, потому что признаки, повторяю, лишь косвенные. Как бы то ни было, в разгар гулянки, часа в три ночи, Виталий Горбылкин ударил ножом Анатолия Чужака и сбежал. Пирующие сами вызвали "скорую помощь" и милицию, при этом Губанов и Фомичев чин чином дождались приезда милиции и встретили её вместе со всеми. Милиция составила протокол, оформила все, как положено, собиралась уже уезжать — и тут, совершенно неожиданно, в дальнем углу огорода Бурцевых обнаружила свежезакопанное тело совсем недавно убитого Геннадия Шиндаря. А в багажнике машины Губанова и Фомичева обнаружили следы крови этого Геннадия Шиндаря. Естественно, всю компанию забрали…

— Как был убит Шиндарь? — спросил Повар.

— Удавлен, — сообщил Лексеич.

— А кровь откуда?

— Он был сильно избит, до крови. Похоже, перед смертью его допрашивали, применяя довольно крутые методы.

— С этим понятно, — генерал Пюжеев теперь хмурился. — Что дальше?

— А дальше, всю компанию арестовали… И отпустили через несколько часов.

— Отпустили, вот как? Несмотря на все улики?

— Да. Против Бурцевых ничего толком не было. А за Губанова и Фомичева бился их адвокат, Валентин Строганов. И добился того, что их отпустили под залог, причем не очень большой. И вот, они на свободе. Виталий Горбылкин в бегах, до сих пор не поймали, хотя в розыск он объявлен не только по району, но и по всей области.

— У-гм… — промычал генерал. — Тут бы нужны характеристики всех действующих лиц. Живые, понимаешь, характеристики. На Бурцевых. На этих Горбылкиных, Антона и Виталия. Как они оказались в доме Бурцевых — на положении пленников, подозреваемых в причастности к расправе над "бойцами" Губанова и Фомичева, или просто как соседи Бурцевых, заглянувшие "на огонек", учуяв запах пьянки? Кто такой Виталий Горбылкин — придурок, психанувший с перепою и размахавшийся ножом, или исполнитель другой преступной группировки, спасавший свою жизнь? Хотя… — Повар откинулся в кресле, прикрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он уснул. Лексеич терпеливо ждал. Утекали минута за минутой… — Кто? — спросил Повар, не открывая глаз. — Губанов или Фомичев?

— Я дал запрос в наш спецархив, едва увидев распечатку, — сообщил Лексеич. — Вот-вот дадут ответ.

— Хорошо… — пробормотал Повар. — И насчет этого адвоката, Валентина Строганова, тоже, да?

— Разумеется.

— Что насчет "послужного списка" Горбылкиных?

— Могу навести справки.

— Наведи, наведи. Не удивлюсь, если…

— Что?

— Да так, ничего, — буркнул Повар. — Кстати, кто они друг другу?

— Дядя и племянник.

— Дяде сколько лет?

— Не указано. Это ж самая общая распечатка, где главные оперативные сведения. Но подробности можно получить буквально в течение четверти часа. Ну, может, чуть побольше времени понадобится — но ненамного.

— Вот и получи. Все, что возможно, получи. И еще… нет, об этом запрашивать не надо. Не надо, чтобы кто-то увидел слишком явную связь. Достань мне лучше папку, на которой помечено "Палач".

— Разве вы не отправляли её в основное хранение? — удивился Лексеич.

— Нет, — коротко отрезал Повар.

Лексеич подошел к сейфу, открыл его, отыскал нужную папку, положил на стол перед генералом.

— Кажется, понимаю… — сказал он. — Ведь последние годы жизни палач провел в Угличе. И вы считаете, это как-то связано?

— Посмотрим, — Повар накрыл папку своей лапищей. — Просто… Гм-да!.. Неужели тебе до сих пор не пришло в голову, что за девчонка была в машине и как и когда эта девчонка могла воспользоваться помадой Богомола?

— Н… нет… — чуть растерянно ответил Лексеич.

— Вот и подумай. Все проще пареной репы. Шиндарь, понимаешь? Через него ищи разгадку. И, я думаю, Горбылкины тоже… Надо надеяться, когда ты получишь послужной список Горбылкиных, то сам все поймешь. Ладно, ступай.

Лексеич, без лишних слов, вышел из кабинета, а Повар открыл папку и стал её изучать — в сотый, наверно, раз за последние годы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ну, вот, выложил я молодежи моей все без утайки, от того момента, как Леха меня подставил, и до того момента, как углядел их грузовичок, из рюмочной…

— Вот такая история, — заключил. — Покойник на покойника громоздится, и как бы нами этот рядок не дополнили.

— Да, дела, батя… — сказал Мишка. — Дела…

А Гришка только кивнул, угрюмо и задумчиво.

Катерина, она вообще к концу моего рассказа вся бледная сделалась.

— И так получается, — сказал я, — что все вокруг этого дома завязано. "Таджичку" прибрали, узнав, что она в этот дом лазила и что-то там нашуровала. Шиндаря и Ирку-оторву за то же самое положили. Горбылкиных бандюги сгребли, потому что, я так понимаю, старший Горбылкин, он то ли у самой "таджички", то ли у Шиндаря, какие-то вещи, в этом доме покраденные, прикупил. А младший Горбылкин, он, видимо, на толкучке эти вещи сбыть пытался, на том и засветился. Бандюги рвутся с хозяйкой дома побеседовать надо понимать, "убедить" её, чтобы она по доброй воле этот дом в их собственность передала. По тому, что они увидели на руках у "таджички", Шиндаря либо Горбылкиных, чем-то этот дом позарез интересен им сделался. Да, и еще? Почему они не хотят на старшего Горбылкина Шиндаря вешать, ведь получше меня старший Горбылкин вписывается? А потому, отвечаю я себе, и вам тоже, что есть на руках у Горбылкина какие-то вещи, из украденных в доме ну, может, не на руках, может, он просто знает о них, видел — и если он про эти вещи следствию расскажет или фактически предъявит, то сильно это бандюгам отольется. То ли под крутую уголовную статью они подпадут, такую, с которой на залог уже не соскочишь, то ли не видать им после этого дома как своих ушей, потому что следствие этим домом сразу заинтересуется, и, что называется, арест на имущество наложит, до конца разбора. А во время разбора следствие до чего-то такого докопается, что перестанет этот дом быть ценным для бандюг, и вся их игра погорит, и все их усилия. В общем, нельзя им, чтобы все эти уголовные истории хоть как-то с домом связались, а надо, чтобы насчет дома никто никогда не заподозрил, какая у него роль, во всем этом деле. А если и вправду один из бандюг — человек из "органов", то, вообще, такая кучерявая петрушка получается, что в глазах рябит. Вот я и спрашиваю, Катерина, можешь ли ты сообразить, что такое с твоим домом связано…

— Уже не моим, — вставила она.

— Ну, по документам-то ещё твоим, ведь передача дома этой Татьяне пока не оформлена. Так вот, что с ним может быть связано такое, из-за чего все словно с ума посходили и с цепи сорвались?

— Вот не знаю, — она размышляла. — То есть, что-то с ним связано, это верно. Дед, когда умирал, заклинал меня побыстрее этот дом продать. Сказал, нельзя мне им владеть, очень это для меня может быть опасно, что только он им владеть без боязни мог. "Потому что…" — начал он. И на этом остановился, замолк, не стал рассказывать. Так я и не знаю, почему этот дом для него одного был безопасен, а меня или кого другого погубить может. Я только поняла, из его нежелания говорить, что это как-то относится к его… к его профессии. Ну, он потом сказал, что дом мне, собственно, и не очень к чему, а вот если продам я его, то у меня нормальные деньги будут и чтобы в другой город обменяться, где никто не будет знать, из какой я семьи, и на новом месте с толком устроиться. Я так и поступила. Деньги, как вам известно уже, вперед взяла. А вот сейчас приехала все до конца оформить… Я, надо сказать, не раз документы на дом проглядывала, гадала, что дед мог иметь в виду, но ничего особенного в документах нет, все там по правилам, все чисто, иначе бы меня и в права наследства не ввели, и нотариус отказалась бы утверждать предварительное наше соглашение с Татьяной, потому что, сказала бы, для меня это соглашение будет невозможно выполнить, если дом у меня отберут, как не по праву доставшийся.

— Так, по-моему, все просто и ясно, — проговорил Мишка. — В доме клад был. Золото, там, бриллианты. "Таджичка" с Шиндарем этот клад нашли, или часть его, что-то Горбылкину пихнули, что-то сами продавать стали. Бандиты их и накрыли. Вот им и нужно теперь, чтобы дом в их собственность перешел: ну, обставить дело так, что на законных основаниях они этим кладом владеют. И всех тех, кто ещё про клад знал, они порешили — до кого добраться могли. А Горбылкина до следователей допускать нельзя, чтобы он про клад не проболтался. Вот она, история, по-моему.

— Нет, — сказала Катерина. — Если б в доме ценности были спрятаны, дед бы это от меня не утаил. Сказал бы, что забери драгоценности из тайника, прежде, чем дом продавать. И опасности никакой у меня от этого клада не было бы. Если бы нужда прижала, то одно колечко в один ломбард, другое — в другой, никто бы никогда не узнал, сколько у меня чего на самом деле. Нет, это что-то другое. Отношение к самому дому имеющее, к его истории, к правам на него.

— И к профессии твоего деда, факт, — подал голос Гришка. — Иначе бы не возникло о нем разговора. Что-то он там нахимичил, ты уж прости…

— И ещё одно, — сказал я. — Мне эта история с "таджичкой" очень важной кажется. Что она делала три месяца после мнимой своей смерти? Кого похоронили вместо нее? И похоронили ли вообще кого-нибудь, или пустой гроб в землю опустили? Ну, не пустой, а камнями, там, набитый, чтобы вес был… Но ведь кому-то было выгодно сначала за мертвую её выдать, в живых оставив, а потом взять и пришить…

— Ну, что там было да как, мы вряд ли дознаемся, — сказал Гришка. Разве что, могилу разрыть… Но не наше это дело, по большому-то счету. А наше дело вот в чем заключается, по моему размышлению. Бандиты хотят хозяйку дома замочить, это ясно. При этом, они считают, будто Татьяна — это Катерина. Ну и пусть считают! Ведь если они пронюхают, что вот она, Катерина, с нами — за ней охота пойдет. Поэтому Катерине нужно линять отсюда, как будто она и вовсе здесь не была. А Татьяна пусть разбирается! По всему выходит, она и эти бандюги друг друга стоят. Если перемочалят друг друга — то туда им и дорога. А нам самое главное что? Во-первых, тебя, батя, от тюрьмы избавить. Во-вторых, Катерину охранить, чтобы с ней ничего худого не случилось. Вот пусть и пойдет у них такой дым коромыслом, чтобы о тебе забыли. А Катерине, говорю, надо немедленно домой возвращаться.

— Не получится, — сказал я. — Ну, допустим, положут они эту Татьяну. Хотя, понимаете, я от неё дурного не видел, и это она меня обратиться в милицию надоумила, так что нехорошо, вроде, совсем её бросать… Но, ты прав, мы ей совсем не нужны, она из тех, кто если уж разберется с проблемами — то только сама. Так что, наше дело сторона. Но я к чему? Вот, положим, угрохают они Татьяну. Так они очень быстро выяснят, что не ту угрохали, что не она хозяйка дома, и тут охота продолжится, за Катериной уже. Они её и в Череповце достанут, и всюду. Покоя не будет. Поэтому самое лучшее — как можно скорее переоформить дом на Татьяну, чтобы Катерина и впрямь никакого отношения к дому не имела, иначе получится навроде того, что Катерина голову в песок будет прятать, пока шею не перерубят. И выходит, как можно скорее ей надо с Татьяной встречаться, чтобы, может, уже сегодня к вечеру у нотариуса все оформить. Ну, завтра, в крайнем случае. Документы-то все подготовлены, и в порядке. А как только дом будет за Татьяной числиться — Катерина сможет спать спокойно.

— И потом, — добавила Катерина, — я ведь договор заключила. Если я в срок не оформлю на неё дом, я буду платить неустойку в тройном размере…

— Это сколько? — поинтересовался Мишка. — Сколько она тебе за дом заплатила?

— Четыре тысячи, — ответила Катерина. — Долларов, в смысле.

— Неплохо для наших мест, — прикинул я. — Очень неплохо.

Сыновья не выдержали, заржали.

— Ты, батя, так говоришь "неплохо", как будто всю жизнь дома продавал и у тебя эти доллары тысячами по карманам ползали. А ты, небось, и пятьсот рублей одной бумажкой никогда не щупал!

— А что? — завелся я. — У нас, вон, и по полторы тысячи нормальные дома, зимние, продать порой не могут. В смысле, если дом в деревне, а не в престижном месте каком-нибудь, где коттеджи понапиханы и весь дачный поселок под охраной. Да и там старые дома покупают только ради участка, чтобы старый дом снести и на его место кирпичное чудище воткнуть, с гаражами и с этими окошками гнутыми. Ведь у тебя дом со всеми удобствами?

— Да, — кивнула она. — И даже газ подведен, и колонка есть. Вода горячая, и зимой — хочешь, печку топи, хочешь, газовый камин зажигай. Вот только на зиму, когда никого нет, мы газ отключали. Перекрывали вентиль под домом, где никому никогда бы не пришло в голову этот вентиль искать.

— Вот видишь? — сказал я. — Классный дом, и цены ему нет, и в престижном дачном поселке он стоит — и, все равно "новый русский" только бы на снос его взял, потому что он "не в стиле". Ну, накинул бы за место и за то, что все коммуникации подведены, газ включая… Но, наверно, так оно и вышло бы, тысячи четыре, не больше.

— Это ты верно баешь, — ввернул Гришка. — Только к чему? Все это — к делу не относящееся, мы сейчас о другом толкуем.

— А к тому, — ответил я, — что совсем дурные времена пришли. Хороший дом, которым раньше бы какой-нибудь академик или секретарь ЦК гордился, теперь этим, которые без мозгов, но с деньгами, и даром не нужен, потому как не "навороченный" он. А нормальные люди, которые толк в домах знают, и которые за такой дом и пятнадцать, и двадцать, и невесть сколько тысяч отдали бы, будь у них такие деньжищи, с голым задом сидят и купить ничего не могут…

— Да будет, батя, чужие деньги считать, — сказал Мишка. — У тебя как денег не было, так и не заведется, а сейчас действительно речь о другом. Если Катерина четыре тысячи получила, то, выходит, двенадцать тысяч ей придется выложить, если что.

— Все двенадцать, — подтвердила Катерина. — А откуда я такие деньги достану? Только квартиру продавать и бомжевать… А рассчитывать на то, что бандиты Татьяну убьют и все мое при мне останется, и дом, и деньги, уже полученные — это, знаете… Нельзя на чужой смерти благополучие строить. И даже на надежде на чужую смерть.

Чуть не сорвалось у меня с языка, насчет того, а на чем же, мол, твой дед свою жизнь построил, но вовремя я спохватился и смолчал.

— В общем, — завершила Катерина, — есть у меня обязательства, которые я все равно должна выполнить, по данному слову, даже если б неустойки надо мной не висело. И на этом я, можно сказать, с прошлым до конца развяжусь. Поэтому я, не теряя времени, пойду к Татьяне и договорюсь, когда мы к нотариусу едем.

— А где ты остановишься? — спросил Гришка.

— Ну… — она слегка улыбнулась. — Наверно, Татьяна не откажет, чтобы я в её — в моем, то есть, доме — переночевала. А если ей это неудобно будет, по каким-то причинам… Что ж, я к вам на ночлег попрошусь.

— Завсегда примем! — заверил я. — Вот, только, извини, можно мне все-таки на твои документы взглянуть? Может, я чего и разгляжу, со свежего-то глазу.

— С поправленного глазу! — заржали сыновья. — Ты лучше, батя, не по документам шуруй, а по армейскому правилу действуй: "С утра выпил — весь день свободен"!

— Так я ж глазок именно поправил, а не залил, — ответил я. — Да и выветрилось все уже, кроме возможности соображать.

— То-то тебя на рассуждения о цене домов потянуло! Будто миллионера какого.

— Да ладно вам… — Я рукой махнул.

А Катерина свою наплечную сумочку расстегнула.

— Вот смотрите. Бумага, что в семьдесят девятом году мой дед эту дачу приобрел, на правах аренды на девяносто девять лет, у Ермоленкова Ивана Мефодьевича. Тогда ведь дома нельзя было приобретать в собственность, можно было только брать в аренду у государства, или, там, у колхоза. Или пайщиком дачного кооператива стать, но тогда тебе принадлежал, как бы, не сам дом с участком, а пай в кооперативе, и после твоей смерти, особенно если ты завещания не оставил, собрание кооператива решало, оставить дом и участок за наследниками или вернуть им пай, а дом передать кому-то другому. То есть, такое голосование всегда формальностью было, потому что все понимали, что дом — это личная собственность, как бы это официально ни называлось, но ведь существовало такое… — она улыбнулась чуть ли не виновато, что все это знает и так грамотно излагает. — Я во все это вникала, на всякий случай, и знающие люди мне растолковывали. Боялась я, понимаете, что-то не то сделать и на каком-нибудь нарушении законов попасться. Тем более, после дедовских намеков… Так. Нотариально заверенное соглашение, что вся сумма аренды на все девяносто девять лет, семь тысяч рублей, выплачена Ермоленкову полностью.

— Семь тысяч брежневскими? — присвистнул я. — Это ж, наверно, приблизительно и есть, как нынче четыре тысячи долларов.

— Да, приблизительно так, — кивнула Катерина. — Что дальше? Вот. Заявление прежнего владельца, Ермоленкова, что просит на деда дом переписать. Уже в восемьдесят втором году написано, семнадцатого ноября. Все бумаги по переоформлению дома на деда. Справки ежегодные об уплате налогов, все такое. Девяносто третьего года документ, что дед этот дом приватизировал. Почти сразу, как стало можно жилье в свою частную собственность брать. То есть, и без полностью оформленной приватизации дом бы становился моим, но дед со всех сторон застраховался. Чтобы, значит, ни малюсенькой проблемы или подвоха не возникло, когда я буду вступать в права наследства. И чтобы я спокойно могла этот дом продать и деньги получить. Так… Вот копия завещания деда, нотариально оформленного, что дом, вместе со всем остальным имуществом, после него остающимся, ко мне переходит. Словом, все по чину. Осталось только справку получить, что я в права наследства введена и дом на меня переписан — и можно дальше двигаться. Эта справка должна быть готова уже.

— Она и готова, — сказал я. — Я ж был в нашей администрации. Оттуда и твой адрес череповецкий узнал… Но что правда, то правда. В документах разбираться ты получше всех нас навострилась. Поэтому если ты никакой шпильки не углядела, то мы тем более не углядим. Одно для меня странно. Почему этот Ермоленков целых три года медлил, прежде чем накатать заявление о переводе дома на имя твоего деда? А если бы он помер, неровен час? Остался бы твой дед с носом, да?

— Это, по большому счету, ничего не меняло, — сказала Катерина. — Ведь договор аренды существовал, и никто бы не смог нас этого дома лишить. Другое дело, что приватизировать дом, когда это можно стало, было бы намного сложнее. Но ведь в то время, в начале восьмидесятых, никто и представить не мог, что очень скоро частную собственность разрешат, и все документы, подтверждающие права на дома и квартиры, такими важными сделаются. Вот, видимо, и медлили дед и Ермоленков, считая, что уж с этой формальностью всегда успеют. А может, что-то ещё было. Может, они договорились, что Ермоленков напишет эту бумагу, когда дед ему дополнительно отдаст тысячу или две, нигде не учитываемые, чтобы налогов с них не платить. А у деда хоть и много было всегда на сберкнижке в те времена, но семь тысяч выплатить — все равно не шутка. И, конечно, ему время требовалось, чтобы эту дополнительную сумму поднакопить и отдать.

— Да, скорей всего, так и было, — согласился я. — Самое, можно сказать, натуральное объяснение. Да, дом, по тем временам, тысяч на девять-десять брежневскими потянул бы, факт.

— Вот и все, — сказала Катерина. — Полный набор документов, и нигде не найдешь придирок и подковырок. Побегать, конечно, ещё придется, потому что, кроме администрации, в земельный комитет надо, заново земельный план участка и расположения на нем дома получить, со всеми нужными печатями, и в БТИ, за справкой о официальной оценке нынешней стоимости дома, и копию справки о введении в права наследства им нужно сдать… Но это все пустяки.

— Пустяки-то пустяки, — вмешался Гришка. — Но, все равно, мы тебя проводим до этой Татьяны. Если она тебе от ворот поворот даст, то сразу к себе и заберем, а то ещё не найдешь, одна-то, где мы живем. И вообще, пусть увидит, что ты не в одиночку. Что есть кому за тебя постоять, коли что там. Девка, которая запросто с трупами возится и разбирается — с такой девкой, знаешь, надо ухо востро держать…

— Да вы не волнуйтесь, — ответила Катерина. — Я про Татьяну сразу поняла, что она всякой быть может, но со мной она любезна была, и без гонора. И потом, ей самой меня оберегать надо, пока я на неё дом не перевела. А как переведу — тем более все дела между нами будут закончены. Я ведь верно понимаю?

— Вроде, верно, — согласился я. — Переписать дом на Татьяну — и ноги в руки, подальше от молотиловки, которая тут назревает.

— Но, наверно, предупредить её надо… — нахмурилась Катерина.

— А как будто я не предупредил, выложив ей все, что я знаю? — возразил я. — Поэтому про все опасности ей известно. И я больше скажу — если и впрямь она положила тех быков, которые Шиндаря удавили… ну, она ли, или её охрана тайная, неважно… то всякие наши предупреждения, это будет называться вроде того, что заступался заяц за медведя. Нет, ни одного лишнего слова ей нельзя говорить, чтобы она за это слово не вцепилась да в самую гущу драки нас за собой не втянула. А что проводить мы тебя проводим, это точно.

— Тогда пошли, — Катерина встала с травянистого бугорка, на котором сидела. — То есть, я-то пойду…

— …Да и мы с тобой! — поднялся на ноги Гришка.

Ну, мы с Мишкой молча вслед за ними потопали.

Прошли мы краем того поля, за которым кладбище виднеется, на дорожку свернули до перелеска, сквозь который к Старому Хутору выскакиваешь, а там, на развилке, по левой тропке как раз к дому, к калитке центральной и воротам при ней. Я, на молодежь поглядывая, заметил, что все-таки напряженными они идут. Мишка насвистывает слишком беззаботно, Гришка хмурится и свои кулачищи то сожмет, то разожмет, а в Катерине бледность сохраняется. Ну, оно и понятно. К дому приближаемся, вокруг которого смертоубийств накрутилось, да и хозяйка дома в этой заварушке не последнее слово говорит. Может, и ласково примет, но, все равно, как представишь, что перед тобой девка, у которой, похоже, все руки в крови, а ты должен мило улыбаться ей да трепаться как с обычным человеком… Понятно, говорю, что мурашки забегают и дрожь проберет…

— Мишка, не свисти! — взмолился я. — Все деньги высвистишь!

— Как будто у нас когда деньги водились, — хмыкнул он.

— Ну, значит, насвистишь что-нибудь на наши головы. Это ж недолго беду призвать, да долго потом её расхлебывать.

— Да брось, батя, — отозвался он. — Все беды накликаны. Теперь, наоборот, их отпугивать надо. Вот я и отпугиваю.

И затянул вполголоса:

Черный ворон, что ты вьешься

Над мое-еею головой?

Ты добычи — ой, да не дождешься,

Черный ворон, я не твой!..

Слава Богу, только начало хорошее спел, а до конца, что "Вижу, смерть моя приходит, Черный ворон, весь я твой!.." не дошел, потому что мы как раз перед калиткой оказались. Иначе бы, по мне, совсем дурная примета вышла.

А мы калитку отворили, по дорожке к крыльцу направились, и тут Татьяна эта вышла на веранду, встретить нас. Видно, в окно нас углядела.

И стоит она, в ослепительно белом своем костюме, волосы золотом сияют, и в глазах море плещется. Ждет, когда мы подойдем, одну руку на перила веранды положила, в другой так и держит душистую свою сигарету. Честное слово, Царевна Лебедь, навстречу витязям выплывшая, да и только.

И заметил я, что Мишку как покачнуло, будто обухом ему в лоб врезали. Он даже оступился малость, запткнулся. И глаз уже не может от этой царевны златовласой отвести. И, ведь, вроде, все про неё знает: и что не его она поля ягода, и что, сердцем не дрогнув, человека к смерти приговорит. Ан нет, сгинул парень, утонул в её глазах, в этом море зелено-синем, где солнечный луч золотом по гребешкам волн пляшет, а то вдруг туча набежит, и в червленое серебро это золото сперва превращается, а потом словно прозрачной тьмой обволакивается, как наша Волга перед грозой на Илью Пророка, и такие молнии ходят в небе, покачиваясь, будто стволы дубов под ураганом, что и у самого смелого сердце захолодит: а вдруг этот огненный дуб прямо на тебя обрушится.

Вот у Мишки сердце и захолодило, и захлестнуло… Я так ясно видел, что с ним происходит, будто в башке у него сидел, и его глазами смотрел, и его ушами слышал. Да ведь объяснимо оно: плоть от плоти моей, кровь от крови, как же мне не видеть его насквозь?

И совсем мне смутно стало. Вот еще, такой напасти не хватало нам только, ко всем прочим. Хотя… я головой мотнул, пытаясь свои эти самые, предчувствия отогнать. Знамо дело, молодое, горячее, как в красоток не влюбляться? Перемелется, мука будет. Хуже было бы, если б мой сын колодой бесчувственной на таких красавиц, как эта Татьяна, смотрел, пустыми глазами.

Вот Гришка, тот спокойным остался. Но его бесчувственным назвать было нельзя: просто Катерина засветила ему как свет в окошке, и теперь он, видел я, ей одной дышит, поэтому и нет для него других соблазнов. Вот, да, бывает так: красивые девки рядом вертятся, а у тебя уже к одной душа прикипела, и на остальных не то, что не глядишь, но они тебе становятся как картинки все эти глянцевые — посмотреть приятно, а сердца не трогают.

А Татьяна, вишь ты, заметила, какое впечатление на Мишку произвела, и улыбнуться сумела так, что, вроде, и всем нам улыбнулась, а, вроде, только ему. Мишка, понятное дело, совсем поплыл, а мне ещё смутнее стало.

А она заговорила, мелодичным своим голосом:

— Здравствуй, Катя. Очень рада тебя видеть, и очень рада, что ты такая обязательная. А гвардия у тебя замечательная! С такой гвардией любую дорогу проделать не страшно, да? Это, выходит, дядя Яков, твои сыновья-богатыри, которыми ты так гордишься? Заходите, располагайтесь, передохните после дальнего пути.

И вошли мы в этот дом — будто рубеж перешли, который отделил нас от всей нашей прошлой жизни.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Ну? — осведомился генерал Пюжеев. — Теперь, надеюсь, и ты понимаешь?

— Да, — сказал его адъютант. — Теперь и я понимаю.

Он ещё раз проглядел дополнительные данные.

— Итак, Антон Горбылкин давно на заметке у местной милиции, как скупщик краденого, — Лексеич проговаривал все выкладки вслух, чтобы ничего не упустить. — Прежде всего, скупщик всего мало-мальски ценного, что воруют с пустующих дач. Геннадий Шиндарь промышлял, среди прочего, налетами на пустующие дачи. Если мы предположим, что у него была пассия, из местных, помогавшая ему в его "благородном деле", то все становится на свои места. Они обворовали какой-то пустующий дом, в котором девка прикарманила дорогущую губную помаду — и, надо думать, прочую парфюмерию. И нарвалась, по Угличу шикуя, на бандюг, которые по этой парфюмерии, уникальной для тех мест, поняли, что она побывала в этом доме. Почему-то это им очень не понравилось. Они сцапали девчонку и устроили ей допрос с пристрастием. Вытрясли из нее, кто ещё побывал в этом доме и, вообще, к кому ещё могли попасть вещи из этого дома. Девчонку, конечно, потом прихлопнули. И стали подчищать остальных. Прикончили Геннадия Шиндаря, сгребли Горбылкиных, чтобы и их как следует допросить. Но младший Горбылкин, зная, какая судьба его ждет, сумел вырваться, ударив ножом одного из своих сторожей — с неистовством отчаяния и страха продрался, так сказать. Нам бы его найти…

— Найдем, — небрежно сказал генерал.

— Мне продолжать?

— Да… Да, продолжай, пожалуйста.

— А дальше, мы можем с определенностью сказать, что этот дом принадлежит Богомолу. Иначе все её движения и поступки не имеют никакого смысла. Итак… Бойцы, которым было поручено ликвидировать девчонку и схоронить её труп, заваливаются в кафе после трудной работы, отдохнуть и расслабиться. Видно, они были здорово умотаны, раз один из них не до конца стер с лица помаду… Да и царапины на щеке… Ясно, что они с этой девчонкой потешились, прежде, чем прикончить. Богомол, оказавшаяся в кафе, узнает свою губную помаду. На косметику у неё глаз наметанный, и ей известно, что такую помаду можно было найти только в её доме. Она заманивает четырех мордоворотов в ловушку. Двух убивает сразу же, двоим устраивает допрос, увезя за город. Узнает что-то очень важное… Что-то должно быть необыкновенно важное, чтобы она высунула нос из своего убежища, в котором бы ей ещё месяца два сидеть и сидеть, и напрямую, раскрываясь чуть не перед всем светом, обратилась к вам. Вопрос — что?

— Этот вопрос мы чуть позже распотрошим, — сказал Повар. — Давай дальше.

— Дальше… Да, кстати, должен заметить, что убежище она и впрямь подобрала себе на славу. В жизни никто бы её не зацепил, даже мы.

— Умеет… — пробурчал Повар.

— Так вот, далее мы имеем труп Геннадия Шиндаря, который из багажника машины перекочевал в землю, в дальний конец огорода. Причем, согласно показаниям Бурцевых… — Лексеич быстренько взглянул в лежащие перед ним распечатки дополнительных сведений. — Кстати, к этим Бурцевым, обычным местным беднякам, бандитская компания обрушилась как снег на голову — и никого из бандитов, кроме Николая Смальцева, Бурцевы вообще раньше никогда не видели. Видимо, Губанову и Фомичеву годился любой дом, чтобы приземлиться, а у Бурцевых свет горел… Да, согласно показаниям Бурцевых, когда "крутые" на них обрушились, багажник машины был забит жратвой и выпивкой, и трупу там просто места не нашлось бы. Выходит, труп свалили в багажник тогда, когда из багажника достали жратву и выпивку. Кто это мог сделать, кроме нашей подруги? И вот какая ситуация вырисовывается. Бандитам почему-то позарез необходимо зачистить всех, кто имеет отношение к определенному дому, а тем более, бывал внутри и, как они боятся, что-то видел и что-то разнюхал. Они убирают некую девчонку — вот бы её имя установить, убирают Геннадия Шиндаря, хватают Горбылкиных. И, разумеется, им в первую очередь надо ликвидировать хозяйку дома, появившуюся только что и очень некстати. Они посылают "бойцов", а сами устраиваются поблизости так, чтобы иметь свидетелей на всю ночь, которые всегда подтвердят их алиби, что никуда они не отлучались и никого замочить не могли, но при этом и так, чтобы, если что-то где-то пойдет наперекосяк, вмешаться и вовремя скорректировать. Однако ж, они понятия не имеют, на кого нарвались. А наша подруга, вытрясшая из Хрумкина и Ищенко немало интересного, знает, каких гостей ей следует ждать и к чему готовиться. Она уничтожает тех, кто явился убить её. Одного убивает не сразу, а предварительно допросив. И узнает, что они только что убрали этого Шиндаря, а от трупа ещё не успели толком избавиться. И она подкидывает труп Шиндаря в багажник машины Губанова и Фомичева. С двоякой целью. Во-первых, чтобы, когда явится милиция, они со своим усердно сфабрикованным алиби крупно прокололись, едва милиция найдет труп. Во-вторых, если они обнаружат труп до появления милиции, то чтобы они поняли: их бойцы мертвы, и им самим ждать пощады тоже не следует. А после этого она отбивает телеграмму нам… Да, но тут ещё одно интересное обстоятельство возникает. Она подозревает — нет, убеждена — что либо Губанов, либо Фомичев являются человеком… ну, скажем так, "конторы". И даже, возможно, нашим человеком. Чтобы прийти к такому выводу, надо иметь очень веские основания. Надо быть уверенной, что та ситуация, в которую она попала, непосредственно интересна лично вам, и вы держите палец на кнопке. Тут она ошибается, но… Но какую ситуацию она имеет в виду? В Угличе и окрестностях нас интересовала только одна ситуация: с документами, которые так и не были найдены. Выходит, она напала на след этих документов? И где эти документы? В том доме, вокруг которого закрутилась вся эта мясорубка? И случайно ли она приобрела именно этот, некий определенный, дом, чтобы в нем отсидеться? Или она рассчитывала, отсиживаясь, заодно поднять каждую половицу этого дома — и найти бумаги? Были у неё какие-то наводки — о которых до поры она не стала сообщать, потому что не знала, насколько они достоверны? Но если на след документов напал кто-то еще… Кто мог знать, где искать все эти бумаги, кроме тех, кто сам их когда-то прятал? И тогда, действительно, бандюги могут двигаться так целенаправленно только по наводке человека из нашей системы. Но не из нашего отдела. Этот человек из одной из тех структур, которые мы хотим похоронить, так?

Генерал Пюжеев на этот — риторический, скорее — вопрос не ответил. Он устало поглядел на Лексеича и спросил, взирая на своего адъютанта из-под полуопущенных век.

— Так Губанов или Фомичев? Соображения есть?

— Практически, нет. В архивах ничего не нашлось. Есть одна слабая зацепка… Их адвокат, этот Валентин Вениаминович Строганов, выходец из наших. И, поскольку основным его клиентом считается Губанов, а не Фомичев…

— Губанов, ты хочешь сказать?

— Да. Насколько тут вообще можно хоть о чем-то говорить.

— Ладно, и это проехали, — вздохнул Повар. — Общий вывод?

— Наша подруга завладела каким-то домом, в котором скрыты интересующие нас документы. Кому-то ещё известно, что находится в доме. Этот кто-то рвет и мечет, чтобы первым добраться до тайника. Скорей всего, он — доверенное лицо или посланец хозяев документов. И речь идет о настолько важных бумагах, что наш некто предпочитает подчищать всех, кто мог с ними соприкоснуться.

— Ошибаешься, — сказал Повар. Он сидел, откинувшись в своем огромном, но казавшимся маленьким по сравнению с его телесами, кресле, сложив лапищи на необъятном брюхе.

— Ошибаюсь?.. — изумился Лексеич.

— Угу, — Повар чуть шевельнул башкой, как бы обозначая кивок, или попытку кивка. — Никаких документов в доме нет.

— То есть?!.. Как? Почему?..

— Все очень просто, — генерал Пюжеев был само благодушие. — Потому что дом и есть эти документы.

Лексеич задумался.

— Я приблизительно понимаю, о чем вы, — проговорил он наконец. — Но…

— А тут не надо "приблизительно", — генерал продолжал разговор все в том же благодушном тоне — будто ангел небесный на него спорхнул и "красотой смирения" вознаградил его за жизнь долгую и трудную. — Я чуть ли не впервые встречаюсь с таким раскладом, но я давно удивлялся, почему его до сих пор никто не применил. Очень удобная штука. Вот, смотри… — и генерал пододвинул к себе досье, которое незадолго до того просил Лексеича достать из сейфа. — Мы всегда знали, что у Кузьмичева есть дом…

— Точно! — Лексеич не мог простить себе своей недогадливости. — И ведь как раз в тех местах! Дом, который ему Ермоленков подарил!

— Не подарил, а якобы продал, — с ухмылкой поправил генерал. — Но мы-то знаем, что к чему. Мы в другом ошибались. Мы считали, что Ермоленков отдал дом Кузьмичеву в вознаграждение за услуги. Какие услуги мог оказать палач бывшему вертухаю, поднявшемуся при Щелокове до ЦК, до куратора отдела по надзору за артистами и эстрадниками, гастролирующими за рубежом… наш, понимаешь, хлеб перехватывал, гадина — и вместе с Щелоковым рухнувшему?..

— Кстати, ведь сам Кузьмичев и оказался исполнителем приговора… нахмурясь, проговорил Лексеич.

— Ну да, после закрытого суда, — ангел, слетевший на Повара, просто озарял его сверканием крыл. — Все это есть в досье.

— Мы считали… — Лексеич размышлял. — Мы считали, что Кузьмичев каким-то образом помог ему спрятать бухгалтерию по "бриллиантовой" и прочим аферам… Все документы, касающиеся того, на какие счета в зарубежных банках легли деньги и как их можно получить. Собственно, документы, обладатель которых становится и обладателем этих счетов. А оплатой за услуги стал хороший, престижный дом в престижной местности с хорошей рыбалкой и охотой. Поэтому мы дому никогда особенного влияния не уделяли. Ну, есть, и есть. Даже из памяти выветрилось, что он есть. Естественно, Кузьмичева мы допросили… И он нам поведал интересную историю…

— Да, интересную… — Повар прикрыл глаза. Он вспоминал. Восемьдесят третий год… Щелоков только что застрелился, узнав, что едут его арестовать… Арестован Ермоленков… Голос Кузьмичева на магнитофонной пленке — эти огромные, вертикально установленные, вращающиеся бобины техника, сохраняющая и передающая любые оттенки звука и любые колебания в интонации получше любых "кассетников" — Повар не лично допрашивал палача без крайней необходимости, Повар предпочитал не демонстрировать свой облик и свою заинтересованность в том или ином деле даже "проверенным" людям ведь мало ли как жизнь может обернуться… Беседу — или допрос, называйте как хотите — вел один из подчиненных Повара, а Повар потом слушал пленки и анализировал…

— Да, конечно, — звучал глуховатый голос Кузьмичева. — Он передавал мне какие-то бумажки. Говорил, это важно, и я не мог не поверить ему, хотя сам лично ничего в подобных делах не понимаю. Он знал, что мой сын должен уйти в рейс Мурманск-Берген-Эдинбург-Лондон-Гамбург — и в обратном направлении. И просьба была, чтобы мой сын отправил небольшой конверт, желательно из Бергена, на первой остановке. Он высказался в том смысле, что на норвежцев можно больше всего положиться. Уж не знаю, почему. А может, я как-то не так его понял. Еще он сказал, что это дело государственной важности и, хотя в конверте нет ничего недозволенного, но некоторые вещи посторонним людям знать совсем не обязательно, поэтому будет отдан приказ, чтобы таможню мой сын прошел без досмотра. Так оно потом и случилось, все точно. А я так уразумел, что это дела разведывательные, что надо через постороннего человека передать инструкции или что там нашему резиденту на Западе, и, естественно, я согласился переговорить с сыном. Он охотно взялся отправить конверт — почему бы и нет? Через какое-то время, довольно короткое, Ермоленков переписал на меня дом, но это было оформлено не как подарок, а как купля-продажа. Чтобы лишних вопросов не возникало, объяснил он. Хотя на самом-то деле я ни копейки не платил. Вот. А буквально через десять дней мой сын и невестка погибли в автокатастрофе. А у меня-то, я пояснить хочу, только-только отношения с ним возобновились и наладились, с рождением внучки, когда они все-таки известили меня телеграммой. Жена ведь, понимаете, ушла от меня, когда о профессии моей узнала. То есть, она всегда знала, что я в органах служу, но не ведала, чем именно я занимаюсь. Да ведь это и вообще в секрете держать положено, вот я и держал. Но шила в мешке не утаишь, вот и вынырнуло это каким-то образом. Она меня и бросила, ни минуты больше не стала со мной жить. Жалко. В Мурманск переехала, с пятилетним Максимкой вместе, подальше от меня. И сына воспитала так, что с отцом, мол, общаться не надо. И деньги не хотела от меня принимать. С удовольствием возьму, мол, когда профессию сменишь, а таких денег мне не надо. Вот. Но я все равно себя обязанным считал, и каждый месяц сумму откладывал на книжку, для сына. А Максим мореходку закончил, за границу ходить стал. Я знал, как у него дела. Раз в год, на Новый год, мы с женой открытками обменивались. Потом жена умерла, вовремя аппендицит у неё не распознали, такая вот глупость получилась, а потом сын меня известил, что дочка у него родилась, дедом я стал. А я взял да и поехал в Мурманск, на скорую руку собравшись. Сын меня настороженно встретил, хмуро, но оттаял вскоре. Я из разговоров выяснил, что не стала ему мать о моей профессии рассказывать. Язык, видите, не повернулся. Просто поведала ему, что крупно мы с ней разошлись, так крупно, что ей даже помощь от меня принимать неприятно, нехорошо я себя повел. А подробности — это, мол, наше с ней личное дело. Может, расскажет когда Максимке, а может, нет. Ну, я ему и сказал. "Это верно, — сказал я, подробности тебя не должны касаться, но одну подробность я тебе открою. Дело в том, что я всю жизнь в "органах" прослужил, и как раз когда мы с твоей матерью поженились, меня в лагерное ведомство направили. И мать не приняла этого. Условие поставила: или эта работа в лагерях, или она. А куда мне было деваться, я ведь человек подневольный? Но и мать ты знаешь, наверно. Если встанет на своем, то уж не сдвинешь. Не хотела она, чтобы за тобой клеймо вертухаева сына осталось, так вот и разошлись." Полуправду, то есть, сказал. И продолжил: "Она и деньги от меня принимать отказывалась. Не нужны ей, мол, деньги, на людском горе, на крови и слезах, заработанные. Вот я и держался подальше от вас, чтобы не обострять ситуацию и на лишний отлуп не нарываться. Но за жизнью твоей следил, переживал. И ежемесячно деньги для тебя откладывал, книжку на твое имя завел. Пропадут, думал, так пропадут, а я свой долг исполняю. Вот эта книжка. По-моему, можешь ты эти деньги забрать, потому что все разногласия только нас с матерью касались, а тебя они волновать не должны." И вручил ему сберкнижку, и принял он её. А на книжке, не много и не мало, одиннадцать тысяч скопилось. Они на эти деньги и машину купили — он, как моряк, имел право вне очереди машину приобрести — и мебелью пополнились, и ещё на всякие расходы осталось. В общем, на этой машине они и проездили около двух лет, а потом эта авария. И странная авария, я вам скажу. Чтобы в таком месте самосвал большегрузный их смял, ни на что это не похоже. И аккуратным водителем был Максим. И все правила соблюдал, и, скажем, выпимши никогда за руль не садился. Вот я и думаю теперь: а может, подстроено все это было? Может, решили лишнего свидетеля убрать? И, может, дом этот — плата мне за сыновнюю кровь? Если так, то я прошу вас. Когда Ермоленкова засудят, сделайте так, чтобы меня на исполнение приговора поставили. Очень вас прошу.

Эту просьбу, припоминал генерал Пюжеев, Кузьмичев высказал таким же ровным голосом, каким и обо всем остальном повествовал.

— Как вы думаете, почему Ермоленков именно к вам обратился? — спросил следователь.

— Так я ж говорил уже, — ответил Кузьмичев. — Хотя, может, поподробней объяснить следовало. Мы с Ермоленковым давние были знакомые, и я ж как раз прежнего владельца дома в расход отправлял, в пятьдесят четвертом году… Там, с домом этим, вот какая история, если подробней. Его для себя один командарм поставил, в тридцать пятом году. Как же фамилия этого командарма? Запамятовал вдруг. Известная, главное, такая фамилия. Его после смерти Сталина очень быстро посмертно реабилитировали, одним из первых. Ах, да, Круглов… Круглов, конечно. Его в конце тридцатых подчистили, вместе со всеми другими военными шишками. А после него дом достался Гицелову. Вот его я и кончал, в пятьдесят четвертом году, когда приговорили его заодно с Берией и Абакумовым. Ну, может, попозже малость Берии и Абакумова его судили, военным трибуналом закрытым, но он как член их преступной группы проходил. Да вы, небось, лучше меня все это помните и знаете. А курок я нажимал, да. Он-то дом отладил вообще до европейского, по тем временам, уровня. Говорят, немецкие пленные после войны его до ума доводили, чтобы, значит, газ, горячая вода и прочее. И телефон был, только телефон как отключили, при аресте Гицелова, и линию сняли, так потом и не включали уже. Его ведь в этом доме брали, он поохотиться отъехал. Любил охоту. И гульнуть любил. На суде говорили, что в этом доме не пиры бывали, а оргии целые. Ну, и для допросов туда иногда людей привозили, в особые комнаты. Тогда вокруг дома и будки охраны на дороге имелись, только их потом позабросили. И какая-то будка сама развалилась, а какую-то мужики на стройматериалы растащили, кто доску позаимствует, кто кусок шифера. Вот. Даже странно, что такой хороший дом, и забросили. Он ведь в доход государства отошел, как конфискованное имущество. И, насколько я понимаю, в хозяйстве ЦК стал он числиться. Это потом уже Ермоленков дом выцыганил, на себя оформил, и от хозяйства ЦК в принадлежность дачному кооперативу переписал, к которому и все соседние дома относились. Это понятно, зачем он так сделал. Ведь то, что за хозяйством ЦК продолжает числиться, в любой момент отнять могут. А если ты пайщик кооператива, то обездолить тебя намного сложнее. Видно, Ермоленков уже тогда солидный вес имел, если ему такое позволили, потому что из хозяйства ЦК в другую собственность очень неохотно что-либо отписывали. А общались мы с ним с начала пятидесятых. И он был одним из тех, кто протокол исполнения казни Гицелова подписывал, смерть его свидетельствовал. В гору, значит, шел, хоть и молодым в то время был. Вот. И он тогда пошутил еще. В старину, говорит, имущество казненных палачам доставалось. И ты бы не прогадал, если б имущество Гицелова тебе досталось. У него один дом чего стоит! Хороший дом. Вот, может, он эту шутку потом припомнил и решил жизнью сделать, а может…

Пауза.

— Может, что другое сказалось, — после паузы продолжил Кузьмичев. — Я вот подумал сейчас, что он хорошо мою жизнь знал, ведь сколько мы с ним и по службе, и вне службы пересекались. Удобной я был кандидатурой, чтобы меня использовать. И из своих, и сын — моряк. Может, и что другое они учли… А я с тех пор… Внучку к себе забрал, воспитываю. Вот, четвертый год уже пошел, как она со мной. Внешне на свою мать похожа, мою невестку покойную, такая же блондинка хрупкая. А характером, мне кажется, больше в мою жену, в бабку свою. Тихая, но твердая. Никогда никому не заперечит, все сделает, как ей велят. Или я, там, велю, или воспитательница в детском саду. Вот. Но если ей что-нибудь неправильным кажется, очень переживать будет. И я… Впрочем, что я о внучке-то вам толкую, давайте к делу вернемся.

— Очень интересная была история, — повторил Повар. — И мы считали тогда… Да, мы считали, что Кузьмичев нам полную правду рассказал. Всю правду. А рассказал-то он не всю! Полную правду он либо позже узнал, либо уже тогда для себя её приберегал. Подожди, как он тогда о внучке сказал? Повар нахмурился. — "Вся в мать, такая же хрупкая блондинка…" Верно? Совсем интересно получается!

— Да, — сказал Лексеич, ухватывая мысль. — Ведь те, кто подозревает, что Богомол до сих пор жива, знают о ней лишь, что она — красивая блондинка.

— Теперь понятно, почему она огонь на себя вызывает, — процедил Повар. — Огонь-то обрушится не на нее, а на внучку Кузьмичева. И, конечно, если рядом будет человек из "органов", то он может заподозрить подвох, подмену. Заподозрить, да. Поэтому надо его либо крутануть, либо ликвидировать… А так, почему бы нам не подыграть ей, а? Надо только подумать, как лучше спустить информацию, что Кузьмичева, владелица дома, заодно и Богомол.

— Вы думаете, владелица до сих пор она? — осведомился Лексеич.

— Голову даю, что на бумаге — да! Зная нашу подругу, я бы предположил, что она заключила нотариальное соглашение, и что как раз сейчас Кузьмичева приедет это соглашение исполнить.

— Типа того, что Кузьмичева получает всю сумму, а после введения в права наследства сразу перепишет дом на нашу подругу? — спросил Лексеич.

— Вот теперь молодец, хорошо соображаешь! — похвалил генерал. — Да, именно так все и обстоит. За нашей подругой охотятся, считая её Кузьмичевой. При этом, я уверен, она держалась так, что в лицо её почти не видели. Теперь, когда приедет настоящая Кузьмичева, наша подруга исчезнет. И просит она нас, чтобы мы дополнительно её подстраховали, оповестив кого надо, что Кузьмичева — Богомол. Богомол погибнет, а наша подруга начнет новую жизнь.

— А что же с домом? Ведь из неё будут вырывать подпись, чтобы она передала дом другим людям.

— В том-то и фокус, что подпись у неё никто вырывать не будет! Зная, что она — Богомол, её поспешат убить. Понимая, что в плен её брать опасно, такая дамочка в любой момент освободиться может и всех перехайдокать. Что ей даже шариковую ручку в руки давать нельзя, чтобы она не продемонстрировала тут же свои убийственные приемчики. А наша задача позаботиться, чтобы труп её остался в таком виде, с которого отпечатки пальцев нельзя снять. Иначе не совпадут эти отпечатки с теми, что обнаружены в гостиничном номере, и новые вопросы и сомнения возникнут, а нам вопросов и сомнений не требуется. Нужно, чтобы обгорел труп, что ли. Или чтобы нашли его не сразу… А дом — что? Дом бесхозным останется. Тут мы на него лапы и наложим. Найдем, как оформить.

— Я бы Сизому информацию подкинул, — сказал Лексеич.

— Что за Сизый? — заинтересовался Григорий Ильич.

— Семыкин Николай, глава преступной группировки, конкурирующей с группировкой Губанова и Фомичева. Откуда кличка "Сизый" взялась, не знаю, да это и неважно. Судя по дополнительным сведениям, которые я получил, Губанов и Фомичев на него грешат, что это он их бойцов заказал. Вроде, на тропу войны выйти готовятся. А Семыкину большая война не нужна. Тем более, что не по делу война эта, он-то знает. И он, чтобы снять напряжение, с большим удовольствием сольет конкурентам информацию, что не виноват он, и даже знает, что заказ был дан Богомолу, вот только неизвестно кем, а он, Семыкин, всегда удружить готов, в доказательство, что человек он мирный и лишние жмурики ему сейчас не интересны. Ну, и все остальное, что мы сочтем нужным ему о "Богомоле" сообщить…

— Неплохая идея, — согласился Повар. — Значит, надо отправиться тебе в Углич и законтачить с этим Сизым-Семыкиным. А заодно, нотариусов прочесать. Найти соглашение между Кузьмичевой и Железновой, чтобы там… лишних следов никогда не всплыло. Они сейчас Железнову Кузьмичевой считают, а ты вложишь им в головы, что Кузьмичева-Богомол останавливалась в угличской гостинице по паспорту на имя Татьяны Железновой. В общем, все сделаешь, чтобы из двух девок окончательно одну вылепить, и чтобы лишняя половинка в воздухе растаяла, а вторая материализовалась в виде трупа… Да?

— Нашел, Григорий Ильич! — сообщил вошедший в кабинет человек. — Вот оно!

— Отлично! — сказал Повар. — Спасибо, голубчик. Ну-т-кась, посмотрим… — он стал проглядывать копии документов и распечатки. Действительно, вот оно! — его толстый палец лег на один из листов бумаги. Сначала Кузьмичев получил дом в аренду, а заявление в кооператив, чтобы дом на Кузьмичева переписали, Ермоленков подал аж через три года, пятнадцатого ноября восемьдесят второго.

— Сразу же после смерти Брежнева, — подал голос Лексеич.

— Вот именно! И меньше, чем через неделю после того, как Андропов вошел во власть. Вот и поспешили спрятать концы в воду, потому что знали: Андропов чистку начнет. И всех, кто с аферами брежневских времен связан, умоет. Масштаба расправ тогда никто не представлял, но что расправы будут все понимали. Видимо, выжидали до последнего. Если бы к власти прорвались Романов или Черненко, которые иначе были настроены, то не пришлось бы дом постороннему доверять, чтобы этот дом из зоны видимости любого следствия выпал… А мы тогда на этот момент внимания не обратили. Вообще дому значения не придавали — ну, получил его Кузьмичев за оказанную услугу и получил, нам-то что? А уж глядеть, кто когда и как этот дом на другое лицо перерегистрировал — это совсем никчемным представлялось… Ан нет, суть-то в этом была и упустили мы суть! А в девяносто третьем году Кузьмичев, хитрый старик, этот дом приватизировал, чтобы внучка могла без проблем в наследство его получить и продать его, или как-то иначе воспользоваться. Выходит, знал он что-то, знал — и знал, что, хоть времена и изменились, но без справки о приватизации внучке могут дом и не оставить, найдя, к чему придраться… В общем, совет собираем. Будем думать, что нашей подруге ответить и как всю ситуацию выстроить. Да и кучу всяких оперативных вопросов надо быстро решить.

О внучке палача разговоров больше не возникло. Ее роль определилась, и все с ней было ясно. Екатерина Максимовна Кузьмичева, блондинка двадцати трех лет, была приговорена, ради целесообразности и ради пользы для большого дела: приговорена тем приговором, который не обжалуешь и который всегда приводится в исполнение. Слишком крупный вырисовывался выигрыш, чтобы генерал Пюжеев Григорий Ильич хоть на секунду засомневался, стоит ли отправить на жертвенный алтарь какую-то никчемную девчонку, да ещё и от дурного семени взошедшую.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Итак, прошли мы в дом.

В доме — прохлада приятная, после жары, которая с самого утра над землей сгущаться стала, а сейчас, около часу дня, вообще начиналось пекло адово. Даже зябко немного сделалось, когда мы в тень комнат вошли. Но это хорошая зябкость была, тело ей радовалось.

— Вам, наверное, перекусить с дороги не мешает? — спросила Татьяна.

— Да нам-то что, — сказал я. — Мы сейчас к себе домой, и вся недолга. Вот, Катерину сопроводили и, вроде как, делать нам больше нечего.

— Да ладно! — усмехнулась она. — Тебе, дядя Яков, небось, поправиться надо. Или ты уже? А сыновья твои и Катерина с дороги точно голодные, это как пить дать.

— Мы успели перекусить, — сказала Катерина. — У нас с собой и бутерброды были, и термос с чаем.

— Подумаешь, бутерброды! — отозвалась Татьяна. — Горяченького не помешает… Так? А ты устраивайся, как тебе удобней. Я, кстати, твою комнату не занимала — подумала, что тебе приятней и привычней всего будет в ней остановиться.

— Спасибо, — сказала Катерина. — Я, и правда, ненадолго.

— Я понимаю. Мы с тобой решим, когда и как с документами ехать… Кой-какие справки, говорят, в течение месяца делают, но мы эту неполадку устраним, нам за два часа все напишут. За сутки, в крайнем случае. Это уж мои хлопоты и мои расходы, можешь не волноваться. В общем, так постараемся, чтобы послезавтра в Углич поехать, к нотариусу, с подготовленными бумагами. Мне ведь тоже интересно как можно скорее это дело завершить.

— Да и я не докучать постараюсь, — сказала Катерина.

А мои сыновья молча слушают весь этот разговор, только глазами поводят. На ус пытаются мотать, разобраться пытаются, что за девка эта Татьяна. То есть, это Гришка приглядывается, с рассудительностью такой, а Мишка, он не приглядывается, а глаза таращит. Рассудительность всю из его башки ветром выдуло, сразу заметно.

И, значит, как вытащила она очередную свою сигарету, дорогую и ароматную, так он тоже в карман полез и вытащил — я так и ахнул про себя! "Парламента" пачку!.. Это что же, паршивец, он чудит, думаю, ведь "Парламент", сами знаете, по тридцать рублев сигареты, это ж как ни считай — хоть что две бутылки самогону, хоть что наш головой налог на дом, хоть что молока парного две трехлитровых банки — а, все равно, на таких сигаретах за два дня зубы на полку положишь, при наших-то заработках. Это потом я узнал, что он, фуфырь, "Парламент" держит на тот случай, если щегольнуть придется, в баре, перед девками или где, и одну пачку умудряется чуть не на месяц растягивать, по сигаретке, когда напоказ изображает, из неё вынимая. А так, для себя и со своими, нормально "Приму" курит, за два двадцать, и даже той "Примой" не брезгует, которая по рубь восемьдесят забыл, какого завода, сам-то некурящий, но про которую все говорят, что гадость она, и лучше лишних сорок копеек доложить, чем её брать.

Но тут он сигарету достал так, небрежненько, как будто только "Парламент" и курит, другого не признает, и поспешил красивой зажигалкой щелкнуть, сперва для Татьяны, потом для себя. Распавлинил, в общем, хвост перед Татьяной по полной программе.

А она от его зажигалки прикурила и опять улыбнулась ему:

— Спасибо.

И от этой улыбки его опять слегка качнуло, будто от удара в самый лобешник, и совсем он поплыл — в глазах у него такой туман запутался, что, поди, все перед ним двоиться началось.

А она в сторону кухни кивнула.

— Надо бы там электрический чайник включить, чтобы заварить эти супы мгновенные, в стаканчиках.

— Я сделаю, — сразу отозвалась Катерина.

И на кухню прошла. А мы сидим, ждем. Не представляем толком, о чем говорить.

Молчание Мишка нарушил.

— Значит, вы теперь постоянно в наших краях обретаться будете?

— Надеюсь, — ответила она. — Но вы-то, как я вашего отца поняла, не здесь, в основном, а далеко, за Вологдой?

— Да, мы лесорубы, — сказал Мишка. — Не знаю уж, какое у вас может быть отношение к нашей профессии, но профессия хорошая, прибыльная. А главное, по мужскому характеру она. И на свежем воздухе, и сила требуется, и сразу видно, кто есть кто…

И вновь она улыбнулась ему! То есть, как я в толк взял, улыбаться собеседнику у неё давно в привычку вошло, и ничего эти улыбки не значат вроде одного из правил вежливости они получаются. Мы, скажем, темнота, только и знаем, чтобы лапами в тарелки не ходить, на что ложки имеются, или, скажем, чтобы поблагодарить за угощение, а они, которые пообтесанней, и улыбкам обучены, от которых как маслом по сердцу, и другим тонкостям. Хотя, я так рассуждаю, от этих улыбок, которые автоматом на лице выскакивают, таять не стоит. За ними что угодно скрываться может, так и так не разглядишь.

Но Мишка-то эти улыбки за чистую монету воспринимал. И, показалось мне, ей это было заметно, и чуть-чуть играла она на этом.

Итак, улыбнулась она опять и сказала:

— Я не знаю, как сейчас в России. Но в других странах профессия лесоруба большим почетом пользуется, и живут хорошие лесорубы довольно богато. В Канаде я даже как-то попала на чемпионат мира среди лесорубов. Проводятся там такие чемпионаты, и большим успехом пользуются. По лесорубному спорту, что ль, чемпионат, или как это по-русски назвать, даже не соображу толком. Там разные этапы участники проходят, и от того, какое место займешь на каждом этапе, начисляются очки, которые потом суммируются. Кто быстрее всех бревно пополам перерубит, кто ловчее колоду расколет, чтобы на две совершенно одинаковые половинки разошлась колода, кто точнее всех топор в цель метнет, кто дольше всех на вращающихся в воде бревнах удержится, и так далее. Зрелище и правда захватывающее, я сама не ожидала, что это так красиво и здорово. Все-таки, лучшие из лучших собираются, со всего мира, асы своего дела. И канадцы, естественно, и американцы, и норвежцы, и испанцы, и даже китаец с японцем выступали. Кого только не было… кроме русских. А жаль. Вас бы на этот чемпионат — вы бы, я думаю, все высшие места заняли. Только один вопрос и решался бы, кто из братьев будет на первом месте, а кто на втором.

Тут и Гришка не сдержался, хмыкнул.

— Да уж… — сказал он. — Мы бы им показали, точно.

А уж как Мишка расцвел, этого я вам и передать не могу. Честное слово, раззявился будто кот, у которого сметана с усов капает.

А тут и Катерина появилась, принесла стаканчики с этим мгновенным супом, уже кипятком залитые. А Татьяна повернулась к шкафчику, вынула бутылку водки и рюмочки, выставила на стол.

— Давайте, со знакомством… Катя, ты ещё хлеб с кухни не принесешь, и масло, из холодильника? А можно и банку ветчины консервированной открыть, если мало закуски получается.

Ну, мне, может, и странно, что она нас так обхаживает, однако ж, как говорится, бьют — беги, дают — бери. Раз кормят, то пожрать надо, на даровщинку, насчет этого у меня всегда понятие одно.

Вот мы и уселись вокруг стола, и Татьяна Мишке бутылку передала.

— Разлей, пожалуйста. Разливать — дело мужское.

Ну, Мишка от такого доверия расстарался. Так точненько на пять стопок разделил — поровну, до граммулечки — что залюбуешься.

— Ладно, — сказала Татьяна, — со знакомством и со свиданьицем… И чтобы у нас с Катериной все гладко и быстро прошло, без проблем!

Вот мы и дернули, и на горячий суп налегли. Водка хорошая была, сладкая, из этих водок с хлебной отдушкой. А я, признаться, как в туман сразу нырнул. Видно, нервы сказались и недосып. Помню еще, как вторая бутылка на столе появилась — а потом ровно ухнул куда-то. Со мной такое происходит. Когда организм отдыха требует, я в любом месте могу уснуть, в секунду. И даже от водки это не очень зависит. Конечно, как выпьешь, так и глаза легче слипаются, но я и стрезва могу взять и отключиться. Зинка иногда посмеивается: вроде, только что, перед телевизором сидя, мнениями о фильме обменивались, а я уже в кресле похрапываю, и только подъемным краном меня поднимешь. Случалось и в бане засыпать, и на огороде, после перегрузок всяких, которые по жизни бывают.

В общем, вот так я и провалился в беспамятство. А очнулся от того, что кто-то меня трясет. Я глаза открыл, увидел над собой Зинку и решил, что я дома. Потом сообразил, что не дома я, а где-то еще, но вот где именно, в голове некоторое время не складывалось. На кровати на мягкой лежу, комната ольхой отделана, под фигурный профиль прогнанной, в окне — косой свет вечернего солнца.

— Ух ты! — говорю я. — Это что ж со мной такое? И сколько ж я проспал?

— Да часов шесть, — засмеялась Зинка. — Как упал, так тебя Григорий с Михаилом сюда перенесли. Ты, говорят, даже не воспринял, что тебя транспортируют. А потом уж за мной и Константином сходили, на помощь призвали.

— На какую помощь? — не понял я. — Меня, что ль, в чувство привести и домой переволочь?

— Да нет, с этим бы они и сами справились. Стол готовить, вот за какой помощью.

— Какой такой стол?

— А такой, — объяснила Зинка, — что у нас тут пир горой затевается. После того, как ты упал, они ещё приняли, да и постановили хорошую посиделку устроить, навроде прощального ужина. В складчину, понимаешь. Татьяна сперва хотела сама все оплатить, но наши сыновья, они ведь гордые, уперлись: нет, нельзя, мол, чтобы женщина сама за все платила! Ну, и скинулись, и отправились они в магазин, а по пути домой завернули, чтобы меня и Костю призвать. Я как их увидела, так чуть не упала. Надо же, говорю, приехали, радость какая! А отец, говорю, ещё в городе, то-то и он обрадуется, когда вернется! А они ржут, ровно жеребцы необъезженные: не в городе, говорят, батя, а на Дальнем Хуторе спит, храпака на счетчик наматывает. Вы с Константином, говорят, собирайтесь, а мы сейчас до магазину, потом до бабы Шуры, потом назад, в большой дом, через самогонщиков. А Константин, говорят, неплохо бы, если б завернул по пути до Иноземца или у кого там ещё рыбка может быть копченая. И, вроде, ты писала нам, что Стаська с Вовкой собирались корову забивать, и что, может, до нашего приезда солонина у них ещё останется, а мы-то приехали раньше, чем хотели, так у них бы мясца перехватить. И Константина по спине от радости похлопывают, а он им по спинам стучит. Ладно, говорю, заверну за солониной, только, говорю, мясо сейчас дорогим стало, и даже Стаська с Вовкой цену ломят. Хоть и не так ломят, как прочие, но, все равно, солонину у них меньше, чем по сорок рублей не вынешь, а за копченое мяско — ну, как окорок заделанное — и вовсе по пятьдесят хотят. А они опять в ржачку. Порядок, говорят, мамка, мы при деньгах сейчас, а иногда и отдохнуть надо, себя побаловать. Ну, выдали мне с Константином сто пятьдесят рублей, на мясо и рыбу, и дальше помчались. А мы прошлись, я уж Константину велела в переговоры не вступать, только силой быть носильной, а весь торг я вести буду. Ну, и сторговала на сто пятьдесят рублей по полтора кило солонины и этой, ветчины говяжьей — ну, то есть, понимаешь ведь, что ветчина, она только свиная бывает, но я имею в виду, что Стаська с Вовкой по ветчинному рецепту говядину коптили — и рыбы взяла, горячего копчения, двух лещей и двух щук, и ко всему этому придачу восемь яиц, свежеснесенных, и банку сметаны, и ещё по банке сладких перцев красных и помидоров с луком выцыганила. Это уже, понимаешь, у бабки Поли, у соседки Стаськи с Вовкой. Она ведь хорошо консервы закатывает, а я ей говорю, да чего тебе оставшиеся банки с прошлого года беречь, сейчас новый урожай пойдет, а у нас хоть не пропадут. Ну, отдала по три рубля банку, только банки пустые просила назад принести, с банками всегда у всех напряженка, сам знаешь. Вот за яйца она, конечно, по городскому содрала, не уступила, но её яйца и стоят того, крупные, как гусиные почти, и с таким ярким желтком всегда, что глаз радуется. Сметану зато подешевле взяла, это ещё у Стаськи с Вовкой… А лук зеленый у нас свой, так, думаю, салат из яиц, зеленого лука и сметаны — это ж любому столу украшение. В общем, добрались сюда, нагруженные, почти сразу после нас и Григорий с Михаилом привалились. А мы тем временем и с Татьяной, и с Катериной познакомились. То есть, с Катериной-то мы, вроде, знакомы были, но все равно, можно считать, познакомились, ведь я её двенадцатилетней девочкой знала, а взрослая она мне — как новый человек, незнакомый. Вроде, ничего обе девахи, Конечно, Татьяна — другого полета птаха, хотя и с ней можно детей крестить, а Катерина не сильно-то изменилась, и жаль, что она рядом с нами жить теперь никогда не будет. Ну, стол мы накрыли, все приготовили, настала пора и тебя будить, потому что ты у нас главное действующее лицо получаешься.

— Это почему так? — спросил я, присаживаясь. За время, что мне Зинка все это выкладывала, я окончательно в себя пришел.

— А потому что будешь нам музыку обеспечивать. Вон, Константин и гармонь приволок. Так что вставай… — она вдруг прищурилась. — Значит, это Татьяна тебе тысячу рублей отвалила? Интересно, за какую такую шабашку? Я так глянула — и в доме, и на огороде почти ничего не сделано.

— Так это ж авансом, за все вместе, — сказал я. — Мне это ещё отрабатывать и отрабатывать. И потом… — иногда, как соврать приходится, на меня такое вдохновение нахлестывает, что никто в моем вранье ни единой трещинки не найдет. — Ты б на крышу поглядела. Ведь вся чиненая! Успел хоть это, после того, как Аристархича схоронил.

Насчет крыши, я специально ввернул. Я ж заметил — глаз мужицкий к подобным вещам сразу цепляется — что в таком идеальном порядке крыша, как будто, действительно, её ремонтировали. И Зинка если поглядит, при свете полное будет впечатление, что без меня не обошлось, в тех местах, где шифер поновее отсвечивает.

— Ох, сразу видно, что не из нашенских она! — вздохнула Зинка. Авансом тебе давать… Да ты бы с аванса в тысячу рублей так бы улетел, что только к зиме протрезвел бы и смог начать отрабатывать… Хорошо, я вовремя у тебя этот аванс перехватила, а то бы расхлебывать пришлось, ведь Татьяна, она девка жесткая, это сразу видать, несмотря на всю её вежливость и обходительность. Ладно, пойдем уж. Нас, небось, заждались.

— Пойдем, — сказал я, вставая. — Только странно это. Что-то все вдруг повадились нас пирами угощать? То бандиты, то Татьяна… Как бы опять чего не вышло…

— Типун тебе на язык! — в сердцах сказала Зинка. — Если с бандитами, да, напряжение имелось, и вон какой наворот пошел, то Татьяна — другое дело! Это мы с тобой получаемся сбоку припека, а так, все оттого затеялось, что молодежи погулять хочется… Глаза разуй!

— Уже разул, — сказал я.

И пошли мы с ней в центральную комнату, где стол накрыт. Я вошел — в глазах заиграло. Не стол получился, а заглядение. Тут тебе и рыбка копченая, уже разобранная и от косточек освобожденная, и мясо во всяких видах, солониной, которая на зубах пружинит и жилками тянется, и копчением под окорок, которое само на язык ложится, и этот салатик из лука, яиц и сметаны так и сверкает своими свежими красками, и большая пиала красных перцев ломтиками в масле и луке, и большая пиала помидоров в соку — два этаких красных пятна, радостью пышащих — и капустки квашеной пиала (хоть и с осени капустка, а на удивление хорошо себя сохранила), и картошка, укропчиком присыпанная, дымится, а к ней рядом, в кастрюльке, куски судака в масле утомились, только сегодня выловленного, и Зинкина кабачковая икра, которую она по особому рецепту заделывает… Словом, все свое. Все, что сами производим и чем друг с другом меняемся. И, я вам скажу, намного интереснее стол смотрелся бандитского, при всех их деликатесах гребаных. Вот не было душевности в их деликатесах, а тут, действительно, пиршественным стол смотрелся, хоть царя приглашай. Но нам-то без царей ещё лучше выходило. Из покупного — из того, что Гришка с Мишкой приволокли хлеб разве, и водка хорошая, с вином кагором (в углу комнаты, неподалеку от стола, полуторалитровка самогона притаилась, на всякий пожарный, чтобы, если что, сразу на стол вскочить), водичка минеральная, понятно, да масло (у Стаськи с Вовкой, значит, масла не нашлось, не успели спахтать из сметаны или из сливок), да сладостей всяких навалом. Тут тебе и конфеты шоколадные, и два вафельных торта, и даже курага, с грецкими орехами смешанная. И два лимончика, к чаю. Но все сладкое на отдельном столике маленьком пока уединилось, своей очереди ждет.

И, значит, все уже сидят, нас с Зинкой ждут. При этом, я заметил, Гришка, он к Катерине поближе держится, а Мишка — к хозяйке дома, к Татьяне, то есть, а Константин между ними буфером получается.

— Обалдеть можно! — сказал я. — Только объясните мне, непонятливому, ещё разок, с чего такая радость?

— Да просто с радости, дядя Яков, — ответила Татьяна. — Вон, сыновья у вас все вместе собрались, и я ещё никого здесь не принимала, так что навроде новоселья получается, и Катерина здесь, которую тоже надо уважить, как хозяйку дома пока что, и неизвестно, когда мы все разбежимся и свидимся ли вновь. Так что поводов много, гуляй не хочу. Вот и бери свою стопку, да и выпьем разом за все хорошее.

— Ну, тогда с Богом! — отозвался я, садясь и стопку принимая. Говорят, тяжело в чужом пиру похмелье, да и в своем не слаще, но до похмелья ещё дожить надо, вот и покатим к нему, с милым удовольствием. Ваше всех здравьице!

И выпили, и к закускам потянулись, и разговор на время скомкался и смешался, а потом как раз на все эти закуски и яства свернул, что как делается, и почему так вкусно. Ну, Зинка расписывает, как лучше всего помидоры с перцами, кабачками и луком на зиму заделывать: "…немного моркови, на крупной терке натертой, добавить надо, — повествует, — тогда всякий вкус усиливается, и цвет становится совсем красивый, и не тускнеющий, когда банку откроешь, а огурчики, когда их маринуешь, а не солишь, лучше всего с маленькими такими головками лука заделывать, крупный лук в погреб на зиму, а мелкий на маринад; оно, конечно, намаешься эти головенки лука чистить, но зато огурцы с ними на диво выходят, да и сами такие луковички крепенькие остаются, просвечивать начинают, и ими закусить в одно удовольствие; можно ведь и одних таких луковичек банку заделать, без огурцов…" Катерина слушает внимательно, запоминает, да и Татьяна прислушивается, вроде как тоже на память наматывает, хотя по её лицу не разберешь. После третьей стопки — а я заметил, что обе девки, и Татьяна, и Катерина, очень аккуратно пьют, понемногу им наливать просят — она судачка отведала, да и закурила, и Мишка, паршивец, тут же своим "Парламентом" засмолил. И спросил у нее:

— А ты, получается, во многих странах побывала?

Это, значит, все они на "ты" перешли, пока я спал.

— Во многих, — кивнула она. Так, головой качнула, локти на стол поставимши и сигарету у самых губ держа. — Можно сказать, весь свет объездила.

— И как он, свет? — поинтересовался Мишка.

— Да как тебе сказать… В гостях хорошо, а дома лучше, то самое. Вот и получалось, что мне те страны по сердцу и ближе, которые больше на Россию похожи. Канада, Швеция, Норвегия… В Испании, кстати, народ почему-то наш народ очень напоминает, только жарко там. И, в целом, люди позаводней наших. Погорячей, от солнца что ли, и быстрей на драку лезут, и за нож хватаются.

— Ну… — усмехнулся Мишка. — И у нас, бывает, в ножи и в топорики сыграют запросто, особенно по пьяному делу. А что такое Швеция, я представляю. Мы со шведами работаем. Надо будет съездить, наконец. Зовут. Это правда, что в самом центре Стокгольма форель ловится?

— Правда, — сказала Татьяна. — То есть, мне говорили, что так, но сама я не видела, чтобы кто-нибудь ловил, с набережных или с мостиков этих старинных. Рыбу ловить в дикие места ездят, во фьорды.

— А в Канаде, говорят, леса навроде наших, — не унимался Мишка.

— Навроде, — кивнула она.

Тут я не выдержал. Взыграло ретивое, после принятых стопок, вот я и влез:

— Про Канаду — это мы запросто! Константин, подкинь гармонь.

Все примолкли, Константин мне гармонь передал, я попробовал клавиши, для порядку, развел гармонь, да и выдал — песню, с давних-предавних времен во мне застрявшую:

Над Канадой небо синее,

Меж берез дожди косые,

Хоть похоже на Россию,

Только все же не Россия…

Эту допел, а три сына мне наперебой:

— Теперь Высоцкого давай, Владим Семеныча!

Ну, насчет Владим Семеныча мы всегда изобразим. И хорошо ведь Владим Семеныч на гармошку ложится, хоть, вроде, и для гитары сделан.

И выдал я, на-гора:

Наверно, я погиб! Глаза закрою — вижу:

Ну, где мне до нее?.. Робею, и потом,

Ну, где мне до нее, она была в Париже,

И я потом узнал — не только в ём одном!..

Спел, и пауза воцарилась, а потом Татьяна засмеялась:

— Это ты мне с намеком, дядя Яков, да?

А ведь и в самом деле, намек получился. Я-то, честное слово, не прочухал сперва, идиот, просто именно эту песню спеть захотелось.

Ну, и дернул я по-новой, чтобы смущение сбить:

В сон мне — желтые огни,

И кричу во сне я:

"Повремени!.. Повремени!..

Утро мудренее!.."

Но и утром все не так,

Нет того веселья,

Или куришь натощак,

Или пьешь с похмелья!..

Ох, разогнался я, всю песню на одном дыхании прошел, а они и впрямь слушают, внимательно так. И я уж к концу прилетел, у самого хрипота в голосе режется:

Вдоль дороги лес густой

С Бабами Ягами,

А в конце дороги той

Плаха с топорами!

Кони гривой машут в такт,

Медленно и плавно,

Вдоль дороги все не так,

А в конце подавно!

И ни церковь, ни кабак,

Ничего не свято!

Нет, ребята, все не так,

Все не так, ребята!

Можете говорить, что и без меня эту песню знаете, и что незачем её лишний раз так подробно напоминать, только я ведь для собственного удовольствия пропеваю заново — душевные слова и музыка, правильные, так бы пел и пел… И хрипотцы бы подпускал как положено.

— …Вот, — сказал я. — Так Владим Семеныч на все времена написал, царствие его душе Божие, и дай ему Бог!

И одним махом полную стопку хватанул.

Тут Зинка вмешалась:

— Ладно, Яшка, народ поднапрягли, теперь давай что-нибудь подушевнее, поплавней да лиричней.

Я подумал секунду, да и вывел, из нашего старого, про то, что

Спускается солнце за степи,

В степях золотится ковыль,

Кандальников звонкие цепи

Взметают дорожную пыль…

Допел до конца, и тут Гришка прогудел:

— Ну, хватит, батя, нагнал тоску! Давай повеселей что-нибудь. "Коробушку", что ли.

Я и толканул "Коробушку", с такими переборами, что хоть в пляс пускайся:

Эх, полным-полна моя коробушка,

Есть и ситцы и парча,

Пожалей, душа моя, зазнобушка,

Молодецкого плеча!..

И потекло, и пошло, песня за песней, пока все для меня опять мешаться и путаться не началось, я-то ведь себя не обижал, компанию музыкой потчуя. Ну, иногда песни разговорами перебивались, так и глухая ночь накатила, и сидели мы в этой ночи, будто единственные люди, в целом свете оставшиеся.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Вот этот момент, тьмы сгустившейся, его, по-моему, все уловили, потому что миг тишины за столом настал, как я с очередной песней умолк, будто каждый о своем призадумался, и даже Татьяна, гляжу, малость потемнела в выражении лица, что-то сквозь её улыбчивость вылезло, что ей душу томило. Словом, такая вот пауза наступила, про которую кто говорит "тихий ангел пролетел", а кто "мент родился". Ледяная пауза.

И Татьяна головой мотнула, вроде как нехорошие мысли отгоняя, и спросила:

— А что, дядя Яков, кроме слезного или напористого, другого ты не знаешь? Я имею в виду просто веселого, озорного? Неужели деревня разучилась частушки петь?

— Да куда там разучишься? — сказал я. — Тут жизнь такая, что только частушками и посмеиваемся. Вон, помню, при меченом появилось, — и я пропел:

Показал мне милый в койке

Новое движение,

Милый думал — перестройка,

А вышло — ускорение!..

— Так что, — сказал, — завсегда пожалуйста. У нас и свои хохмы есть, местные, и общероссийского немало в запасе держим… Эх, говори, душа, разговаривай, Рассея!

И я стал выдавать частушки одна за другой, какие на ум приходили.

Ну, что я там пел? Всякое-разное, говорю, и новое, и старое. Ну, хотя бы это, с советских ещё времен:

Сидим милый на крыльце,

Моет рожу борною,

Потому что пролетел

Ероплан с уборною!..

Или, вот еще:

Я в Тамбове родилась,

Космонавту отдалась.

Ух, ты!.. Ах, ты!..

Все мы космонавты!..

Гляжу, встряхнулся народ. Где-то на десятой или двенадцатой частушке встряхнулся, повеселел. Так-то скажу, мы почти трезвые сидели. Витание, конечно, пошло, но ровное такое витание, стойкое, не лопался никто воздушным шариком. Когда под хорошую закуску пьешь, то разве что щеки подрумянишь, а под стол не свалишься. Да еще, я вам скажу, музыка просто на удивление мозги проветривает. Я уж не раз замечал: где гармонь есть или гитара, и песни при этом на общество ложатся, там вдвое медленнее народ косеет. И Татьяна, я подмечаю, плечами чуть выпрямилась, будто груз какой с себя стряхнула, и море в её глазах просветлело. Не то, чтобы солнечным сделалось, нет, а вот так просветлело, как бывает, когда море утопленника из себя отдаст и вроде того, что спокойней ему становится. Хищное такое просветление: мол, я свое дело сделало, теперь вы своих мертвецов хороните, мне они ни к чему, я не на рыбий корм его брало, а приласкать, только он моей ласки не выдержал. Я-то откуда все это представляю? На море я раз побывал, давным-давно еще, лет двадцать с лишком назад, когда бровастый над страной правил, водка и кофе все время дорожали и колбасные поезда между нами и Москвой бегали, зато билет в Крым стоил чуть не меньше пятнадцати рублей, да и сам Крым заграницей не был… Вот мы с Зинкой раз и намылились, за всю жизнь, понимаете, единожды спутешествовали, если, конечно, поездок в Москву не считать, и прибыли, и в какой-то халупе там устроились, а как к морю вышли, я так и ахнул. Я, конечно, знал, что это такое, по фотографиям и кино — да что там, в наш-то век любые моря и океаны по телевизору видишь, и глубины подводные, и бури, и штили. И, все равно, в натуральном виде, перед глазами, в натуральную величину, оно совсем другое впечатление производит. Вот мы и купались, и загорали, в свободное местечко на пляже будто угри ввинчиваясь, а я ещё свои променады совершал: по набережной бочки на колесах стояли, с разливным портвейном массандровским, и стоил он… сейчас все цены в голове путаются, так что, может, и совру, но в памяти осталось, что чуть не десять копеек стакан, немногим пива дороже. Может, и какая другая цена была, но что сущие копейки — факт. Вот и примешь по стаканчику в разных концах набережной, а потом стоишь, и на море смотришь. И как солнце в него опускаться начнет, огромным золотым колесом, и все море будто в расплавленное золото на время превращается — так это ж вообще никакими словами не передашь, красоту такую. А как шторм заколышется, и барашки побегут, и легкие лодки запрыгают, и только военный корабль совсем вдали будет недвижно стоять, волны о себя расшибать, на закипание вод плюя, так сразу эту силу почувствуешь… Нет, надо сказать, с утопленниками я там не пересекался. Иногда представлял себе, как это на море быть может, и оторопь брала. Но утопленников я у нас на Волге нагляделся, я ведь вам говорил. Каждый год по нескольку человек у нас тонет. Ведь Волга, она река такая, по силе и по волне в бурную погоду иному морю не уступит. И тут шутки плохи, и если кто, задурелый, в такую волну на лодке гребной пойдет, или пьяным полезет сети выбирать и в сетях запутается, тут уж быстро может быть песенка спета. И вот тоже, я замечал, вода большая, она со своим характером, и Волга в особенности уж точно как женщина себя ведет. Кого-то сразу на берег выбросит, кого-то так никогда и не найдут. Будто, действительно, кого-то, кто ей до лампочки, она на корм рыбам берет, а в кого-то влюбляется, и смыкает в своих объятиях, и целует влагой губ своих, и невдомек ей, что человек такого поцелуя не сдюжит, вот и разжимает она растерянно свои руки-водовороты, в которых и лед, и жар, все перемешано, и на песок у бережка добра молодца кладет: возьмите, мол, я живого человека хотела, любовника страстного, а мертвый и холодный он мне без надобности. И так тысячелетиями тянется, и все она влюбляется и губит выбранных в полюбовники, и все ей кажется, что не в ней дело, а в чем-то другом, и что вот следующий уж точно на её поцелуй ответит.

И вот такое море заплескалось у Татьяны в глазах: море, которому вовек в толк не взять, почему его поцелуй смертоносен, и которое вздыхает с облегчением, увидев вдруг, что есть кому поцелуй подарить, и лучик солнца, сквозь тучи брызнувший, перехватывает, и нежит в себе…

Стоило бы мне тогда этому наблюдению больше внимания отвести, но куда там, в разгар-то пирушки.

И, может, оттого, что про утопленников подумалось, и вспомнились эти пушкинские стихи, конечно, про "Прибежали в избу дети, Второпях зовут отца: "Тятя! тятя! наши сети Притащили мертвеца"…" — от всего этого и старая переделка вспомнилась, на частушечный лад, ведь пушкинские стихи хорошо на частушечные перепевы ложатся. Я эту переделку ещё от родителей знал, вот и сбацал теперь:

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

"Тятя, тятя, в сельсовете

Выдают по два яйца!"

"Врете, врете, бесенята,

Заворчал им с печки дед,

В сельсовете только члены,

А яиц давно уж нет!.."

А и правда, родители сказывали, когда коллективизация шла, все подчистую из изб выгребали. В деревне — и яичка было не найти, и стакана молока… Мол, в тридцатом году у кого обретался запасец картошки на зиму, хоть какой-никакой, хоть с гнильцой, тот и счастливым почитался. А так, и с голоду пухли, и кто понравнее да позажиточней был, те эшелонами в Сибирь отбывали. У нас, правда, такого голоду не было, как в некоторых местах. Рыба — она всегда рыба, её ж и впрок заготовить можно, и подо льдом ловить. Да и поскольку рядом начальственные дачи ставили, то на какую-то округу дышать давали, чтобы начальство совсем голодных рож не видело. Ну, а народ все равно веселился и ерничал, и вот такие брехаловки сочинял.

— Эх! — сказал я. — Раз уж по старому поехали, что предки напели, то вот вам еще.

И пропел:

А самолет летит,

Кабина крашена,

Убили Пушкина,

Поэта нашего!..

А самолет летит,

Пилот — уродина,

Проклятый Берия

Изменник родины!..

И снова в глазах Татьяны злое спокойствие моря плеснулось.

— И что, — спросила она, — неужели ничего покруче уже не поют? Неужели деревня ослабла?

— Как это — ослабла? — Зинка из-за стола вывалилась и начала притоптывать, такую плясовую выдавая, что даже этот крепкий дом, на века сделанный, затрясся малость. И мне кивнула. — А ну-ка, подыграй!

Я и подыграл. А она, как тон поймала, так и пропела, кружась и приплясывая:

В огороде, в борозде,

Нашла девица муде,

И пришила, пристрочила

К рыжеватенькой пизде!..

Ну, тут уж и я не сдержался, подхватил:

Мимо тещиного дома

Я без шуток не хожу,

То ли хуй в забор просуну,

То ли жопу покажу!..

И пошли мы выдавать. Всего, что напели, я вам и приводить не буду. Не знаю, засмущали молодежь или нет — ведь молодые девки все-таки сидели, и не из тех, которые оторвы, а такие, сами понимаете, при которых и парням подобное слушать неудобно — но уж весь наш "деревенский фольклор", как это называется, на полную мощь продемонстрировали, выплеснулись и повеселились, как давно не было. Зинка уже хохочет, сквозь смех едва слова выговаривает, у меня пальцы с клавиш срываются. Взял я для порядку последний наигрыш, доголосил, вот это:

Мой миленок от тоски

Пробил хуем три доски,

Возрастает год от году

Мощь советского народу!

И гармонь отставил.

— Все, — сказал я, — выдохся. Теперь горло освежить, а там посмотрим.

Молодежь переглядываться стала, но тут Татьяна, аккуратно так, сигарету на край пепельницы пристроила и нам зааплодировала. Тогда и остальные захлопали, Катерину включая. Ну, значит, все вовремя пришлось, чтобы воздух легче стал.

Зинка на стул упала, рукой обмахивается.

— Ох! — говорит. — Давно так не топала! Налейте-ка и мне!

Ну, всем по очередной налили, а там и чай готовить начали. За чайком опять нормальная беседа потекла. Девки и Зинка о своем толкуют, Гришка, как всегда, что-нибудь к месту ввернет да и опять замолкнет, Константин улыбится да отвечает, когда его спрашивают, Мишка соловьем под Татьяну заливается. Словом, все как положено.

— А не жалко, — спросила Татьяна, — что деревни пустеют, что молодежь разлетается?

— Да разве ж у нас пустеют! — отозвался Мишка. — Вот за Вологдой, и дальше на север, к Архангельску, там деревни просто мертвые стоят. Набредешь на такую или проедешь мимо, по старому тракту, все дома заколоченные, ни единой живой души, выбирай дом, какой приглянется, да и жируй. Правда, и электричество от таких деревень давно отключено, и до ближайшего рейсового автобуса с полтора часа ходу бывает, а продуктов никаких, естественно, нет, но ведь и это решаемо. Навезти зараз несколько мешков муки, чтобы хлеб выпекать, и, там, чаю, кофе, сахару, чего еще, патронов, например, лекарства главные или сетей с крючками, да и обосноваться глухарем. Потому что огороды хоть и заросшие, но их нормально можно в порядок привести, чтобы и картошка была, и капуста, и зелень всякая, и даже яблоки с вишнями. Вот, мы в одной деревне, которую проезжали, яблок с вишнями набрали на всю бригаду. Хоть, вроде, и одичалые давно, но сочные и сладкие, и крупные даже. Я так скажу, что с самогонным аппаратом с таких плодов хорошим пойлом на год вперед обеспечишься, а самогонный аппарат можно из чего угодно сообразить. А и рыба, и мясо — это не проблема. Там лососи ходят — во! — медведи их ловят. И зайцы есть, и другая дичь. А медведя завалить — так тебе не только мясо, которое все хвалят, но и медвежий жир, который от любых болезней лечит, и желчь медвежья, тоже очень целебная, и шкура. Словом, не пропадешь, от мира отъединившись.

— Неужели в тебе такая жажда покоя и одиночества? — спросила Татьяна. — Мне показалось, ты из таких, которые и красивую жизнь любят, и все удобства… Разве нет?

— А кто ж красивой жизни не любит? — отозвался Мишка. — Но мы ведь так и так месяцами в лесах. А приедешь на неделю — вот тебе и красивая жизнь. Мы вроде сухопутных моряков получаемся, если подумать. У моряков — море, а у нас — лесные чащобы. Натоскуешься по цивилизации, зато как на причал встанешь — тут тебе и бары-рестораны, и ботиночки со скрипом, и все такое. А если вот так, при своем хозяйстве жить, то это не то, что в бригаде, в походных, можно сказать, условиях. То есть, может, я через месяц по городу затоскую и сбегу, я не спорю… Но бывает со мной такое, когда выйдешь вдруг к северной реке, спиной к серым избушкам на пологом таком склоне, на зеленом лугу, плавно к речке спускающемся, и эта река извилистой лентой перед тобой блещет, а на другом берегу и золотая морошка стоит, и алая клюква, и на излучине реки, у медвежьего камня какого-нибудь, только лосось плеснет или форель, и, кроме этого, тишина кругом, то вдруг так хорошо и спокойно на душе становится, что подумаешь: вот, бросить бы все, и запереться здесь. Конечно, северные реки — они не наша Волга, которая, почитай, всю страну поит, кормит и на себе носит, но в них своя прелесть есть, тихая прелесть. Не приволье больших вод, понимаешь, а приволье лугов и неба. А как представишь, что на фоне этого неба дымок от твоей баньки поднимется, и ты, в этой баньке напарившись, можешь, вне чужого подгляду и никого не стесняясь, через луг пробежать и в ледяную воду плюхнуться, чтобы потом вернуться и дальше париться, или, зимой, в снег выскочить, и прямо в чистые сугробы нырнуть… Как представишь, говорю, так на душе совсем странно становится. Вроде, и тоскливо, и радостно, и будто воспоминания о жизни, которой ты никогда не жил, наполняют тебя так, словно эта жизнь и вправду была… И еще, подумаешь, при доме ведь можно и дизель поставить, или ветряк, а то и на реке вертун соорудить, чтобы собственное электричество было и чтобы ни от кого не зависеть, то и телевизором можно тогда обзавестись, и видеомагнитофоном. Как в город вылезешь, так, скажем, купить разом штук двадцать или тридцать видеокассет, с самыми классными фильмами, а классный фильм можно и по многу раз крутить… И запасец пополнять.

Теперь все Мишку слушали, притихнув, а он, заметив это наконец, смутился малость, осекся, потом проворчал:

— Да ладно, как будто я не понимаю, что для другой жизни сделан. Но уж и помечтать нельзя!..

— А почему ж для другой жизни? — спросила Татьяна. — Может, конечно, сто лет так и не проживешь, а месяца на три в году в такой дом было бы уезжать очень здорово. Зато потом больше вкуса в городской жизни почувствуешь, со всеми её условиями.

— Нет, — Мишка мотнул головой, вполне серьезно отвечая. — На три месяца в году никак не выйдет. Это может, в других странах допустимо дом надолго оставлять без присмотра, а у нас никак нельзя. Разденут дом. Хоть тот же дизель для выработки электричества: его, уезжая, с собой не заберешь, и особо не спрячешь, а если хоть какой слух пойдет, что у меня дом на автономном электричестве, мужики за пятьдесят километров на тракторе попрутся или на снегоходе, чтобы этот дизель приватизировать. Заодно и все другое разворуют. Можно, конечно, воров выследить, как приедешь — следы-то и наводки по округе всегда останутся — и так им вломить, чтобы больше никто никогда не совался, зная, что я, в любом случае, найду и убью, но это хорошо будет, если они уворованное себе оставят. А если пропьют? По новой всем обзаводиться?.. Нет, — Мишка вздохнул. — Помечтать, конечно, не вредно и приятно, и приятно мгновения тишины над излучинами лососевых рек ловить, когда эти тишину, и покой, и отсветы с неба, будто полной чашей в руках держишь… Чашей с девятью жизнями, так вот. И как пьешь эту чашу, глоток за глотком, так будто бессмертие в тебя входит. Ну, не совсем бессмертие, конечно. Когда-нибудь умрешь, но, все равно, чувство вот такое, что хоть застрели тебя сейчас, или голову отруби, а ты воскреснешь, и у тебя в запасе ещё семь или восемь жизней останется. Потом, как опять под смертный удар попадешь, шесть, пять, потом четыре… Ну, лет на триста хватит. А к тремстам годам, небось, и жить поднадоест, помирать не жалко будет.

— Это у кошки, говорят, девять жизней, — задумчиво протянула Татьяна.

— У тебя, значит? — Мишка спросил.

— Почему это я — кошка? — Татьяна осведомилась.

— Потому что похожа ты на женщину-кошку из фильма "Бэтман".. Ну, на актрису, которая её играет.

— На Мишель Пфайфер, — уточнила Татьяна.

— Вот, вот. Только ты… — Мишка как будто проглотил часть фразы… И волосы у тебя больше светятся.

Воздух в комнате дрогнул: это Григорий и Константин коротко гоготнули, басами своими, не в силах сдержаться.

— А что? — вскинулся Мишка. — Чего ж правду не сказать, тем более, если эту правду и говорить, и слышать приятно?

— Все точно, — кивнула Татьяна, с легкой такой полуулыбкой. — Я ведь сама на комплимент напросилась… А вот если бы, допустим, не на нашем севере, а где-нибудь в шведских или норвежских фьордах, на таком же лугу у такой же реки, по которой ходят лосось или форель, был у тебя дом, с банькой, со всем, что душа пожелает — засел бы ты там, от мира вдали? Или на русском севере небо тебе кажется таким особым, что только его и подавай, иначе мечта не сбудется?

— К чему ты это? — нахмурился Мишка.

— А к тому, что каждый сам — кузнец своего счастья. Вот, ты говоришь, вы со шведами работаете. Неужели, если ты попросишь, они тебя на работу в Швецию не возьмут, зная, на что ты способен?

— Возьмут, думаю, — мотнул Мишка тяжелой своей башкой. — Ведь такие разговоры возникали, правда, Гришан? Хотя все это, если честно, больше пустыми шарканиями гляделось, чтобы мы получше работали, но, кто знает… Мы слыхали, им и нефтяники нужны, и водолазы. А мы бы эти профессии быстро освоили, и здоровья у нас хоть отбавляй.

— Да, водолазом быть — тем более, — задумчиво Татьяна проговорила. — И у них, я слышала, график работы удобный для такой жизни. Могут на два-три месяца в экспедицию отправить, зато потом чуть не в полгода отпуск дать, чтобы человек восстановился. И спрос на тех, кто по физическим кондициям способен быть водолазом, всегда велик. Очень мало таких людей, не хватает их. Поэтому, насколько я понимаю, тут не будет никаких ограничений на найм иностранных работников — мол, зачем они, только у наших будут работу отнимать — да и другие препятствия снимутся… Словом, можно пробиться.

— Но тебе-то это зачем? — спросил Мишка.

— Мне? Совсем незачем, — ответила она. — Так ведь речь сейчас не обо мне, а о тебе идет, как тебе в жизни получше устроиться. Вот я варианты и прикидываю. Из интересу, можно сказать.

— Но, я так понял, сама ты в Швеции часто бываешь? — настаивал Мишка.

— Бываю, — согласилась она. — Поэтому и знаю многое о тамошней жизни, и дело посоветовать могу. Но ты не волнуйся. Если, в итоге, мои советы тебе на пользу послужат, и свой дом на брусничном и морошковом берегу северной реки ты обретешь — а я бы тебе советовала за Сундсваллем местечко искать, там и красиво очень, и полным-полно именно таких рек, которую тебе надобно… Так вот, если у тебя все сбудется, то не волнуйся, я тебя никогда стеснять не буду. Носа к тебе никогда не покажу.

— Это почему же? — удивился Мишка.

— А потому что ты больше всего свободу ценишь. Зачем же я буду в этой свободе тебя ограничивать? Скажем, разве при мне ты пробежишься, коли тебе охота придет, нагишом через луг, от жаркой баньки в ледяную воду и обратно?

Это уж она его дразнила, и ежику было б понятно, что дразнит, не то, что всем нам очевидным сделалось, до рези в глазах. Но Мишка чуть не просиял: так она повернула это, то ли голосом-интонацией, то ли легким жестом руки, нарисовавшей что-то в воздухе, что возник такой смысл, будто она поддразнивает его, равным себе признавая или даже восхищаясь им, иначе бы дразнить не решилась. Вроде того, что намек промелькнул, невесомый такой, за который не ухватишься, и при этом внятный дальше некуда, что, конечно, в охоту ей, может, было бы его мужскую стать во всей красе узреть. И Мишка, не лыком шит, махнул рукой и прогудел:

— Да не стеснишь ты меня! А я и тебе баньку протоплю, для души и тела, коли заглянуть вздумаешь. Я ведь такую знатную баньку срублю — всей Швеции такой не снилось, какие бы у них там ни водились чудеса и сколько бы лучше нашего они ни жили! Все Карлсоны, которые живут на крыше, слетятся в очередь, чтобы в моей баньке попариться.

Она рассмеялась — да и не только она, всех нас он насмешил, по-доброму, так он это дело насчет баньки завернул, будто и впрямь его Швеция уже приняла, и дом у него стоит на косом лугу, у реки с лососем и медвежьими камнями, и осталось только за топор браться, чтобы баньку ложить.

— Вот это здорово, брат! — сказал Григорий. — За такое и выпить не грех!

Татьяна одним пальцем свою стопку чуть вперед двинула:

— Плесните мне вашего, местного. Интересно наконец попробовать.

— А с превеликим удовольствием! — и Григорий ей самогону налил, шестидесятиградусного, с карамельной отдушкой.

Да и все мы по самогону вдарили — кроме Катерины, она все кагором питалась, на другое не соскакивала.

А Татьяна ничего приняла этот удар — если и задохнулась, то на самую секунду.

— Здорово!.. — сказала. — Ну, дядя Яков, надо бы тебе опять за гармошку браться, если ты достаточно передохнул.

— С удовольствием, — сказал я. — Только на пять минут выйду, воздуха глотнуть. А то накурено здесь, и душно, так и хмелю недолго меня сломать. А потом сбацаю вам что-нибудь.

Вот так поднялся и вышел, в темную ночь.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

И навалилась на меня эта тьма, как холодной ладонью с растопыренной пятерней в лицо толкнула, или, если ещё с чем сравнивать, шибанула мешком со свежескошенным сеном. Из тех мягких вроде бы, пружинистых ударов, после которых все равно плывешь, потому что здорово они сбивают всякое чувство равновесия.

Но мне это чувство равновесия было и ни к чему. Я все равно собирался на ступеньках крыльца посидеть, отдышаться. Вот, разве что, на эти ступеньки опустился не так плавно, как хотелось бы. Но, как бы то ни было, присел на них и задумался.

Мне поразмыслить было о чем.

Чего хочет эта Татьяна? Приняла ласково, пирушку затеяла. Пригрела, можно сказать, приласкала. И умело дирижировала она нами, это я с каждой выпитой стопкой все больше понимал. Бывает, знаете, такая ясность понимания, которая вместе с шумом в голове приходит и режущей четкости достигает. Будто, сказал бы я, водка — это точильный камень, о который твое понимание затачивается, а шум в голове — как раз шум работы этого точильного камня, доводящего твою мысль до такой остроты, что самый твердый материал под лезвием этой мысли податливей масла разойдется. Ну, может, это я загнул, накрутил сравнений, но вот такие сравнения в голове тогда витали, а значит, причудливость восприятия имелась. Это, знаете, как когда в тумане идешь, то любой кустик может показаться сказочным зверем, бородатым и с рогами, вот точно так же и когда в башке туман винных паров клубится, в этом тумане всякая реальность иногда в неожиданной видимости предстает.

Вот с такой смесью в башке, то причудливых искажений, возникающих из винного тумана, то таких замечательных мыслей, что лучше некуда, я и сидел, и соображал.

Да, значит, дирижировала она нами. И ведь даже эта песня Высоцкого, про "Она была в Париже", если и не подвела она меня к этой песне, то очень ловко использовала. И потом, когда на матерщину нас завела (я не скажу "на похабень", похабень — это другое, это, по моему понятию, когда насчет баб без соображения треплются, а когда ты крутым да ядреным матерком частушечный наигрыш посолишь, то это уже искусство получается, недаром и сам Пушкин, случалось, матерком писал, да и, скажем, "Лука Мудищев" — поэма знатная, с такими перекатами стихи звучат, что прямо дух захватывает, и в Лермонтова я как-то нос сунул, наткнулся на такую поэму "Уланша", а там "в каждой строчке только точки", по этим точкам о рифмах и догадываешься, а как догадаешься, так за бока держишься, а Лермонтов ведь тоже малый не промах был)… Да, так вот, когда на матерщину нас завела и подначила, а сама слушала и радовалась, и словно родное все принимала, то ведь так получилось, что в ином свете вся перед нами повернулась, такой предстала, будто она, при своих белом костюмчике, деньжищах немеряных и разъездах по заграницам все равно нам родня, та же волжская косточка, что доступные в ней для нашего понимания и чувства, и идеи, и в целом отношение к жизни — а значит, она и по-другому доступной может быть… И вся эта суть матерных частушек, напрямую бьющая, о силе естества говорящая… Дух этой силы над столом повис, и все его уловили… И померещилось мне, что ли, или взаправду было, что, когда про "Мощь советского народу" пропел, она на Мишку глянула, одними глазами слегка улыбнувшись: мол, если есть у кого такая мощь, то у тебя… И потом, когда Мишку на откровенность разогнала, на разговор о его мечтах и желаниях, то через эту откровенность она ещё крепче его к себе привязала. Получилось, будто он кусочек души ей доверил. И на Швецию потом она ловко свернула — ведь, как она на словах ни отнекивайся, а слышалось за всем этим, что, мол, в Швеции я все время буду рядом, недалеко от тебя… И бани мотив обыграла, сперва намекнув Мишке, что его богатырское тело всегда была бы рада обнаженным увидеть, а потом дав ему возможность себя саму увидеть обнаженной, представив, как она в бане парится. Будто на секунду ослепительную наготу свою ему явила, чтобы у него в глазах совсем помутилось — и чтобы вместе с этим он убедился, насколько она не фантазия, а из плоти сделана, из такой плоти, которой в радость мужчину принять… Словом, все как по нотам разыграла, чтобы Мишка себя вровень с ней ощутил, и даже сильнее, чем она, потому как мужик и защитник, и чтобы, робеть перед ней перестав, в открытую свою страсть перед ней выплеснул бы… И получилось бы тогда, что это он её завоевал, а она лишь уступила ему (хотя, на самом-то деле, все наоборот выходило, это она его в плен забирала своими нежными ручками, которые крепче стали)…

Легче всего объяснить все это было тем, что и она Мишкой пленилась с первого взгляда, как он пленился ей, ведь от Мишки девки всегда падали, хоть штабелями укладывай, самые роскошные девки, так отчего бы и ей не упасть — только бы натурально и естественно это было, вот и пирушку затеяла, чтобы его от себя не отпускать, а нас уж, остальных, к пирушке присуседили, потому что вдвоем с Мишкой гулять ей было бы неприлично, и всю игру женскую так повела, чтобы смелость Мишкину раззадорить, и чтобы понял он, что невозможного для него нет. Опыт и хитрость в ней сразу видны, и с ее-то опытом и хитростью ей такую игру крутануть — это, прошу пардону, как два пальца обоссать.

Да, самое нормальное объяснение. И по жизни самое естественное и логичное. Все в отношения мужчины и женщины укладывается, в ту тягу, которая была, есть и будет, и против которой не попрешь. Но что-то мешало мне это объяснение принять. Может быть, воспоминание о море, которое в её глазах плеснулось — о море, губящем своим поцелуем. А может, что еще. Мне-то уже понятно было, что со смертью и убийствами Татьяна напрямую повязана, и что все её деньжищи, все разъезды по заграницам и прочая хорошая жизнь — все это на крови заработано. И откровенно я рассказал сыновьям, что она — убийца, что ей колебаний не составит чужую жизнь перечеркнуть, и что бандюг, порешивших Шиндаря, только она, в свою очередь, порешить могла. А что порешили их — факт, иначе бы труп Шиндаря в багажнике не возник.

И, зная это, Мишка в неё врубился. Конечно, я красоту её расписал самыми яркими красками — но, видимо, такой красоты он даже после моих рассказов не ожидал. И такой тип красоты, который именно Мишке на душу ложится, это я мог понять. А еще… А еще, пришло мне в голову, мои предупреждения обратную роль сыграть могли: зная, что перед ним девка, которая здорового мужика порешить может, Мишка мог ещё больше к этой девке проникнуться, потому что интересно и льстительно такую девку завоевать, тем мужиком стать, которого она не оттолкнет и не убьет, а к себе и до себя впустит, и власть его над собой признает, и ублажит его своей слабостью и своей силой, и из их единения общая сила возникнет, одна на двоих — сила, которая только приливы будет знать, а отливов — никогда…

Да, и этой надеждой Мишка мог себя тешить… Но не только в том дело…

Неестественность какая-то ощущалась — маленькая неестественность, но мешала она мне, повторяю, принять самое простое и самое приятное для меня объяснение. Объяснение, которое отцовской гордостью могло бы меня наполнить, что мой сын сердце такой девахи завоевал…

И тут я вспомнил ту замечательную мысль, которая мне в голову пришла на бугорке, за самогоном, когда на этой мысли я взял и провалился в беспамятство, и лишь в тачке очнулся! Два дня меня грызло, что чего-то важного вспомнить не могу — а тут это важное взяло и само выскочило, без всяких помех.

Я чуть было в ладоши от радости не хлопнул — но не успел, услышал, как дверь на веранду отворяется.

Я так прикинул, что это только меня могут искать, выкликать за гармошку. А мне как раз сейчас ни с кем общаться не хотелось. Мне надо было мою замечательную мысль додумать. Вот я скатился с крыльца, и втиснулся в угол между крыльцом и верандой, почти под крыльцо.

И точно, меня искали.

— Батя! — услышал я голос Гришки. — Батя, ты где?

— Не видать нигде… — это голос Катерины был. Значит, они вдвоем вышли.

— Надо бы по саду пошарить, — сказал Гришка. — И в дом его занести, если он под каким-нибудь кустиком уснул. Уж я его знаю. Посмотрим?

— Посмотрим, — согласилась Катерина. — Мне тоже воздуху глотнуть хочется.

— Да уж… — хмыкнул Гришка. И другим тоном заговорил. — Послушай, раз уж выпала минутка, когда мы одни, то… то можно тебе вопрос задать?

— Задавай, — ответила она.

— Вот как ты чувствуешь… твой дед тебя любил?

Повисла пауза.

— Да, — сказала Катерина, и это тихое "да" как-то повесомей любых возможных слов упало. И продолжила она так же негромко и спокойно. Я бы сказал, "робко", если бы не чувствовалось, что, при всей её смиренности, робости в ней нет. — Наверно, ты хочешь меня спросить о том же, о чем многие спрашивали меня почти напрямую… ещё когда я жила тут. В смысле, в Угличе. А способен ли он вообще любить? На что его любовь похожа, если она существует? Неужели это что-то… ну, что-то вполне нормальное, а не зверское, страшное, всякие запреты и наказания, всякое там… ну, вколачивание послушания и хорошего поведения, такое вколачивание, из-за которого повеситься хочется? Нет, вовсе нет. Дед ни разу на меня руку не поднял. Может, он суховат был в разговоре, но баловал меня. До последних лет, когда, с инфляцией, его пенсия в ничто превратилась, я в магазин не ходила без лишнего рубля на конфеты, причем дед наставлял: "Ты не экономь, ты местных фабрик не бери, бери "Красный октябрь", московские…" Правда, он иногда забывал, что московские конфеты давно в дефицит превратились, и что за ними такие же очереди встают, как за мясом, хлебом, водкой, отрезами ткани и сигаретами. А потом, когда все появилось и очереди исчезли, так и денег не стало… Но как не стало? Мы все равно жили лучше многих. А о профессии деда… я о ней стороной узнала. И он мне стал рассказывать, кто он таков, лишь когда понял, что я уже знаю. Рассказывал, при том, мало и неохотно. Боялся, видно, что я его стыдиться буду. Но какое же я имела право его стыдиться? Ведь я побег от его корня. И все, что у меня в роду было, принимать должна. Поэтому, как ни тяжко, но, если всплывает такой разговор, я должна отвечать "Да, такой у меня был дед", голову подняв и глаз не опуская. Пусть даже это будет так выглядеть, будто я им горжусь. То есть, сама я об этом никогда не заговорю, и в Череповец обменялась, чтобы никто обо мне ничего не знал, но на прямой вопрос всегда прямо отвечу… и секундная пауза возникла. — Ты извини, что я тебе все это рассказываю. Тебе отца искать надо, а я тебя заговорила, отвлекла. Но как прорвало, и почему-то для тебя именно…

Гришка шумно вздохнул, потом зажигалка щелкнула, потом легким запахом табачного дыма в воздухе повеяло — закурил, значит.

— Так кому ж ещё рассказывать, как не мне? — проговорил он. — Разве нет? То есть, ты понимаешь, что я в виду имею…

— Понимаю, — проговорила она. Ее голос звучал чуть ближе ко мне, чем раньше, и я так понял, что она облокотилась о перила и глядит в ночь. — Ты из тех редких людей, с кем поговорить тянет. Сидела я, вот, в этой мешанине, в этих путаных отношениях, которые за столом возникли, и хотелось из этой путаницы вырваться к чему-то простому и ясному. К такому вот разговору с тобой. И потом… С тобой говорить легко, потому что знаешь, что вряд ли потом наши разговоры аукнуться. Вот, сейчас я стою, с домом прощаюсь, завтра его передачу Татьяне оформлю, и оторвусь навсегда от этих мест, вернусь в Череповец, где потечет моя жизнь, и кто знает, свидимся ли вновь…

— Обязательно свидимся! — сказал Гришка. — И… и… послушай! На Череповце свет клином не сошелся. Я уже почти скопил нужную сумму, чтобы в Вологде двухкомнатную квартиру взять. Может, не самом хорошем районе, но квартира нормальная будет. Если ты ко мне переедешь, то свою квартиру в Череповце можешь за собой оставить, чтобы имелась, на всякий случай, можешь продать, и деньги мы либо сложим, тогда и на трехкомнатную потянем, в хорошем районе и в хорошем кирпичном доме, либо эти деньги, в долларах, ты только для себя уберешь, на свою нужду и на свои расходы, а я к этим деньгам никакого касательства иметь не буду… Ну, чтобы тебе не вообразилось вдруг, что я из-за твоих денег тебе все это предлагаю. А то, если квартиру оставишь, то и сдать её можно, все лишний доход. То есть, тут в его голосе хрипотца прорезалась, — это я чушь несу. Мне бы с тобой о любви говорить надо, о детях будущих, о нежности и ласке, а я про квартирный вопрос стал расписывать. Но все одно, ты ж понимаешь, думаю, что я хочу сказать: что за мной ты как за каменной стеной будешь, и никакой обиды никогда от меня не увидишь. И работа тебе в Вологде найдется, не окажешься не у дел. А если… а если тебе надо, чтобы мы совсем хорошо устроились, так в ту же Швецию я повернее Мишки прорвусь. Мишка, ты видишь, он пижон, и пылит иногда лишнего, хотя положиться мы во всем и всегда друг на друга можем, как он за меня пойдет утопится, так и я за него, а я направленно переть могу, и хоть лесорубом, хоть водолазом, хоть кто ещё там шведам может быть надобен, я прорвусь. А с работой такой, не всякому по силам, за которую даже по шведским понятиям много платят, мы с тобой не пропадем! И язык выучим, и ты себе работу по душе найдешь, ты ведь у нас мастерица на все руки, это сразу заметно. Словом, устроимся в жизни, нормально устроимся. Здесь ли, там ли. Я, видишь, и сам на земле стою так, что меня не сдвинешь, а если за мной твоя любовь опорой будет, то я вообще горы сворочу.

И наступило молчание, долгое молчание. Я затаил дыхание, шевельнуться боюсь — только б себя не выдать. Такое объяснение развернулось, что мне себя обнаруживать никак нельзя.

А потом она сказала:

— Нет, — и, после легкой паузы. — То есть, не стоило бы, наверно, так отвечать, да я и не хотела, и многое могла бы сказать тебе, но лучше я скажу просто "нет". Так оно для всех лучше выйдет.

— Понимаю, — совсем подсевшим голосом проговорил Гришка. — Слишком быстрый я. Всего сутки, почитай, как тебя знаю, а уже… Несерьезно выглядит. Ты извини. Но я тебе одно могу сказать. Я никогда торопливым не был, и никогда ни с кем так не объяснялся. А тебя увидел, и с первой секунды понял, что ты — жизнь моя. Воздух мой, дыхание мое, понимаешь. Я сам никогда не верил, что такое бывает, и, когда в фильмах про такое показывали, только ворчал недовольно: ишь, напридумывали… Извини ещё раз.

— Это ты извини… — проговорила она. — Ладно, скажу я тебе, хоть не знаю, тяжелее тебе будет от этого или легче. И ты мне сразу… приглянулся, что ли. Будто родного человека дождалась, которого всю жизнь чаяла. Но не могу я замуж идти ни за тебя, ни за кого другого. Из-за деда, как ни крути. Ведь сам знаешь, что грехи на потомков падают до седьмого колена. До седьмого поколения, то есть. А грех палача — он страшный грех. Это я перед миром спокойствие выдерживать могу, но от тебя-то чего таиться, что знаю я, какое на мне проклятие. И я — всего лишь второе поколение. Значит, если от меня дети пойдут, если на мне наш род не оборвется, то ещё пять поколений будут страдать неизвестно как. Нельзя допускать такого! Я как представлю, что моим детям может выпасть и какие страшные несчастья им достанутся, от которых мое сердце, сердце матери, изболится, иссохнет, а потом и разорвется… Мне, знаешь, сны иногда снятся страшные, дикие сны. Что, вот, есть сын у меня, мальчик лет трех уже, весь такой хорошенький и белокурый, и вот выбредает он на большое шоссе, а я бегу за ним, чтобы его поймать, но не успеваю, и его самосвалом раздавливает… Или что дочь есть у меня, и с ней тоже всякое страшное происходит… И ведь будет все это, будет. Нельзя такого допускать!

— Да чушь все это, — проговорил Гришка.

— Совсем не чушь, — печально возразила она. — Вот мои родители в автокатастрофе погибли, в такой странной автокатастрофе, что все, знавшие их, удивлялись, как это их под КАМАЗ занесло. И дед всегда считал — по его обмолвкам я поняла это — что в смерти моих родителей он виноват. Что каким-то образом его грехи на сына и невестку упали… До самого конца в смерти сына себя виноватил, да. И меня ждет что-то очень страшное, я чувствую это. И я не могу допустить, чтобы ты к этому прикасался, чтобы ты в мою судьбу вошел, разделил её и погиб вместе со мной. Потому что дорог ты мне. И именно потому, что ты сразу стал мне так дорог, я и говорю тебе "нет". Оставь меня. А мне позволь своей одинокой дорогой идти и деда отмаливать.

— Отмаливать? — переспросил Гришка.

— Да, отмаливать. Это моя тайна, которую, кроме священника, никто не знает, но я тебе и эту тайну открываю. Ведь дед в аду горит, что скрывать между нами. Я каждый день в церкви за его душу молюсь, и на храм подаю, и на бедных, и столько уже заупокойных молебнов заказала. Только священнику и открылась, чтобы он знал, за кого у Бога милости просит. И только с ним советуюсь, как мне искривленное выпрямить. Надо мне самой что-то делать, чтобы в мире меньше зла и несчастий становилось… Вот, я читала где-то. Сын одного из гитлеровских вождей — Геринга, по-моему — он стал миссионером, уехал в Африку, и всю жизнь прожил там, с самыми нищими, больными и голодными, врачом работал, бесплатно лечил, вот такое наложил на себя покаяние и вот так стремился немножко исправить зло, которое в мир принес его отец. И мне, значит, надо так же, приблизительно так. Нет, не уезжая никуда, но одной по жизни идти, где можно, родовой грех искупая. И никого не приближать к себе, не подставлять под удар.

И вновь молчание. Это, я так понимал, Гришка обдумывал и взвешивал.

— Я вот что тебе скажу, — проговорил он наконец. — Не знаю, зря ты так или не зря, но знаю другое: мне любые несчастья рядом с тобой дороже и лучше счастья с любой другой. Да и не будет мне счастья, если я от тебя оторвусь. Главное, что я тебе не безразличен, а там… А там, значит, я все равно тебя добьюсь, не сейчас, так через год. И все равно я рядом с тобой буду, чтобы от любых бед заслонить.

— Не надо, — ответила она. — Пойдем лучше отца твоего искать.

— Пойдем, — вздохнул он.

Я подождал, пока они с крыльца спустились да по саду пошли, все кусты и все заросшие клумбы осматривая. А там я потихоньку, пригнувшись, из-под крыльца выбрался, так же пригнувшись, по веранде скользнул, и в дом вошел.

И дверь за собой закрыв, отдышался.

Мне мысль мою надо было додумать. А мысль у меня вот какая была.

Если Татьяна не в любовные игры с Мишкой играет, а для чего-то ещё он ей нужен, то ради чего такого она к себе его привязывает?

И тут, наверно, надо от "таджички" танцевать. Очевидно, положим, что узнать про то, где труп Шиндаря скрыт, чтобы в багажник его перекинуть, Татьяна могла только от убийц Шиндаря, сама с этими убийцами расправившись. Об этом я уже говорил.

Так и узнать точное место, где "таджичка" закопана, она тоже только от убийц "таджички" могла — а значит, и убийцы "таджички" по белу свету теперь не гуляют!

Вот какая мысль мне тогда за самогонкой в голову пришла — и теперь, к двери привалясь, я пытался припомнить, что ещё из этой мысли успело вырасти.

А вырасти успело вот такое представление:

"Таджичку", конечно, по путанице убили. Шлялась она в одежках Татьяниных, в её парфюмерии — вот и приняли её ненароком за хозяйку дома. И похитили её, и стали мучить. Видимо, чтобы она отказ от дома в пользу бандитов подписала, больше не из-за чего. А потом дознались, что ошибка вышла, но поздно для "таджички": слишком многое сделалось ей известно, вот и ликвидировали её, вместе с Шиндарем, который через общение с "таджичкой" тоже лишнее знал. А заодно и Горбылкиных, через которых "таджичка" и Шиндарь часть краденого в этом доме сбывали, для допроса прихватили: не дошло ли и до них лишнего?

Разобравшись, кинулись настоящую хозяйку убивать. Но не знали, на кого нарвутся.

А она, вытряся из них все, ей нужное, отправилась на кладбище, поглядеть, действительно ли в том месте, которое они указали, землю недавно тревожили? Может, она бы просто убедилась, что, да "таджичка" вот здесь схоронена, да и ушла бы, но тут я, по Лехиной милости, подвернулся. И что ей оставалось делать, когда я труп выкопал? Только, с моей помощью, труп на другое место перепрятать.

А тут крупные бандюги своих головорезов хватились, которые исчезли куда-то. Примчались лично разобраться, решили на захоронение таджички взглянуть — может, чтобы выкопать её и лишний раз проверить, ту девку их головорезы порешили или не тут — а тут, нате вам, могила уже другая, и, явно, тот, кто могилу Аристархичу готовил, тот и таджичку куда-то прибрал. А кто могилу делал? Яков Бурцев! А подать сюды Якова Бурцева!

Выходит, они не были окончательно уверены, ту девку их быки ухайдокали или не ту. И выходит, какая-то путаница для них продолжается. А любая путаница Татьяне на руку. Чем дольше любая путаница будет тянуться, тем для неё безопасней, тем легче ей рыбку в мутной воде ловить и тем легче от бандитов избавляться, то между собой их стравливая (и с моей помощью тоже: меня надоумив подкинуть идейку, что один из бандюг — чекист, чтобы покруче бандиты между собой загрызлись), то самостоятельно уничтожая — поодиночке, в порядке поступления, так сказать.

И, выходит, если она игру ведет на то, чтобы путаницу подольше сохранять, то Мишку привязать к себе ей тоже ради этой игры надобно. Напрашивается такой вывод, хоть и не очень понятно, чем ей Мишка тут может послужить.

Да и многое другое остается неясным. Кого похоронили три месяца назад заместо "таджички"? Где эти три месяца "таджичка" обреталась, в плену у бандитов или на вольной воле? Почему бандитам этот дом так важен? И важен он из-за того, что некоторое время палачу принадлежал, вот задачка-то! И что такое страшное об этом доме никто не должен был знать — а знающих и убить не грех?

Неплохая, как видите, карусель получалась.

Спокойней, сказал я себе. Спокойней, дорогой товарищ. Основу ты правильную зацепил, а значит, и все остальное должно объяснение найти. И побыстрее — у тебя несколько секунд есть, перед тем, как в комнату войти, и за эти несколько секунд ты должен в этой круговерти уразуметь столько, чтобы, в комнате оказавшись, суметь сыну помочь.

Волновался за я Мишку, волновался. Хотя тут уже было не разобрать, за кого из сыновей стоит волноваться больше. Гришка, вишь ты, в Катерину втюрился, за которой тоже непонятно, какая смерть охотится, а Константина могут прибрать, едва меня в тюрьму спровадив, как лишнего свидетеля бандитских дел…

Кстати, если вам странным кажется, что я старших сыновей, матерых уже, вот так кличу, Гришкой и Мишкой, а младшего, не доспевшего в армию идти, уважительно Константином именую, то я вам отвечу, что так уж в нашей семье повелось. С первого дня, как младший спеленутым лежал, поглядели мы на него и поняли, что Константин он, и есть Константин, и никак иначе его кликать не выйдет, ни Костей, ни Костиком, ни по другому уменьшительному как. Рожица у него была такая, понимаете, крепенькая и вдумчивая. Зинка, та ещё может его Костей иногда назвать, а у меня никак не получается. С его малолетства не ложилось на язык.

Ну вот, объяснив вам это, я к моему рассказу возвращаюсь.

И, вы знаете, уразумел я, вдруг взял и уразумел! То ли от волнения, то ли от чего еще, но увидел я разом несколько вещей, которые все это время на ладони лежали, мне в глаза тыркались, а я, слепой музыкант, понимаешь, все их увидеть не мог!

Во-первых, значит. Мертвая "таджичка" телом вполне холеная была, это и после всех измывательств над ней было понятно. И эта рука с накрашенными ногтями, что первой мне высунулась — она ведь тоже ухоженной получалась, без щербинки лак, ровно положенный, и сами ногти в порядке. И вот скажите, если бы она в плену у бандитов эти три непонятных месяца была, то стали бы они её откармливать, чтобы она тело держала, и позволили бы ей ухаживать за собой, маникюр делать? Да ни в коем разе! Вот и получается, что если б её бандиты прикончили наконец, три месяца у себя продержав, то и телом она была бы отощавшая, ребра наружу, и лак бы имелся кусками слезший, и сами ногти, конечно, были бы не ровными, а щербатыми, если не огрызенными.

Во-вторых. "Таджичка" не из тех была, которые, если на них насядут, стиснут зубы и будут молчать как партизанка. С первого же нажима все выложит. Вот и получается, что, если убили её, как все вытрясли, то трясти её пришлось очень недолго.

А из всего этого следует, что все три месяца после своей мнимой смерти "таджичка" на вольной воле гуляла, и при деньгах при этом, потому что для того, чтобы в таком хорошем виде себя соблюдать, большие деньги нужны, одним воровством не обойдешься.

И в-третьих. У нас если убивают, так за что-то грубое, осязаемое. За долг, там, за конкуренцию, за дележку денег после шабашки (как у нас недавно, это и в местные газеты попало, трое мужиков, баню сложивших, с такой радости да спьяну топорами перерубились, потому что каждый заподозрил, что неправильно расчет по бане поделили и что именно его обманули) — словом, как говорится, за "шкурный интерес". Поэтому и "таджичку" прибили не за какие-то там неосязаемые тайны, а по шкурному интересу, и надо просто в толк взять, где она этому интересу повредить могла. И Шиндарь вместе с ней.

Вот и соображайте дальше. Не знаю, как у вас, а у меня с этих трех составляющих все железно по местам встало.

И с этой расставленностью по местам я от двери оторвался и в комнату прошел.

В комнате только трое обнаружились: Татьяна и Мишка за столом, и Константин в углу, в большом уютном кресле посапывает, ноги раскатив.

— Здрасьте! — сказал я. — А Зинка где?

— Так уснула мамка, — ответил Мишка. — Прямо на стуле кемаря дала. Видно, наплясалась до последнего утомления. Мы её в одну из комнат для гостей оттранспортировали, на мягкие перины. А ты-то где пропадал? Тебя Гришка с Катериной давно уже искать отправились, до сих пор так и не вернулись.

— Видно, разминулся я с ними, — ответил я. — Я-то вкруг участков прогулялся, воздуху глотнул и в себя пришел. И, кажется, прикемарил тоже, мамке наподобие, только не на перине, а где-то под кустиком. Хотя мне-то кажется, что не кемарил я, а сидел, размышлял. Но кто знает? Во всяком случае, свежий я теперь и здоровый. А вы-то чем тут занимались?

— А мы проблемы всякие решали и обсуждали, — ухмыльнулся Мишка.

— Серьезные проблемы? — поинтересовался я.

— Серьезные, — ответила Татьяна. — Такие серьезные, что отдохнуть от них хочется. Так что ты, дядя Яков, если снова с пальцами в ладах, бери гармонь.

— Отчего ж не взять? — и гармонь я приспособил, развел её, звук услышал, как по новой. — Вот только горло обжечь надо, чтобы лучше пелось. Плесни-ка мне, Мишка, стопарь.

Мишка мне самогонки плеснул, я опять гармонь развел, прикинул, какая песня сейчас лучше пойдет, да и начал про "Каким ты был, таким ты и остался, Казак лихой, орел степной…", или как там. Допел до конца, и душевно получилось.

— Что еще? — спросил.

— А что ты сам больше всего хочешь, дядя Яков? — спросила Татьяна.

— Я-то?.. А мне сейчас больше всего хочется не петь, а сказку вам рассказать.

— Интересная сказка? — вопросила она.

— По-моему, да, интересная. И вообще… "Сказка ложь, а в ней намек", да? Такое всегда интересно, правда?

— Всегда, — она прищурилась. — А о ком сказка?

— Об одной девушке, которую "таджичкой" звали, — ответил я.

— Занятно, — она разглядывала меня так, как будто впервые увидела. Что ж, сказывай свою сказку.

И я, ещё полстопки приняв для храбрости, начал.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Жила-была деваха, — начал я. — И прозвище у неё было "таджичка", хоть и русой она была, и светлой…

— Погоди! — перебила меня Татьяна. — А насколько твои сыновья подготовлены, чтобы сказку понять?

— А настолько, — ответил я, — что я им все рассказал, что мне самому было известно.

— Тогда хорошо, — кивнула она. — А то, если б объяснения постоянные потребовались, то в этих объяснениях сказка бы утонула. Продолжай, больше вопросов нет.

Да ладно прикидываться, подумал я. Как будто ты уже из Мишки не вытянула, что ему известно и о всех событиях, и о том, какую роль ты в этих событиях играла. Быть такого не может!

Но вслух этого, естественно, не сказал, а продолжил, без лишних комментариев.

— Так вот, "таджичкой" звали девчонку, и жила она не разберешь как. Приворовывала, естественно. И вот залезла она раз в большой дом и ахнула: сколько же в нем всякого хорошего добра! И, особенно, всякого шмотья и косметики высшего пилотажа — того, чему женское сердце пуще всего радуется, так? И вот начала она пользоваться этим шмотьем и этой косметикой, скоро уже и стесняться перестала, потому что хозяев не видать. А какие хозяева, когда зима? Но дом на отоплении газовом, так что и пожить в нем можно. И стала она жить, рассчитывая с весной, с теплом, слинять, чтобы хозяева её не застукали. Ведь рот тепле везде приткнуться можно… Я пока правильно рассказываю?

— Правильно, — кивнула Татьяна. — Добавь еще, что у этой девчонки хахаль был. Можешь назвать его по-сказочному, прекрасным принцем. Если бы хахаля не было, то она бы нижним бельем меньше интересовалась. А так, когда хозяева приехали, то обнаружили, что все самое соблазнительное и кружевное белье перемеряно и перепробовано, а часть белья исчезла. И лифчики и трусики атласные, красные и палевые, с особыми вырезами, и такие колготки с узором, которые надевать не стоит, если не хочешь мужику голые ноги показать… Словом, именно тем пользовалась, что не для удобства постоянной жизни, а для того, чтобы перед любовником казаться.

— А зачем же такое белье в доме было? — спросил Мишка. Ревниво спросил.

— А потому было, что в хорошем доме все должно быть, всяких-разных вещей запасец, — ответила она. — Мало ли, как жизнь повернется.

Вот так обогнула она этот риф (а то ещё и дровишек в огонь Мишкиной страсти подкинула), а я продолжил:

— И привыкла она к хорошему дому и к хорошим вещам, но вот однажды… Может, она перед зеркалом сидела, красилась, может, в хозяйской постели в хозяйском неглиже валялась, может, на кухне сидючи и радио включив, хозяйский кофе из хозяйской чашки пила, может, ещё что, но главное, от макушки до кончиков ног выглядела она в тот момент как настоящая и натуральная хозяйка этого дома… И вот, в этот самый момент, оказались перед ней злые разбойники, нечистая сила. А как эти злые разбойники прямо перед ней возникли, а она не заметила, это уж трудно сейчас сказать. Хотя, может, просто дверь входная была открыта. И вот говорят они ей: значит так, говорят, красавица, этот дом тебе не в масть, и вообще не по чину, и вообще не твой он, ты им не по праву владеешь, поэтому давай-ка, девочка, подписывай-ка бумаги, что ты нам этот дом передаешь, а мы тебя отблагодарим, порядочные деньги заплатим, потому что нам лишний шум ни к чему, и резать и пытать мы без особой надобности не любим. Ничего, в общем, разбойники до поры оказались. Пока их интересы не задеты, готовы на мировую идти. Или, иначе говоря, пока им хвост не прищемишь, или пока их не умоешь.

— И что же эта девчонка сделала? — спросил Мишка, понемногу увлекавшийся моей историей.

— Она сперва испугалась, конечно. Но потом, когда про деньги услышала, жадность её обуяла. А почему бы не хапнуть? Ну, раз уж Шиндарь тут оказался замешан, то, надо полагать, она сперва с Шиндарем решила посоветоваться, от которого без ума была и в хитрость которого свято верила. В общем, поняла она, что её за Екатерину Кузьмичеву принимают, хозяйку дома, и спросила: "А если я соглашусь вам дом продать, то какой вы мне задаток дадите?" Они, считая, что с хозяйкой имеют дело — то есть, с девахой, толк в домах и в деньгах знающей — и сказали… Ну, много сказали. Тысячу долларов назвали.

— Две, — спокойно вставила Татьяна. — Две тысячи.

— Тем более, — сказал я. — У неё и от одной тысячи глазенки бы остекленели, а тут две дают! И ответила она, что, хорошо, но дайте мне время на раздумье, самое короткое, до завтра, хотя бы. Злые разбойники согласились. А она, едва они ушли, бегом к Шиндарю: мол, так и так, есть возможность две тысячи долларов прикарманить, только как бы нас потом за этот обман не положили?.. А Шиндарь из тех хитрецов, у которых лишняя хитрость в дурость порой превращается, он ей и говорит, что ты, мол, главное, деньги хватай и пиши расписку, от имени этой Кузьмичевой, а уж как тебя прикрыть, мы придумаем. Так она и сделала. И что Шиндарь учудил? Тут, думаю, не без помощи Ирки-оторвы, потому что она одно время санитаркой в больнице числилась, и, вроде даже, иногда по-настоящему там работала. Слушай, говорит, нашу подругу надо спрятать, потому что она на воровстве засыпалась, так ты выбери какую-нибудь бомжиху или алкоголичку без документов, совсем доходягу, которая уже не жилица, и только вопрос часов, когда она концы отдаст, и желательно, чтобы лицо у неё было изувеченное, и чтобы хоть цветом волос на "таджичку" походила, и отдай врачам паспорт "таджички", будто этой бомжихи паспорт: мол, случайно, вдруг, среди шмоток этой доходяги документ нашла, в подкладку пальто зашитый, или ещё как спрятанный. А мы тебе за это… ну, допустим, тысячу рублей он ей предложил.

— Верно, тысячу, — кивнула Татьяна. — Тут ты в самую точку угадал.

— Для здешних мест, деньги немалые, даже очень немалые. — прикинул Мишка.. — А в абсолютном измерении, меньше пятидесяти долларов. От двух тысяч долларов можно и отстегнуть пятьдесят, чтобы с остальным без проблем смыться.

— Вот то-то и оно, — сказал я. — Как за тысячу рублей такую пустяковину не сделать? Вот Ирка-оторва и подыскала в морге подходящий труп: молодой девки беспаспортной, подобранной на улице с воспалением легких, обмороком от малокровия или с чем там, и быстро догоревшей, внешне сколько-то на "таджичку" похожей, но при этом настолько вид потерявшей, что только в закрытом гробу и можно хоронить. И паспорт врачам отнесла: вот, мол, нашла случайно в укромном месте, вещи покойницы разбирая. Эту покойницу и схоронили как "таджичку". А "таджичка" тем временем деньги с бандитов взяла, расписку от имени Екатерины Кузьмичевой написала — да и деру дала. И хорошую жизнь начала где-то — не очень далеко от наших мест. Чтобы, понятное дело, с Шиндарем встречаться. А бандиты подождали, подождали, да и поняли, что их кинули! Тут они озверели. Чтоб тебя на две тысячи "зеленых" накололи — это не шутки. Наверно, сперва они в местную администрацию заглянули: где, мол, Екатерина Кузьмичева, куда уехала и когда назад приедет? А в местной администрации им и говорят: да и не приезжала она, и вот, даже заявление о том, чтобы её в права наследства ввели и дом на неё переписали, по почте прислала. Бандюги глядят — и видят, что документы были из Череповца аккурат в то время отправлены, когда они какой-то девчонке две тысячи отсчитывали. Ну, тут уж все понятно. Могли они, конечно, и в Череповец прогуляться, на Катерину насесть, но решили, видимо, что наседать на неё особого смысла пока не имеется. Что её тогда надо в оборот брать, когда она окончательно дом на себя переоформит и полной, законной и единственной собственницей станет. Но прежде всего, они все силы бросили на то, чтобы мошенников найти. Да, все силы и всю ярость свою на это устремили. Для них-то, может, две тысячи — сумма относительно плевая, но им принцип был важен, и потом, непереносимо было сознавать, что их, таких крутых, прокатили будто последних лохов. Искали они долго, пока им не повезло: кто-то засек на толкучке Виталика Горбылкина, продававшего вещи, про которые бандитам было известно наверняка, что они — из этого дома. Ну, и взяли Виталика, а потом и дядю его, за грудки и за жабры: от кого эти вещи получили? Те и кивнули на Шиндаря. А Шиндарь что, не он ведь с бандитами переговоры вел, расписку давал и деньги загребал, он и жил открыто, не таясь. А как его взяли — так он, конечно, сразу же "таджичку" выдал. Своя-то шкура завсегда дороже. Вот они и поехали в то место, где "таджичка" пряталась, и схватили её. А дальше уж расправы начались… "Таджичку" и Шиндаря сразу за обман положили, поизмывавшись над ними перед этим. То есть, Шиндаря убили позже "таджички", через день-другой, прямо перед тем, как бандюги к нам в дом пожаловали. Иначе бы не настолько свежий он был, чтобы ещё кровь пускать. Да оно и понятно. Нельзя было его грохать, пока до "таджички" не доберутся. А вдруг он соврал бандюгам, где она находится? Тогда его надобно по-новой трясти. Да и допросить ещё раз они его думали. Полагали, что ещё что-то важное он может знать, поперву им утаенное… А потом — Ирку-оторву. То есть, насчет Ирки-оторвы не знаю. То ли действительно этот Грязнов её топором пригладил, то ли подчистили её, подставив Грязнова, который очень вовремя подвернулся. Поскольку она очень много знала и могла догадаться, кто именно Шиндаря убил. А догадавшись, начать шантажировать — слава шантажистки далеко вокруг неё разошлась. Вот и подчистили её, как лишнюю свидетельницу и лишнюю незадачу. Горбылкины тоже лишними свидетелями получались, но насчет них бандиты к окончательному выводу ещё не пришли. Размышляли, то ли закопать их, то ли повернуть дело так, чтобы на них какие-то преступления повесить и спровадить куда подальше. Во всяком случае, при себе держали, на короткой цепи, чтобы не сбегли. Только Виталик-придурок сумел эту цепь порвать… Ну, тут еще, вопросы возникают, но и на них ответ найдется, так?

— Так, — сказала Татьяна, вытягивая очередную сигарету из пачки.

— Даешь, батя! — с восхищением сказал Мишка. — Вот разложил, как по полочкам. Я и думать не думал, что у тебя котелок так варит!

— Да, молодец, дядя Яков, — Татьяна раскурила сигарету, аккуратно так. — Выходит, надо с тобой поосторожней быть. Высоко сидишь, далеко глядишь… И как это у тебя все выстроилось?

— Да просто довольно, — ответил я. — Я всего лишь представил наконец, какие дела нашей деревне свойственны, по какому шкурному интересу и убить могут, а по какому шкурному интересу и любых бандюг крутануть. И вот понял я, что почти любой мужик и любая девка, если б бандиты им деньги предложили за то, что им не принадлежит, охотно бы эти деньги взяли да и смылись бы, про любой страх смерти забыв и о любых последствиях не думая. Я скажу, что и сам я, наверно бы, точно так поступил, если б подвалили ко мне бандитские рожи и сказали: "Слышь, как тебя там, продай нам этот дом, а мы тебе и аванс отстегнем", — и показали бы на любой дом случайный. Я бы этот аванс ухватил — и бегом за самогонкой, точно вам говорю! Говорю ж, общее свойство, на русский авось надеяться да на кривую, которая как-нибудь вывезет. А "таджичка" никак исключением из этого общего свойства не была. Ну, и ещё кое-что добавилось. Детали, про которые я рассказать могу, а могу и не рассказывать, потому что они уже не существенны, раз я в точку попал.

— В самую точку! — усмехнулась Татьяна. — И теперь, говоришь, у тебя другие вопросы возникают?

— Возникают! — согласился я. — Я…

Но тут Гришка с Катериной вернулись.

— Батя! — ахнул он. — Да где ж тебя носило и как назад занесло? Мы весь сад обыскали, да и по дороге пошарили.

— Да ладно вам, — усмехнулся я. — Знамо, как вы искали. Что по кусточкам — это да, а вот только что вы по этим кусточкам выглядывали, старого батьку или молодую радость, это вопрос… — Катерина краснеть начала, а я ей подмигнул. — А ты на шутку да на подначку не вспыхивай. Присаживайтесь лучше, да пригрейтесь. Небось, зябкость взяла, с ночной-то росы.

И, разведя гармошку, я запел:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была,

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра.

А поутру они проснулись,

Кругом примятая трава…

— Понесло, батя? — сказал Гришка, наливая себе самогону в стопарь. Аккуратно наливая, на два пальца. По-моему, Катерине хотел лишний раз показать, какой он степенный и соображающий, без заносов. А вот перебил меня малость торопливо: видно, не по душе ему было, чтобы я допел про "Ах, не одна трава примята, Примята девичья краса!.." Занервничал, понимай, и за себя, и за Катерину. — Когда до "Камыша" доходят, то это уже показатель градуса… С чего ты развеселился так?

— Есть ему, с чего развеселиться, — Татьяна созерцала меня то ли насмешливо, то ли как. — Он нам такую сказку рассказал, что восхитил дальше некуда. Хорошая сказка. Да уж, есть ему, — повторила она, — чем гордиться. И даром сказителя, и другими талантами.

— Что за сказка? — спросил Гришка.

— Ну, сказку он вам потом отдельно перескажет, чего сейчас-то повторять? А вот некоторые выводы, и вопросы некоторые, которые из этой сказки вытекли, оговорить стоит. Правильную поведал он историю о том, как в круговерть вокруг этого дома некая девка, именуемая "таджичка", свой нос сунула, почему и как она на этом голову сложила, почему и как путаницу внесла. Ну, один вопрос, откуда мне было известно, где эта "таджичка" схоронена, мы обойдем. А предупредить, что отвечать на него я не буду, я должна, потому как вижу, что он у дяди Якова на языке вертится. Второй вопрос — отчего этот дом настолько нужен всяким отпетым головорезам, что они готовы и во все тяжкие пуститься, и трупы громоздить, лишь бы этот дом им достался? На этот второй вопрос я и сама точного ответа не знаю. И никто, я думаю, не знает, Катерину включая. Может, они раздобыли в областном архитектурном управлении секретные пока планы застройки местности, и узнали, что поселок "новорусских" коттеджей будет расширяться как раз в эту сторону, может, ещё что. Третий вопрос — на руку ли мне путаница, которую эта несчастная "таджичка" внесла. Отвечаю: на руку, потому что, не будь этой путаницы, уже давно и меня, и Катерину за глотки бы взяли, неожиданно и врасплох, мы бы и пикнуть не успели. А так, мы, во-первых, подготовлены, и, во-вторых, бандиты из-за этой путаницы подрастерялись и темп упустили, и есть ещё вариант, что они сами друг друга перегрызут, нам и отбиваться не придется. Ведь ты сделал, дядя Яков, что я тебе поручила?

— Сделал, — кивнул я. — Как раз начальнику уголовной части намек подкинул. Он, по-моему, воспринял и обрадовался. Даже если это неправда, он все равно слух среди бандитов запустит, за полную правду.

— Значит, максимум к нынешнему вечеру они в ножи пойдут, — сказала Татьяна. — И тут только один скользкий момент остается. Тот именно, что к утру слух о том, что Владимир Губанов — человек, приставленный "органами", до Николая Фомичева ещё может не добраться, не успеть долететь. То есть, утром они ещё могут действовать заодно. И приехать за тобой, дядя Яков, чтобы тебя в тюрьму спровадить… — она вскинула голову, огляделась, прислушалась. — Насколько я понимаю, всем, кроме Зинаиды, известно о том, какие условия бандиты дяде Якову выдвинули. Зинаиду вы от этого трудного знания бережете, и правильно. Но она спит крепким сном, поэтому мы можем говорить открыто и откровенно. Итак, вполне возможен вариант, что утром эти Губа с Фомой все-таки явятся. Выходит, дядя Яков, нужно пока тебе где-то отсидеться, чтобы с бандитами в прямой конфликт не вступать. Думаю, что до… — она примолкла, прикидывая про себя. — Да, часов до двух дня. Судя по средней скорости, с которой вести разбегаются в криминальном мире, к двум часам партнеры уж точно отношения выяснять начнут и не до тебя им сделается. Конечно, очень вероятно, что этого Николая-"Фому" уже просветили, и никто не приедет, но в таких делах всегда лучше перестраховаться. Вот я и предлагаю, чтобы до вечера вы этого дома не покидали. Да и мне спокойней будет, когда мы с Катериной уедем документы оформлять… Я хочу, чтобы вы все поняли, — она обвела нас взглядом. — Я от этого дома не отступлюсь ни за что и никогда. Теперь, когда вокруг него такой дым коромыслом, мне тем более интересно стать его владелицей, и разобраться, откуда дым повалил. Может быть, я в этом разберусь, когда ещё раз все документы на дом прогляжу, в том числе и те, которые в районе хранятся. А еще, я за вас ответственность чувствую, раз вас тоже в эту мясорубку затянуло. Вот я и предлагаю: отсиживайтесь здесь. А если бандиты сюда пожалуют, то дяде Якову лучше не показываться. Пусть кто-то из сыновей выйдет и скажет: да, мол, всю ночь гудели в этом доме, и гудеть продолжаем, а где отец — понятия не имеем. Найти не можем. Он в ночь так ужрался, что куда угодно мог уползти, не отыщешь. Но он, даже пьяный, помнил, что у него с вами какая-то встреча назначена, и твердил, что опоздать не должен. Так что, не волнуйтесь, появится он у вас, когда протрезвеет. Такие объяснения успокоют их настолько, что они решат: лучше подождать несколько часов, чем бегать по округе, дядю Якова разыскивать. Да и нам с Катериной эти несколько часов ой как пригодятся, чтобы в городе все дела сделать, не чувствуя за собой погони. Вот и получится, что вы заодно и нас прикроете. Лучше всего будет, чтобы ты, Михаил, объяснения с бандитами на себя взял если они появятся, конечно. Потому что запросто могут и не подумать сюда заглянуть. Годится мой план?

— Годится, — сказал Мишка. — Нормальный план.

И мы все с этим согласились.

— Тогда давайте спать разбредаться, — сказала она. — Вон, пятый час ночи пошел, — она оглянулась на спящего Константина. — Его, наверно, и будить не стоит, вполне удобно в кресле спит, вот пусть и почивает до утра. А для всех остальных комнат и спальных мест хватит. Спать недолго придется, нам с Катериной не позже девяти уже выехать нужно. Ты, дядя Яков, на второй этаж лучше поднимись, в одну из дальних комнат, чтобы на стук во входную дверь случайно не выскочить, спросонья-то. А вы располагайтесь как хотите. Мы с Катериной по своим комнатам расходимся.

— А мы, пожалуй, по прощальной примем, — сказал Мишка. — Чтобы крепче спалось.

Она улыбнулась ему.

— Примите, дело святое.

И, загасив сигарету, в свою комнату пошла. А Катерина, пожелав нам спокойной ночи, в свою удалилась.

— Что ж, разливай на троих, по полной каждому, — сказал я Мишке. — И я на боковую пойду.

Приняли мы по полной, и я наверх поднялся, выбрал комнату с тахтой помягче, окнами на восток оказалась комната повернута, улегся, подушку взбил, под голову поудобней пристроил, ноги вытянул.

Как, наверно, поняли уже вы, я могу в любой момент храпака дать пушками не разбудишь. А могу такую бодрость вдруг обрести, что не лезет в меня сон, и все тут. И, вроде, насиделись, и выпили, и устали, только и отдыхай — ан нет, не смыкаются глаза. Может, оттого, что я днем проспал крепче крепкого, до самого вечера, больше шести часов. А может, слишком душа и мысли были разбудоражены. Только повалялся я, повалялся, да и встал. К окну подошел. А за окном уже зорька занимается. Я, знаете, такой момент поймал, когда сперва предрассветная тьма густая-густая, гуще некуда, хоть глаз выколи, и ничего в этой непроглядной тьме не разберешь, и вдруг восточный край неба будто взрывается, и после этого слепящего взрыва повисает над ним золотисто-розовое, а то и красное, если с ночи туман встал сырой и плотный, марево, а вся земля предстает в такой белесоватый сумрак погруженной, в тот сумрак, в котором каждый листочек отчетливо виден, каждая травинка, каждая сухая веточка, но видятся они нереальными какими-то, будто в старом кино, где пленки не черно-белые даже, а вроде тонированных. Да, вот так, будто вымышленный мир видишь, то ли миновавший, то ли грядущий, но не наш, не тот, в котором мы живем. Но этот вымышленный мир, он, как и тьма самая густая, только секунду держится, даже меньше, а потом вот эта сумеречная дымка начинает быстро-быстро таять, и вот уже длинные тени на земле лежат, и все утренней, росистой чистотой сверкает, и дрожь жизни возникает в воздухе. Особенно хорошо такие июньские рассветы в лодке встречать, сети выбирая. Над большой водой и самый первый, самый сумеречный проблеск рассвета все равно дышит, по воде бледной золотистой тенью скользит, разгон набирая, и такая свобода вокруг ощущается, что и собственная жизнь кажется безграничной. А вот когда будят с рассветом, чтобы до жары картошку окучить, или рассаду рассадить, помидорную либо капустную, или полить огород, или что ещё там, этого я терпеть не могу.

И вот так первый рассвет я встретил, и тут спиной почувствовал, что дверь в комнату отворяется, входит кто-то.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Я оглянулся. Это Гришка сперва заглянул в комнату, а потом втиснулся тихохонько, бочком, в приотворенную дверь.

— Ты чего маешься? — спросил я.

— Да, наверно, от того же, от чего и ты, батя, — ответил он. Неспокойно мне.

Я кивнул ему.

— Да, уж.

— И вот, подумал я… Спросить у тебя хотел…

Я подождал малость. То есть, не то, что подождал, я и чуток забыть успел, что он в комнате, к окну отвернувшись и на рассвет таращась. Очень меня этот рассвет занимал. Потом, спохватившись, опять к нему повернулся.

— Так у меня чего ты спросить хочешь?

— Хотел спросить, если не спящим тебя застану, что ты им насчет "таджички" напел.

— Так я взял и догадался, что с "таджичкой" произошло, и думал Татьяну моей догадливостью пугнуть, а она странно отреагировала, очень спокойно.

— Вот и расскажи мне об этом, — попросил Гришка, присаживаясь на тахту и пальцы рук, в локтях на колени опертых, переплетая.

Чего ж не рассказать ещё раз, я с удовольствием, ведь получается, что себя самого в лучшем свете представляешь. Вот я и поведал ему и о моих догадках и о всех репликах, мою "сказку" сопровождавших.

Гришка думал, думал, после того, как я рассказ закончил, потом сказал:

— А как ты к её идее относишься, чтобы завтрашний день, до вечера, здесь отсидеться?

— Нормальная идея, — ответил я. — Здравая. И, вроде, все в ней учтено. Даже то, что именно Мишка должен к бандюгам выйти, коли они пожалуют.

— Угу, — кивнул Гришка, хмурясь.

Уж для кого, для кого, а для него мне все эти подводные течения объяснять не требовалось. В одной жизни выросли. И что куда в этой жизни клонится, оба понимаем. И, в общем, такая картина возникала:

Народ у нас такой, которому до всего есть дело. И, главное, на удивление быстро все у нас народу известным становится. Вот, скажем, дом на отшибе стоит, в стороне от главных наших прохожих путей, и, все равно, спорить готов, с сегодняшнего утра старухи будут судачить, что в "большом доме", или в "дурном доме", ведь по-разному его называют, всю ночь свет горел, пьянка-гулянка там была, и в этой пьянке-гулянке все семейство Бурцевых участвовало. Видно, бандюги этот дом откупили и новоселье справляли, а Бурцевы, понимай, спутались с бандюгами, потому что не впервой ночь напролет они с такими мордорезами проводят… Приблизительно так будет. Слух, конечно, может и до Владимира с Николаем, этих "Губы" и "Фомы", добраться, если они приедут. Хотя, есть у нашего народа ещё одна интересная особенность: как промеж своих косточки друг другу ни перемывают, а перед посторонними могут рот на замок замкнуть, словечка клещами не вытащишь. Однако ж, когда сплетня громкая, вроде того, что кто-то зажил богато и с бандитами гуляет, то эта сплетня, конечно, и до постороннего уха долетит, не утаишь в мешке шила. И вот прослышат Владимир с Николаем, что нас надо в том доме искать, который их так интересует — да и сунутся. Ведь, кроме того, вытрясли они из меня, что Татьяне (которую они, надо полагать, так Катериной до сих пор и считают) известно про захороненную "таджичку". И даже больше — что это она её перезахоронила по-новой. И ещё им известно, что их быки, отправившиеся ночью, пока они алиби себе у нас делали, эту Татьяну-Катерину прибрать, так и исчезли бесследно, а в их багажнике труп Шиндаря нарисовался, как раз этим быкам и доверенный на тайное захоронение… И когда они все эти факты в одну груду свалят, и начнут мозговать над ними, что бы все это вместе значило, они до самых нехороших идей додуматься могут.

И, конечно, пожалуют они сюда. А тут их Мишка встретит. Мишка, которого Татьяна уже так приманила, что он, поди, без пяти минут её любовником себя считает. И разговаривать с бандюгами будет соответственно такого форсу напустив, как будто он, для разговора с ними, только что из хозяйкиной постели выбрался, а потому имеет полное право за все, что в доме происходит, отвечать, и самостоятельно все проблемы и вопросы решать и улаживать. Не сможет Мишка, по пижонской своей натуре, от такого подыгрыша на публику удержаться, никак не сможет. Против его воли это произойдет. А если постарается обуздывать себя, чтобы по его вине пустые наговоры про Татьяну не пошли по округе, ведь несправедливо это будет, а в чувстве справедливости Мишке не отказать, крепко оно в нем сидит, да и девку в чужих глазах позорить и ронять для парня негоже, так ещё хлеще получится. Глядя, как усердно он самодовольство пытается спрятать, которое из него так и брызжет, бандиты тем более проникнутся убеждением, что его, жеребца неутомимого, хозяйка дома в любовники подобрала, свою мужскую сущность тешить, и отсюда все мои собственные связи и контакты с хозяйкой. Мол, и то понятно, почему она всю ночь привечала, поила и кормила, и почему она мне тысячу рублей отвалила, и почему, труп "таджички" обнаружив, я к ней за помощью и советом кинулся… К кому ж ещё кинуться, как не к сыновней полюбовнице, у которой и деньги водятся, и башка есть на плечах? И которая, ради слабости на Мишкин пулемет "максим", без передыху очередями крупнокалиберными бить готовый, поможет, конечно, его батьке труп перезаховать, чтобы батьке с милицией связываться не пришлось… И задумаются они, а стоит ли меня сразу в тюрьму отправлять. Может, лучше через меня на хозяйку дома воздействовать, чтобы она подобру-поздорову им дом отписала? Потом-то, конечно, будут они мыслить, нас всех все равно надо будет прибрать, потому что слишком много мы знаем, но сперва желательно, чтобы все документы на дом им выправили законным порядком, и как бы без принуждения… Вот и возьмут они паузу на раздумье, хотя бы в несколько часов паузу, и не будут слишком усердно меня искать. А нам только эта пауза и нужна, если Татьяне поверить, что после этой паузы все хорошо будет.

Такая вот политика получается, понимаете. Деревенская политика, в которой, так же, как в международной, разбираться надо уметь, и без которой никуда не денешься. В международной политике мы, может, и профаны, а в нашей деревенской поднаторели достаточно, чтобы предсказать: если то-то и то-то произойдет, то такие-то и такие-то слухи и сплетни вокруг этого разбегутся, и к таким-то и таким-то последствиям эти слухи и сплетни приведут.

Другое дело, интересное и удивительное, что Татьяна в этой деревенской политике настолько соображала, чтобы верный ход избрать.

Вот я и говорю, что эту картину мы с Гришкой без дальних слов промеж себя представляли, и не было нам надобности рассусоливать, что там к чему.

Так Гришка, угукнув, подумал ещё и сказал:

— И все-таки, что-то тебе в этой идее не нравится, да?

— Ну, как тебе сказать… — тут мне пришлось задуматься, как бы поточнее объяснить, что я чувствую. — Мне не нравится, что все слишком складно подогнано. Это сам знаешь, как в нашей жизни бывает: если ты все просчитал, до последней тютельки, и план у тебя такой хороший, что залюбуешься, и все в нем учтено, то, как начнешь его исполнять, жизнь обязательно какую-нибудь пакость подбросит, которая весь твой план под откос пустит, от паровоза до последнего вагончика, и хорошо еще, если сам из-под обломков выберешься целым и невредимым. Так вот, не нравится мне, что в этом плане все слишком плотно подогнано, без пустых мест, на которых написано: "здесь можно притормозить и неожиданности расхлебать". Вот, пожалуй, главное, что меня не устраивает. И из-за чего мне несколько беспокойно.

— Философ ты, батя, — вздохнул Гришка. — Правильно тебя окрестили. А мне вот о другом думается. Не кажется тебе, что у Татьяны свои задние мысли имеются, что есть у неё свой интерес, который она никому не открывает, и что есть свой план, второй, непонятно куда и как завернутый, и что тот план, что она нам предложила, только как прикрытие этому основному плану ей важен? Мы вроде как пешки получаемся…

— Это уж как пить дать! — усмехнулся я.

— Ты это понимаешь? И так спокойно к этому относишься?

— А чего ж мне из-за этого нервничать? Это понятно, в чем её интерес. Она знает, что за этот дом можно хороший куш оторвать, и ей надо докопаться, в чем этот куш заключается. Может, она нас как наживку для бандитов использует, чтобы подманить их поближе и вытрясти из них все сведения. На её любовника и на батьку её любовника бандюги с радостью навалятся, чтобы через нас её достать. Тут-то она их и амкнет! Но в такой случае ей надо, по её игре, чтобы наживка целой и невредимой оставалась, чтобы с нами ничего не случилось. Есть и другой вариант. Мы ей нужны просто как дополнительная физическая сила, как подмога на всякий авось. Хоть она и на многое способна, но может побаиваться, что одна не сладит. Но и тогда она нас беречь будет: ведь нас мало, каждый человек на счету. Так что, как видишь, куда ни кинь, а беспокоиться нам не о чем.

— Угу, — опять буркнул Гришка. — Защищать, это ладно. Сбегать — это и не по-мужски, и… и, защищая её, мы ведь и Катерину защищать будем. Они с Татьяной сейчас получаются одной веревочкой повязаны, так?

— Все так, — сказал я. — Нам бы знать еще, куда эта путаница с "таджичкой" ведет… Например, почему бандюги не волнуются из-за тех, кто послан ими был Татьяну прибить, да и тело Шиндаря спрятать поосновательней… Ведь понимать должны, что что-то непредвиденное с их быками стряслось. И не очень хорошее что-то, факт.

— Потому и не рыпаются на их поиски, — резонно заметил Гришка. Считают, что если их быки где-то прокололись, то, естественно, на дно залегли, и искать их сейчас — это только и их, и себя милиции подставить. Мол, сами объявятся, когда волна притихнет.

— Тоже верно, — согласился я. — Вот видишь, как всему объяснение найдешь, так и видишь, что не совсем мы в капкане. Что передряга крутой получилась, это да, но из тех она передряг, из которых выкарабкиваются.

— Угу… — и Гришка вдруг спросил, на меня не глядя. — Батя, а как ты думаешь, Катерина, гордая она или нет?

— По мне, так гордая. По-хорошему гордая… А с чего ты вдруг?

— Да вот… — Гришка продолжал в стенку напротив себя глядеть. — Мы ж с ней говорили, естественно, пока тебя искали. Она, понимаешь, к священнику ходит…

— По ней можно догадаться, — кивнул я. — Ее легко представить в церкви, в платочке да со свечечкой.

— Ну, вот. Так священник ей все внушает, что она тот порог перешагнула, за которым не гордость, а гордыня начинается. Что, мол, надо ей к нормальной жизни стремиться, к мягкой такой, а она все жестко ставит, потому что хочет дедовские грехи искупить. И что нельзя так… ну, по-нашему говоря, рогом упираться. Она мне пересказала, в каких словах священник это выразил, да я всех этих красивых церковных слов не очень запомнил. А она, хоть и правой себя считает, но мучает это её все-таки. Что если она в грех гордыни впадет, то все её молитвы и все её пожертвования на церковь дедовской душе не помогут. Но идти по тому пути, который священник ей предлагает, семьей и детьми обзаведясь, она неправильным считает. А священник ещё говорит ей, что это от неверия. Мол, не верит она, что дедовскую душу хоть что-то может спасти, вот и ставит себя так, что, мол, даже и при таком деде я всех вас чище и лучше, потому что вся из себя церкви принадлежу. Вот это гордыней и называется. А вот если бы верила она, мол, в бесконечное милосердие Божье, то ей ни себе самой, ни другим ей бы ничего доказывать не требовалось, и спокойно бы она по жизни шла.

— Надо же! — сказал я. — И как она тебе все это поведала? Вы без году неделя знакомы, а такое даже ближайшим друзьям многолетним не приоткрывают. Сокровенным обычно считают, и чуть ли не стыдным. Ну, все то, что в душе делается.

— Да так вот, — Гришка плечами слегка двинул. — Поведала. Так что ты обо всем этом думаешь?

— А я в поповские дела не суюсь, — ответил я. — И тебе не советую. По мне, брехня все это. Что вы с Катериной общий язык нашли, факт. Что, если сговоритесь да спроворитесь, хорошей женой она тебе будет, факт. Что жена тебе вот такая нужна, тихая, но гордая, тоже факт. А получится у тебя жена, которая будет в церковь бегать, так тебе от этого скорее выйдет тепло, чем холодно. Потому что в церковь — это не на гулянки и не на сторону. А остальное, по-моему, тебя не должно касаться. В крайнем случае, Николаю Угоднику помолись. Он мужик отзывчивый, он вытянет, как всю Русь тянет.

— Ну, не знаю… — Гришка криво улыбнулся. — Мне кажется, не сговоримся мы с ней.

— Да сговоритесь. Обязательно сговоритесь. Ты только не отступай.

Гришка только вздохнул и головой покачал.

А я тем временем опять в окно глянул. И показалось мне… Да, вроде, Зинкино платье мелькнуло, далеко, за деревьями уже.

— Эй! — сказал я. — Куда это мамка намылилась?

— Мамка? — Гришка встал и тоже в окно поглядел. — Где ты мамку увидел?

— Так не видать уже, скрылась… А может, и вправду почудилось. Вот что, спущусь-ка я вниз. Погляжу, на месте она или нет.

И правда, неспокойно мне сделалось.

И поспешил я вниз, Гришка — за мной следом.

А там, за пиршественным нашим столом, сидит очнувшийся Константин, и всю снедь, которая на столе так и осталась, в себя заворачивает. Мы когда вошли, он как раз очистил тарелку от говядины и помидорно-луковой этой икры, стопарь водки опрокинул и бухнул на тарелку судака кусман здоровый, картошки отварной и все это растительным маслом обильно полил, а потом, секунду поразмыслив, ещё и салату из яиц, зеленого лука и сметаны в тарелку привалил.

— Здорово всем! — сказал он. — Пристраивайтесь! С утра малость перекусить — самое оно!..

— Ты скажи лучше, — спросил я, — мамка где? На месте или и впрямь ушла?

— Мамка? — Константин с недоумением на нас поглядел. — Ушла, конечно. Ты ж знаешь, она в чужих домах ночевать не любит. Если и прикемарит где, то обязательно, как глаза откроет, в родную кровать потопает, хоть посреди ночи, чтобы там остаток сна добирать. Мы с ней почти одновременно проснулись. Я ещё позавтракать ей предлагал, так она нет, ни в какую. Мол, сейчас домой, проспаться в своем уюте, а потом уж, когда проснусь, то и поем, а сейчас все равно кусок в горло не полезет. Ну, и пошла.

— Так чего ж ты её не остановил?

— А почему я должен был её останавливать? — совсем удивился Константин.

Ой, ё-моё, Господи Боже, хрен с прибором, японский городовой, сообразил я! Ведь Константин в то время, когда мы договаривались, что часов до двух дня в этом доме пробудем и никуда отсюда носу не покажем, богатырским сном спал, и все это мимо него прошло. А Зинку мы вообще в неведении держали! Вот и получилось, что она не знала, что домой идти нельзя, а он не знал, что мамку обязательно нужно останавливать!

Мы с Гришкой переглянулись, подумав об этом.

— Я побегу, верну её, — сказал я. — А ты растолкуй Константину, что к чему.

— Так, может, мы вместе с тобой двинем? — сказал Гришка.

— Да не надо! — махнул я рукой. — Там вряд ли какие неприятности ожидают. В конце концов, и рано еще, для любых визитов. Главное перехватить её, да сюда вернуть для порядку. Сам справлюсь.

И выкатился кубарем из дома, и заспешил по дорожке.

Спешу, но не бегу, потому что одышка меня одолевает, и на выходе уже из перелеска наткнулся я на Верку-почтальоншу.

— Здорово, Михалыч! — окликнула она. — Не знаешь, Татьяна Железнова это та, которую в дурном доме искать? Правильно я иду?

— Все точно, — ответил я. — А что такое?

— Да вот, телеграмма ей срочная. Надо прежде всей остальной почты занести.

— Погоди… — я остановился и нахмурился. — А сколько ж сейчас времени, что ты почту разносишь?

— Да восьмой час за половину уже перевалил. Самое время разносить.

Надо же! Больше половины восьмого! Это, значит, пока я на рассвет любовался, да потом с Гришкой неспешно беседовал, время незамеченным утекло!

— Топай прямо туда, — сказал я. — Там все сыновья мои, и Гришка, и Мишка и Константин. Кто-нибудь из них телеграмму возьмет и хозяйке отдаст.

— Сыновья твои там? — ехидно удивилась Верка — ну, такое удивление с подковырочкой изобразила. — Когда ж приехали? И почему не дома? Шабашку ночную нашли?

— Нашли шабашку — водяру хлебать, — и, не удержавшись, я брякнул. Все ведь молодежь, вот и задружились, Мишка с хозяйкой дома в особенности. А я уж прилип, присосался к источнику, должна ведь молодежь и старших уважить… А что за телеграмма-то? — мне любопытно стало. — Взглянуть можно?

— Да, вроде, сеструха имеется у Татьяны этой, и надо ей с этой сеструхой встретиться. Вот, смотри, — и Верка показала мне телеграмму. Хоть, вроде, и не положено, но, понимай, отблагодарить хотела за то, что я ей такую смачную сплетню подарил, которую, на сорочьем-то её хвосте, повсюду разносить можно.

И прочел я:

СЕСТРА ПЛЕМЯННИКОМ ЕДУТ НЕ ТЕБЕ ЗПТ СОЧИ ЧЕРЕЗ МОСКВУ ТЧК ПРИБЫТИЕ УТРОМ ЗПТ ОТЛЕТ ВЕЧЕРОМ ЗПТ ОСТАНОВЯТСЯ ТЕТИ ШУРЫ ТЧК ЕСЛИ ПОСПЕШИШЬ ЗПТ УСПЕЕШЬ ПОВИДАТЬ СЕСТРУ ТЧК ТВОЙ ДЯДЯ АРКАДИЙ

— Что ж, святое дело — сестру повидать, — сказал я. — Ведь вся её родня в Екатеринбурге живет, в Свердловске бывшем, вон, и телеграмма из Свердловска. И видятся, небось, редко. Так что дуй, спеши порадовать.

Она и "дунула" — а я дальше колобком покатился, в другую сторону, к дому. Через поле, мимо кладбища… Минуя кладбище, у могилы "таджички" замедлил, где, оказывается, неизвестная бомжиха схоронена. Посмотрел я на эту могилу, вздохнул насчет судьбы нелепой и перевернутой, и дальше почесал.

Уже на подходе к дому меня Гришка и Константин догнали.

— Все-таки, решили сопроводить тебя, батя, — сказал Гришка. — При девках Мишку оставили, на всякий пожарный.

— Телеграмму-то Верка донесла? — спросил я.

— Донесла, конечно, — сказал Константин. — Татьяна проснулась, сама телеграмму взяла. И уже собираться начала, чтобы к ближайшему автобусу успеть. Говорит, за сутки обернуться хочет, чтобы завтра к утру опять быть здесь, потому что с документами по дому медлить нельзя.

— Ну и ладно, — вздохнул я. — Уж сутки мы перекантуемся.

А тут и к дому подошли. И сердце у меня захолодело, потому что Тузик лает, надрывается, а дверь приоткрыта. Непорядок какой-то, точно.

Я по ступенькам взбежал, сыновья за мной. Как-то забыли мы в тот момент, что в доме любая опасность может ждать, и что с бандюгами, коли они пожаловали, нам и втроем не справиться.

А как взбежали — так остолбенели.

Виталик Горбылкин, придурок, сграбастал Зинку, нож ей к горлу прижал, и не кричит, а визжит прямо:

— Не подходи! Зарежу!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Уже потом Зинка рассказала нам, что произошло.

Вошла она домой, значит, и какой-то шорох в дальней комнате услышала. Она туда — тихо, на цыпочках (сперва ей вообразилось, что это кошка залезла, и хотела она кошку по полной мерке шугануть) — а там Виталик, и по ящикам комода шарит, и по полкам, и по другим местам.

Зинка как гаркнула:

— Ты что тут делаешь, скотина?

Он сперва шарахнулся, лицом исказился, побледнел, потом ножик свой выхватил, вперед выставил и зашипел на нее:

— Тише ты, сука! Лучше говори, где ваша тысяча рублей лежит!

Но Зинку лучше не зверить.

— Ах ты, сволочь! — напустилась она на него. — Ты нам всем нагадил, под бандитов и под милицию подставил, хотя тебя тут принимали, поили и кормили, а ту ещё воровать тут вздумал, и требовать! А ну, пошел вон!

А сама глазами ищет, что бы такое ухватить, поосновательней: скалку, ухват либо кочергу.

А он совсем скривился.

— Тихо, тетя Зина! Мне терять нечего, и линять отсюда надо, а чтобы слинять, деньги нужны! К дяде не пойдешь, там в два счета можно засыпаться, а за вашим домом никто не следит, и деньги у вас водились! Так что, давай, выкладывай, мне каждая секунда дорога!

И тут Зинка разглядела, что глаза у него совсем безумные. Психически больные глаза, как у бешеной собаки, в самый угол затравленной. И страх её начал забирать. Но ему она страха своего не показала.

— Если хочешь о чем-то разговаривать, то прежде всего нож убери, строго сказала она. — Ишь, выступать тут вздумал!

У Виталика рука с ножом дрогнула, будто он призадумался о том, чтобы нож убрать. Но потом ещё резче нож вперед выставил.

— Брось свои штуки! Деньги где?

— Опомнись, Виталик, какие деньги? — сказала Зинка. — Все, что было, уже разошлось, долго ли в наше время тысячу рублей потратить, особенно когда по долгам отдавать надо, и когда продуктов в доме шаром покати, и наперед загружаешься, чтобы на какое-то время хватило?

Он зашипел и заплевался как раскаленный чайник.

— Не ври, тетя Зина! Ведь порежу! На куски разделаю!

Зинка оглянулась, ища, чем бы отбиваться от него, если и вправду резать начнет — и увидела в окно, смотрящее на улицу и на калитку нашего двора, что мы идем, уже во двор входим. Вот она повернулась и кинулась бежать, чтобы к нам вырваться. Но Виталик догнал её в два прыжка и сграбастал, нож к горлу. Вот в таком виде мы их и застали, когда вошли.

Первым Гришка молчание нарушил.

— Кончай дурить, Горбыль, — сказал он. — Отпусти мамку и уходи. Слово даю, что выпустим, ничего тебе не сделаем.

Виталик оскалился.

— Ты чё, не понял? Я ж говорю, мне терять нечего. Где ваша тысяча рублей? Или, точно говорю, я ей горло пересеку, и потом будь со мной, что будет! Но живой не отпущу её, точно! Поэтому не вздумайте близко подходить!

— Так если мы к тебе не подойдем, как же мы тебе деньги вручим? — спросил Гришка.

А Константин только смотрел исподлобья. Примеривался, я видел, как бы момент и движение уловить, чтобы придурка утрамбовать.

— Ты мне… не того, не этого! — задыхался Виталик. — Знаю я!.. Во, смотри, я с-час на нож нажму!..

Константин двинулся было вперед, но его Гришка знаком руки остановил.

— Так я ж тебя убью, — сказал он. — Причем так убью, что пострашней любых бандитских казней будет. За ноги возьму и разорву пополам. Такое хочешь — услышать, как твоя мошонка трещит? Поэтому, говорю, отпускай мамку и вали, пока мы ещё договариваться согласны.

Придурок задумался, вроде. Но потом головой мотнул.

— А деньги?

— Будут тебе и деньги. Но чтобы после этого исчез и в наших краях больше не появлялся.

И напряжение совсем тяжелое наступило. Непонятно, доходит что-нибудь до придурка или нет. И в самый пик этого напряжения мы шум машины услышали. Даже двух машин.

Я обернулся, глянул в окно — точно, возле нашей калитки два джипа тормозят. По мою душу получается. Но ведь и из самой поганой ситуации можно что-нибудь выжать. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Я и повернулся опять в Виталику.

— Вон, бандиты, за тобой приехали, выследили до нас. Выходит, засекли тебя где-то. Теперь из-за тебя, скотины, и нас всех положут, если не слиняешь!

Виталик с лица спал, Зинку выпустил, к окну в дальней комнате метнулся. Но через окно побоялся уходить: ведь огород весь просматривается, его разу увидеть могли… Он и шмыгнул за печку, в самый закуток, и кулак нам показал: не выдавайте, мол.

Зинка сразу к нам кинулась. До этого она стояла без движения, выпучив глаза, даже хрипнуть боялась.

— Ой, родненькие, и что ж это делается!..

А бандиты, гляжу, уже из машин повылазили и к нам заходят. Всего пять человек их было, С Николаем во главе, а Владимира нигде не видать.

"Так… — подумал я. — Интересно, что все это значит и как теперь крутиться?"

Тузик выскочил было на них, но один из них так его прикладом короткого автомата шандарахнул, что пес в воздухе перекувырнулся и затих, повизгивая.

И вот они по крыльцу протопали и в дом вошли.

— Здорово, Михалыч! — сказал Николай. — Ну что, готов ехать с нами?

— Не совсем еще, — ответил я. — Вот, домашние дела улаживаю.

— Придется недоулаженными оставить. Время вышло!

— А чего это, — спросил я, — вы за мной в таком составе приехали, вооруженными до зубов, будто я — это не я, а банда целая?

Николай усмехнулся.

— Неспокойные дни, вот и бережемся. Но до тебя это не касается. Поехали!

— Да никуда батька не поедет! — сказал Константин.

Николай к нему повернулся, нехорошо посмотрел.

— А это не тебе решать, щенку.

— Полегче, — подал голос Гришка.

— У нас что, тут, разговор намечается? — ухмыльнулся Николай. — Вот и поговорим. К стенке!

И знак своим четырем козлодоям сделал, они на нас стволы навели.

Ну, делать нечего, против ствола любая сила никуда. Вот и стали мы все к стенке отступать.

— А ты, щенок, сюда иди, — сказал Николай.

Константин пошел к столу, как ему было указано. Эти четверо, со стволами, тоже к столу пододвинулись.

— Садись, — сказал Николай. — Руки на стол.

Константин сел, сделал, как ему велено.

— А сейчас, — сказал Николай, — мы тебе нечто вроде распятия изобразим, только в сидячем виде.

И, взяв большой кухонный нож, в левую руку Константина вогнал, в ближнюю к нему, в самое запястье. Только хрустнуло.

Константин лишь зубами скрипнул, крик подавляя, а Зинка заголосила:

— Что делаете, ироды?!..

— Уйми свою бабу! — гаркнул мне Николай. — Не то совсем плохо всем вам будет! Я и так на нерве!

А я заметил, что, пока все ближе к столу пододвинулись, отойдя от двери, да на Константина и на нас во все глаза смотрят, оружием поигрывая, чтобы мы чего не рыпнулись, Виталик Горбылкин этим воспользовался и, выбравшись из-за печки, стал за спинами бандитов к выходу пробираться, на самых цыпочках.

Только одной половицей он все равно скрипнул. А может, Николай моему взгляду удивился, поневоле ему за спину устремленному, вот и оглянулся.

— Вот он, гад! — заорал он. — Так вы ещё и его прячете! Хватай его!

Двое бандюг на придурка кинулись, придурок одного из них ножом своим попытался достать, только промахнулся и бандюга ему руку вывернул, голова придурка куда-то вниз нырнула, второй бандюга на него насел, чтобы совсем скрутить — и заорал от боли.

— Гаденыш! За палец до крови укусил!

И заплясал, окровавленным пальцем в воздухе тряся.

И тут, на какой-то момент, внимание всех бандитов на придурке сосредоточилось, все на секунду головы от нас отвернули. И сыновья мои, не будь дураки, этим воспользовались. Гришка в один прыжок возле двух бандюг, продолжавших нас стеречь, оказался, и кулаки его только мелькнули, и оба бандюги — с копыт, а Константин, зубы стиснув, вырвал нож из стола и из руки, и на Николая кинулся. Только не достал его, на пути ему укушенный бандит попался, чечетку отплясывавший. И в этого бандита он нож всадил, по самую рукоять. А Николай вздумал было пистолет вскинуть, но Гришка, с двумя управившийся, и Николая вырубил: так свой кулачище ему в скулу впечатал, что тот перышком по комнате порхнул, и на полу затих. Да, такой силы был удар, что странно, как голова этого "Фомы" в лепешку не размазалась.

И в тот же миг ещё один хруст раздался. Это бандюга, на придурке сидевший, от брыканий придурка совсем озверел и шею ему переломил — я так понял потом, что скорей от излишнего усердия, чем целенамеренно, он ему шею выкручивал, чтобы тот притих, а тот все не притихал — и придурок на полу вытянулся, весь распластался обмяк, будто брошенная тряпичная кукла. А бандюга только начал на ноги привставать, как Константин, правой своей, здоровой рукой и его снес. Бандюга отлетел, затылком о порог хрястнул и тоже притих.

— Ну и ну!.. — Гришка стоял, оглядывая побоище.

— Суки!.. — процедил Константин. И стал искать, чем бы руку перебинтовать, из которой кровь хлестала.

Тут Зинка опомнилась.

— Погоди, сынок! Я тебе перевяжу!

Как ни странно, йод и бинт у нас в доме водились, и даже сухой стрептоцид оказался. Вот Зинка стрептоцидом раны и присыпала, и перебинтовала плотно.

— Это что ж такое делается… — все причитала она. — Что ж это такое делается…

А Гришка всех бандитов обшарил, все оружие у них собрал.

— А ты знаешь, батя, — сообщил он, — у нас тут целых трое в жмуриков сыграли. Горбыль само собой, а ещё вот этот, которому я кулаком прямо в висок угодил, и вот этот, которого Константин приложил. То ли от удара помер, то ли оттого, что неудачно затылком о порог треснулся.

— А Николай? — спросил я.

Гришка его оглядел, по щекам похлопал, веки оттянул, пульс пощупал.

— Этот жить будет, — сказал он. — Должно, скоро очухается.

— Пришить эту сволочь… — подал голос Константин, которому Зинка как раз руку заканчивала перебинтовывать.

— Нет, — сказал я. — Пришивать его не надо, нам надо с ним поговорить. И потом, нам нужен кто-нибудь, кто за все эти трупы будет перед милицией отдуваться. Не на себя же их брать!

Сыновья переглянулись — да и заржали.

— Хитрый ты, батя! Ой, хитрый! Да и откуда в тебе такая солидность взялась, будто от крестного отца какого?

Я и сам хмыкнул. Сел на стул, руки на колени положил, взгляд набычил, точно как Леонов в "Джентльменах удачи", да и спросил:

— Ну что? Похож я на этого… который в том американском фильме был главой китайской мафии, грозный такой и на все вопросы ответы знающий? Которого потом все-таки этот, как его…

— Брюс Ли? — спросил Гришка. — Джеки Чанг?

— Ну, кто-то из них, да… Взял и победил.

Как ни погано у всех на душе было, как ни хреново и муторно, а опять заржали они.

— Почти похож, батя! — сказал Константин. — Тебе бы ещё прищепки на глаза надеть, чтобы узенькие были глазенки и раскосые, тогда бы вообще полное сходство было!

— Ага, — поддакнул Гришка. — А про прищепки сказать, что это китайское украшение особое, навроде серег.

А тут и Николай зашевелился. Гришка его за шкирку взял и на стул усадил. Те двое быков Николая, что дышали, в сознание пока что не пришли.

А Николай очумело вокруг поглядел.

— Да вы… — он аж подавился своей злостью. — Да вы знаете, что с вами сделают?

— То же, что ты с Владимиром сделал? — спросил я. — Или что-то другое?

Николай опять дыхание проглотил. На этот раз, от потрясения.

— Кто вам сказал, будто я с Губой что-то сделал?

— А где ж он тогда? — спросил я. — Не отвечаешь? А я тебе скажу. Ты ещё вчера узнал, что Владимир — из чекистов, и что, возможно, он к вам специально приставлен, чтобы в "органах" о всех ваших делах знали, а то и на пользу вас употребляли. Чтобы подконтрольными вы были, а не дикими. Поэтому "Губе", как ты его называешь, и дозволялось очень многое, даже в убийствах участие принимать. Чтобы потом, когда яблочко созреет, все ваши капиталы под "органы" сгрести, вас уничтожив. Или что-то подобное с вами учинить. И когда ты все это узнал — ты и пришил Владимира. В сегодняшнюю ночь, наверно. Да и не был бы ты таким взъерошенным, если бы своего партнера только что не убил. Это ж надо удумать — вооруженным отрядом к нам являться и здесь разбой устраивать!

Николай слушал меня, и глаза у него все округлялись и округлялись.

— Губа?.. Чекист?.. Да откуда ты весь этот бред взял?..

— Птичка насвистала. Сам подумай, если даже до нас такая сплетня дошла, то, значит, хороший звон её разносит. А вообще, я вчера в милицию заскакивал, десятку эту несчастную вернуть, и краем уха поймал разговор, для меня не назначавшийся. Что, мол, Владимир прокололся где-то засветил свое чекистское прошлое, и теперь этот прокол станет известен Фоме — тебе, то есть — меньше, чем в сутки. И то-то начнется "цыганочка" с выходом — с выносом тел, понимай! И менты, показалось мне, ещё посмеивались, что, вот, пусть, мол, и перебьют друг друга, нам же легче будет…

Николай слушал, под правой скулой у него желвак заходил. То есть, под левой, наверно, тоже, но там после Гришкиного кулака так все вспухло и расцвело, что никакой желвак бы не проявился.

— Это… — пробормотал он. — Хотя, да, были непонятные моменты… Но… Ты, случаем, не уловил, в чем прокол?

Я покачал головой.

— Не уловил. Хотя… Но тут, может, я не так понял. Вроде, это как-то с адвокатом связано. То ли он адвоката вызвал таким образом, что свои чекистские связи засветил, то ли на поручениях адвокату засыпался. Ну, поручил ему сделать нечто такое, из чего и милиция, и все сразу поняли, под чьим он крылышком сидит и как собирается от уголовного дела отвертеться… А может, что еще. Говорю ведь, я в таких делах не дока. За что купил, за то продаю.

Николай размышлял.

— А ведь верно, — сказал он вдруг. Со злостью большой сказал. — Все сходится. Но тогда не понимаю… Или Сизый с ним заодно? Или… Но тогда Губа должен был знать?.. Или, говорю, это он нами от пуль прикрылся, или… Но почему, когда мы это от Сизого узнали, Губу перекосило так, словно он то ли перепугался до смерти, то ли… то ли для него это громом грянуло?..

— Что вы от Сизого узнали? — спросил Гришка.

— Не твое это дело, — ответил Николай.

Гришка взял его за плечо и крепко встряхнул.

— Слушай, ты, козел! Нам все знать надо, чтобы представлять, как из этого дерьма выбраться! Нас в это дело втянули не по нашей воле, и подыхать за чужие грехи мы не собираемся!

— А за козла ответишь! — сказал Николай.

— Ща я тебе так отвечу, что навсегда успокоишься! — вмешался Константин.

— Спокойней, — остановил его Гришка. — Он нам все расскажет, если жизнь дорога. Сам должен понимать, что мы шутки шутить не будем, не в том состоянии.

— Да пожалуйста, — сказал Николай. — Только вас это все равно не касается. И к тому же, узнав это, вы вряд ли долго проживете. Такое знать не полагается, но уж если сами нарываетесь… В общем, несколько дней назад у нас четырех братанов убили. Хороших братанов…

— Тех, которые "таджичку" мочили? Ну, девку, которая вас кинула? — догадался я.

— Точно, её. Вот не знал, что её среди местных "таджичкой" называли…

— И кстати, почему этот дом вам так нужен? — спросил я.

— Это долгая история. Если в двух словах, то завязаться с домом была идея Владимира. Он раскопал кой-какие странные совпадения… В общем, имелась надежда, что через этот дом можно нащупать, где большие деньги спрятаны.

— Что за надежда? — спросил Константин. — Какие такие совпадения?

— Главной странностью нам казалось то, — объяснил Николай, — что дом достался палачу от такого Ермоленкова, расстрелянного при Андропове, как участник бриллиантовой аферы и всяких других. И не просто достался. Ермоленков переписал дом на Кузьмичева сразу после смерти Брежнева, когда к власти пришел Андропов, и для Ермоленкова совсем запахло жареным, — мы с сыновьями переглянулись. Так вот в чем был тайный смысл всех этих наворотов в документах на дом — тот смысл, который мы раскусить не могли! Да и пойди раскуси! Кому придет в голову связать время передачи дома Катерининому деду со временем смерти "бровеносца в потемках"? Если кому и придет, то уж точно не деревенским мужикам… А Николай-"Фома" продолжал. — Ведь Андропов никогда не скрывал, что, если придет к власти, то всех брежневских хапуг зачистит, даже Галину Брежневу, Чурбанова и Щелокова, не говоря уж о тех, кто помельче. То есть, пока бровастый был жив, Андропов очень аккуратно высказывался, чтоб не споткнуться, но, все равно, было известно, что с Щелоковым он на больших ножах и съест его, как только случай подвернется. А Щелоков не мог не потянуть за собой остальных… В общем, получалось, что Ермоленков хотел этот дом спасти, чтобы его не конфисковали, в числе другого имущества, после приговора суда. И очень торопился это сделать. И, в общем, Владимир предположил, что через этот дом можно нащупать какие-то следы тех капиталов, которые после "бриллиантовой аферы" так никогда и не были обнаружены, ни при Андропове, ни после. Может, документы на дом так составлены, что на эти следы указывают, а может, в самом доме что-то спрятано… Конечно, пока старик был жив, прощупывать не стоило, потому что, раз он был уполномочен дом охранять, то за ним какая-то сила стояла, которую он в любой момент мог на помощь призвать. А волки брежнеской закалки, — он "волки" сказал, с ударением на "и", — они ж такие матерые, что и посейчас способны всех нынешних волков перегрызть, и нам тоже с ними не тягаться. А вот после смерти старика прощупать стоило… То есть, мы не были уверены, найдем мы что-нибудь или нет, но если, мы мыслили, вложить в этот дом не больше пяти тысяч, то деньги все равно не пропадут и с лихвой вернутся, ведь и новые коттеджи уже к этому месту подступают, и вообще, так и так, место престижное, да и все коммуникации подведены, так что, ремонт просто сделать по евроклассу, даже новый дом не ставить, старый снеся — и то не меньше пятнадцати тысяч выпадет. Ну, считай, евроремонт в наших краях встанет от пяти до семи тысяч — все равно прибыток. А главное, мы не решили, будем дом перепродавать, если откупить удастся, или под себя оставим. Потому что такую базу отдыха иметь — дело милое… А уж если следы к капиталам, при Брежневе разворованным, через этот дом найдутся, тогда, тем более… Но мы все мирно решить хотели, расплатиться и все такое, и лишь когда нас эта девчонка крутанула, которую вы "таджичкой" называете, и которая, как мы позже вытрясли, из этого Шиндаря, вовсе не Екатерина Кузьмичева была, а Оксана Чугуева, мы на принцип полезли…

Вот, значит, как именовали "таджичку". А я и не знал… Или, смутно мерещилось, знал, когда-то, слышал краем уха, да сразу из головы и выветрилось. Потому что привыкли все "таджичка" говорить. И таблички с именем на её могиле не ставили, и как-то имя её не упоминали, во время быстрых похорон, а крест для нее, я ведь вам говорил, я сам вытесывал, так откуда было имени на кресте взяться, если я сам не ведал… или не помнил, как хотите. А может, оно и к лучшему, что безымянной могила осталась, потому как получилось бы, что под чужим именем какая-то другая девка лежит, а лежать под чужим именем — это, наверно, и по приметам нехорошо и для покойника обидно. Судьба, когда ей надо, умеет по-мудрому распорядиться.

— И все эти идеи насчет дома вам Владимир напел? — спросил Гришка. Так откуда ж он мог из взять, кроме как из чекистских источников?

— Это я сейчас понимаю, — зло проскрипел Фома. — Но на то он и чекист, чтобы уметь пыль в глаза пускать. Он ловко вертел, объясняя, откуда да почему у него всякие сведения, где он их выкапывает и выхватывает и по крупицам собирает… Все очень естественным выглядело, нормальным. Все, вроде, по тем путям он добывал, по которым братва сведения о выгодных делах и перехватывает… Да, настропалил он нас на этот дом. И, получается… получается, он знал об этом доме нечто такое, чего и нам не открыл. Уж больно он рвал и метал! Вот сука!

— И ещё получается, — сказал Гришка, — что для "органов" этот дом был очень важным. И что им требовался "смотрящий" за домом, чтобы после смерти старика дом в чьи-то непонятные руки не уплыл. Когда Владимир у вас появился?

— Так давно уже, — ответил Фома. — В девяносто третьем году, точно. Из Москвы его к нам перебросили, причем солидные люди. Он там успел в "бригадирах" походить, и репутацию заиметь успел, а нам такой человек позарез требовался. И чтобы, когда надо, мог проблемы без мочиловки решать, и чтобы с московскими надежный контакт существовал, и прочее. А он, вишь, и с адвокатами умел быть свой, и со всеми…

— Значит, либо эти "солидные люди" тоже на "органы" повязаны, — сказал Константин, — либо Владимир этот и их обдурил.

— Тут другое главное, — сказал Гришка. — Получается, что этот Владимир появился сразу, как старик, пользуясь новыми законами, дом приватизировал ведь в девяносто третьем году это было, да? — и стало ясно, что теперь его внучку никак не объедешь. Это раньше можно было бы найти лазейку в законах и лишить её дома, на законных основаниях, а теперь хочешь, не хочешь, ей какие-то отступные придется заплатить. И ещё вариант возникал, что дом вообще может на сторону уплыть, если внучка со случайным покупателем столкуется, а этого, видимо, никак нельзя было допускать… То есть, выходит по всему, что Владимир специально появился, чтобы за домом прислеживать и после смерти старика им завладеть. А из этого выходит, что, раз дом должен был в итоге отойти к "органам", то всех тех, кто на первой поре стал бы вместе с Владимиром совладельцем этого дома — ты, ещё кто-то из местных авторитетов — Владимир ликвиднул бы, так? То есть, он вас всех использовал, заранее к смерти подписав. Чтобы напрямую интерес "органов" к этому дому не засвечивался, а произошел бы его перехват в нужные руки под видом частной сделки и бандитского наезда. А уж когда все, кроме Владимира, в бандитских разборках погибли бы — он бы, как единственный владелец, и отписал дом тем хозяевам, которыми был послан всю ситуацию под контролём держать.

— Выходит, так, — совсем угрюмо сказал Николай. — А вы, я погляжу, многое знаете.

— Жить захочешь — узнаешь, — вмешался я. — Сам видишь, до чего дело дошло. И с тобой мы схлестнулись так, что, как мы теперь ни приноравливайся, а взаимная обида останется, и прочие нам всем неприятности вышли… Другое дело, что теперь нам друг на друга переть никак нельзя, потому что нас всех со спины прибьют, пока мы будем друг на друга кулаками махаться. Но и ты дурной вышел, уж прости! Если б у нас сразу разговор сложился, то ведь всем лучше было бы. А теперь что? Три трупа в доме, у Константина рука покалечена, у тебя морда — к зеркалу не подходи, и никак мы уже не сумеем доверие наладить настолько, чтобы от общих врагов отбиться. Вот объясни мне, ещё раз спрашиваю, какого хрена ты на нас сразу напустился, с громилами со своими? Говорю тебе, по твоей дурости все и произошло…

— Да хватит проповедовать! — скривился Фома. — Я ж сказал, не на вас мы с боем идти собирались, к вам только по пути завернули… Тут история такой поворот приобрела…

— Вот об этом повороте и выкладывай, — сказал Гришка.

— А я к чему веду? Только…

Но тут один из бандюг, на полу распростертых, застонал и зашевелился.

— В себя приходят, — заметил Константин.

— А пусть приходят, — фыркнул Гришка. — Надо будет, опять усыпим. Слышь, — повернулся он к Фоме, — если ты им велишь тихо сидеть и не рыпаться, то мы им и в сознание дадим прийти, и связывать не станем. Но уж если рыпнутся, то не обессудь.

— Велю, — сказал Фома.

— Тогда оживим их, — сказал Гришка. — А ты, — распорядился он Константину, — все оружие к себе собери, и под прицелом их держи, на всякий пожарный.

Константин кивнул и уселся в углу, свалив кучей у себя в ногах все бандитские стволы и лезвия, и короткий автомат — вроде автомата-пистолета, что ли — взял здоровой рукой, у себя на колене пристроил.

— А ты бы ушла, мамка, — обратился Гришка к Зинке, сидевшей тихо, как мышь.

Она только головой мотнула: не уйду, мол. Я тоже все знать должна.

А Гришка черпанул воды из ведра, плеснул в рожу сначала одному быку, потом другому. Те ещё слышнее застонали, потом заворочались, присели.

— Да что… — начал один из них.

— Спокойней, братва, — быстро сказал Николай. — Тут другой базар пошел. Подставили всех нас, вот и разбираемся, кто нас лбами стукнул. Сядьте, передохните, да послушайте.

Эти двое поглядели вокруг очумело, кое-как с пола на стулья перебрались. Злющие они были как черти, а то и хуже, сразу это было заметно. Но понимали, что сейчас не в их пользу счет, поэтому не стоит на рожон лезть. Тем более, и Константин автоматом шевельнул, выразительно так.

— Так что за поворот нежданный возник? — спросил Гришка.

— А такой поворот, что закачаешься, — ответил Фома. — В общем, как я сказал, несколько дней назад у нас четырех братанов шлепнули. В кафе их перехватили, где они после наказания "таджички" успокаивались. И грешили мы сперва, говорю, на Сизого. Поскольку есть у нас с ним борьба, и отношения не всегда складываются. Но вчера вечером, довольно поздно уже, Сизый взял и на связь с нами вышел…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Мы ждали продолжения, и Николай-"Фома" продолжил, малость дух переведя.

— Так вот, Сизый звякнул — как раз я на звонок ответил — стрелку нам забил. Мы сперва напряглись, конечно. Ведь известно было, что мы Сизого подозреваем и что к войне с ним готовимся, и до нас доходило, естественно, что он в ответ готовится к войне, хотя и клянется на каждом перекрестке, что не виноват он в смерти наших парней. Поэтому нас сомнения взяли: ловушку мы заподозрили. Но голос у Сизого очень искренний был… и, я бы сказал, шандарахнутый какой-то голос. Будто самого дьявола мужик увидал или Фредди Крюгера. И сообщил он, что у него появились твердые доказательства, что не он наших ребят грохнул, и вообще он ко всей этой истории непричастен, и он готов эти доказательства нам на стол выложить. "Только, добавил он, — хоть и оправдаюсь я, но не знаю, для вас лично эти доказательства будут к добру или к худу. Потому что, получается, вы с такой силой столкнулись, что не знаю, как вы вздумаете устоять." Ну, нас, конечно, все это забрало, и согласились мы на эту стрелку в ресторане. Подгребли туда аж около полуночи. Сизый сидит, посреди бутылок и закусок, черную икру почище хряка наворачивает, и эти посудинки металлические из-под жульенчиков перед ним в целую Пизанскую башню составлены, одна посудинка в другой. И достаточно на его рожу поглядеть, чтобы понять: не в себе мужик, и никакой хмель его не шибает, как он ни старается себя погасить. Махнул он нам рукой, даже не поинтересовался, при стволах мы или нет, с братвой или без, и мы поняли, что он очень уверен в своих доказательствах. И что притом, действительно, не по нутру ему то, что он узнал.

Мы все, включая обоих громил, слушали очень внимательно. И Фома, после секундной паузы, продолжил.

— Присели мы, Сизый рукой повел, наливайте, мол, угощайтесь, пока есть чем, и выложил нам такую историю. Днем подошли к его машине двое в штатском, чин чином удостоверения предъявили и попросили ненадолго прогуляться вместе с ними. Сизый заартачился было, мол, без адвоката не пойдет и вообще, но они заверили его, очень вежливо, что это дело адвоката не требует, что просто крутой "важняк", по делу об убийстве четырех парней из Москвы приехавший, хочет с ним пообщаться. Даже не то, что вопросы задать, а так, поглядеть, познакомиться. Ведь слухи ходят, что всю четверку по его, Сизого, приказу упаковали, вот и хочет "важняк" удостовериться, что Сизый здесь ни при чем. Хотя бы его личное слово на этот счет получить. Ну, тут Сизого самого зацепило. Ладно бы, четырех банкиров положили или кого там, и то маловероятно, чтобы из Москвы следователя прислали, ведь столько кругом всего, а тут из-за обыкновенных братанов "важняк" обрушивается! Выходит, что-то особое с этим убийством связано, что-то такое, что не каждый день — и не каждый год — случается! Вот он и поехал. Заходит в кабинет, куда его проводили, там нормальный мужик, крепкий такой, и разговаривает вполне приветливо, присаживайтесь, мол, Николай Павлович, и все такое, и сразу же наводит разговор на это побоище. Мне, говорит, Николай Павлович, отлично понятно, что вы к этим смертям не причастны, хоть на вас местные и грешат, и, все-таки, должен вас для порядку спросить, а заодно и предложение сделать. Если этих парней вы заказали — чего, повторяю, быть не может, но мало ли чем черт не шутит, пока Бог спит — то лучше сразу мне скажите. Потому что это означает, что вы с огнем играетесь. Не в том, смысле, что мы вас сгребем и посадим, а в том смысле, что исполнитель этого заказа может и вас шлепнуть, если вы чем ему не потрафите. И мы даже готовы на сделку пойти — вы нам сдаете исполнителя, а мы никогда и никому вашей роли в этом деле не засветим, и с миром вас отпустим, и, может даже, какие-нибудь неприятности поможем уладить, если имеются они у вас, по нашей части. Тут, понимаете, Сизый совсем прибалдел. Что ж это за исполнитель такой, ради которого "важняк" из Москвы примчался и готов на любые сделки идти, лишь бы этого исполнителя за жопу взять? Вот-те крест, отвечает он, ни сном, ни духом не причастен! А почему, все-таки, вы сразу посчитали, что никак не мог этих парней заказать? Ведь многое против меня? "Важняк" улыбнулся. А потому, отвечает, что, во-первых, даже вам этого исполнителя было бы оплачивать накладно, уж больно дорого она стоит…

— "Она"?! — это Зинка ахнула. — Баба?!

Мы-то с Гришкой и Константином давно начали соображать, к чему идет, в свете нам известного.

— Вот именно, баба, — подтвердил Фома. — Но вы дальше слушайте. Во-вторых, говорит, она за абы какие дела не берется, и убрать четырех "братанов" — это мелко для нее, если только не стоит за этим не скрывается что-то необыкновенное и если эта смерть не важна ради дележки какого-то очень солидного куска. А в-третьих, потому что она крайнюю осторожность соблюдает, после своей мнимой смерти, и вы уж простите, Николай Павлович, если чуть-чуть обидное для вас скажу, но не того масштаба вы фигура, чтобы нащупать выход на контакт с исполнителем подобного класса. Ну, Сизый это съел, потому что чего тут спорить, да и любопытство его разбирало. И не только любопытство. Он сразу подумал о том, что, если выведает побольше и нам это перекинет, то между нами опять мир установится. А мир сейчас всем нам нужен. Вот он и спросил: "После мнимой смерти — как это?" "А вот так, ответил "важняк". — Считай, больше года прошло, как погибла она в перестрелке. Только есть мнение — которое и я разделяю, иначе бы меня тут не было — что эта смерть инсценировкой была, которую она затеяла, чтобы, как колобок, от дедушки уйти, от бабушки уйти, и, вообще, от любого следствия навсегда спрятаться. Потому что и после её "гибели" совершались заказные убийства, очень похожие по почерку на её работу. Мы-то довольно случайно наткнулись, в общей сводке преступлений, на убийство этих четверых. И прямо ахнули! По почерку — точь-в-точь её работа! И шейные позвонки перебитые, и то, что двух сразу положили, а двух для допроса увезли, и то, что один из тех, кого допросу подвергли, убит особым ударом, от которого происходит кровоизлияние в мозг и от которого человек умирает не сразу и мучительно. А уже здесь, на месте, я узнал, опросив официанток и других свидетелей, что четверо убитых рванули из кафе за роскошной блондинкой, потом исчезнувшей. Местные следователи посчитали, что девица тут ни при чем, и что, если они её нагнали и стали её кадрить напропалую, а тут с ними и расправились, то и девицу прихлопнули как случайную свидетельницу, а тело где-то спрятали… Но мое мнение другое. По описанию, она полностью совпадает с якобы погибшей киллершей, которую все называли Богомол, а кроме этого о ней мало что было известно. И у меня возникает главный вопрос: почему эти четверо мелких дуриков были так важны для какого-то крупного человека, такой костью торчали ему в горле, что он заказал их не кому-нибудь, а Богомолу — чтобы иметь гарантию, что все будет исполнено по первому классу? Это ведь и деньги колоссальные! И потом… раз двоих из убитых явно подвергли допросу, значит, надо полагать, интересны были не они сами, а их хозяева. Ведь что из них могли вытягивать, кроме как сведения о тех делах их хозяев, к которым эти четверо могли быть причастны? Так кому Губанов и Фомичев могли перейти дорогу настолько круто, чтобы на них выпустили Богомола? И, скажу я вам, дела их совсем дрянные. Мы ни одного человека не знаем, которого бы заказали Богомолу и который остался бы цел. При том, что у Богомола есть привычка предупреждать свои жертвы, присылая им какой-нибудь "сувенир" со значением. Чаще всего, цветок орхидеи. Мол, я вышла на охоту и от меня не уйдешь!.. Чтобы жертва ещё понервничала и помучилась. И, несмотря на все меры безопасности, которые принимал человек после таких предупреждений, ему все равно приходил каюк. И, кстати, я бы, на вашем месте, опасался бы и за свою жизнь. Вы попали в поле зрения Богомола — и кто знает, не вздумает ли она и вас устранить, разыгрывая свою комбинацию? Поэтому я и говорю — если вы хоть как-то причастны к этому убийству, то сдайте нам исполнителя! Возможно, для вас это будет единственным способом сохранить свою жизнь". Сизый ещё раз поклялся ему, что никак не причастен, и они расстались, а Сизый пообещал полностью сотрудничать во всем, что касается поимки этой бабы.

— В общем, Сизый был довольно сильно напуган, когда разговаривал с нами, — продолжал Фома. — Он живенько так представил себе, что Богомол уже охотится не только за нами, но и за ним. А у нас, когда он это нам рассказал, вся картина в голове сложилась. Эта богомолиха взяла в оборот парней, которые за этой Чугуевой — ну, за "таджичкой" вашей — ездили, и с ней разбирались. Выходит, она тоже по следу "таджички" шла, раз так быстро выяснила, кто её опередил и сцапал девчонку. А с чего ей было идти по следу "таджички", если и она её не засекла в этом доме — то есть, если её тоже дом не интересовал? То есть, нужно ей добыть из этого дома что-то важное… А уж у кого, у кого, у оставшихся в живых и при богатстве участников той "бриллиантовой аферы" хватило бы денег любую богомолиху нанять, на самого дорогого в мире киллера денег хватило бы, чтобы этот киллер расчистил им путь к захованным в свое время капиталам! Там же, говорят, на миллионы, в "баксах" меряя, конфисковали, при арестах, обысках и по приговорам судов, но миллионы так и не нашлись! И ещё одно. Нам стало ясно, что парней, которые отправились уговаривать хозяйку дома от этого дома отказаться, искать не надо. Мы-то думали, что у них насчет того, чтобы тело Шиндаря спрятать, где-то что-то не сложилось, вот они и прячутся теперь, пока гроза не утихнет. Странно было, конечно, что они в багажник это тело свалили ведь должны были понимать, что могут нас подставить! Но, может, им деваться было некуда. Может, их менты засекли и у них на хвосте висели, а они считали, что мы этот труп вовремя обнаружим и истолкуем его появление, как надо: и что одно задание выполнено, и что со вторым заданием нелады… И, конечно, нам стало ясно: то, что какая-то девка — красивая блондинка, по твоим собственным словам — умыкнула труп "таджички", случайностью вовсе не было, и не было желанием труп перезахоронить, с испугу, что придется с милицией связываться… И потом. Палач, чьей профессией смерть была, мог из своей внучки киллершу вырастить? Мог, запросто, за милую душу! В общем, по всему выходило, что внучка палача, Катерина Кузьмичева — Богомол и есть. И что палач, воспитав её такой убийцей, которой равных нет, оставил её после себя "смотрящей" за домом. И что она, обнаружив, что домом кто-то интересуется и лазит в него, стала излишне любопытных выслеживать и устранять. Что ж, если она цепной собакой на огромных капиталах сидит, то вполне логичны все её действия, и все как надо складывается. Вот тут, кстати, Владимир меня удивил. Я-то, конечно, тоже напугался, но его вообще всего перекосило, и вырвалось у него: "Богомол? Но ведь Богомол — это человек…" И осекся. Мы спросили тут же, что он сказать хотел, но он только рукой махнул: "Я слышал, в Москве еще, про Богомола. Больше, конечно, слухи и легенды, чем факты, поэтому ничему верить нельзя, но и такая легенда существовала, что она сама — из "органов", и что готовил её особый, секретный отдел, задания которого она продолжает выполнять, между "заказами", которые для себя берет, для денег… Вот мне и странно, что "важняк" ведет себя так, как будто не знает, из какого подразделения она человек…" Но, нам показалось, он совсем другое сказать хотел… Ох, чтоб тебя! — Фома аж подскочил. — И правда, откуда ж ему это было знать, если он сам не связан с "органами" крепче, чем показывал? Я ещё в тот момент, когда он так проговорился и прокололся, должен был его раскусить!

— Губа — из сучар?.. — охнул один из быков.

— Из них!.. — Фома резко повернулся к двум своим бойцам. — Сука подсадная! И под разборку эту нас подставил, чтобы от нас избавиться: либо похоронить, либо посадить!

— Поймаю — убью! — второй бык провозгласил.

— Мы его живьем закопаем, — пообещал Фома. — Теперь поняли, почему я велел вам тихо сидеть? Не хватало еще, чтобы мы все здесь друг друга перебили, а Губа радовался, что все вышло так, как он хотел…

— Так где он теперь-то? — спросил Гришка.

— Дом обкладывает, где же еще? — ответил Фома. — Вместе с Сизым. Мы с Сизым объединились, Сизый три своих бригады выделил, и сам поехал. Потому что вопрос ребром встал: из "органов" она, не из "органов", достанется нам потом дом, не достанется, но сейчас либо мы — её, либо она — нас. А у нас получается то преимущество, что мы теперь знаем, кто она такая, а она не знает, что нам это известно. Вот и выходит, что медлить нельзя. Кончать надо с этой Катериной…

— С Татьяной, — подала голос Зинка. — Их две девчонки, в доме, и ту, которая вам нужна, Татьяной зовут…

Вот тут Гришка и побелел, да и мне поплохело. Татьяны-то в доме уже нет, одна Катерина осталась… И все нам ясно сделалось!

Гришка вздохнул глубоко и проговорил спокойно:

— Значится, так. Берите трупы и проваливайте вместе с ними. Отволоките их в машины, как будто пьяных ведете, и сами прячьте, где там придумаете. А нам здесь мертвяки ни к чему. Ваше оружие мы у себя оставим — не то ещё вздумаете палить по нам, если мы вам оружие вернем.

— Оружие нам надо, — хмуро сказал Николай. — Я ж говорю, мы к Губе и Сизому на подмогу ехали, к вам только по пути завернули, чтобы и наш с вашим батькой вопросец окончательно утрясти…

— Ну, если вам оружие понадобится, — сказал Гришка, — вы быстро его достанете. Хотя я бы на вашем месте в драку не лез. Сам видишь, если Губа свои чекистские цели преследует, то он всех вас там похоронит, и на Богомола свалит.

— Вас тоже схоронят быстрей, чем вы думаете, — бросил Николай, вставая.

— Ну, это наша забота, — ответил Гришка. — Видишь, мы в драку не лезем, а уж сдачи дать — это святое. Не трогайте нас — и мы никого не тронем.

Фома, вроде, что-то сказануть ему хотел, но передумал.

— Тащите мертвяков в машины, — велел он своим быкам. — Под мышки подхватив, так, как будто ноги у них заплетаются.

Быки подхватили покойника, приложившегося затылком о порог, и поволокли к машинам. Потом они доставили туда и второго из своих, и Виталика Горбылкина.

— Хоть этого замочили, — проворчал один из быков. — Больше не придется за ним прыгать по округе, за сучьим потрохом.

Второй ничего не ответил, только на всех нас злобный взгляд метнул, на Гришку особенно.

А Николай-"Фома" в окно поглядел, как они покойников на задние сиденья вповалку укладывают, будто сильно не протрезвевших.

— Вот так, — вздохнул он. — Живите, как хотите… То время, что вам жить осталось.

— Да мы уж этого времени себе отрежем, куску по этак лет в пятьдесят! — сказал я. — Знаешь, как в песне поется: "Помирать нам рановато, Есть у нас ещё дома дела!.."

Николай хмыкнул.

— Тут не все от нашего желания зависит. А с тем знанием, что я вам выложил, вы, можете считать, ходячие покойники. Нельзя таким знанием обладать, и никто вам его не простит. Я, скажем, шевелиться не буду, потому что хоть вы и борзые, и должок вам с лихвой вернуть стоило бы, — он свою распухающую рожу потрогал, потом на машины, где покойники были складированы, кивнул, — но, с другой стороны, вы мне жизнь спасли, вовремя про Губу просветив и не дав в эту драку с Богомолом ввязаться, где, конечно, Губа нас всех со спины перестрелял бы и на Богомола свалил. А я, честно говорю, к смерти не готов. Не то, чтоб так уж боялся, а не готов. Еще пожить хочется, и выпить, и пожрать, и баб поиметь, креолок каких-нибудь в номере "люкс" на берегу ихнего океана с пальмами, и на могучей тачке с ветерком, под мягкую музычку. И ещё много чего хочется. Поэтому с моей стороны удара можете не ждать, мне самому разборки с вами накладней выйдут. Но вас и без меня кто-нибудь положит: или Сизый, или Губа, или "органы", или Богомол этот гребаный, или дружки вон тех двоих, которых вы сейчас урыли… Видите, сколько зубов со всех сторон на вас нарисовано? Будем считать, моя месть в том заключается, что я, все вам рассказав, оставил вас на бомбе сидеть, и эта бомба обязательно рванет.

И, высказавшись так, или приблизительно так (я кое-что своими словами передаю, в точности упомнить его речь, в нерве момента и когда голова другим занята, сложновато было), он вышел из дому, и через минуту обе машины рванули и запылили по нашей дороге, деревню покидая.

— Ой, миленькие! — запричитала Зинка. — И что ж теперь будет?..

— Да ничего не будет, мамка, — ответил Константин. — Это он со зла набрехал. А вот что уходить нам надо отсюда и к девкам спешить, чтобы они без присмотра не оставались, это да.

А Гришка принес две сумки наплечные, из чуланчика, в котором у нас всякое барахло лежало, и шлепнул их на стол.

— По деревне не пойдешь с оружием в открытую, так что в эти сумки его ложи. Ближе к перелеску достанем… Знать бы ещё толком, как с ним управляться, да уж как-нибудь сообразим. Нехитрая наука.

Вот они оружие по двум сумкам запаковали, да и помчались сразу, вперед нас.

— Вы уж своим ходом, потихоньку, подбирайтесь, а нам некогда! — только и крикнули второпях.

А я в окно поглядел, как торопятся они по деревне и к полю за кладбищем, и тяжко мне стало.

— Ой, и что ж теперь будет? — повторила Зинка. — Ведь не простят бандиты Гришке и Константину, что они двух их дружков положили… Ой, сыночки мои, моя кровинушка…

— Да это мы отобьемся, — сказал я. — Меня больше Мишка волнует. Что с ним будет, когда он о предательстве Татьяны узнает?

— О каком предательстве? — спросила Зинка.

Я только рукой махнул.

— Пойдем, матушка.

И пошли мы вслед за сыновьями, а я все думал. Историю, услышанную от Николая-"Фомы", так и сяк вертел. Татьяна, выходит, киллер знаменитейший… Ну, это для меня почти и не стало новостью. Я ж говорю, по ней чуть не с первого взгляда было видно, что убийство ей не в диковинку. Меня другой вопрос занимал. А именно, странность одна, в рассказе проскочившая. Если этот Владимир — из "органов", и Татьяна тоже работает на "органы", то как же они друг против друга схлестнулись? А может, они заодно, и только спектакль для видимости разыгрывают, а на самом деле подстраховывают друг друга? И он только убедил Николая-"Фому", что ночная посиделка у нас нужна им для алиби, а в действительности он Татьяне-богомолихе поле для действий расчищал, чтобы она могла и "братанов" положить, бандитские силы дополнительно обескровив (к тому дополнительно, что она уже учинила, убийц "таджички" перебив), и тело Шиндаря в багажник загрузить — может, и с помощью того же Владимира, ведь он выходил, кажется, то ли отлить, то ли воздуху глотнуть?.. Но тогда, получается, ему нужно было, чтобы милиция тело Шиндаря нашла, и в тюрьму на несколько часов он нарочно пошел, в каких-то своих дальних интересах, ему одному понятных?..

И, подумал я, когда Николай-"Фома" совсем в себя придет и мысли в порядок выстроит, он о том же самом задумается. И эти соображения заставят его подальше от наших мест держаться, не идти на подмогу "Сизому" и "Губе", как он их кличет. Ну, нам оно и легче. Правильно, выходит, что не пришибли его, хоть и стоило, за руку Константина. Если б пришибли, то все бандиты, лично ему подчиняющиеся, могли бы под начало Губы перейти и вместе с ним на нас обрушиться. А так, в нынешних обстоятельствах, этот Фома своих бойцов и близко к драке вокруг нашего дома не допустит. На немалую силу, считай, враги наши ослабнут…

Но, с другой стороны, я ведь видел рожу Владимира, когда Шиндаря в багажнике обнаружили. И для него, похоже, эта находка неожиданностью стала, неприятной очень неожиданностью. И потом, стала бы Татьяна его передо мной разоблачать, а через меня и перед бандитами, подельниками его, если б они рука об руку работали?.. И почему он так странно на весть о том отреагировал, что Татьяна — это Богомол какой-то знаменитый?.. И этот "важняк" из Москвы, который за Богомолом охотится и о котором Владимир ничего не знал, он-то с какого боку тут припека? Ведь странно все с этим "важняком", очень странно…

Словом, с какой стороны ни возьми, нескладушечки-неладушечки получаются.

Я бы, может, и додумался до чего-нибудь путного, несмотря на тарахтение Зинки мне в ухо, язык, понимаешь, баба опять обрела, вот и наверстывала то время, что просидела, его проглотив, но мы как раз к перелеску подошли, и тут, расслышали мы, из-за перелеска хлопок донесся, потом другой, потом удары гулкие, и, вроде, мотор автомобиля рыкнул и затих…

— Батюшки! — ахнула Зинка. — Стреляют!

И припустила вперед, из страха за сыновей все на свете забыв.

А я за ней семеню, кричу ей:

— Ты кусточками пробирайся, кусточками! На открытую дорогу не выходи! Неровен час, пулей заденут!

Она меня послушала, в кусты нырнула, я за ней, и стали мы с ней за придорожными кустами пробираться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

И вот подобрались мы с ней к дому поближе, а хлопки сначала участились, потом совсем перестали. А гулкие удары опять донеслись, и ещё крики и выкрики послышались.

Мы и выглянули из зарослей, из густого осинника, который за дорогой напротив участка и дома полосой шел.

Сцену ещё ту мы увидели. У самых ворот замер джип, из могучих таких джипов, существенных, которым, видимо, старые ворота протаранить хотели, чтобы прямо к дому подъехать. Только ничего больше этот джип протаранить не мог: он весь набок осел, а над ним красовался Мишка и огромной кувалдой (из тех чуть не пудовых кувалд на длинной ручке, которыми клинья в самые объемистые колоды вгоняют, чтобы эти колоды расколоть) добивал несчастную машину, методично так добивал, старательно. У неё уже и стекол целых не осталось, и дверцы были сбиты, и от мотора одни железные лохмотья торчали. Куда девались те, кто в джипе находились, тоже можно было предположить. Один под задком валялся, не поймешь, живой или мертвый, второй, на другую сторону дороги отползя, стонал, за перебитую руку держась, и так неестественно кисть у него висела, что ясно было, крутой у него перелом, а третий, хоть и цел, вроде, был, но, как говорится, только попискивал. Сидел он у забора и тупо таращился на свой автомат. Я сперва не понял, почему он в Мишку не стреляет, потом разглядел: у автомата дуло погнуто и малость даже сплющено, похоже. Понимай, задел по нему Мишка своей кувалдой. И если из такого автомата стрельнуть, то он в руках разорвется и покалечить может.

Вот он поглазел, поглазел на свой автомат, да и пополз прочь, стараясь двигаться как можно неслышней и незаметней, чтобы, упаси Боже, не привлечь к себе Мишкиного внимания.

А Мишка поставил кувалду, оперся на нее, да и смотрит ему вслед. Да, я ведь не сказал вам, что этот стервец и здесь без выкрутасов не обошелся. В белой рубашке, глаженной и чистой, понимаешь — то есть, сразу видно, что ещё совсем недавно была она глаженной и чистой, потому что пострадала она, конечно — и это значит, что, как он ни спешил, когда я их вызвал, а рубашку (может, и совсем новую, запечатанную) в сумку успел закинуть, потому что здесь ему взять такую рубашку было негде. И в туфлях модных, хорошей кожи, и где передки идут плетением этаким, и джинсы на нем с кожаной нашлепкой, какая только на самых дорогих джинсовых штанах бывает. И, вот, значит, стоит он во всей этой сбруе, вытаскивает неспешно "Парламент" из нагрудного кармана рубашки, вытаскивает красивую свою зажигалку из кармана джинсов, раскуривает неспешно так, со значением, и, на ручку кувалды опершись, смотрит вслед уползающему бандюге. И вдруг как загогочет:

— Ты чего, мудак, ужом ползешь? Тикай по-человечески, а то поймаю, заставлю рубашку отстирывать! Новую рубашку из-за вас, сволочей, испортил!

Ну, бандюга упрашивать себя не дал. Как вскочил да как дунул во все лопатки, только пятки засверкали, и через секунду он исчез.

Тогда Мишка подошел к тому, что под задком джипа валялся, шевельнул его ногой. Тот, вроде, охнул.

— Слышь, ты? — обратился Мишка к бандюге с перебитой рукой. — Забирай своего дружка и вали отсюда, пока я добрый!

Тот, скрипя зубами, на ноги поднялся.

— Смеешься ты, что ли? — сказал. — Я и себя-то еле уволоку, медведь поганый! Но смотри, и до тебя доберутся…

— Ну, пока доберутся… — и Мишка, подумав, вдруг взял джип с-поднизу да и завалил его набок, совсем ворота им перегородив. — Все! Через такую баррикаду никакая ваша техника не прорвется!

Бандюга, увидел такое, охнул да и заспешил прочь, стараясь сломанную руку нести бережней, не растрясать.

А Мишка взял оставшегося бандита за шкирку, рывком на ноги поставил одной рукой, другой сигарету держа и залихватски смолить эту сигарету продолжая.

— Совсем плохой? Или можешь идти?

— Могу… — пролепетал бандит.

— Тогда иди и скажи всем своим, чтобы оставили нас в покое. Я сейчас только так, поучил вас маленько, а разозлите насерьез — насмерть бить буду!

И этот, третий, слинял, пошатываясь.

А Мишка на опрокинутый джип посмотрел и хмыкнул.

Тут и мы с Зинкой из кустов выбрались.

— Мишка! — окликнул я. — Что происходит? И где братья твои?

— А, добрались? — отозвался он. — Добро пожаловать к шапочному разбору! А братья на той стороне! — он махнул рукой, указывая за дом, потом замер, прислушиваясь. — Они, понимаешь, джип на ворота для отвода глаз пустили, а сами хотели со стороны реки подобраться, пока здесь все будут на машине зациклены. Хорошо, братаны вовремя подоспели, а то бы я во все стороны оборону не удержал… Но у них, кажись, заварушка продолжается, так что надо к ним на помощь идти. А ты, батя, поднимись-ка вон туда, — он указал на чердак, то есть, не на сам чердак даже, а на нахлобучку над чердаком, вроде башенки с окнами, верхняя часть чердака из неё получалась, что ли, — и, если кто-нибудь со стороны ворот опять полезет, то ори что есть мочи, мы услышим. А ты, мамка, с Катериной, что ли, посидела бы, чтобы девке было поспокойней. И на второй этаж поднимитесь, для безопасности, — и с этим он помчался на помощь братьям, кувалду ухватив. Я смотрел, как он бежит через участок, а со стороны реки ещё несколько хлопков донеслось.

Что ж, прошли мы в дом, а там Катерина сидит, вся из себя потерянная, аж губы белые.

— Что же это такое? — кинулась она к нам. — Из-за чего это? Что им надо?

— Потом объясним, — сказал я. — Ты, главное, не переживай. Вон, Зинка с тобой побудет.

И сам бегом по лестницам, вверх на чердак. Неровен час, опять со стороны главной дороги и ворот попрут, так надо заметить вовремя.

Но со стороны ворот все тихо было. А вот со стороны реки, похоже, настоящее сражение разворачивалось. Мне не очень хорошо было видно, деревья заслоняли, но кое-что я разглядел.

На дороге, проходящей вдоль реки и отросток пускающей к небольшому причалу для местных рыбацких лодок — совсем простенький причал, доски кое-как на два бревна наколочены, ещё два джипа замерли, и из-за них постреливали… А у причала катер стоял, и на катере двое руками махали, указывая, как и куда передвигаться и куда стрелять. Одного я узнал: Владимир-"Губа".. Второй, ряха разъетая, надо полагать, Сизым был.

Дальше река поворот делала, устремляясь в Волгу мимо поля, кладбища и нашей деревни, и над этим поворотом совсем деревья нависали, высоченные такие поднимались, так что ничего видно не было, но и оттуда хлопки слышались, так что, понимай, и там какая-то часть бандитского воинства засела.

Сыновей совсем было не разглядеть. Я так понял, они ближе к участку закрепились, на самой его границе. Оттуда раза два или три хлопнуло, но, похоже, они патроны берегли. И вообще, в большую перестрелку старались не ввязываться, потому что не на их стороне в такой перестрелке было бы преимущество. Они, конечно, больше на силу свою рассчитывали и все маневрировали, чтобы к бандитам поближе подобраться да врукопашную их передавить.

А солнце уже высоко взошло, на другую половину неба перевалило. То есть, времени уже за полдень набежало. Это ж надо, как время пролетело, пока мы туда-сюда метались, с Николаем-"Фомой" разбирались! И такое впечатление было, что время летело, летело, да вдруг и остановилось. Вы представляете, солнце светит, жара, на реке тишина, солнце так на воде отсверкивает, что и течения реки незаметно, разве редко где легкая рябь совсем золотыми иголками сверкнет, и тогда понятно, что река все-таки движется, деревья тоже в полуденной жаре не шелохнутся, зеленой листвой не шевельнут, за рекой голубоватая дымка замерла, чуть резкость сбивает с очертаний дальнего берега, и там тоже все тихо, и пляжи, и заросли, и сады, и красные крыши этих "новорусских" построек, выглядывающие из зелени. Словом, из тех картин, которые кажутся на века, будто шла жизнь, шла, пришла к такому солнечному озарению и решила, что дальше ей идти некуда. И только в этом царстве волшебного сна редкие хлопки слышатся, которые тоже такими сонными кажутся и безвредными, чем-то вроде потрескивания земли в тех местах, где она под солнцем перестояла.

И ведь долго ничего не менялось, очень долго. Или показалось мне так, ведь известно, как чувство времени исчезает, когда в такие тишину и неподвижность окунешься.

Поэтому я и вздрогнул, когда с той стороны, где за высоченными деревьями ничего видно не было, дикий рев вдруг раздался, вроде клича этих индейцев, команчей, или как их там. Ну, про которых Гойко Митич все время играл, в моей-то молодости, и которые, когда в атаку скакали, такой вопль поднимали, что уши закладывало.

А сразу после вопля опять тяжелые удары послышались, тишину разорвали, и крики людей с этими ударами смешались, и звон стекла, и металла жалобный стон…

Ну, тут я уразумел, что произошло. Это Мишка во вкус вошел машины крушить. И, значит, подобрался он к бандюгам, засевшим с невидимой мне стороны — подобрался, пользуясь тем, что все внимание бандюг было сосредоточено на его братьях, которые на границе участка оборону держат. Там деревья и густая поросль вплотную к дороге подступают, поэтому для Мишки проблемы не было подкрасться и обрушиться на них со всей дури своей силушки молодецкой… А как его кувалда заработала — так, конечно, у них ни времени не было, ни возможности и оружие свое огнестрельное применить, и машины завести, чтобы рвануть куда подальше от этого быка разъяренного.

В общем, суматоха слышалась, звон, грохот, бряцание и выкрики. Если, опять-таки, какой-нибудь фильм вспоминать, чтоб вам попонятней было и чтоб вы все это поживее представили, то прямо "Александр Невский" получается, когда русская дружина сталкивается с крестоносцами на льду Чудского озера.

И потом из-за деревьев "братки" побёгли, драпают, как оглашенные. А потом и Мишка появился. Одной рукой кувалдой над головой крутит, другой держит перед собой бандюгу, здоровенного парня — чтоб, значит, стрелять по нему не вздумали. А бандюга руками-ногами в воздухе мельтешит и орет, на поросячий визг срываясь:

— Только не стреляйте! Только не стреляйте!

А Мишка, прикрываясь им, как щитом, прямо к катеру движется.

Ну, тут у бандитов нервы не выдержали. Владимир-"Губа" и Сизый закричали в том смысле, что отбой, мол, и руками замахали, приказывая отступить. Моторы уцелевших джипов взревели, бандюги в них повскакали да, машины развернув, и рванули прочь. А катер от пристани отвалил и вверх по течению реки пошел, ближе к другому берегу подбираясь.

А как они все развеялись, будто черти от ладана, так и Гришка с Константином показались, из-за кустистого бугорка, за которым таились и стрельбой бандитов сдерживали. Мишка своего пленника выпустил, тот и плюхнулся на землю, словно мешок с картошкой. А Мишка что-то сказал ему что именно, мне на расстоянии слышно не было, но, видимо, что-то очень впечатляющее — и бандюга, вскочив, так и дунул прочь. А Мишка опять расхохотался. Стоит, аж покачивается, как хмельной. А он, по большому счету и был хмельной: хмель драки ему в голову ударил. И вот он стоит, весь солнцем облитый, так, что его рубашка и светлые волосы белым огнем сверкают, своей силе и жизни вообще радуется. Мол, хороша жизнь!

А потом мои сыновья несколькими словами обменялись и к дому направились… Мишка шагает, кувалду на плече несет, Гришка и Константин идут, оружием обвешанные. И кажется, что земля под ними откликается — не дрожит, а именно вот откликается, сама радуясь, что таких богатырей на себе носит, и с каждым её пружинистым откликом сил у них прибавляется.

Ну, я с чердака спустился их встретить. Они в дом вошли, Мишка кувалду в угол поставил, Гришка и Константин оружие на стол свалили.

— Полный порядок! — сказал Гришка. — Я-то боялся, оружие современное какое-нибудь, с хитростями. Оказалось, ничего страшного. Как нас в армии научили из "калашниковых" долбать, так и здесь то же самое.

Константин, он-то ещё в армии не был, но, я так понял, Гришка ему быстренько все объяснил. И к тому же, с охотничьими ружьями Константин знается, так что навык и понимание есть.

— Ну, слава Богу! — сказал я. — Теперь расскажите, что произошло.

— А что рассказывать-то? — сказал Мишка. — Проводили мы Татьяну, это где-то час у неё на сборы ушел, и потом где-то с полчаса прошло. А я, понимаешь, на чердак поднялся. Ну, в самую башенку эту. Оттуда… в общем, оттуда многое видно.

Я понял. Да и его братья поняли. Из этой башенки можно увидеть тот кусочек шоссе, за автобусной остановкой, где шоссе изгиб делает, из-за перелесков выныривая и к самой реке подходя. Хоть и смутно этот кусочек шоссе видится, на расстоянии и за деревьями, но все-таки различить можно, прошел автобус или нет. И Мишка, значит, хотел убедиться, что автобус вовремя пришел, по расписанию, и что у Татьяны все в порядке, уехала она на этом автобусе. И просто взглядом проводить. Да, крепко парня заклинило.

— Татьяна, она сказала, что провожать её не надо, вот я сразу по её уходе и поднялся наверх… — объяснял Мишка.

— Это ты ради неё так с утра разрядился? — Гришка спросил.

— Ну… — Мишка малость надулся. — Почему "разрядился"? Нормально оделся, потому что нельзя при девушках в чем ни попадя ходить. И вообще, проводить её хотелось в пристойном виде… Вот я и переоделся, как чуточку в себя пришел и башку под краном ополоснул. Жаль, конечно, что она уехала. Но ничего, вернется. Но я к делу перехожу. Вот сижу я наверху, убедился, что автобус нормально проехал, а потом так хорошо наверху мне стало, так солнечно, тихо и безветренно… Вот я и сижу… — повторил он. — На окрестности любуюсь, и шевелиться не хочется, и вниз спускаться никак не тянет. Там, внизу, иногда позвякивает слегка, это Катерина после ночного пиршества прибирается и посуду моет, и звяканье посуды сквозь открытые окна и по участку разносится, и наверх ко мне долетает, будто где-то далеко-далеко куранты бьют, навроде кремлевских, и кроме этого звяканья ничего. Даже птицы притихли. Тоже, наверно, в солнце купаясь…

Замечтался, в общем, парень. Но мы его подначивать не стали, не до того было.

— В общем, полчаса прошло, а может, и поболее, — продолжил он. — Я о времени малость подзабыл, в этой благости растаяв. И вдруг, заметил, что-то не то происходит. Со стороны реки машины появляются, и, вроде, этими машинами с катера руководят, который вдоль берега движется. Первый из этих джипов прокатил далее, под излучину с деревьями, второй как тормознул, так из него мужик высунулся, и блеснуло на солнце у него в руках — точно, ствол! Ну, понял я, по нашу душу, ведь больше незачем им на такие позиции забираться. А в другую сторону глянул — там тоже джип, крутится на дороге, пытаясь нащупать такую точку, с которой можно побольше разгон на ворота взять, ведь почти отовсюду стартовать несподручно, стволы деревьев мешают. С меня сонную одурь мигом смахнуло, я скатился вниз, и по пути соображаю, что оружия у меня вообще никакого нет! Я и кричу Катерине, которая на кухне с посудой возится, где, мол, инвентарь у вас всегда лежал? Она и указала мне на чуланчик. Я в чуланчик шасть, эту кувалду там обнаружил, да и рванул к воротам. Думаю, у ворот этот джип раскурочу, со всеми, кто в нем, а как их оружие подберу, так побегу на другую сторону и тех, кто с реки начнет наседать, тормозну. Что пытаться с ними мирные переговоры вести — это обессмыслено, ясно было! Ну, прокрался я к воротам, стараясь поменьше высовываться, а как увидел, что джип скорость набрал и уже около ворот, так выскочил и хорошо по ним прошелся, машина тут же встала, и эти из неё посыпались, и тут Гришка с Костиком бегут, на ходу стволы из сумок вытаскивают, и я понял, что они что-то прочухали, пока в деревне были, и кричу им: "Бегите на ту сторону, с реки основное наступление начнется, а с этими я сам справлюсь!" Они и помчались, а я этих добил, а потом к братьям на подкрепление помчался… Ну, это все вы знаете. А теперь объясните мне толком, из-за чего вся эта катавасия?

Гришка с Константином на меня поглядели: мол, ты объясняй. Как будто мне объяснить легче, чем им. Ведь есть вещи, которые братья растолкуют доступней, чем отец, и без такого напряга, который от отцовских объяснений может возникнуть. Но деваться некуда, взялся я объяснять.

— А потому, — говорю, — вся катавасия, что наша Татьяна оказалась знаменитым киллером, по прозвищу, понимаешь, Богомол, и успела она, кроме всего прочего, не меньше четверых бойцов из бригад Сизого и Губы — которые нас и штурмовали — положить. А в общем, слушай.

И стал я ему рассказывать, оглянувшись на Гришку и Константина — мол, поддержите где словечком, если выдохнусь, стал я выкладывать ему про все наши приключения в родном доме, от Виталика-придурка начиная и кончая тем моментом, когда, Николая-"Фому" спровадив и оружие в сумки загрузив, оба добра молодца помчались к нему, к Мишке, на выручку.

Мишка нахмурился. Переварива'т, понимаешь.

И, судя по всему, понял он, что произошло. Но это, я вам постараюсь объяснить, был тот случай, когда человек от собственного понимания шарахается, и шарахаться будет, пока ему в лоб не вдаришь. И даже если вдаришь, то лоб затрещит, а от фактов открещиваться человек все равно не перестанет.

Я тут не мог продолжать. Но Константин, разумник наш, дальнейшие объяснения на себя взял.

— И видишь, что получается? — сказал он. — И надо уничтожить этого Богомола, и все силы они на это положат. То есть, по делу, они Татьяну шли уничтожать. Но Татьяна исчезла — уехала, слиняла, или как там ты хочешь. И получается, что они Катерину Богомолом считают, ведь она тоже красивая блондинка, а если мы уверять начнем, что девчонок две было, то никто нам не поверит!

— Мы все головы ломали, почему путаница с "таджичкой" Татьяне на руку, — подал голос Гришка. — То есть, мы правильно уразумели, что ей выгодно, чтобы путаница продолжалась. Но не уразумели, в какую сторону. А в сторону получается вот в какую. Сперва "таджичку" за хозяйку дома приняли, потому и ухайдокали. Теперь пусть Катерину уничтожат как Богомола. Тогда все следы Татьяны будут заметены. Ведь один раз она якобы погибла, и труп имелся, но, все равно, слухи пошли, что это не она была, что она только поставила свою смерть, как в театре или в кино ставят. Видно, где-то она промашку дала, в этой инсценировке. А теперь она все сделает без всяких промашек. И смерть Богомола получится такой, что ни у кого сомнений не возникнет, она погибла или не она.

И тут я духу набрал.

— И понятно отсюда, почему она нас привадила, — сказал я. — Только мы знаем, что девчонок было две. Значит, если мы погибнем, никто уже не расскажет такого, что посеет сомнения, ту девицу прибрали или не ту. И, во-вторых, нужно какое-то сопротивление убийцам, чтобы они поверили, что прибрали эту самую богомолиху, которая сдачи дать всегда может. Катерину-то хлопнуть — невелика задачка. А если б они зашли в дом и уложили её в два счета, то, опять-таки, сомнения возникли бы, богомолиху ли они прихлопнули — уж слишком легко её смерть далась. А вот встретив твердый отпор, при котором и у них бы не все живыми уползли с этого самого, с поля брани, как в песне поется, они бы никогда не усумнились, ту ли они прихлопнули, кого надо! И, получается, Татьяна знала, что нападение последует, вот она всю ситуацию и подготовила, перед тем, как слинять!

— Но откуда она знать могла? — воспротивился Мишка, последний свой аргумент выкладывая. — Она ж по нормальному поводу уехала, по телеграмме! И потом, если она сама работает на "органы", то как же "органы" её сдали? И почему этот Владимир-"Губа" против нее, а не за нее?

— Телеграмму она сама себе направить могла, — Константин проговорил. И насчет этого "важняка" из Москвы у меня вопросы имеются, зачем он здесь и что ему надо. Уж слишком подробничал он с этим Сизым, которого и вызвал-то не по поводу, если поглядеть. И вот этому бандюге, вызванному не по поводу, он с полчаса выкладывает то, что, вообще-то, тайной следствия является. При этом оговариваясь, конечно, что этого я вам сказать не могу, потому что тайна следствия, и этого тоже. А на самом деле, точнехонько выкладывает все, чтобы именно на Катерину нацелить. При этом понимая, конечно, что Сизый первым делом к Губе и Фоме кинется с воплем: ребята, не виноват я, не надо войны, вот он, ваш враг! Но подкидывать все это "важняк" мог только в том случае, если знал, что Татьяна смыться успеет и на Катерину наедут, считая её Татьяной. Выходит, какая-то связь с Татьяной у него была. Но какая?

— Все равно не клеится, — проворчал Мишка, упираясь из последних сил. — Если надо было всю эту комбинацию организовать, то зачем "важняк" из Москвы, когда Владимир-"Губа" под боком? А Владимир-"Губа", наоборот, ничего не знал. И, вон, лично убивать "Богомола" примчался. Могло такое быть, коли "органы" своего человека прикрыть решили? Организовать исчезновение своего штатного, так сказать, убийцы, чтобы этот убийца родился под новыми документами, чистеньким и готовым к новым заданиям?

— Ну, тут объяснимо, — сказал Гришка. — Вон, и в фильмах иногда показывают, как разные отделы "органов" между собой ссорются и воюют. Вроде как родственники, которые между с собой не в ладах.

И тут у меня, наконец, замкнуло — то ли при слове "родственники", то ли при слове "фильмы". То есть, у меня с очередного упоминания про "телеграмму" колесики в башке закрутились, но никак не возникало зацепки, о которую они стопорнуть бы могли. А тут все сложилось.

Припомнил я, как в фильмах шпионы телеграммы всегда дают. "Тетя больна, приезжай". Или, там, "Мама, папа, передайте брату, купил ему железную дорогу". Или как там телеграммы от Штирлица уходили? В общем, все сообщения всегда маскируют под дела личные и семейные. И как там было сказано, в телеграмме, которую я отправлял, по Татьяниному поручению? "Племянника не надо"? Так племянник — это не прямой родственник, а, вроде как, по другой ветке. И смысл, если она этой телеграммой с начальством связывалась, получается такой: "Что за дурень из другого отдела тут вперся? Уберите его, а то замочу!" И в ответной телеграмме ей, получается, сообщили: "Срочно линяй, и пусть этот дурень на того, кого ты вместо себя подставишь, кидается, а погибнет — туда ему и дорога!" Приблизительно так, верно?

Ох, и разозлился я на себя! Ведь давно уразуметь мог бы! Да вот, не наделил Господь, не сработала моя думалка.

Но сыновьям я ничего говорить не стал, потому что новая идея у меня забрезжила. Я, вместо того, чтобы всякие темы развивать, похлопал Мишку по плечу (благо, он сидел, а я стоял, поэтому спокойно похлопать мог, даже сверху вниз) и сказал:

— Твоя правда. Насчет очевидного не лезь против, смылась она, чтобы Катерину подставить. Но если спасать Катерину она не вернется, то к тебе вернется, факт.

Мишка вспыхнул радостью, словно как когда пятилетним был и каждому слову моему верил, даже когда я спьяну чепуху нес.

— Откуда ты знаешь, батя?

— Так вот, знаю, — ответил я. — Сейчас меня осенило. А почему и из-за чего, не спрашивай. Я тебе потом растолкую… Или она растолкует, моих объяснений и не понадобится.

Не мог я сына главной надежды лишать.

Гришка и Константин поглядели на меня недоверчиво, и, может, тоже высказались бы, но тут мы работу мотора на дороге услышали. Выглянули в окно — у ворот, возле джипа, перевернутого Мишкой, милицейский УАЗик тормозит.

— Здрасьте! — проворчал Гришка. — Вот и менты пожаловали!

— Так это приятель мой, лейтенант Гущиков, глава угрозыска, — сказал я, глядя, кто из машины вылезает. — К нам зайти хочет.

Лейтенант оглядел джип, потом по дорожке к дому направился. При этом рукой со значением махал: мол, с миром иду, не вдумайте глупостей делать.

— Ладно уж, — сказал я. — Вы уйдите отсюда, и оружие уберите. А я его встречу. Договоримся. Не чужие, чай.

И направился я на веранду, лейтенанта встречать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Гущиков, увидев меня, остановился и чуть не икнул.

— Бурцев!.. Ты как сюда затесался, твою мать!..

— Да вот, товарищ лейтенант, — ответил я, — звезда, выходит, у нас такая, чтобы в самое дерьмо вляпываться. Да вы заходите, заходите, вам-то мы только рады.

Он поднялся на веранду, оглянулся на раскуроченный и перевернутый "джип".

— Вот уж повеселились, да? — хмуро сказал он. — Значит, правильно сигнал поступил, что здесь черт-те-что происходит. А стрелял кто?

— Не мы, — сказал я. — По нам стреляли.

— И вас, выходит, засады на всех дорогах ждут, когда вы этот дом покинете?

— Засады?.. — мне нехорошо стало. Получалось, мы в этом доме как в ловушке. — Чего ж вы их не разогнали, если знаете, что это бандитские засады?

— А за что их разгонять? — невесело ухмыльнулся он. — Ребята на пикники устроились, шашлыки жарят, никого не трогают. Разгонять не имею права. А проверять, есть у них оружие или нет, как я могу-то, с тремя людьми? Это надо подкрепление из райцентра требовать.

— Вот и потребуйте! — сказал я.

— Может, и потребую… — вздохнул он. — Только давай в дом зайдем. Неровен час, кто-нибудь по тебе из-за деревьев пальнуть вздумает… да мимо тебя и промахнется, в меня угодит.

— Да милости прошу, — сказал я.

И провел я его в большую комнату, он в сторону кухни взглянул: в приоткрытую дверь видно было, как мои богатыри подзаправляются там после ратных подвигов, наворачивают так, что за ушами трещит. Как раз картинка мелькнула, как Мишка, в белой своей рубахе, огромный ломоть хлеба огромным ножом отхватил и шмот копченой говядины на него шмякнул.

Я дверь притворил, чтобы лейтенанта не смущать, да и чтобы разговаривать нам сподручней было.

— Одного я знаю, — сказал он. — А остальные двое — тоже твои сыновья?

— Они самые, — сказал я. — На выручку вызвал.

— Выходит, есть от чего спасаться? И почему у Константина левая рука в кровавой повязке?

— Так пытали его, — объяснил я.

— Пытали?!..

— Ну да, у меня на глазах. Хотели, чтобы мы с ним в милицию с повинной явились и убийство Шиндаря на себя взяли. Сперва огромные деньжищи предлагали, потом пытать начали. Если б не старшие сыновья, не отбились бы мы.

Лейтенант совсем нахмурился. И, вроде как, по-человечески хмурился он, если не с сочувствием, то с пониманием.

— А отбившись, сюда отступили, в этот дом? — спросил. — Случайно так получилось, или как?

— Или как, — ответил я. — Только, боюсь, если я вам всю правду расскажу, вы мне не поверите. Брехуном обзовете, или того хуже.

— Правда — она всегда странная, — он за стол присел, пальцы рук переплел.. — Валяй, выкладывай.

— Так вот, Кузьмичев, которому принадлежал этот дом, он палачом был, оказывается. И исполнитель союзного значения, и пенсионер потом союзного значения. Знали вы об этом?

Гущиков головой мотнул.

— Это ж все до меня, надо полагать, было, — сказал он. — Я здесь не так давно. Если б ещё он к нам был приписан, то, может, и знал бы. Так у него здесь только дом имелся, а приписан он был, по пенсии и прочему, к области, если не к самой Москве… Так эта Кузьмичева, которая в права наследства вступает — дочка его?

— Внучка, — ответил я. — И вот кто-то спустил бандюгам местным все доказательства, что эта внучка, только что сюда приехавшая, чтобы возню с документами завершить, не кто иная, как знаменитая убийца, под кличкой "Богомол" известная, и много на "органы" работавшая, кроме частных своих заказов — чуть ли не вышедшая из "органов", из отдела убийц, если такой отдел существует. И что кто-то нанял её — то ли, опять-таки, "органы" ей приказали, то ли частный заказчик нашелся — чтобы с местными бандюгами расправиться. Кому-то очень крупному они стали мешать. И что это она расстреляла в Угличе четырех "быков", перед этим замочивших Шиндаря, — про "таджичку" я решил молчать, иначе бы совсем запутанным все вышло, — и труп Шиндаря в багажник бандюгам подбросила. И что она напрямую охотится теперь за главными бандюгами, и если они её побыстрей не прихлопнут, то она их всех положит, потому что она — профессионал высшей марки. И доказательства, повторяю, такие, что постороннему человеку не поверить нельзя, хотя мы-то с сыновьями знаем, что все это брехня. Катерина у нас на глазах росла, и никак не складывается, чтобы она "школу убийц" успела закончить, или чтоб бывали у неё такие отлучки и исчезновения, которые киллерам требуются, чтобы работу выполнить. Да на неё разок взглянуть достаточно!.. Но кому-то очень нужно, чтобы она мертвой сделалась. И как-то это с дедом её связано, и, главное, убить её надо, чтобы известно стало и зафиксировано, что Богомол погибла, и чтобы настоящая Богомол спокойно жить продолжала, имя и биографию сменив. Вот и жертвуют девчонкой…

— А вы её защищать взялись… — пробормотал лейтенант.

— А кому ж еще, кроме нас?

— И откуда вам все это известно? — полюбопытствовал он.

— А как у нас и бандитов, которые на нас наехали и Константина пытали, роли переменились, мы из них все вытрясли, что и как.

— Угу… — Гущиков размышлял. — И все-таки… Внучка палача, говоришь? А ведь яблочко от яблони недалеко падает. Сам дед мог её в "органы" направить, на работу, с его профессией сродную. А что выглядит она невинной и безвредной — так это ж и должно быть так, чтобы у киллера хорошая маска была.

— Вот и вы туда же, — вздохнул я. — Но это, я вам скажу, тот случай, когда яблочко от яблони далеко упало. И потом… И присказка ведь была, что "сын за отца не отвечает", и как там Жеглов говорил, про попа лопухнувшегося? Для кого-то он служитель культа, мол, а для нас — такой же гражданин, как и все прочие, и нуждается в охране закона, а с его моральным обликом, мол, пусть его церковное начальство разбирается. И ещё одну вещь я вам скажу. Видели мы настоящую богомолиху. То есть, теперь мы понимаем, что это она была. Ненадолго она появлялась — проконтролировать, видимо, что все идет согласно задуманному, и ни у кого сомнений не возникнет, что, Катерину уничтожив, бандюги кого положено уничтожили. Но если мы станем рассказывать про эту вторую девку — действительно, чем-то на Катерину похожую, цветом волос, хотя бы — то нам никто не поверит.

— Значит, — задумчиво проговорил Гущиков, — смерть этих четырех в Угличе как-то с нынешним бардаком связана… Следовало ожидать… А не рассказали бандиты, за что они Шиндаря приговорили?

— Мы точно не поняли. Что-то с тем связанное, что Шиндарь ведь и воровством промышлял, и что-то важное или ценное он украл у бандитов. Сам, похоже, не ведая, что именно он крадет и у кого.

— Тоже понятно, — кивнул Гущиков. — Вот, все потихоньку на места становится. Так чем мне вам помочь? Может, увезти эту Катерину, да и отправить куда подальше?

— А вы уверены, что вы её довезете? Что бандиты у вас её не отобьют? Уж больно она нужна им… И даже если довезете — все равно, нет уверенности, что вам ей жизнь сохранить удастся. Я вам ещё одну вещь рассказать должен. Доказательства против Катерины бандитам подкинул какой-то "важняк", специально из Москвы приехавший. При этом столько он бандитам вывалил служебной информации, сколько обычно не вываливают. И, я так понимаю, он сейчас все под своим надзором держит. И если вы обратитесь, чтобы ОМОН вызвать, он велит этот ОМОН задержать и направить к месту только тогда, когда все будет кончено. К утру, скажем.

— Да, — согласился Гущиков. — Они, конечно, теперь ночью на вас обрушатся, с темнотой. На свету больше не полезут. Попробовали — нарвались. А вот ночью у вас мало будет шансов устоять… И, главное, говоришь, я ничем помочь не могу, потому что стоит мне движение сделать, и этот "важняк" из Москвы вмешается, и ОМОН задержит, и Кузьмичеву у меня отберет, если у меня получится вытащить её отсюда?

— Все так, — сказал я. — Но помочь вы можете. Очень здорово вы можете помочь. Только не удивляйтесь моей просьбе. Мне это случайно известно стало — но в этом почти вся наша надежда на спасение…

— Ладно, что я сделать должен?

— Телеграмму дать. Телеграмму такую. "Екатеринбург, Главпочтамт, Кораблеву Аркадию Григорьевичу, до востребования…" — и соображать я стал, какой бы текст придумать, да и ломанул, от балды, лишь бы хоть на что-то похоже было. — "…Разминулась с племянником. Придется вернуться впустую." Вот так, ладно?

— Ясненько, — Гущиков хмыкнул. — Подглядел, что ль, что девка, которую ты Богомолом считаешь, подобную телеграмму отправляла?

— Все так, — сказал я. — И если я прав, то такое начнется! И ведь выяснять начнут, кто эту телеграмму дал, так вы уж дайте её от моего имени. А если что, вы понятия не имели, о чем эта телеграмма. Попросили мы вас семейную телеграмму послать, вы и послали, а так-то ваше дело сторона. Подставлять вас под расправу не хочется, понимаете, но обратиться больше не к кому.

И жадно я ждал — откажется он или согласится. Ведь то, что за эту телеграмму могут и убить потом, понятно было. И если б он отказался, я бы все понял и осуждать его не стал.

А он опять хмыкнул.

— Что ж поделать, выручать вас надо. Да и бандитам нос приятно будет утереть. Известное дело, двум смертям не бывать, одной не миновать. И если жить проживать, труса празднуя, то это не жизнь будет, а недоразумение. Так?

— Ваше слово, — проговорил я.

А что ещё было сказать? Стоящий мужик оказался. И оставалось надеяться, что он не передумает и не подведет.

— А девчонка эта, Кузьмичева, где она? — спросил он, вставая.

— На втором этаже, — ответил я.

Он кивнул.

— Интересно бы было взглянуть на нее, да беспокоить не хочется. Бывай. Может, и свидимся. Но если придется вас за убийства арестовывать — не обессудь.

И на том удалился, я его до крыльца проводил, да и вернулся в дом. Дверь на кухню открыл.

— Ну что, батя? — спросил Константин, а Гришка и Мишка вопросительно на меня поглядели.

— А то, — ответил я, — что надо военный совет держать. Бабы-то где?

— Все наверху, — сказал Гришка. — Мы попросили их не спускаться, пока мы не позволим.

— Вот и хорошо, — я на табуретку присел. — В общем, дела такие. Дом со всех сторон обложен, на случай, если мы выскользнуть из него вздумаем. Тогда нас как котят перестреляют. Буквально все щели и лазейки перекрыли, лейтенант видел. А если мы засядем, чтобы попытаться оборону держать, то они попробуют с наступлением темноты нас прикончить. Лейтенант все сделает, чтобы подмогу обеспечить и чтобы нас вытащить, но подмога, скорей всего, не раньше утра появится. Вот думайте. Стоит ли ради Катерины жизнью рисковать? Потому что без неё нас, может, и выпустят.

— Да что ты несешь, батя? — возмутился Константин.

— Несу то, что обязан вслух проговорить, вот и все.

Гришка плечами пожал.

— Я тут голоса не имею… сами понимаете, почему. То есть, я-то останусь, но просить вас всех жизни положить — это не по совести.

— Да не отдадим мы им девчонку! — сказал Константин.

— Пусть только сунутся, — поддержал его Мишка. — Пожить да погулять всем хочется, но они Катерину только через мой труп получат.

— Тогда и говорить не о чем, — сказал я. — Авось, и я на что-то сгожусь, и выстоим мы все вместе. А до сумерек отдыхать можете. Или прикинуть стоит, за несколько часов покоя, где у нас самые слабые места, через которые нас достать можно.

— Это мы прикинем, — сказал Гришка. Он кивнул в сторону комнаты, на угол, в котором гармонь виднелась. — А ты пока сыграл бы нам что-нибудь, для подъема души.

Я сходил за гармонью, прикинул, чего бы такого сыграть, да и опять врезал по Высоцкому, по Владим Семенычу. Его "Штрафные батальоны" запел. На второй строфе и сыновья песню подхватили:

…И мы в атаке не кричим "Ура!",

Со смертью мы играемся в молчанку!

Кричать "Ура!" нам как-то не с руки,

Молись богам войны — артиллеристам,

Ведь мы — не просто так, мы — штрафники,

Нам не писать "Считайте коммунистом"!

Далеко, наверно, песня разнеслась — все бандюги, до поры затаившиеся вокруг, услышали.

Враг думает, морально мы слабы,

За ним и лес, и города сожжены,

Вы лучше лес р-рубите на гр-р-робы,

В прорыв идут штрафные батальоны!..

Вот, думал я, наяривая. Пускай трепещут, гады!

— Вот, душевно и к месту, — сказал Гришка, когда песня кончилась. — А теперь бы что-нибудь такое, совсем без напряга.

Ну, я подумал минутку, да и "Катюшу" им заиграл.

Пока играл, гляжу, Зинка и Катерина со второго этажа спустились, тоже слушают.

Ну, я Катерине подмигнул, как дошло до слов:

…Пусть он землю бережет родную,

А любовь Катюша сбережет!

Она закраснелась малость, но не очень. Напряжение в ней было, при котором и краснеть забываешь, да оно и объяснимо вполне, напряжение такое. Эвон какая гроза над нашими башками бестолковыми собралась!

— А что, бабоньки, — сказал я, — не пометать ли нам харчи на стол и не пообедать ли?

— Ты лучше скажи, чего нам ждать? — спросила Зинка.

— А чего ждать? — отозвался я, беззаботным стараясь выглядеть. Бандиты вокруг дома засели, так что выходить нам нельзя. Ждать будем, когда их милиция отпугнет. Вон, лейтенант поехал ОМОН заказывать. Так что наше дело маленькое.

— Ох, Господи!.. — вздохнула Зинка. И стала, на пару с Катериной, в холодильнике и по полкам шарить, обед собирать.

А я подумал, что, может, последний обед в моей жизни. Так что по-царски надо его провести, чтобы потом и помирать обидно не было.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

И пообедали мы на славу. Хоть и пропел я, "Штрафные батальоны" исполняя, что "Сто грамм перед атакой — вот мура, Мы все свое отпили на гражданке…" — но по сто грамм нам набралось со вчерашнего изобилия, и даже поболее. Почитай, и по сто пятьдесят с гаком на рыло.

А потом бабы взялись посуду мыть, сыновья мои втроем засели, совет держать, как им лучше оборону дома построить, а я наверх поднялся, в эту чердачную нахлобучку, чтобы все-таки дозор держать.

Вот сижу я, окрестности обозреваю, и текут у меня мысли одна за другой. Живет человек, понимаешь, беды не чует, а его жизнь вся готова поломаться и перемениться… И кто скажет, почему так и для чего это надобно?

А потом мои мысли на дом перекинулись, на странную его историю. По документам и объяснениям выходило, что с пятьдесят четвертого года и до того времени, когда Ермоленков себе этот дом у государевой казны выцыганил — а было-то это, насколько я бумажки помнил, аж в семьдесят втором году уже — дом пустым простоял. Это ж, почитай, двадцать лет без малого. Но я, сколько себя помню, а в конце пятидесятых и далее я уже вполне сознательным пацаном был, никогда этот дом в запустение не впадал. И слухи, что в этом доме мертвым кого-то нашли, чуть не целую семью дачников, они после пятьдесят четвертого года появились. Позже, и хорошо позже. Году, этак, в шестидесятом, если память мне не изменяла. Тогда говорили еще, что милиция все скрывает: для того, во-первых, чтобы панику не сеять, и оттого, во-вторых, что с личностями убитых это связано. Интересно, правдивые это были слухи или нет?

И вообще, быть не может, чтобы такой дом, важным людям принадлежавший, простоял полностью забытым. Но если только ДЕЛАЛИ ВИД, что он забыт — то кому и зачем это было надобно? И не связано ли это с нынешней историей?

Вот это "пустое" время в биографии дома и стало меня волновать. Примерещилось мне, что за этой пустотой что-то очень важное может скрываться.

Надо бы, подумал я, ещё раз проглядеть все документы. Ведь, как выяснилось, многие данные и даты в них особенным смыслом обладали — и то, когда дом на Кузьмичева был переписан, и многое другое. А теперь, когда мы намного больше знает, может удастся разглядеть мне что-нибудь такое, чего прежде разглядеть не было у нас способности?

И вот с такими мыслями я ещё раз на все четыре стороны посмотрел. Все тихо, нормально, никакого движения, никакой тревоги, в двух-трех местах дымок поднимается: там, наверно, бандюги шашлыки жарят, пикники изображая.

И спустился я вниз. Заглянул в комнату, которую Зинка с Катериной под отдых заняли, Зинка там одна, лежит, потолок созерцает.

— Привет! — сказал я. — Кемаришь помаленьку?

— Не кемарю, — ответила она, не повернув головы и продолжая созерцать потолок. — Думаю.

— О чем думаешь-то? — спросил я, присаживаясь на край кровати.

— Да обо всем об этом. Нехорошо мне на сердце. Так нехорошо, как никогда не было. Вот беда обвалилась, в жизни не вообразить! И как ты меня ни уверяй, что все обойдется, а чует мое сердце, что страшное нас ждет впереди.

— Ну, страх всякое нашептать может, — сказал я. — Только не надо к нему прислушиваться.

Она вздохнула и ничего не ответила. Я тоже не стал тему развивать. Что тут скажешь?

— А Катерина где? — спросил я.

— В свою спальню ушла, — ответила Зинка. — Сказала, полежит немножко. Может, и вздремнет, если глаза сомкнутся. Я так поглядела на неё — поняла, что ей лучше одной побыть. Может, всплакнуть без свидетелей.

— Тоже дело, — сказал я. — Говорят ведь, капля камень точит, так капли слез могут тот камень источить, который на сердце залег.

— Ох, Яков, — сказала Зинка. — Хоть сейчас без своих философий обойдись, ладно?

— Как скажешь.

И я, из её комнаты выйдя, пошел дальше, по коридору второго этажа, туда, где Катеринина спальня. Подумал, что загляну к ней, коли спит девка, то не стану её тревожить, а не спит, так попрошу ещё раз документы на дом показать. Может, и ласковое слово лишний раз скажу, утешительное.

Подошел я тихохонько, и тихохонько дверь приоткрыл, на самую щелочку, чтобы не разбудить неловким скрипом или шорохом, если спит.

Не спала она… А я застыл, будто в камень превращенный.

Лицо Гришки нависало над её лицом, а её лицо запрокинутым было, и смуглым казалось, при задернутых занавесках. И грудь её обнаженная отливала смуглой тенью, и бедра, только волосы светились да широко открытые глаза, и губы были так закушены, что до яркого пламени покраснели, кровью налились, огненно-красным тонким серпом на лице выделялись. И сквозь эти закушенные губы хрипловатый стон прорывался, и одна рука была откинута, а вторая Гришкины волосы ерошила. А у Гришки лицо было таким сосредоточенным и вдумчивым, каким я никогда прежде не видел.

Я только долю секунды дверь приоткрытой держал, и притворил её так же тихо, они ничего и не заметили, и к стене привалился, дыхание переводя.

Все это в голове уложить было надо, уразуметь.

И тоскливо мне сделалось. Тоскливо оттого, что понял я, какие мысли подвинули Катерину вот в этот момент, в последнее затишье перед смертной бурей, Гришку в себя принять.

Ну ничего, подумал я, уж эти-то её мысли мы выправим.

С тем я и вниз спустился. А там Мишка с Константином над какой-то бумажкой сидели, и все по ней чиркали.

— Что это у вас такое? — спросил я.

— Да вот, видишь, батя, план дома и всех окрестностей. Вот одна дорога, вот другая, вдоль реки, вот как густой кустарник идет, вот как редкие деревья начинаются. Крестики — это откуда дымок поднимается, и где, значит, бандиты точно есть. А вопросительные знаки — это где они вероятней всего тоже засады поставили, чтобы ни одна тропинка из дому, ни одно место, где можно хоть как-то пролезть, без наблюдения не оставались. Скажем, вот здесь, с дальней стороны, где можно через забор перемахнуть и сквозь рябинник к излучине выбираться, где переправа на другой берег хорошая, они в старых липах должны были людей оставить, у самого обрывчика над песчаной косой. Тогда по этому маршруту точно никто не проскочит. А в другую сторону если двигаться, к основным старым дачам, рядок которых вот здесь начинается, так самое милое дело наблюдение наладить вот здесь, где рухнувший дуб. Словом, как мы план составили, так сразу четко стало видно, где и как все бандитские силы расположены.

— А зачем вам это? — спросил я.

— А мы вот думаем, — объяснил Константин, — что в доме мы, конечно, не отсидимся, и отбиваться будет трудновато. Так не лучше ли первыми ударить, с темнотой? Быстрым рейдом по их тылам пройтись и так их потрепать, чтобы они долго не могли прочухаться. И, может, вообще не решились бы на дом напасть. А если б напали, то сильно ослабленными.

— Может, и дело, — сказал я. — А что Гришка говорит?

— А Гришке эта идея тоже нравится. Он сейчас к Катерине поднялся, ведь среди её документов точный план дома есть, поэтажный. Он этот план срисует, чтобы мы ещё лучше представляли себе, как дом защищать, где окна перекрывать, где на вылазку удобней выходить, а из каких окон отстреливаться удобней.

Как же, подумал я, срисовывает он сейчас план! Но вслух ничего не сказал.

— А если вы вернуться не успеете из своей вылазке к тому моменту, когда они нападут? — спросил я.

— Во-первых, — ответил Мишка, — если мы панику посеем, то они не нападут. А во-вторых, мы будем двигаться вот по этой дуге, наискосок как бы, — он показал на их плане. — Тогда мы и бандитам врежем покрепче, и всегда опередим их с возвращением, если они все-таки на дом полезут.

— Что ж, — сказал я. — Вам, как говорится, и карты в руки.

И оставил их дальше совещаться, а сам на кухню прошел, водички глотнуть, и с кухни уж, по коридорчику мимо ванной и двери в подвал, к задней двери. Попробовал дверь — заперта. А рядом с дверью, там такая приступочка, вроде полки для обуви, вот я на неё и присел, забравшись с ногами. Как раз по моему росточку получилось, очень неплохой полок.

Не знаю, сколько прождал, долго ли, коротко ли, мне показалось, что не очень долго. Только, как я и полагал, в итоге у этой двери Катерина неслышной тенью образовалась, и ключ достала, чтобы дверь отпереть.

— Слышь, Катерина, — негромко сказал я.

Она обернулась, передернувшись так, будто её током шибануло, и лицо у неё сделалось бледнее некуда.

— Дядя Яков? Откуда вы тут?

— От глупости тебя удержать, — ответил я.

— От какой глупости?.. — она еле слышно проговорила это, будто прошелестела, вся замявшись, и понял я, что в точку попал.

— От такой вот. Рассказал мне Гришка, про твои походы церковные, и что ты со священником чуть не каждый шаг сверяешь, и даже настолько к себе сурова, что и священник тебя укоряет, что помягче тебе надо быть. Ты уж извини его, что он с отцом поделился. Больше ему делиться не с кем…

— И что? — она, вроде, немножко в себя приходить начала.

— А я вот и думаю… При каких условиях девка, которая все церковные правила блюдет, "возлюби ближнего", там, "не прелюбы сотвори", в чистоте живи, и далее, что там имеется, и блюдет с гордостью и страстью, на горло этим гордости и страсти наступит и мужику отдастся?

— Так вы знаете?.. — совсем она сникшей сделалась, едва начав выправляться.

— Глаза у меня есть, соображаю, что к чему, — ответил я чуть уклончиво, не говоря, что все напрямую видел. Зачем девчонку совсем смущать? — Но ты на мой вопрос не ответила. Так я тебе на него отвечу. А при таких условиях подобная девка с мужиком ляжет, если заранее решила смерть принять. Пожертвовать собой ради других, так? И вот перед тем, как на смерть отправиться, решает она воспоминание о себе любимому оставить. Незабываемое воспоминание. Пусть помнит он, что получил самое дорогое, что у неё есть. А сама-то лишь отчаянием дышит… И, когда он ушел, выжидает она несколько времени, чтобы убедиться, что не вернется он, и что никто её исчезновения до поры не заметит, и направляется к двери, о которой все забыли. Тем более, что и заперта дверь. А у неё ключик, конечно, имеется…

— А что мне делать? — спросила она. — Видите, я несчастья всем приношу. И я понимаю, что за мной они охотятся. То ли считают, будто мне от деда какие-то тайны известны, за которые убивать надо, то ли воображают, что я — это Татьяна. Ну, что это я их враг, который им много неприятностей доставил, потому что знают, что враг их — девка, которая в этом доме сидит. А Татьяна исчезла, и я одна за двоих осталась… Что ж, если моя смерть и ей поможет, если перестанут охотиться за ней, так ещё лучше. А жизни ваших сыновей я принимать не вправе. Пусть меня убьют — тогда ведь от вас отстанут. И уцелеете вы, и снова ваша жизнь нормально пойдет.

— Глупости ты говоришь! — ответил я. — Ты пойми, они уже так бандитам навредили, что их все равно убить попытаются, выйдешь ты сейчас под пулю или нож, или нет. А вот если ты уйдешь и погибнешь — для них смысл, ради которого они сражаются, пропадет. А когда для человека смысл пропадает, он точно в драке погибнет. А вот если они будут знать, что тебя защищают — так их силы удесятерятся и такие горы они смогут своротить, что, Бог даст, отобьемся. То есть, должна ты здесь оставаться, чтобы им было, кого защищать — если хочешь им шанс на жизнь подарить. А от смерти, если она тебе написана, все равно никуда не денешься. Если они погибнут, то и нас перебьют. А если они выстоят — все мы жить будем. Вот и получается, что твой долг и твоя жертва — не бросать их, и ждать, чем дело кончится. Ожидание — оно всего тягостнее, и самая большая жертва, которую твоему Богу можно принести. А быстрая смерть — она всегда легче, её и полноценной жертвой не назовешь… И потом. Может, зацепилось в тебе Гришкино семя, и с этого момента ты уже моего внука несешь. Так можно ли ребенком жертвовать, который, прикинь-ка по сути, уже существует? Нет уж, будь добра, выноси его, чтобы, если Гришка голову сложит, Гришкин след на земле и во времени не затерялся. Вот он, твой долг, и ту уж соответствуй.

Вот так я говорил, коряво, наверно, несколько, и многословно, но мне важно было убедить её.

А она внимательно так, задумчиво теперь на меня смотрела.

— Нельзя мне ребенка рожать, — сказала она. — Сами знаете, какого корня я побег. До семи поколений, сказано… Понимай, и на него, на младенца проклятие ляжет. Если понесла я, то тем более мне надо смерть принять, чтобы несчастных не плодить.

— Опять-таки, глупости! — возразил я. — Наша порода, знаешь, какая? Устойчивая! Гришкино семя любое проклятие перешибет. И потом, если сейчас мы отобьемся, то на том проклятие и кончится, говорю тебе. Потому что, если хочешь, сейчас проклятие все свои последние силы напрягает, чтобы тебя раздавить. А вот как лопнет оно на этом напряжении — так совсем по-иному жизнь пойдет. Ни ты больше не будешь несчастной, ни дети твои.

Она головой начала покачивать, но перестала. Потом вздохнула.

— Подвинься чуть-чуть, дядя Яков, дай присесть рядом с тобой.

Я ноги подвинул, она присела.

— А я, действительно… — заговорила она после недолгого молчания. Что я пережила… Я лежала и думала, подарить Григорию любовь свою перед смертью, или нет. Первую любовь, никому до сей поры не принадлежавшую… И как-то странно про это думалось, как-то странно воображалось, будто я со стороны себя видела, как тело мое перед Григорием распахнуто, но при этом никаких ощущений представить не могла, только равнодушие и… отупение, что ли, или отрешенность… Да, будто я свою пустую оболочку ему оставила, а сама на эту пустую оболочку взираю, для которой все чувства отсечены, и только удивление берет, что эта оболочка так для Григория притягательна… Не могла представить, как это бывает, хотя, одновременно с равнодушием, кровь к щекам приливала, и внутри закипало что-то, и ноги слабели, и от этого закипания и этой слабости так хорошо делалось, и страшно при этом, и в самом страхе сладость была, щемило меня и пронзало этим страхом так, что голова кружилась. Такая сердечная боль в груди отдавалась, которая радостнее была любой радости. И тут Григорий вошел, смущенный, заговорил про план дома, который среди моих документов должен быть. А я почти и не слышала, о чем он толкует. Я приподнялась на кровати и сказала: "Иди ко мне". Он запнулся, а я добавила: "Если мы умрем, то хотя бы друг другу принадлежащими". И он больше ничего не стал говорить, он пришел ко мне. И когда мы совсем разделись… Мне, несмотря на страх, весело сделалось, что я красива, и что тело у меня лепное и точеное, и что Григорию не что-нибудь от меня достанется, а настоящая красота. И совсем эти мысли не казались мне грешными. А потом… А потом я вся наполнилась этой щемящей радостью, и мои соски такими твердыми стали, что, казалось, зазвенят сейчас как колокольчики, и живот мой радовался его животу, и нежданной прохладой потянуло сквозь этот жар, такой прохладой, когда посреди знойного дня окунаешься в чистую проточную воду, и все твое тело становится тугим как струна, и искорки мурашек, жгучие-жгучие, по нему бегают, будто кто-то касается этой струны смычком, и она дрожит и поет мелодию. И вот так все мое тело пело мелодию, и эта мелодия приподнимала и изгибала меня, и я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать и не застонать… Я никогда не думала, что это такое невероятное — быть с любимым… Ничего от равнодушия, которое мне воображалось…

Она сидела, плотно сведя ноги, выпрямясь, положив руки на колени.

— Ну, вот, — сказала она после паузы. — Неправильно, наверно, что я все это вам рассказываю. Я большая грешница теперь. Но когда я думаю об этом, то, опять-таки, странное возникает ощущение: я и чувствую, и не чувствую свой грех. Одна половина меня кается, а другая половина твердит, что никакого греха не было. И мне совсем не хочется умирать. То есть, я умерла бы, потому что считала, что так надо. Но я без всякой радости шла на смерть. Наоборот, мне усилие над собой требовалось все время делать.

Я потрепал её по руке.

— Все правильно, дочка… Ведь теперь мне можно тебя дочкой называть?.. Все будет хорошо. А теперь давай к делам насущным вернемся. Надо подумать, где бы тебе и Зинке укрыться на время самых горячих событий. Может, в подпол вам спуститься?

— Не будем мы под землей отсиживаться, — сказала она. — Лучше наверху. В крайнем случае, мы лестницы наверх перегородить можем и в комнате запереться, чтобы не так страшно было. Но, по мне, лучше и этого не делать. А если делать, так только для вашего спокойствия.

— Как знаешь, — сказал я. — Наверх так наверх. Дело к вечеру идет, надо готовиться.

Но мысль о подполе меня не оставляла. Ведь в этом доме не подпол, а настоящий погреб. Знаю, сам картошку туда загружал когда-то, помогал Никанорычу. И дверь не люком, а входом после лесенки вниз. Если до крайнего дойдет, то, заперевшись за этой тяжелой дверью, да ещё завалив её чем-нибудь, то утра можно будет продержаться. Но это я так, на будущее прикидывал.

А на то, чтобы все эти реестры на дом поглядеть, я рукой махнул. Не до того сейчас. Выживем, можно будет и поинтересоваться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

И вот сумерки надвинулись. Сыновья все сидели в полной боевой готовности. Мишка — со своей кувалдой, а Гришка и Константин по большому топору себе подобрали. Еще по легкому автомату на шеи повесили, а остальное оружие на столе разложили.

— Значит так, батя, — говорил Гришка. — Ты открой окно передней комнаты, на веранду, да и сиди там, с автоматом наготове. Они, конечно, если полезут в темноте, то не с реки, как утром, а с передней стороны. С реки больно подходы запутанные, и если при свете это им удобно было, пробираться, прячась, то в темноте, наоборот, лучше с открытого места идти, машины подогнав и фарами нас слепя. Конечно, они со всех сторон сидят, чтобы не дать нам шанса уйти, но мы уж просчитали, как выскользнуть. А если они атаку начнут, ты просто пали из автомата, вот это и это передернув и переведя. Можешь и не целиться — все равно не попадешь. В любом случае, автоматная очередь из окна их на время залечь заставит, а мы, выстрелы услышав, как раз успеем вернуться и настоящий отпор дать. Ясно тебе?

— Как не ясно? — сказал я. — Яснее некуда.

И вот сидели мы и смотрели, как последний краешек солнца за деревьями исчезает, последний ободок огненно-красного колеса, от которого отсветы и отблики повсюду бегут и листву зажигают на мгновение, перед тем, как совсем листве погаснуть и в хмурую синеву облачиться, и как на смену сумеркам тьма приходит.

— А ты слышал, батя? — сказал Константин. — Катерина замуж за Гришку согласилась выйти, если живы останемся.

— Слышал, — ответил я. — Хорошее дело.

И посмотрел, как солнце за деревьями скрылось, лишь на верхушках деревьев прощальным светом чиркнуло, да на небе золотисто багровое марево растеклось, и будто раздвинулось небо, будто свод его вширь и ввысь раздался. И такое было впечатление, будто с этим солнцем наша жизнь заходит, будто погружаемся мы в вечную тьму, по лесенке вниз, без возврата…

— Пора! — сказал Гришка, когда и небо поблекло, и только случайное облачко, проплывающее вдали, было отголосками света по брюху пропитано. — С Богом, братцы!

А времени-то было ни много, ни мало, около половины двенадцатого. Коротки июньские ночи!

И, пользуясь этим моментом смены света на тьму, когда у любого наблюдателя должно глаза заложить, прежде чем он опять четко видеть начнет, они и выбрались с задней стороны дома, через низенькое окошко возле кухни, почти с угла. Я и сам толком не разглядел, как и куда они исчезли, хотя и знал направление, в котором они двинутся.

А я, значит, в переднюю комнату направился да с автоматом у окошка присел. Подумал немного, ещё два автомата приволок и пистолет. И устроился с этим арсеналом, ровно Рэмбо какой. Самому стало бы смешно, когда бы не было так грустно.

Десять минут протекло, пятнадцать… Тьма совсем глухая обрушилась, так резко, как только летом бывает. Луна, конечно, светила, и звезды сияли, но даже их свет терялся возле земли, для непривычных глаз.

И тишина.

А потом как взорвалось: издали, слева — с южной, то есть, стороны, где наша река поворот делает и прямиком в Волгу устремляется — донеслись вопли, удары, металла скрежет, стекла звон… Это, значит, сыновья мои по одному из бандитских подразделений ударили.

И сразу все вокруг ожило. И слева, и справа, и сзади, и спереди моторы машин взревели, голоса послышались. Кто-то закричал:

— Они по той стороне прорываются! Окружайте их, не дайте им уйти! Главное, выход к реке стерегите, чтобы они уйти не могли!

И по дороге, мимо калитки, прокатили два джипа, с выключенными фарами. Я автомат настропалил, хотел очередь по ним дать, чтобы остановить их, да передумал. Мое время ещё не пришло.

И не зря я вмешиваться не стал. Услышал я, как джипы вираж закладывают, на повороте дороги, и сразу же вслед за этим несколько выстрелов и жалобный такой визг машин, которые на обочину заносит. Это, я так понял, кто-то из моих сыновей уже туда перебрался и по шинам стрелял. А потом опять удары, и испуганные вопли, и чье-то уханье молодецкое, как ухают, когда дрова колют или тяжелый катер моторный сволакивают на воду: "У-ух!.. У-ух!.." И удары, и опять вопли, и чей-то рев:

— Да чего вы шарахаетесь? Стреляй по нему!

И опять выстрелы. Я головой вертел, потому что теперь в двух местах уже шум сражения раздавался.

И тут с места дальнего сражения вдруг грохнуло мощней некуда, и чуть не столб пламени к небесам вырвался, и на мгновение четко-четко все вокруг осветил — с той излишней четкостью, которая глаза режет и все, что видишь, в силуэты превращает. Увидел я силуэты бегущие, и силуэтами колышущиеся лапы вековых сосен, и как эхом взрыва шишки с этих сосен роняет.

Я понял, что у одной из машин бензобак рванул — простреленный, что ли — и рванула она, и загорелась. Вот только кто по бензобаку стрелял, и кого взрывом уничтожило? Не разобрать было, потому что шум сражения в том месте стих, после взрыва, будто там вообще никого в живых не осталось, и лишь машина догорала, освещая хмурым, в червоточинках, огнем дальний край перелеска и, наверно, берег реки под ним, только берега реки мне видно не было…

Это потом я узнал, что мои сыновья специально машину подорвали, чтобы бандитов взрывом шугануть и под шум панику от бандитов оторваться, с другой стороны на них наскочить.

А тогда мне ещё показалось, что отсвет этого взрыва и меня, в окне торчащего, выпукло осветил, как на ладони бандитам выложил, и прижался я к самой оконной раме, чтобы сделаться незаметней.

А тут и шум второго сражения затихать начал. Только перекличка до меня долетала:

— Как там?..

— Пятеро уже не бойцы… Один жмуриком, четверых только к живорезу отправлять…

— А этот?..

— Ушел, гад… Во тьме растворился… Ничего, далеко не уйдет…

— Кто лес прочесывает?..

— Бригада Дурного, с фонариками…

— Скажите, чтоб, если заметят, не сближались, издали стреляли… А то вблизи он всех положит, вепрь недорезанный!..

Из этой переклички я понял, что хоть один из сыновей жив, и полегче мне стало.

А местность вокруг все больше голосами полнилась, перекличками всякими. И голоса эти словно мелкоячеистой сеткой вокруг дома ложились, показывая, что зацепили нас почище любого подлещика, и что в этой сетке выволокут нас скоро из воды, беспомощных и трепыхающихся.

— Фига с два! — пробормотал я. — Мы — та рыба, которая любую сетку порвет!

И тут с другой стороны все ревом наполнилось, и удары послышались, и треск… Это, значит, пока там перелесок прочесывали в сторону кладбища и поля, мои сыновья где-то с другой стороны скользнули и по другому скоплению бандитов ударили.

Опять я заметил, как тени заметались вдоль дороги и по бокам, а потом визг тормозов послышался: машин, подъехавших к самому забору и воротам, к перевернутому джипу.

И, насколько мне удалось разглядеть, из этих машин стали мужики под прикрытие этого джипа пробираться.

Но тихо пробирались, не стреляли. А я ждал, что будет.

А оттуда, где сражение шло, наоборот, выстрелы зазвякали. Я ждал: рванет ещё одна машина или нет? Но пока не взрывалась.

А те, кто у ворот и у забора скапливались, странно себя вели. Перешептывались, активных действий не предпринимали. А тут и ещё машины стали подтягиваться, на малой скорости, приглушенно урча моторами.

И тут меня осенило: их устраивает, что в той стороне драка идет, и что мои сыновья в этой драке завязли. А они собираются, этим пользуясь, дом захватить и, если в доме кого обнаружат, тех и перебить. И потом, если они дом захватят, то моим сыновьям отступать будет некуда, коли не в их пользу побоище сложится.

Так что делать-то? Ждать, когда они полезут или загодя очередь дать? Я автомат стиснул, передернул ту штучку, на которую Гришка указал — с предохранителя снял, понимай — да и приготовился палить почем зря.

И тут, когда среди бандитов совсем активное шевеление пошло, вдруг со стороны реки жахнуло, прямо за домом. Видно, кто-то решил все-таки с берега к дому продираться, под прикрытием темноты, да на одного из моих сыновей и нарвался. То есть, это я так решил, в тот момент, на самом-то деле там по-другому оказалось, но где мне было знать? А там несколькими автоматными очередями хлестнуло, потом бабахнуло так, будто кто-то гранату бросил, то ли прямо из гранатомета засадил. И притихли бандюги перед домом — я так понял, этот бой оказался для них неожиданностью, и неожиданностью неприятной. Потом со стороны реки, сквозь грохот, перекликиваться начали, хрипло и по матерну. И, я так понял, перекликивались друг против друга сражающиеся, но ни один голос на голоса моих сыновей не был похож. Тогда мне совсем интересно стало, что же там происходит. Да и тени напротив меня, за забором, тоже все замерли до того, что стали с темнотой сливаться. Я так уразумел, тоже вслушивались, что же там такое происходит.

И довольно долго там грохотало. Мне показалось, больше часу, а то и два. Но вы ж понимаете, как для меня тогда время текло: в таком напряжении, что секунду от часа не отличишь. Так что, может, минут пятнадцать там этот беспредел всего и продолжался.

Потом все стихло, и, мне показалось, бандюги в недоумение впали: что же им теперь делать? А шум на северо-западе от дома не затихал. И даже усилился: автоматные очереди вовсю захлестали. И вот как уж там автоматы в полный голос заговорили, я увидел, как за перевернутым джипом кто-то приподнялся и рукой махнул: давай, мол! То есть, решение приняли, после всех недоумений и сомнений. Мы так потом разобрались, что они со стороны реки помощи ждали, которая должна была по другой стороне дома ударить, и как уложили в голове, что помощь не придет, так и решили, что медлить нельзя, надо переть почем зря, на собственные силы полагаясь…

Тут уж, сами понимаете, ждать мне было нечего. Я автомат высунул в окно да и нажал на курок, ещё прежде, чем все эти типы через забор запрыгали, чтобы к дому бежать. Автомат у меня в руках заплясал, и, конечно, целься я, не целься, все равно бы я в небо угодил как в копеечку. Но свое дело я сделал. Они залегли и больше через забор прыгать не стали. Я для порядку ещё одну очередь выпустил, чтобы совсем их утихомирить… и тут они в ответ тоже грянули! Я не знаю, "ураганный" это был огонь или нет, про который в книжках и газетах пишут, но мне-то этот огонь уж точно ураганным показался! Их автоматы, казалось мне, прямо захлебываются и хрипят, как собачья свора, на полном бегу лисицу обкладывающая. Пути так и замолотили по дому, щепки брызнули, стекла посыпались. В общем, ураганный не ураганный, а свинцовый град, точно, и хороший такой град, ядреный и частый.

Сколько времени они так дом из автоматов поливали, не знаю. Мне показалось, целую вечность. А потом все стихло. Я только нос осторожненько высунул, чтобы поглядеть, что происходит, как кто-то рукой махнул и закричал:

— Давай!..

И тут все машины — пять штук их всего оказалось — которые на дороге скопились да и выстроились рядком, взревели моторами, фары на полную мощь врубили и рванули с места вперед! Я глаза заслонил, совсем ослепши — сами понимаете, полная тьма наступила для меня, и в этой тьме только десять огромных полыхающих глаз, быстро приближающихся. Старый забор они в два счета смели, да и кусты смородины этим вседорожникам были не помеха, разве что притормозили маленько, кусты подминая, а дальше уж препятствий на пути к дому им не было, ровная лужайка, разве что клубничные грядки её пересекают, но клубничные грядки — это ж не препятствие, а смех!

И понял я, что нам конец пришел. Они на этих машинах в самую веранду впишутся, и повысыплет из этих машин народу с оружием, и никто их не остановит, и дом они тут же захватят… Первый этаж, во всяком случае. А значит, мне надо, времени не теряя, к лестнице на второй этаж отодвигаться, чтобы хоть там минут пять их удерживать. На большее время меня точно не хватит, это я понимал…

И вот сижу я у окна, и думаю о том, что надо оружие сгребсти и на второй этаж двигаться, но настоящее окоченение на меня нашло. Ни рукой, ни ногой пошевельнуть не могу. Так и торчу столбом, и жду, когда меня прикончат.

И прикончили бы, наверное, но тут, я увидел, две большие тени как раз между этих полыхающих автомобильных глаз метнулись, и на одну из машин обух топора обрушился, а рядом и на другую… Так быстро эти тени возникли, что быки, эти машины облепившие, чтобы прямо с подножек в дом прыгать, не успели и автоматы в их сторону повернуть. Сосредоточились, понимаешь, на том, чтобы дом на абордаж взять, по сторонам уже и не глядели.

Водитель крайней машины непроизвольно совсем влево взял, от удара уворачиваясь, и топор лишь по дверце чиркнул, но машину понесло, на кочках подбрасывая, аккурат на огромную липу, первое дерево, границу открытой лужайки обозначавшего, метрах в двух росшую от угла дома, и врубился он в эту липу, и машина затихла. Две другие машины, водители которых тоже стали бешено рули крутить, промеж собой столкнулись — и тоже замерли, все скособочась. А четвертая машина… Мне захотелось глаза протереть. Гришка а это Гришка и Константин были — топор отбросил, подхватил машину сбоку, с-поднизу, да и перевернул её набок, вместе со всеми людьми! Меня и то поразило, когда Мишка джип ворочал — так ведь джип-то он ворочал притом пустой, да и перекалеченный, из которого и куски мотора вылетели, и дверца одна отвалилась, и вообще весу поубавилось. А тут, нате вам! Знал я за моими сыновьями силушку богатырскую, но что кто-то из них аж на такое способен — в жизни представить не мог! В общем, машина на боку, колеса в воздухе вертятся, те, кто на ней ехал, бултыхаются, кое-как вылезти пытаются. А тем временем Константин на пятую машину всю свою мощь обрушил. Как пошел топором махать, как затрещал металл и зазвенело стекло, так мало не показалось. И успел я ещё разглядеть, что, лобовое стекло разнеся, он обухом топора в лоб водителю угодил, водитель даже не охнул. А как водитель, с разбитым лбом, на рулевое колесо голову уронил, так машина вся из себя ход замедлила, затряслась и, на кочке подпрыгнув, стала набок крениться.

А Гришка уже опять свой топор в руки подхватил, свирепствует среди мечущихся людей.

Из-за забора кто-то из главных бандитов орет:

— Стреляйте по ним, стреляйте!..

А как бандитам по моим сыновьям стрелять, если они запросто друг в друга попасть могут, такая путаница вокруг и столько народу в глазах мельтешит.

Правда, успели заметить они, что у Константина одна рука не работает, вот и навалились на него кагалом человек в пять. Почти к земле притиснули, улучив момент, когда он замедлил махать топором, и он прямо как тополь под бурей стал к земле клониться. Ну, все, подумал я, холодея, одолеют его. Но он все-таки сдюжил. А тут ещё один из бандитов взял и раненую руку ему крутанул, чтобы, значит, совсем из строя вывести, только это обратный эффект произвело. Взвыв от боли, Константин выпрямился, будто пружиной подброшенный, и ещё успел топором залепить одному бандюге, который догадался наконец автомат на него наводить, чтобы выстрелить. Бандюга грохнулся оземь, да и затих, только кровь его поблескивала черно и маслянисто, в свете ещё не разбитых фар. И опять пошел Константин топором махать, одной здоровой рукой управляясь, бугаи вокруг него так и посыпались. А между машинами скособоченными Гришка свой порядок наводил.

А за забором кто-то из главных бандюг распоряжался, надрываясь:

— Чего вы ждете? Стреляйте! Главное, этих положить, и неважно, если кого-то из своих зацепите! Ведь если на спинах драпанувших эти двое до нас вплотную доберутся, всем плохо будет! Мочите их!

И ударили от забора несколько автоматных очередей. А пуля, известно, своих от чужих не разбирает, и на лужайке перед домом бандюги стали падать… А Гришка с Константином вовремя за машины нырнули, затаились, свои автоматы и пистолеты готовят. Только, видел я, в такой перестрелке у них шансов маловато, слишком много стрелков против них двоих и, если эти стрелки расстояние будут выдерживать, чтобы мои добры молодцы рукопашную им не навязали, то рано ли, поздно ли, а подстрелят обоих.

Но пока удавалось Гришке и Константину напор сдерживать, время от времени высовываясь и постреливая.

И тут — мамочки мои! — небо дрогнуло, и что-то серое в нем замерещилось. Это, выходит, время за четыре утра перевалило, и первые признаки рассвета наметились. То есть, получается, несколько часов уже смертный бой кипел, а воспринималось все, в путаных воспоминаниях, как одна минута.

А где же Мишка? — подумал я. Не стряслось ли с ним чего?

И только подумал, как там, на дороге, за забором, автоматная очередь ударила с другой стороны, не с бандитской, и сразу стрелявшие по дому замолкать начали. А вслед за тем и зычный рев послышался, и знакомая кувалда блеснула.

— Всех положу!.. — орал Мишка.

Там, за забором, заметались, забегали. Несколько выстрелов грянуло.

Я уже потом узнал, что произошло, и откуда Мишка взялся. Мои сыновья, как выяснилось, чуть ли не на большое скопление бандитов обрушились, когда к северу от дома по ним ударили, и схватка там завязалась жаркая. А потом они мой автомат услышали и поняли, что бандиты рассчитывают, сдерживая их здесь, незащищенный дом тем временем взять. Тогда Мишка и крикнул:

— Бегите к бате на выручку! Я один их сдержу!

И сдержал ведь, стервец. Мы потом прошлись по тому перелеску, так сразу виден был Мишкин след. Он, значит, очередь из куста даст, да и откатывается в сторону. Пока бандиты куст обстреливают, он неслышно зайдет к ним с другого боку, и тут уж и кувалда его в дело идет, и автомат, и нож, и голые кулаки, как придется. Бандиты не раз и не два на эту удочку попадались. А куда им деваться-то, в темном лесу, как не отвечать на выстрелы, откуда они раздаются? Они попробовали фары включить одной из машин, чтобы фарами лес освещать, так Мишка двумя выстрелами обе фары раскокал.

В общем, потаскал он бандитов за собой, и положил их немало. А как врагов уже и не осталось, поспешил на выручку к братьям опять. И, поняв, что происходит, подкрался за придорожными кустами и с тылу вдарил.

И теперь он орал:

— Всех разделаю, суки!.. Ах, ты!..

Но, похоже, и ему досталось. В посеревшем воздухе можно было смутно различить, что вся в крови его белая рубашка.

И дрогнули там, побежали.

А потом выстрел грянул. И Мишка взвыл, как раненый медведь:

— Вот ты как?!.. Так я ж тебя достану!..

Ну, какими словечками он свою речь приправлял, я не воспроизвожу. И без того понятно.

И, вижу, побежали оставшиеся в живых наутек, машины на дороге бросив, а Мишка за ними мчится, кувалдой размахивает. И, показалось мне, прихрамывает он, чем дальше, тем сильней.

И стихло все. Только тела по лужайке разбросаны. Гришка и Константин зашевелились, чтобы Мишке на помощь бежать, но тут из дому отчаянный женский визг донесся. Такой отчаянный, что разом сердце оборвалось. Поняли мы, что где-то бандиты нас перехитрили, что в доме совсем нехорошее происходит, и все победы одержанные — они, по большому счету, могут напрасными сейчас оказаться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Ох, и рванули в дом Гришка с Константином! Да и я за ними, запоздав, правда: с меня столбняк окончательно слетел тогда уже, когда их шаги по лестнице на второй этаж грохали.

Но если я и отстал от них, то совсем ненамного. Когда мы наверх, в коридор, ворвались, то увидели, что Владимир-"Губа" и ещё двое бандюг разносят автоматами дверь комнаты, в которой бабы заперлись. Уже совсем в щепки разнесли, двери-то, почитай, и нет.

Этот Владимир, хитрюга поганая, подстерегал, выходит, момент, понял я, чтобы все-таки с задней стороны, от реки, в дом проникнуть, пока перед домом и вокруг мясорубка идет, и все в эту мясорубку втянуты.

…Но это я не совсем прав был. Подстерегать-то он подстерегал, но я обратить должен был внимание, что и сам он, и двое его сподручных кровью и грязью заляпаны. Уже потом, когда через несколько часов побывал я, ко всяким следователям притершись, на берегу реки, стало ясно, что произошло. Бандюги Сизого должны были в лоб ударить, а Губа этот, со своими, планировал под шумок к дому подобраться, от реки и через заднюю, заросшую сторону участка, правильно прикинув, что людей в доме не хватит, чтобы и с той стороны дозор нести. Был, конечно, риск, что, если там хоть один дозорный окажется, то, пробираясь по зарослям и по темноте, Губа со своими этого дозорного не заметит, пока совсем вплотную не подойдет, и тут уж дозорному останется только молотить их очередями, вряд ли кто уцелеет. Мои сыновья ведь из того и исходили, что бандиты этого варианта побоятся и со стороны реки не попрут. А Губа правильно понял, что мои сыновья так подумают. Только и он всего не учел. Не учел, что Николаю-"Фоме" его повадки и образ мыслей хорошо известны, и сообразит Фома, что Губа, конечно, предоставит Сизому под пули лезть, под прямой огонь, а сам постарается без потерь, хитростью подкрасться. Чтобы во всех отношениях хозяином положения сделаться. Вот он и поставил засаду у берега реки больно ему не терпелось счеты с Губой свести. И большой шум, который мы слышали — это Николай-"Фома" со своей бригадой на Владимира-"Губу" обрушился. Увидели мы там такое — просто ужас! Трупы вповалку лежали, тут и там раскиданы, и Николай-"Фома" среди них. Отбился, значит, Губа, осилил своего бывшего побрательника, но и у него самого всего двое людей осталось, остальные, сколько их ни было, замертво полегли. Вот и получается, что Фома спас нас, прикрыв с неохраняемой стороны, и такой бой навязал Губе, который Губу и задержал почти на два часа, и потом ещё время Губе потребовалось, чтобы отдышаться после такой встряски и в себя прийти. Эти два часа его задержки все и решили. Не зря, выходит, мы этого Николая-"Фому" отпустили, не стали прибивать или просто задерживать связанным. То есть, прав я был в своих предположениях, что он на пользу нам сработает, если ему волю дать. Но, повторяю, все это потом ясно стало. А пока не до размышлений нам было, ситуация-то получилась критичней некуда, и опять, после того, как, показалось, гроза миновала, все висело на волоске…

— Стреляйте! — крикнул Губа подручным своим. — А я с этой расправлюсь!

Те автоматы вскинули, Гришка с Константином тоже… и уж не знаю, кто бы кого опередил, но вдруг с дальнего конца коридора, от застекленной двери на небольшой балкончик в торцевой стороне дома, три одиночных выстрел щелкнули.

И рухнули все трое бандюг, Владимир — первым. И увидели мы все, обалдев, что с балкончика появился человек, подтянутый такой, и его пистолет уже Гришке лоб метит.

— Спокойней, — сказал он. — Мне ваши жизни не нужны. А на курки вы нажать все равно не успеете.

И ясно было, что не успеют. Что из тех стрелков мужик перед нами, которому доли секунды достаточно, чтобы десять человек перестрелять.

— Ты… — Гришка пересохшие губы облизнул. — Если ты за Катериной, то я все равно тебя достану. Лучше сразу стреляй!

Тот вдруг рассмеялся и опустил пистолет.

— Вас, дурней, пять минут спасли. Пять минут назад я бы пристрелил вас в один момент, вслед за этими, — он кивнул на три трупа. — Но за это время приказы поменялись. Велено и вам, и Екатерине Кузьмичевой жизни сохранить. А вот взглянуть на девчонку, из-за которой такая буча заварилась, хотелось бы, — он прошел к двери комнаты, по пути пренебрежительно ткнул ногой труп Владимира. — Намудрил, козел, запутал все, а другие за него отдувайся!.. — помедлил в дверном проеме, созерцая Катерину, потом кивнул сам себе. Ничего девчонка. Живи.

И, направившись опять к двери на балкон, скрылся за ней. Как он с балкона на землю спустился и куда исчез, мы не видели и не слышали. Исчез, и все.

Я-то понял, что произошло. Послал-таки Гущиков мою телеграмму. Телеграмма эта суматоху посеяла, и срочный приказ последовал: всю игру переиграть. А этот стрелок, он должен был все концы подчистить и доделать дело там, где бандиты не справятся, а заодно и среди бандитов лишних свидетелей прибрать. И ещё я у него на голове тонкую дужку заметил, совсем проволочную, один конец которой в ухо уходил, а второй пониже рта торчал. То есть, на связи он был постоянной со своим начальством. И по этой связи ему распорядились: нас не трогать и в живых оставить, в изменившихся обстоятельствах, а вот Губу прикончить обязательно, слишком много глупостей этот "козел" наделал и слишком на себя одеяло тянул.

Да еще, я так понял, специально он нам продемонстрировал, что нас из-за телеграммы в живых оставляют, приказ ему такой дали — демонстрацию устроить. Иначе бы с чего ему перед нами засвечиваться? Хлопнул бы Владимира-"Губу" и испарился бы невидимкой, нам не являясь, ведь раз убивать нас не следует, то мы ему и до лампочки, и рисоваться и распинаться перед нами без смысла выходило. Но намекнули нам, через его явление, что кому-то мы "спасибо" говорить должны. И что, раз мы теперь по гроб обязаны и повязаны, то с нас и какую-то ответную услугу могут потребовать. А какая может быть услуга, кроме как убедить Катерину дом кому следует поскорей отписать, если она вдруг передумает с домом расставаться?..

Но сыновья-то мои ничего этого не знали и понять не могли.

— Это что ж такое происходит, батя? — спросил Константин.

Я плечами пожал и поглядел на окно, за которым вполне первый рассвет занимался.

— Откуда мне знать? А вы ничего не слышите?..

Они прислушались.

— Вроде, ровный шум какой-то…

— Это милицейские машины так шумят. ОМОН едет. А может, и спецназ, кто их знает… Вы встретьте их, а я пойду, Мишку поищу.

— Угу, — и Гришка шагнул навстречу Катерине, выглянувшей из комнаты. Вот видишь, все кончилось, все позади.

Я ещё успел разглядеть мимолетно, спускаясь по лестнице, тень улыбки на бледном лице Катерины.

Вот прошел я через комнаты первого этажа, вышел на воздух. В рассвете, полностью разглядел поле битвы, во всех его подробностях. Батюшки, так это ж было настоящее Мамаево побоище! Перевернутые и перекореженные машины, трупы тут и там, кое-где лежащие друг на друге, пятна крови… И это еще, понимай, я видел малую часть того, что творилось вокруг дома.

А машины уже остановились, и спецчасти в бронежилетах уже выгружались из них. Тут же я разглядел и машины "скорой помощи" в хвосте колонны, и две-три "волги" — с начальством, надо полагать.

Лейтенант Гущиков шагнул мне навстречу.

— Видите, все-таки вовремя приехали, более-менее вовремя…

Я поглядел на него и сказал:

— Спасибо вам.

— А, чего там… — и он рукой махнул.

А я пошел по Мишкиному следу.

— Вы куда? — окликнул он меня.

— Сына искать, — ответил я. — Мой средний где-то в той стороне запропал.

Он сделал знак кому-то и пошел за мной следом.

Куда Мишку понесло, легко было определить. И тела по пути встречались, кувалдой ухоженные, и кровь была на тех кустах, сквозь которые он продирался, свернув с дороги. Вот эта кровь мне и не нравилась.

А двигался он к излучине реки, к тому дальнему обрывчику, о котором я уже упоминал.

Я, кажется, понимал, в чем дело. У бандитов под тем обрывчиком был катер причален — ночью самое удобное там место, чтобы на прикол встать вот они и драпали туда, чтобы на ту сторону переплыть, от Мишкиного гнева подальше.

И точно, первым делом я с обрывчика катер увидал, на волнах покачивающийся. И в нем два тела обмякли. Один, здоровяк с затылком как у борова — лица-то не видать было — так и сжимал в руках автомат. Второй на руль катера головой упал.

— Сизый, — сказал Гущиков, позади меня, указывая на здоровяка.

А я и так уже почему-то догадался, что это Сизый. Я к краю обрывчика вышел, и увидел остальное.

На песчаной полоске берега Мишка лежал, а неподалеку от него ещё три тела валялись. Я с обрывчика спрыгнул, заскользив ногами в песке, да и поспешил к сыну.

А солнце между тем высунулось, аккуратным таким краешком, и на воде отсверкивало, и все вокруг золотистым сделалось.

Как моя тень на Мишку упала, он зашевелился, открыл глаза.

— Батя… — и он улыбнулся. — Она меня поцеловала…

— Кто — она? — я присел рядом с ним на корточки. Мог бы и не спрашивать: на губах Мишкиных виднелся слабый след губной помады, дорогущей такой, нежного оттенка, с жемчужными переливами. Только одному человеку могла такая помада принадлежать.

— Она… появилась… Сказала, ей так жаль, что она опоздала… Что сейчас ей спешить надо, но она обязательно будет со мной, и мы поедем, в Швецию… Спросила, чего я хочу… Я сказал, хочу, чтобы меня поцеловала… Если ей не противно, потому что я весь в грязи и крови… И она наклонилась, и поцеловала меня, долгим поцелуем… А я-то, дурак, не поверил тебе, что она вернется, в самые опасные места лез, смерти искал… Чуть не нашел, кретин, представляешь?.. Но этот, который меня подранил, он не далеко уплыл… — Мишка приподнялся на локте, поглядел на катер и улыбнулся, на этот раз не блаженно, а зло так, и довольно при этом. — Вон, видишь?.. Но теперь все хорошо будет… Теперь мы с ней в Швецию… В баньку на берегу фьорда… Дай мне только в себя прийти…

И его глаза закрылись.

— На носилки его, — негромко сказал кто-то.

Я оглянулся. Оказывается, когда Гущиков знак делал, это он санитаров за собой поманил.

— Что за Швеция? — спросил у меня Гущиков. — Что за "она"?

— Да так, — вздохнул я. — Мечта у него была, со шведами контракт подписать и в Швецию уехать работать… А кто такая "она" — понятия не имею, кого он вообразил. Мало ли девчонок у него было…

Мишку подняли, на носилках понесли, а я тихо спросил у врача, который санитарами распоряжался:

— Доктор, как он?..

Врач поглядел на меня и ответил мрачно:

— Не жилец.

И пошел я рядом с носилками сына, всю дорогу шел, на его лицо глядя, такое спокойное и уверенное. И лишь когда его в одну из машин "скорой помощи" положили, и дверцы захлопнулись, и машина, завыв сиреной, прочь понеслась, я по сторонам огляделся.

Весь этот ОМОН, или кто он там был, только бродил вокруг, покачивал головами и ахал. А мои все на лужайку перед домом спустились. С Константином санитары возились, руку ему обрабатывали. А Гришка сидел на капоте машины, весь грязный и закопченный, и по сторонам оглядывался. Зинка и Катерина на ступеньках веранды стояли, рядышком.

Я к Гришке подошел и за плечо его тронул. Он очнулся от забытья и проговорил, с тихим таким недоумением:

— Батя, мы их всех положили… Мы их всех положили, батя…

Тут и Гущиков к нам подошел, с ещё одним человеком. Я как на этого человека глянул, так и понял — "важняк" из Москвы, больше некому.

— Надобно отконвоировать тебя, Григорий, — сказал Гущиков. — Для дальнейшего разбирательства. И, вообще-то, наручники на тебя надеть было бы положено, но не хочется…

— А то и одеть можете, — невесело улыбнулся Гришка. — Я вам их для смеху порву.

Он поднялся и в сторону веранды рукой помахал.

— Жди меня, Катерина! Обязательно дождись!

Она со ступенек сорвалась, к нему побежала. Прильнула к его груди.

А Гущиков меня за локоть тронул.

— Еще одно… Вашему младшему, говорят, руку спасти не удастся. Или ампутировать придется, или будет жить с рукой вроде крабьей клешни.

— Ну… — столько всего навалилось, что только и оставалось — шутить. — Зато в армию не попадет, в Чечню не загремит.

— Да уж… — Гущиков не выдержал, улыбнулся. — А стоило бы ему в Чечню — как на курорт после такого…

А Гришка Катерину по волосам поглаживал, приговаривая:

— Да не убивайся так. Я вернусь, обещаю тебе, — и, мягко отстранив её от себя, повернулся к ждущим милиционерам. — Ведите меня, куда надо.

Они и повели. То есть, он сам к машине пошел, а они сзади вышагивали, навроде почетного эскорта.

Я поглядел ему вслед и Катерину за плечи обнял.

— Ничего, дочка. Теперь наше дело — ждать. А это дело, я тебе скажу, нам привычное.

— И ждать совсем недолго придется. Оправдают его. Необходимая самооборона и прочее, — это "важняк", до того молчавший, будто воды в рот набрав, вдруг взял и подал голос.

— Откуда вы так твердо знаете? — обернулась к нему Катерина.

— Знаю, потому что мне знать положено, — усмехнулся он. — Вы ведь Екатерина Максимовна Кузьмичева?

— Да. Я самая.

— Давайте в дом пройдем, поговорим. Ведь, как я понял, вы дом почти продали?

— Да… А почему вас это интересует?

— Потому что я, среди других моих обязанностей, и представитель покупателя, в некотором роде. Так что не волнуйтесь. Как мы с домом все утрясем, так и все остальное хорошо будет.

— Да, прошу, — и Катерина в дом его повела.

А меня силы оставили и я на траву присел, среди бродящих и покачивающих головами омоновцев. Краем уха услышал, как кто-то сказал, весело хмыкнув:

— А молодцы ребята, нормально эту сволочь покрошили. Нам бы таких!

И остальные согласились с ним.

А я в небо глядел, в чистое утреннее небо, прозрачное такое. Вона оно как повернулись! Жили-поживали, тужили, не тужили, а большой беды не чуяли. И вот, не успел оглянуться, все переломилось. Одного сына нет, второй калекой заделался, третьего то ли выпустят, то ли засудят, несмотря на все обещания "важняка"… И ведь не то, что через сто лет никто не вспомянет, как на этом пятачке они стеной встанет — через год-другой всякая память улетучится. Улетучатся наши жизни, будто их и не было вовсе. Не каждому ж, понимаешь, дано быть Высоцким, Владим Семенычем, чтобы и сама смерть его Москву тряхнула, людей объединила, и чтобы песни его до сих пор звучали, сердца наши радуя и теребя… Тоже нормальный мужик был, пил, говорят, напропалую, но ведь это и с другой стороны поглядеть можно. Я вот, тоже, пью и пью, а Высоцкого из меня никак не получается. Значит, не только в этом дело. Так чего мы дергаемся, чего себя мучаем и жизни себе ломаем, ради того, что называют "достоинство сохранить" или ради красоты женской, бабочки-однодневки, либо, там, яблочка-скороспелки, которое сегодня наливное и румяное, а завтра уже и сморщенное? Кто велит человеку невинных и невиновных защищать, какой такой закон почище уголовного? Лучше бы сидели тихо, не в свои дела не лезли, отступались, когда отступиться полезней, и не становились до срока костью и прахом, в одну секунду забываемыми…

И припомнились мне сцены последних дней. И как Мишка и Гришка в грузовичке едут, все утренним солнцем озаренные, по улице этой с голубыми тенями и сиренью отсвечивающими заборчиками, и как Мишка стоит, в ослепительно белой своей рубахе, на кувалду опершись, и хохочет во все горло, голову запрокинув, и как от реки идут втроем мои сыновья, и земля с радостью их могучему шагу внемлет, и солнце в их фигурах и волосах играет, а они такие радостные и победоносные, первый напор бандитов разгромив, и вся жизнь кажется им подвластной…

И больно стало мне, донельзя больно, что больше такого не будет. А вместе с тем, эти воспоминания теперь такими драгоценными казались, почище любых бриллиантов, что я, по-своему, счастливым себя почувствовал, что такие моменты в моей жизни были… Все отдать можно в спасибо за то, что раз такое увидел, что порадоваться великой радостью успел… И что до самого конца эта память теперь со мной останется… А как мой срок выйдет, и зароют меня, и земного следа не останется, так я Николаю Угоднику эти воспоминания выложу: вот, мол, теплый наш заступниче, сберег, что имел, ты уж похлопочи перед Господом за меня и родных моих, какие мы там ни есть грешные и никчемные…

Только тут я спохватился, что Зинка уже какое-то время надо мной стоит.

— Ну что, Зинка? — сказал я. — Как жить будем? Дедом с бабкой?

Она хотела ответить что-то, но вдруг заплакала. И тоже на траву присела.

— Мишка… — всхлипывала она. — Мишенька…

А я смотрел, как Константина в машину "скорой помощи" провожают — в больницу увозят, руку ремонтировать, думал о Катерине, договаривающейся сейчас с этим "важняком", о том, что если внук будет, то надо будет Михаилом назвать… Впрочем, это Гришка с Катериной и без меня сообразят… И жизнь казалась одновременно и пустой, и полной. Пустой — потому что какой же ещё ей казаться, в разоренное это утро, расшитое прохладным золотом, безразличным к людским бедам и радостям? Когда перед глазами это поле Куликово, будто и впрямь новая татарва на Русь нахлынула, и сыновья мои, наподобие древних богатырей, на рубеже эту татарву встретили? И полной потому что такая бесконечность в ней разворачивалась, что только жить и жить…

А ещё задумался я, Зинку теребнуть, чтоб выдала на литр самогонки, или обнаглеть и у Гущикова тридцатку стрельнуть, до завтра или послезавтра. Потому что меньше, чем без литра, я этот день не переживу.

ЭПИЛОГ

Прошло три месяца. И был осенний Париж, над которым, вырываясь из распахнутого окна, кружил голос поэта, умершего в этом городе, тот же голос, что во время оно закружил, отпущенный кем-то, над Угличем, вольным соколом в ясном небе, готовым закогтить сердце и печень Кузьмичева Степана Никаноровича, палача на почетной и тихой пенсии.

Кто знает, может, выходец из России обитал за этим окном, а может, студент Сорбонны, выбравший своей специальностью русскую филологию, ещё раз прослушивал записи, пытаясь вникнуть и понять, и соколом с руки отпускал мелодию русской речи над кружевными балкончиками, над кафе, в котором можно выпить особый — нормандский — яблочный сидр, пленяющий тонким вкусом не меньше, чем знаменитые вина Бордо и Шампани, и над стрекотом мотоциклов, ловко виляющих среди застрявших в "пробках" машин:

Опять над Москвою пожары,

И грязная наледь в крови,

Но это уже не татары,

Похуже Мамая — свои…

Да, трудно было, в прекрасном далеке, понять эту магию слов. Может, другие стихи мертвого поэта помогли бы:

И не пуля, не штык, не камень,

Нас терзала иная боль,

Мы — бессрочными штрафниками

Начинали свой малый бой!

Такая была эпоха, что навеки поэт становился бойцом штрафного батальона, единожды избрав свою судьбу и единожды подчинившись правде звучащей речи, и каждое слово его становилось бойцом штрафного батальона, и нельзя было иначе. Лживыми и пустыми получались слова, если не шли грудью на смерть. Ведь и Высоцкий свои "Штрафные батальоны" писал прежде всего о себе, о судьбе поэта и поэзии. И каждый, у кого слово было живо — от высоколобого Бродского до условно-приблатненного Розенбаума — так это ощущал. И потому помогала поэзия людям выстаивать в никому не интересных, кроме них самих, никчемных и малых боях, потому и несла их на распахнутых своих крыльях, сохраняя для будущих поколений память и о чистоте, и о мужестве, и о Прекрасных Еленах и дивных женах и возлюбленных преходящей эпохи…

А теперь эта эпоха кончилась, началась другая — может быть, не менее великая, но другая — и поэзии надо было привыкать к существованию в мирной жизни, переламывать в себе психологию смертника-штрафника, избавляться от сознания, что каждое слово, живое и правдивое, может оказаться последним. Оказаться тем словом, на котором пулю поймаешь. И трудно, очень трудно давалось это возвращение в мирную жизнь. Трудно было созерцать пейзаж после битвы, как созерцал его Яков Бурцев, и знать, что есть жизнь впереди.

И была осенняя Варшава, где пока ещё живой поэт записывал, глядя на чуть смешные и странноватые московскому глазу разноцветные квадратики блочного дома напротив:

В этом городе нашей тоски,

Посреди отлетевшего лета,

Где блуждают ещё двойники

Алых роз, приютившихся где-то

В утлой памяти прожитых вспять

Постсоветских советских реалий,

Где никто не хотел умирать,

Но при том все равно умирали,

Легкой тенью скользит в зеркалах

Не посмертных, но возле предела,

Где кончаются совесть и страх

Твое прежнее юное тело;

И квадратиком красным горит

Символ прежней эпохи, Таганка.

И трамвайчиком дальним гремит

Наш мотив похоронного танго…

И был осенний Берн, где златовласая красавица сидела в уютном кресле, за чашечкой кофе, пока работники банка — включая высшее руководство хлопотали, стараясь получше угодить столь знатному клиенту.

И кофе был хорош. Она отпила ещё глоточек — и закурила, задумавшись.

Все и впрямь оказалось очень просто. Документы, подтверждающие, что такой-то человек является владельцем такого-то дома, были волшебным ключиком, отпирающим счета, на которых осела так никогда и не найденная часть прибыли от бриллиантовой аферы. Кому пришло в голову сделать номинальным владельцем этих счетов не конкретную личность с конкретным именем, а обладателя конкретной недвижимости, неизвестно. Но задумка оказалась замечательной. Дом — это даже не пароль, пароль, пусть самый хитрый, слишком бестелесен, чтобы быть стопроцентно надежным, а дом — это нечто вещественное, это и документы солидные. Владелец большого дома, по западным понятиям, вполне может быть и владельцем крупнейших счетов. И подозрение никогда не возникнет, что здесь имеет место "черная касса" или отмывка "грязных" денег. И дом всегда можно увести из зоны внимания следствия, передав его — перепродав, как бы или якобы — совершенно постороннему человеку. Что и было с успехом проделано…

И была у этого дома ещё одна тайна — тайна, до которой не докопался никто. И, возможно, не менее важная, чем первая. Тайна, объясняющая, почему дом достался именно Кузьмичеву…

Сейчас, припоминая все произошедшее, она пыталась объяснить себе, почему вернулась. И почему подарила предсмертную надежду богатырю на берегу реки…

Вернулась-то она, потому что в отлично спланированной и осуществляемой операции что-то пошло наперекосяк. Оказавшись в Москве, она под собственным именем, Людмилы Семеновны Ордынской, вошла в собственную квартиру на Киевском проспекте. За квартирой присматривали — и домработница, и личный её охранник, поэтому все было на своих местах, свежие продукты в холодильнике, нигде не пылинки. С облегчением переведя дух, она выпила "Мартини" со льдом и решила принять ванну. Ванна наполнялась водой с душистой пеной, когда зазвонил телефон. Она не стала брать трубку. Ее голос на автоответчике сказал:

— Здравствуйте. К сожалению, меня сейчас нет дома. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после сигнала.

Пискнул сигнал, и ехидный голос произнес:

— Привет от дяди. Он просит, чтобы ты не перекладывала больше заботу о племяннике на чужие плечи и не морочила голову по пустякам.

Она прослушала сообщение три раза, прежде, чем стереть. Потом, спустив воду из ванной, она отправилась в обратный путь.

До места она добралась перед рассветом. Пробираясь вокруг участков леса, на которых шло побоище, она начала понимать, что произошло.

Так она добралась до берега реки. Она видела, как Сизый и его человек впрыгнули в катер, как попытались отплыть от берега, пока трое других, выхватив пистолеты, готовились у самой кромки берега сдержать Михаила.

Этих троих расстреляла она, поняв, что шансов обрушить на них свою ярость, прежде, чем его самого изрешетят пулями, у Михаила не будет. Сизый замер с открытым ртом, увидев, как падают его люди. И тут на берег выскочил Михаил, с кувалдой в одной руке и с автоматом в другой.

Он шатался, он был сильно изранен. Сизый успел выстрелить и продырявить ему бок. Но затем Михаил очередью из автомата уложил сидевшего за рулем катера, а на Сизого обрушил кувалду, по колено забежав в воду.

Потом он выбрался на берег и упал. И тогда она подошла и склонилась над ним… Он был так изранен, что удивительно, как он продержался до сих пор. Только его богатырский, поразительно живучий, организм мог справиться с такими ранениями.

Он открыл глаза и увидел её.

— Ты… — пробормотал он. — Пришла…

— Да, — ответила она. — К сожалению, я немного опоздала. Но это ничего. Даже если мне опять придется уехать, я обязательно вернусь к тебе. Найду тебя в Швеции, в доме с банькой на берегу фьорда. Ты ведь попаришь меня?

Почему она поцеловала его, почему дарила надежды, которым, она знала, уже не суждено сбыться? Может быть, именно потому, что сбыться им было не суждено, что, даря эти надежды, она, по большому счету, не брала на себя никаких обязательств.

И, во всяком случае, жалости в ней не было. Если бы все сводилось к жалости, она прошла бы мимо умирающего, поскольку жалость была ей чужда. Может быть, ей двигало восхищение профессионала — уважение к отлично выполненной работе смерти. А может быть… может быть, в этом парне опять привиделся ей смутный и ускользающий образ того мужчины, которому она могла бы принадлежать всей душой. Да, она предала его… но при этом она не стала бы его убивать. Третьего человека она встречала в своей жизни, с которым она могла бы просто спать, бок о бок, и впускать в себя, и проводить с ним время, а не переспать ради того, чтобы вернее уничтожить намеченную жертву. Да, это был настоящий мужчина, из редкой, почти не существующей ныне породы. И, как и в первых двух случаях, этот мужчина сделался ей недоступен ещё до того, как она поняла, что могла бы быть с ним и покориться ему. Смерть опять оказалась могущественней, чем она — оказалась любовницей более страстной и более притягательной.

Целуя его, она припомнила дневной сон, привидевшийся ей в угличской гостинице. И сама себе она привиделась огненным ангелом из этого сна ангелом, помогающим человеку обрести блаженный смысл и в жизни, и в смерти. Может, ради одного этого поцелуя и разыграла судьба всю кровавую эпопею, и привела её на эти берега…

Она мотнула головой, отгоняя эти мысли.

Что же все-таки произошло?

Она не знала ни про телеграмму, отправленную уже после её отъезда, ни про реакцию Повара на эту телеграмму.

Когда Повару — генералу Пюжееву Григорию Ильичу — положили на стол странное и неожиданное сообщение, он некоторое время озадаченно хмурился над ним, а потом от души расхохотался.

— Вот паршивцы! — повторял он. — И кто это нашелся среди них такой умный?

Отсмеявшись, он сказал:

— Достойно вознаграждения, а?.. Соедините-ка меня с Лексеичем.

"Лексеич" — Александр Алексеевич Кривцов, которого в Угличе знали сейчас как Ивана Петровича Иванова — взял трубку.

— Лексеич? — добродушно прогудел Повар. — Что у вас там происходит?

— Битва кипит, похоже, — ответил Лексеич. — Три парня — говорят, настоящие Ильи Муромцы — дали бой всем местным и молотят их почем зря, защищая нашу дивчину.

— Вот пусть они и выиграют этот бой, — сказал Повар. — И дивчину поберегите. Незачем ей помирать за чужие грехи. Мы с ней и так, по-хорошему договоримся. Давай-ка, поспеши, милый, пока не поздно.

Теперь настал черед Лексеича озадачиться. Не зная на данный момент всего, он мог уразуметь лишь одно: Повару каким-то образом стало известно о неравном бое, принятом тремя дюжими парнями, и ему это так понравилось, что он решил переиграть все задуманное прежде. С Поваром такое случалось. Иногда Лексеичу думалось, что в генерале есть что-то от сказочной Бабы Яги — из тех сказок, где Баба Яга говорит добру молодцу: "Угодишь мне — обед сготовишь, напоишь, накормишь, в избе чисто приберешь, отблагодарю, чем пожелаешь, не угодишь — на лопату да в печи зажарю!" И уж если добрый молодец угождает, то она и Кащея победить поможет, и волшебное яблочко даст, и коня волшебного… И когда генералу кто-то так угождал, он мог и свой смертный приговор отменить, и вывести человека из-под всех ударов…

И эта черта в крутом — и беспощадном, в общем — характере старика тоже очень нравилась Кривцову Александру Алексеевичу.

В общем, заключил Лексеич, сведения о трех парнях, готовых насмерть стоять, защищая невинную и беззащитную девушку, дошли до Повара (интересно, откуда?) и так ему угодили, что он в очередной раз проявил свой нрав.

И Лексеич поспешил отдать все нужные распоряжения.

Всего этого Богомол не знала. И сейчас, сидя в комнате для особенно важных клиентов бернского банка, она перенеслась мыслями ко второй тайне "дурного дома".

Яков Бурцев правильно предположил, что эта тайна связана с "пустым" периодом истории дома. А еще, при своей природной наблюдательности, он не зря зафиксировал, что "Татьяна" со странной, излишней тщательностью осматривала тело убитой "таджички" — будто что-то особенное искала. Можно сказать, он был почти в одном шаге от разгадки. Но, разумеется, он этот шаг никогда бы не сумел сделать: для этого требовались и иной жизненный опыт, и иные знания, и иное умение сопоставлять внешне далекие друг от друга вещи.

В конце пятидесятых годов дом был превращен в строго секретный центр по разработке смертоносных препаратов. Собственно лаборатории и исследовательские помещения располагались в огромном подвальном этаже (где при прежнем владельце были камеры и комнаты для допросов), а два верхних этажа были жилыми. Дом был удобен во многих отношениях: он был достаточно большим, чтобы вместить необходимый коллектив работников; он находился на отшибе и не только не привлекал внимания, но и несколько отпугивал местных жителей; система его охраны давно была налажена. Имелись и другие преимущества.

Но случались и накладки, и неприятности. Трое исследователей, не проявлявшие должной осторожности, погибли от яда собственной разработки. Тела вывезли быстро и тихо, но, как случается в сельской местности, кто-то что-то заметил (вроде, кто-то из местных пьянчуг, отсыпавшийся в кустах неподалеку, проснулся как раз тогда, когда выносили трупы), пошли смутные слухи (пьянчуге не очень верили — чего не привидится с налитых глаз? — но приятно было посмаковать страшное, и это удовольствие попугать себя и других вытесняло недоверие, заставляло забыть, откуда вся история пошла), преобразовавшиеся в итоге в легенду об убийстве семьи дачников — такой важной семьи, чуть ли не из ЦК, что власти предпочли скрыть её гибель.

В конце шестидесятых годов работы прекратились, лаборатория была законсервирована. Почти все подвалы замуровали — за исключением одного подвального помещения, вполне соответствующего по размерам обычному дачному дому и как раз подходящего для хранения овощей, старой рухляди и кой-какого инвентаря.

Встал вопрос, кому доверить надзор за домом, превратив его, для порядку, в "частное владение". Выбор пал на Ермоленкова, а через него — на Кузьмичева. Палач был одним из людей, посвященных в тайну. Из всех представителей его профессии, именно он был выбран, чтобы "прибирать после неудачных экспериментов", а также присутствовать при опытах на смертниках, которые якобы уже погибли от его пули. Поэтому и было ему предложено поселиться в Угличе, поближе к месту. На что он с удовольствием согласился: маленькие городки всегда нравились ему больше крупных городов.

Как ему было объяснено, нельзя, чтобы владельцем дома стал случайный человек, который может затеять крупный ремонт, перестройку и наткнуться на замурованные подвалы, с остатками оборудования и прочим.

К тому времени Ермоленков (или кто-то повыше Ермоленкова) заиграл дом в "бриллиантовой афере", но Кузьмичев этого не знал.

Впрочем, кое о чем, он, надо полагать, потом догадался — после того, как судьбы почти всех участников аферы пришли к печальному концу. Сопоставляя кой-какие факты, он вполне мог предположить, что Ермоленков поспешно отписал на него дом не просто так: что таким образом Ермоленков прятал один из ключиков к наворованному богатству.

А потом рухнул Советский Союз, и вся жизнь переменилась. Недвижимость стала превращаться в реальную, неотторгаемую ценность. И Кузьмичев при первой возможности приватизировал дом, с простым расчетом: теперь, если кто-то после его смерти захочет вернуть себе ключик к богатству то, как ни крути, должен будет дать его внучке хорошего отступного. А продаст его внучка дом случайному человеку — тоже деньги выйдут порядочные, и совсем для неё не лишние, а этот случайный человек пусть потом кашу расхлебывает, коли наедут на него с требованиями расстаться с домом.

Но за внучку он волновался, поэтому и просил её продать дом поскорее. И не столько из страха, что на неё тоже могут наехать, сколько из другого страха. Ему отлично была известна версия, что лабораторию законсервировали из-за крупной аварии, что в замурованных подвалах так все и осталось брошенным, и оборудование, и трупы исследователей, и что плохо придется тому, кто по какой-нибудь случайности пробьет ход в эти подвалы: настолько сама атмосфера в них может быть до сих пор ядовита. Хоть и говорили, что эта версия — полная чушь, но были у Кузьмичева сомнения в искренности таких уверений, ведь он получше многих знал, как велись у нас секретные дела. А открыть внучке тайну, чтобы она, зная все, никак не вздумала затеять реконструкцию дома, он не мог.

В общем, лабораторию надо было застраховать от появления посторонних. И "Татьяна", осматривая тело "таджички", пыталась понять, по известным ей признакам, всю ли правду сказали ей бандиты, или они проникли в лабораторию и испытали на "таджичке" какой-то из оставшихся там препаратов.

Повара лаборатория интересовала (о чем даже верный Лексеич не знал до поры) постольку, поскольку многие её разработки значительно опередили свое время. Контроль над этим "производством смерти" мог оказаться повыгодней любых капиталов. Он изначально знал, что Кузьмичев поведал ему (то есть, не лично ему, а следователю) не всю правду — но списывал это на то, что Кузьмичев, связанный клятвой хранить государственную тайну, не чувствовал себя вправе открыться, даже высшим чинам давая показания. Знают они про лабораторию — их дело, а он обязан молчать, и будет молчать. Такую позицию генерал Пюжеев уважал, и даже приветствовал. Лишь когда, после смерти Кузьмичева, он бросил крупные силы на распутывание загадочных узлов, накопившихся вокруг дома, чтобы опередить возможных конкурентов, связь с "бриллиантовой аферой", которую в свое время он не смог разглядеть, всплыла в ходе его расследования — как неожиданный подарок.

Что ж, теперь все принадлежало ему: и лаборатория, и осевшие в Швейцарии капиталы. Екатерина Кузьмичева подписала все необходимые бумаги о передаче дома. Григорий Бурцев был освобожден через два дня после этого: сперва под подписку о невыезде, потом с него окончательно сняли все обвинения, признав, что он действовал, исключительно защищая свою жизнь и жизни своих близких. Константина вообще не стали трогать, а все, что слишком явно выходило за пределы необходимой самообороны, списали на покойного Михаила Бурцева: мол, только он и пользовался огнестрельным оружием, только он и убивал там, где можно было не убивать. Михаилу от этого выходило ни тепло, ни холодно, и, в конечном итоге, все оказывались довольны и счастливы. Константин стал всерьез учиться на столяра — он приноровился работать и на токарном, и на шлифовальном станке, и искалеченная рука ему не мешала. Начальник столярного цеха говорил, что при его усердии и "понимании дерева" он далеко пойдет, сможет выполнять самые ответственные и высокооплачиваемые работы, вроде рельефных узоров на дверцах кухонных шкафчиков, и зарабатывать по три тысячи в месяц, а то и поболее. Еще молчаливей сделался Константин, чем был раньше. И даже его родители не ведают, имеется у него девушка или нет.

Григорий и Екатерина сыграли свадьбу в начале августа, и Екатерина теперь была не Кузьмичевой, а Бурцевой. Яков Бурцев на свадьбе сына упился так, что Зинаиде пришлось затратить немало усилий, чтобы извлечь его из-под стола и привести в хоть сколько-то пристойный вид. Прислеживать за мужем Зинаида начала с того момента, когда он, "порадовать чтобы свадьбу", развел гармошку и заиграл про то, что

Это было весною,

в зеленеющем мае,

Когда тундра надела

свой веселый наряд,

Мы бежа-а-а-ли с тобою

из далекого лагеря,

Где людей, (ударный аккорд)

как скотину, (ударный аккорд)

стережет автомат…

Для него эта песня являлась таким же предгрозовым признаком опьянения, каким для многих является "Шумел камыш".

Вот уж близко свобода!..

— выводил Яков Михалыч.

— Вот уж близко граница!..

Нам остался после-е-едний

километер пути!..

И при этом подмигивал Григорию: видимо, пытаясь намекнуть на становившийся для его старшего сына все более вероятным контракт со шведами, и что, мол, до границы и свободы ему всего-то какой-нибудь километр и остался, условно говоря.

А уж когда он заиграл "Ростовское танго", все стало окончательно ясно. "Ростовское танго" он пел только в состоянии "общего наркоза", как это называла Зинаида, причем Якова Михайловича тут зацикливало, и мог он эту песню грузить окружающим раз за разом, мгновенно забывая, что только что её исполнил. Взявшись в пятый раз подряд сообщать, что "На Колыме, где холод и — пурга кругоммм!..", он и рухнул.

Впрочем, свадьбы он этим не испортил. И "горько!" кричали, и невеста была прекрасна. Она сидела, прямая и серьезная, но не хмурая, а как-то весело серьезная, в подвенечном своем платье, и её тихая красота озаряла весь стол. А она припоминала, как, перед выездом в ЗАГС, она достала старый альбом с фотографиями. Альбом этот был упрятан у неё подальше. Ей не хотелось, чтобы на него случайно наткнулся кто-нибудь посторонний. И, думала она, даже любимому мужу, от которого у неё секретов не будет, она решится показать альбом лишь через несколько лет. Что-то было в альбоме такое…

Вот её дед с её отцом — трехлетним Максимкой — на руках. А вот совсем старая фотография, пятидесятых годов. Ее дед — молодой, молодцеватый, в свеженькой красивой форме — вместе с тремя другими молодыми людьми, тоже в мундирах. В одном из этих людей она узнавала Ермоленкова, которого видела несколько раз, вполне пожилым человеком, сильно изменившимся за прошедшие годы. Но все равно, узнать его было легко. Кто были двое других, она понятия не имела.

Все они смеялись в объектив, один опирался на плечи других, дед залихватски держал длинную папиросу, и выглядели они цветом офицерства, надеждой и опорой нации. И невозможно было поверить, что вот эти четверо не сторожа границы, не артиллеристы и не разведчики, а палачи, расстрельная команда, что спустя четверть века один из этих смеющихся и дружелюбных молодых людей расстреляет другого, а потом будет умирать в невообразимых душевных муках, и даже не видения ада потустороннего, ему уготованного, будут пугать его больше всего, а видения того ада, который может ждать на земле его внучку. А ещё — ощущение краха, к которому пришла его жизнь. Да и у этих двоих неизвестных судьбы, наверно, сложились не лучше. Их беззаботная веселость была особенно страшна: почему-то благодаря ей становился почти явственно видим многотонный молот судьбы, готовый обрушиться на всех четверых. Он присутствовал тенью, падающей от него на заднем плане, будто просто не вместился в рамки фотографии. А они, слепые, почему-то его не видели…

…Всего этого Людмила Ордынская, она же Татьяна Железнова, она же, по всей видимости, Богомол (хотя кто скажет точно?) не знала. Но ей было известно многое другое, и ей было, о чем подумать.

— …Пожалуйста, распишитесь вот здесь, — обратился к ней банковский служащий.

Она вернулась от своих размышлений к реальности и взяла предложенный ей "паркер", чтобы расписаться.

Через пятнадцать минут она вышла на улицу, в теплый и по-осеннему терпкий воздух, под по-осеннему приглушенный и ласковый солнечный свет.

Оставалось одно, зайти на почту и дать телеграмму, на сей раз в Париж, а не в Екатеринбург, хотя прочтут эту телеграмму все равно в Москве: "Тетя чувствует себя хорошо. Приезжать не надо."

Ключик сработал, и теперь все оставшиеся в свое время безнаказанными (а то и разбогатевшие за последние годы) участники "бриллиантовой аферы" были у генерала Пюжеева в руках.

Content

Биргер Алексей
ПОХОРОННОЕ ТАНГО

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ЭПИЛОГ